Катамаран

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Александр Ольшанский

Катамаран

ГЛАВА 1. УТРО ПОСЛЕ БЕЗУМИЯ

Солнце, раскаленное и налитое летним зноем, медленно выплывало из-за покатых крыш портовых складов, разливая по небу палитру нежных красок – от ускользающей лавандовой прохлады ночи до ослепительного золота нового дня. Воздух над Ибицой был густым, как сироп, и пах смолистым ароматом сосен, смешанным с соленым дыханием моря, сладковатой пылью цветущих гераней и едва уловимым, но стойким запахом вчерашнего веселья – подгоревшего масла, жареных орехов и взрывавшихся в небе фейерверков. Бухта, еще час назад погруженная в бархатный мрак, теперь лениво потягивалась, отражая в своей неподвижной, словно отполированной сапфировой глади белоснежные бока яхт, рыбацких баркасов и внушительные очертания парома. Вода у самого берега была до того прозрачна, что сквозь неё, будто сквозь волшебное стекло, виднелось каждое движение подводных обитателей: стайки юрких сардин, вспыхивавших серебряными блестками, важный краб, пятясь, ретировался под камень, и даже медуза-корнерот, похожая на сиреневый парашют с кружевными оборками, безмятежно парила в своей студенистой неге.

К этому утреннему великолепию, переступая через разбросанные серпантины и пустые бумажные стаканчики – немых свидетелей ночного безумия, – по гранитным плитам причала брели трое. Они шли, пошатываясь от усталости, но с блаженными улыбками на запыленных лицах. Впереди, широко расставив ноги, будто все еще чувствуя под собой зыбкую палубу, шел итальянец Паоло. Его курчавые волосы были растрепаны, на плече болтался недопитый бурдюк с вином, а сам он напевал под нос какую-то залихватскую неаполитанскую песенку, время от времени оборачиваясь к спутницам.

– Ну что, Капитан Очевидность, наверное, уже составил подробные записи о наших вчерашних нарушениях морского устава? И уже дрыхнет на пару с Бьорном, довольный своим отчётом! – Весело подмигнул он. – Пункт первый: чрезмерное веселье. Пункт второй: несанкционированное использование голосовых связок для воспроизведения песен. Пункт третий…

– Оставь Сашуру в покое, – лениво и доброжелательно ответила ему Таня, поправляя венок из увядших полевых цветов, съехавший на затылок. – Он, скорее всего, до сих пор возится со своими датчиками, пытаясь измерить амплитуду твоего храпа. Уверена, он классифицировал его как аномалию, достойную отдельного исследования.

Таня, высокая, светловолосая девушка с лицом, которое солнце и ветер покрыли легким загаром и россыпью веснушек, казалась самой собранной из всей троицы. В её серых, чуть раскосых глазах, доставшихся ей от поморских предков, светилась усталая нежность. Она с наслаждением вдыхала свежий утренний воздух, радуясь, что запах моря перебивает въедливый аромат дешевого парфюма и пота, приставший к одежде после ночи в толпе.

Замыкала шествие Самира. Она, словно великая дочь Египта, привыкшая к иному, более сухому зною, шла медленно и томно, будто неся на своих плечах невидимую ношу восточной неги. Дорогое платье из шелкового шифона помялось, длинные черные волны волос были сбиты в хаотичную, но оттого не менее эффектную прическу. Она то и дело останавливалась, чтобы поправить макияж, используя в качестве зеркала бликующий борт очередной пришвартованной яхты.

– О, боги, я, кажется, никогда не отмоюсь от этой липкой сладости, – вздохнула она, с отвращением разглядывая засохшее розовое пятно на рукаве. – Кажется, на меня пролили целое ведро коктейля. Паоло, это ведь был ты?

– Вини во всем свою неотразимость, о дитя Нила, – парировал итальянец, с комичным пафосом прижимая руку к сердцу. – Ты сияла так ярко, что все окружающие слепли и теряли координацию. Это естественный физический закон.

– Еще один закон, который ты только что выдумал? – весело предположила Татьяна.

– Я открываю их каждый день, как Колумб открывал новые острова! – без тени смущения объявил Паоло.

Их диковинное судно, к которому они, наконец, подошли, стояло чуть в стороне от роскошных яхт, выделяясь на их фоне эксцентричной, почти инопланетной внешностью. Это был большой белый катамаран, «Кон-Тики Второй», как они его не без гордости назвали. Два узких, обтекаемых корпуса соединяла прочная рама, а в центре, будто гигантская серебристая икра, была закреплена сферическая кабина-батискаф, вызывавшая удивленные взгляды у всех обитателей порта. Между баллонами катамарана болталась растяжка с надписью «Охотники за волнами», оставшаяся с какой-то из прошлых вечеринок. Судно мирно почивало, покачиваясь на едва заметной зыби, и казалось воплощением безмятежности.

Их компания была неполной. Ещё на фестивале, когда толпа и грохот музыки достигли апогея, бледная Анна Мари отловила за рукав слегка подвыпившего Иштвана.

– Я больше не могу, – просто сказала она, и её голос дрожал не только от усталости. – Этот гул… он будто внутри черепа. И Лилу, наверное, сходит с ума там без меня. Я возвращаюсь на катамаран.

Иштван, и сам уже утомлённый беспорядочным весельем, лишь кивнул. Ему, выросшему среди чертежей и тишины мастерских, эта безумная какофония тоже не особо нравилась.

– Уже утро, скоро финал! Ладно, провожу тебя, – предложил он. – Но давай не самым коротким путём, проветримся немного. Хочешь, я покажу тебе одну забавную древность по дороге? Мне тут в баре рассказали, когда-то построил её греческий механик для отсчёта приливов. Совершенно изумительная башня с рычагами, похожая на скелет гигантского кузнечика. Она где-то в старом порту, как раз по пути к нашему причалу. Только небольшой крюк сделаем.

Предложение прозвучало как спасение. Вместо того чтобы пробиваться через танцующую толпу к выходу, они свернули в относительно тихий, слабо освещённый переулок. Они молча смотрели, как последние отблески фейерверка отражаются в неподвижной воде старого дока, и слушали тишину. Теперь это было их личное, тихое прощание с Ибицой. Совсем скоро, как и показалось, они увидели старинную башню и задержались у её древнего механизма дольше, чем планировали. Иштван рассказывал девушке о своей жене и о том, как скучает без неё в путешествии. Но что поделать? Их сын ещё слишком мал для такого. Анна Мари рассеянно кивала и время от времени задавала вопросы для поддержания беседы. На свежем воздухе угар от безумной вечеринки постепенно растворялся…

***

Когда Таня, Пауло и Самира подошли к сходням, первой их встретила Лилу. Маленькая, проворная мартышка, принадлежавшая Анне Мари, обычно носилась по палубе с быстротой электрического разряда, выхватывая у зазевавшихся членов экипажа фрукты и прочие лакомства. Сейчас же она сидела на самом носу, неподвижно, как изваяние, и её обычная озорная оживленность куда-то испарилась. Вместо этого она, насторожившись, смотрела в воду между корпусами катамарана и издавала

Таня попала в комнату с единственным окном, забранным решёткой. Через него был виден узкий, пыльный проход между зданиями и кусочек синего неба, к которому тянулась знакомая верхушка мачты их катамарана. Она смотрела на это очертание, и оно казалось ей невероятно далёким и чужим, как корабль из сна, уплывающий навсегда. На столе перед ней лежала потёртая папка, старый компьютер гудел, как усталый шмель, а на потолке расползалось жёлтое пятно от недавней протечки. Девушка сидела, стараясь дышать ровно, как учили на парах по экстремальной медицине, но сердце колотилось где-то в горле.

Дверь открылась, и вошёл тот усталый следователь, что руководил осмотром на причале. Он представился лейтенантом Рибасом. Лицо его было непроницаемым, а движения – медленными и экономными.

– Расскажите, как вы обнаружили тело? – начал он без предисловий, усаживаясь и включая диктофон. Его голос был спокойным, вежливым, но в нём сквозила профессиональная отстранённость, граничащая со скепсисом.

– Утром мы вернулись с фестиваля, подошли к катамарану и увидели его в воде между корпусами, – ответила Таня, стараясь говорить чётко.

– Все были вместе?

Она на мгновение заколебалась. Нет, не все. В памяти всплыла вечерняя разбивка: Бьорн и Александр ушли раньше, Анна Мари и Иштван тоже исчезли под утро… Но стоит ли сейчас углубляться в эти детали? Не создаст ли это лишних сложностей, не бросит ли тень подозрения на отсутствующих? Инстинкт самосохранения взял верх.

– В основном, да, – выдохнула она. – Мы втроём – я, Самира и Паоло – подошли к судну вместе.

– Замечали вы вчера вечером или сегодня утром возле вашего судна подозрительных лиц? Может, кто-то пытался проникнуть на борт?

– Нет, ничего такого. Когда мы уходили прошлым вечером, всё было спокойно.

Лейтенант что-то записал в свой блокнот корявым, быстрым почерком. Потом поднял на неё взгляд, и Таня почувствовала, как под этим взглядом кожа на спине холодеет.

– Не было ли у вас или у ваших друзей конфликтов с кем-либо на фестивале?

В памяти чётко всплыла сцена: Бьорн, красный от возмущения, что-то горячо доказывал какому-то невысокому, щуплому мужчине у стойки бара. Тот молча слушал, потом пожал плечами и отвернулся. Перепалка? Да. Конфликт? Вряд ли. Но эта деталь теперь казалась опасной иголкой в стоге сена её памяти. Говорить? Молчать? Мысль о том, что Бьорн может сам рассказать об этом и её молчание будет выглядеть как сокрытие, заставила её сделать выбор.

– Нет, – сказала она чуть быстрее, чем следовало. – Конфликтов не припомню. Просто много суеты, обычная молодежная тусовка.

Рибас кивнул, не выражая ни удовлетворения, ни разочарования. Потом посмотрел на неё прямо, упёршись подбородком в сложенные руки.

– Вы, как будущий врач, – он ещё бросил взгляд на её анкету, где было указано место учёбы, – должны были понять, что человек в беде. Почему вы не попытались оказать ему помощь? Не провели хотя бы первичный осмотр?

Вопрос прозвучал как удар ниже пояса. Таня почувствовала, как кровь отливает от лица, а ладони становятся ледяными. Её профессиональная уверенность, на которую она опиралась в шоковые первые минуты, вдруг обернулась против неё, превратившись в равнодушие или, что хуже, в неоказание медицинской помощи.

– Он… он был без признаков жизни, – выдавила она, слыша, как голос звучит неестественно глухо. – Положение тела, цвет кожи… это было очевидно даже на расстоянии. А учитывая обстановку, я решила, что первоочередная задача – вызвать полицию и не нарушать место…

– Но вы же не проводили осмотр? – настаивал лейтенант, слегка наклонившись вперёд. – Вы решили это на расстоянии? Медицинское образование позволяет ставить диагноз на расстоянии?

Он не повышал голоса, но каждый его вопрос был точным уколом. Таня поняла, что её загнали в угол. Любой ответ теперь выглядел бы как оправдание.

– Я действовала исходя из обстановки и своих знаний, – сказала она, и это прозвучало жалко и неубедительно даже для неё самой.

Тем временем в соседнем кабинете Самира, стараясь держаться с видом раздражённой светской львицы, уже постукивала по столу ногтями с идеальным маникюром.

– Я абсолютно ничего не знаю об этом человеке, – говорила она, избегая смотреть прямо в глаза женщине в нелепой форме, которая допрашивала её. – Впервые увидела там, в воде. Ужасное зрелище, мне до сих пор плохо.

– Вы уверены? – спросила полицейская, женщина лет сорока с заспанным лицом, но очень въедливым взглядом. – Может, мельком видели его на фестивале? Возле вашего катамарана раньше?

– Нет, – ответила Самира слишком громко. Где-то на задворках сознания шевельнулось смутное воспоминание – лицо, мелькнувшее в толпе на верфи в Каире, лицо, которое могло принадлежать Финехасу… Но нет, это невозможно, она могла перепутать. Признаться в этом – значит запутать всё ещё сильнее и привлечь к себе внимание. – Я бы запомнила.

Полицейская молча перелистывала бумаги в папке.

– А ваш отец, господин Эль-Масри, – произнесла она небрежно, – в курсе, чем вы занимаетесь в открытом море? Он одобряет такое… рискованное времяпрепровождение?

Самиру будто окатили ледяной водой. Они проверили. Уже знают, кто она, кто её отец. Эта мысль напугала её куда больше, чем вопросы об убитом. Теперь за её спиной вставали не только полиция Ибицы, но и тень отцовского влияния, его репутации, и того мира, из которого она так отчаянно пыталась сбежать.

– Мой отец… – она сглотнула, – он знает о нашей научной экспедиции. Это образовательный проект.

– Понимаю, – кивнула полицейская, и в её глазах мелькнуло что-то нечитаемое. – Очень познавательно.

В третьем кабинете Бьорн, сидя прямо и глядя поверх головы допрашивающего его офицера, вёл себя с холодным, почти вызывающим достоинством.

– Мы здесь для исследования аномальных волновых явлений в Атлантике, – говорил он, подчёркивая каждое слово. – Наше судно оснащено уникальным оборудованием. Эта остановка была необходима для пополнения запасов. Мы не имеем никакого отношения к криминальным историям.

– Конечно, конечно, – офицер, мужчина с густыми усами, делал пометки. – И ваш капитан, Александр… он всегда так легко находил общий язык с… местными? На верфи ещё в Каире, например? Быстро договорился со всеми?

Бьорн нахмурился. Вопрос был задан с притворной невинностью, но норвежец уловил в нём скрытый смысл.

– Он общительный и ответственный парень, – парировал Бьорн, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Умеет решать организационные

Он сам поймал себя на том, что его ответ звучит как намёк. Но остановиться было уже нельзя. Страх и желание отвести подозрения от себя заставляли его быть осторожным в формулировках, и эта осторожность граничила с предательством.

Паоло, допрашиваемый в самой маленькой и душной комнате, пытался сохранять остатки своего итальянского шарма.

– Я всего лишь скромный повар и дайвер, дорогой синьор, – разводил он руками. – Моя задача – кормить эту ораву гениев и не дать им умереть со скуки или с голоду. Что случилось этой ночью? Клянусь спагетти, я понятия не имею!

Но его шутливая бравада оборвалась, когда офицер, проверяя его документы, спросил:

– У вас были проблемы с законом в Италии? Небольшая история с превышением скорости и…поддельными водительскими правами в Неаполе три года назад?

Паоло почувствовал, как земля уходит из-под ног. Эта дурацкая, давно забытая история! Как они узнали? Кто-то… кто-то из своих мог упомянуть? Или они просто очень тщательно поработали с базами?

– Это… это было давно, небольшое недоразумение, – пробормотал он.

– Понимаю, – сказал офицер, и его тон дал понять, что это «недоразумение» теперь стало частью общего пазла.

Александр, как капитан, допрашивался дольше и подробнее всех. Его расспрашивали о маршруте, цели, финансировании, отношениях в команде. Он старался быть максимально точным и честным, но каждый раз, когда речь заходила о ночи на фестивале, его ответы становились туманнее. Он не мог дать точного алиби всем, не знал, где и с кем был каждый в последние часы. И этот пробел в его знаниях как капитана висел в воздухе кабинета тяжким, немым укором.

Прошло несколько часов. Их поодиночке выводили в коридор, предлагали воду, потом снова уводили. Время потеряло смысл, растянувшись в бесконечную, изматывающую пытку ожиданием и неопределённостью. Наконец, их всех собрали вместе в приёмной. Лейтенант Рибас обратился к ним:

– Пока что вы можете идти. Кстати, вы были обязаны явиться сюда со всеми членами экипажа. Почему не явились те двое, о которых вы умолчали?

– Они… они должны были вернуться на катамаран, – неуверенно сказал Александр. – Мы их ещё не видели после фестиваля.

– Что ж, мы нашли их, – коротко сообщил Рибас.

– И доставили сюда. Они уже допрашиваются. Вы можете ждать их внизу, у выхода. Или на территории порта.

Спустившись на первый этаж, они оказались в крошечном закутке с пластиковыми стульями и умирающим кактусом на подоконнике. Тишина между ними была густой и неловкой, нарушаемой лишь далёкими звонками телефонов и шагами за дверью.

Первым не выдержал Паоло. Он сгорбился на стуле, уставившись в грязный линолеум.

– Интересно, кто из нас что рассказал? – его голос прозвучал хрипло и устало. – Они знали о моих старых правах в Неаполе. Кто-то тут очень откровенен с полицией. Или просто хочет выглядеть лучше других.

Эти слова, брошенные в напряжённую тишину, взорвали её. Все подняли на него взгляд.

– Что это значит? – холодно спросил Бьорн.

– А то и значит, что мы недоговариваем друг другу, – Паоло махнул рукой. – Каждый тянет одеяло на себя. И теперь за это будем расхлёбывать все.

– Может, тебе просто не стоит иметь «недоразумений» с законом, если участвуешь в международной экспедиции? – парировал Бьорн.

– А тебе стоит поменьше спорить с незнакомцами в барах, – неожиданно вставила Таня, и все удивлённо посмотрели на неё. Она сжала кулаки, чтобы они не дрожали. – Я видела, Бьорн. На фестивале. Ты что-то горячо доказывал какому-то мужчине. Полиция спрашивала о конфликтах. Я не сказала. Но кто гарантирует, что ты сам не рассказал?

Бьорн побледнел.

– Это был спор о правилах топонимики! Он ничего не значит!

– А для полиции всё имеет значение, – тихо сказал Александр. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Его команда, его друзья, ещё вчера бывшие единым целым, теперь разваливались на глазах, подтачиваемые страхом и взаимными подозрениями.

– А как твои дела, капитан? – Самира обратилась к Александру, и в её голосе звучал странный, нервный смешок, – они почему-то очень интересовались твоими связями в Каире. Уж не намекали ли они, что у тебя могли быть свои причины для… контактов с местными?

Они сидели, избегая смотреть друг на друга, а за стеной, в кабинетах наверху, давали показания их отсутствующие друзья – Анна Мари и Иштван, в чьей невиновности они тоже не могли быть уверены. Первая, глубокая трещина прошла по корпусу их дружбы. И все они чувствовали, как ледяная вода недоверия просачивается внутрь, угрожая потопить их хрупкое судёнышко гораздо вернее, чем любая океанская волна. Они вышли из полиции, но тюрьма подозрений уже захлопнула свои двери у них за спиной.

ГЛАВА 3. ОСТРЫЕ ТЕНИ СОМНЕНИЙ

Ибица, опьянённая вчерашним праздником, теперь пребывала в сладком, ленивом похмелье. Солнце ласкало белоснежные стены домов, море переливалось безмятежной лазурью, а в воздухе витал запах его соли, свежей выпечки из ближайшей пекарни и жареного миндаля. Всё вокруг дышало беззаботностью и лёгкостью, создавая разительный, почти невыносимый контраст с тем, что творилось в душах семерых молодых людей на причале.

Официально они были свободны. И, конечно, не без помощи отца Самиры. Он вмешался очень своевременно, задействовав свои могущественные связи. Итак, показания даны, подписи поставлены, формальности соблюдены. Теперь нужно было готовиться к отплытию – закупить воду, провиант, проверить судно. Они двигались по набережной, каждый в своей скорлупе тягостных мыслей.

Александр шёл впереди, спиной к остальным, но кожей спины чувствуя их взгляды. В ушах стоял вопрос следователя: «Легко находите общий язык с местными?». Что он имел в виду? Просто констатацию факта или намёк на что-то большее? Мысль о том, что его общительность, его умение договариваться на верфи в Каире могли быть истолкованы как признак каких-то сомнительных связей, вызывала тошнотворный приступ гнева и беспомощности. «Я просто хотел быстрее достроить катамаран. Просто хотел плыть», – твердил он себе, но это звучало уже как детское оправдание. Он бросил взгляд на Бьорна, идущего чуть сбоку. Тот избегал смотреть на него. «Он что-то сказал про меня там? – пронеслось в голове Александра. – Чтобы отвести подозрения от себя? Или это у меня уже паранойя?» Доверие, выстроенное за год переписок и общих мечтаний, оказалось хрупким, как стекло из лёгкого батискафа, и теперь это стекло было покрыто паутиной трещин.

Таня, шагавшая рядом с Анной Мари, машинально считала шаги и анализировала симптомы коллективного стресса. У Самиры – тремор пальцев, учащённое моргание,

Бьорн глядел прямо перед собой, но видел не солнечную набережную, а усталое лицо полицейского. «Ваш капитан… он всегда так легко находил общий язык?». Вопрос висел в воздухе, отравляя всё. Он вспомнил, как Александр действительно быстро сошёлся с рабочими на верфи, как они уважительно похлопывали его по плечу. В тот момент это казалось плюсом – умение расположить к себе людей. Теперь же эти воспоминания окрасились зловещим оттенком. Американские фильмы о русской мафии, которые он смотрел в юности, вдруг всплыли в памяти с нелепой, но навязчивой яркостью. «Нелепо, – пытался убедить себя Бьорн. – Он внук Сенкевича, будущий учёный. Но… что мы на самом деле знаем о его семье, кроме знаменитого деда?» Он чувствовал, как подозрение, как сорная трава, пускает корни в его сознании, и стыдился этого, но остановить процесс уже не мог.

Самира куталась в лёгкий шарф, хотя было жарко. Её терзали сразу два страха. Первый – что кто-то узнает о её смутном подозрении, но всё-таки… Теперь она почти уверена, что видела подручного своего жениха, этого мерзкого Финехаса на пристани. Почти. Но если она ошиблась? Или если она признается, и это потянет за собой вопросы о верфи в Каире, о Масуде… Второй страх был ещё ужаснее: а что если её телефон, её разговор с отцом, где она упомянула имя Финехаса, как-то отслеживаются? «Это бред, – уговаривала она себя, глядя на безмятежные лица туристов. – Просто нервы». Но взгляд её невольно скользил по лицам спутников. На Тане лежала печать какой-то отстранённой, аналитической серьёзности. «Она что, всех нас на симптомы раскладывает? – мелькнула едкая мысль. – Считает, кто больше похож на убийцу?»

Паоло пытался вернуть всё в привычное русло. Он громко восхищался яхтами в марине, предлагал забежать в лавку за лучшими оливками, шутил.

– Смотри-ка, Иштван, вон та яхта! Чисто твой стиль – вычурно и непрактично! Наверное, владелец думает, что руль – это просто украшение!

Но шутка повисла в воздухе. Иштван лишь мотнул головой, даже не улыбнувшись. Паоло почувствовал ледяной укол. «Он что, на меня зол? – задумался он. – Из-за того, что полиция ворошила моё прошлое? Или… или он сам что-то скрывает?» Вспомнилось, как Иштван внезапно исчез с фестиваля вместе с Анной Мари. «Прогулка к старой башне? – скептически усмехнулся Паоло про себя. – Очень романтично. И очень удобно. Никаких свидетелей». Он тут же отогнал эту мысль как недостойную, но осадок остался.

Иштван молчал. Его грызло чувство вины иного рода. Он оставил катамаран. Он, проектировщик, главный по судну, ушёл смотреть на какую-то дурацкую башню, когда катамаран остался без его присмотра. «Если бы я был там, может, я бы что-то услышал, заметил… – думал он, сжав кулаки в карманах шорт. – Или со мной поступили бы так же, как с тем бедолагой?» Он посмотрел на Анну Мари, которая шла, прижимая к себе спящую Лилу. Она была его алиби, он – её. Но разве это не делало их соучастниками в чём-то в глазах остальных? Он видел, как на него мельком косился Паоло, и в том взгляде читалось недоверие.

Анна Мари чувствовала себя чужой. Вся команда, все они пережили что-то страшное вместе – обнаружение тела, шок, панику на рассвете. А она… она была в тишине у старой башни. Она не видела труп, не кричала от ужаса. Выпала из этого жуткого, но объединяющего опыта. Теперь между ней и остальными пролегла невидимая стена. Она слышала, как Таня что-то бормочет о психосоматике, видела, как Александр напряжён, как Самира нервничает. И понимала, что не может разделить их напряжение до конца. Её единственным свидетелем был Иштван, и это странное, вынужденное партнёрство тоже казалось подозрительным. «Они думают, мы что-то замышляли? – с ужасом думала она, гладя шёрстку Лилу. – Что мы нарочно ушли?»

Они закупали провизию в молчании, отдавая деньги и кивая. Грузили ящики на катамаран, избегая касаться друг друга. Паоло, пытаясь наладить быт, спросил за обедом:

– Итак, ужин. Кто за пасту с тунцом? Или все уже сыты по горло… друг другом?

Шутка снова не сработала. Бьорн холодно заметил:

– Может, сначала стоит убедиться, что в наших запасах нет ничего… лишнего? После вчерашнего.

И эти слова, сказанные просто от тревоги, были восприняты всеми как намёк: а что, если преступник не посторонний, а один из них?

К вечеру катамаран был готов к отплытию. Технически. Молодые люди на его борту – нет. Они стояли на палубе, глядя, как Ибица медленно погружается в вечерние тени, окрашиваясь в золото и пурпур. Они должны были быть единой командой, экипажем, готовым встретить океанские просторы. Вместо этого они были семью одинокими островами, разделёнными бурными проливами страха, лжи и невысказанных обвинений. Красивая мечта о поиске гигантской волны померкла, затмеваемая гораздо более реальным и близким чудовищем – чудовищем недоверия, которое они сами и породили. И как теперь плыть дальше с этим грузом? Этот вопрос витал в воздухе, тяжелее любого балласта. Скоро они будут отчаливать от этого несчастливого берега, но настоящая опасность была уже не снаружи, а здесь, среди них, тихая, невидимая и разъедающая всё, как ржавчина.

ГЛАВА 4. СОЛНЕЧНЫЕ ЗАЙЧИКИ КИПРА

Утреннее пробуждение на катамаране было похоже на падение в иную реальность. Всего несколько часов назад эта палуба была их крепостью, плавучим домом, полным смеха и общих шуток. Теперь же каждый сантиметр пространства казался наполненным невидимым, тягучим ядом подозрительности. Они стояли в центре главного кокпита, не решаясь посмотреть друг на друга, словно группа незнакомцев, случайно забредших на чужое судно. Даже солнце, щедро заливавшее палубу золотым светом, и ласковый бриз, игравший с остатками серпантина, не могли развеять гнетущую атмосферу.

Паоло, вечно нарушавший молчание какой-нибудь дурацкой шуткой, мрачно оперся о поручень и уставился на воду, как будто надеялся увидеть

Бьорн, не говоря ни слова, вернулся к своим приборам и начал с преувеличенным вниманием проверять показания, хотя все датчики и так были в полном порядке. Его спина была красноречивее любых слов – прямая, напряженная, она излучала холодное отчуждение.

– Ну что, капитан, – резко обернулся он к Александру, – какие будут приказы? Продолжим наши «научные изыскания» или займемся составлением списка подозреваемых? Я голосую за второе – куда уж там до волн-убийц, когда у нас под носом плавают настоящие убийцы.

Александр вздохнул. Он чувствовал себя так, будто на его плечи свалили мешок с мокрым песком.

– Бьорн, хватит. Мы все в одной лодке. Буквально.

– Вот именно, Кэп. В одной лодке. И я бы хотел знать, кто за бортом проделал в ней дыру. Я, например, – он бросил взгляд на Самиру, которая старалась делать вид, что с интересом разглядывает проплывавшую мимо медузу, – слышал, как некто очень взволнованно разговаривал по телефону. И имя «Финехас» прозвучало довольно отчетливо.

Все взгляды, как по команде, устремились на Самиру. Она замерла, будто агама, застигнутая врасплох на солнечном камне, её темные глаза расширились от паники и негодования.

– Это был мой отец! – выпалила она, и голос её прозвучал на октаву выше обычного. – Я просила у него денег! А Финехас… Финехас – это имя управляющего моего жениха! Я просто… обмолвилась! В сердцах!

– В сердцах перепутать имя, – с ледяной усмешкой повторил Бьорн. – Очень удобно. А я, например, видел, как подозрительный тип вчера вечером с интересом разглядывал наш катамаран. А ты, конечно, ничего не заметила, ведь была так занята сердечными излияниями по телефону.

Таня наблюдала за этой перепалкой, и сердце её сжималось от тоски. Все рушилось на глазах. Эта ссора была лишь верхушкой айсберга, под которым скрывались глыбы страха и недоверия. Ей вдруг до боли захотелось оказаться в другом месте и времени, где все было просто, ясно и солнечно. Где они были не подозревающими друг друга невольниками на плавучем острове, а просто компанией беспечных подростков из разных стран, случайно столкнувшихся судьбами на летних курсах английского языка. И память, как милосердный врач, предложила ей обезболивающее – яркое, радостное воспоминание, хлынувшее в сознание, словно прорвавшая плотину вода…

***

Жара. Ослепительное, почти белое солнце Кипра. Воздух дрожит над раскаленным асфальтом, пахнет хвоей, морем и пылью дорог. Летняя языковая школа «Only English» раскинулась среди белоснежных зданий с синими ставнями, утопающих в зелени оливковых рощ и виноградников. Где-то вдали, за холмами, лениво шумит прибой.

Таня, еще школьница, с лицом, на котором еще нет следов взрослых тревог, сидит в прохладной аудитории и чувствует себя немного потерянной, щурясь от солнечных зайчиков. Она – девочка из Архангельска, привыкшая к суровым краскам севера, и эта южная, буйная роскошь красок и запахов немного оглушает её. Она смотрит на своих будущих друзей, еще не подозревая, что они станут ей друзьями, а потом, возможно, и врагами.

Вот он, Александр. Не Сашура, а просто Сашка – долговязый, немного угловатый парень с горящими глазами. Он стоит у доски и с жаром что-то доказывает высокому, светловолосому норвежцу.

– Ты не прав! – говорит он, и его русский акцент придает словам особый, певучий оттенок. – Дед твой, Тур Хейердал, был, конечно, великим мечтателем, но его методы… они были безнадежно устаревшими даже для его времени! Научное сообщество…

– Научное сообщество состоит из стаи старых, заскорузлых ослов, которые боятся выйти за пределы своих лабораторий! – парирует норвежец, Бьорн. Его английский безупречен, холоден и отточен, как скальпель. – Мой дед был практиком! Он доверял океану, но всегда готовился к худшему. Он шел и делал, а не болтал о методах в пыльных кабинетах!

– Идти и делать – это прекрасно, но если ты идешь на утлом плоту через океан с заведомо ложной гипотезой, то это не подвиг, а самоубийство, приправленное бравадой!

Таня смотрела на них, затаив дыхание. Она не понимала и половины из того, о чем они спорят, но её завораживала сама энергия этого спора – яростная, бескомпромиссная, живая. И еще она заметила, как уверенно жестикулирует этот русский парень, и как горят его глаза, когда он говорит о деле своей жизни. В нем было что-то от тех самых первооткрывателей-романтиков, о которых она читала в книгах.

Дверь в аудиторию открылась, и на пороге появилась она – Самира. Как будто сошла со страниц модного журнала. Дорогое платье, идеальный макияж, волны роскошных черных волос. Она вошла, как королева, входя в свой будуар, окинула комнату оценивающим взглядом и, словно магнитная стрелка, её внимание притянуло к Александру. Она подошла и села рядом с ним, не спрашивая разрешения, словно это было в порядке вещей.

– Я Самира, – представилась она, сияя ослепительной улыбкой. – А вы, я слышу, спорите о чем-то очень интересном. Мой отец финансирует несколько археологических экспедиций. Может, я смогу быть полезной?

В её тоне сквозила такая непоколебимая уверенность в своей нужности, что даже Бьорн на секунду смутился.

А вечером того же дня произошло знакомство с остальными. В маленькой общажной кухне Паоло, словно волшебник, из ничего сотворил пиршество. Запах чеснока, базилика и томатов вытеснил все остальные ароматы.

– Паста карбонара, как у моей бабушки в Неаполе! – объявил он, с гордостью раскладывая по тарелкам дымящееся кушанье. – Никаких сливок, только желтки, пармезан и панчетта! Кто откажется – тот оскорбит честь моей семьи и всего итальянского народа!

Все смеялись, пробуя незнакомое для Тани блюдо. А она разглядывала девушку, которая отрешённо сидела в углу, уткнувшись в книгу о батискафах. На её плече сидела маленькая, большеглазая мартышка и с интересом наблюдала за происходящим.

– Это Анна Мари, – шепотом сообщила Таня Самире, с которой уже успела перекинуться парой слов.

– А обезьянка?

– Говорят, её зовут Лилу. Она её спасла из какого-то ужасного зоомагазина.

Паоло, заметив одинокую девушку, с тарелкой в руках подошел к ней.

– Эй, ты не можешь читать о батискафах на голодный желудок! Это против всех законов физики и кулинарии! Давай к нам!

Он буквально за руку притащил смущенную Анну Мари к общему столу. Рядом скромно сидел Иштван, тихий парень из Венгрии. Он почти не говорил, но в его блокноте уже красовались первые наброски того,

– Что это? – поинтересовался Александр, заглядывая через плечо.

– Так… просто идеи, – смущенно пробормотал Иштван. – Катамаран-трансформер. Для… ну, для путешествий.

– Для путешествий, – протянул Бьорн, изучая чертеж. – Интересная конструкция. А эта сфера – для чего? Чтобы прятаться от волн-убийц, о которых нам тут капитан рассказывает?

В его голосе снова зазвучала знакомая насмешка, но на этот раз в ней было больше любопытства, чем неприязни.

Тот вечер, тот ужин… Они были началом чего-то большого. Они еще не знали, чего именно. Но уже тогда, в воздухе, пахнущем чесноком и морем, витали первые, невидимые нити их будущей дружбы и будущих конфликтов.

Воспоминания медленно растворялись, как мираж в пустыне, уступая место суровой реальности. Таня стояла на палубе «Кон-Тики Второго» и смотрела на спящего в шезлонге Александра. Рядом, устроившись на сложенном парусе, дремала Самира. Всего год назад они были другими людьми. Теперь же океан, который должен был объединить их, превратился в гигантскую чашу с ядовитым зельем подозрений.

Воспоминания нахлынули с новой силой, унося её обратно на Кипр, к тому самому вечеру, когда их случайная компания стала чем-то большим.

После ужина все вышли на пляж. Море шумело негромко, набегая на берег бархатными валами, усеянными серебристыми блестками фосфоресцирующего планктона. Небо было черным-черно и усыпано таким количеством звезд, что, казалось, вот-вот посыплются вниз, как перезревшие ягоды с небесной лозы. Воздух был теплым и мягким, как шелк.

Они устроились на теплом песке. Паоло настроил гитару и запел какую-то старую итальянскую песню, грустную и прекрасную. Анна Мари, осмелев, позволила Лилу сойти с плеча, и мартышка, фыркая от восторга, принялась носиться по кромке воды, поднимая брызги, похожие на жидкое серебро.

Именно тогда Александр, глядя на бескрайнюю водную гладь, начал говорить. Он говорил не о Хейердале и не о научных методах. Он говорил о волнах-убийцах.

– Представьте, – его голос звучал завороженно, – где-то там, в открытом океане, среди вполне обычных волн, внезапно рождается чудовище. Стена воды высотой с десятиэтажный дом. Или ещё выше. Она возникает из ниоткуда и так же бесследно исчезает, успев разнести в щепки не один корабль. Ученые говорят, что это миф, что такого не может быть. Но моряки видят их. И гибнут.

– А зачем нам это представлять? – с долей скепсиса спросил Бьорн, но на этот раз без привычной колкости. – Чтобы лучше спалось?

– Чтобы понять! – страстно воскликнул Александр. – Мы, может, последнее поколение, которое может застать эту тайну природы. Спутники, датчики… У нас есть технологии, которых не было у наших дедов. Представьте, если бы мы могли повторить путь «Кон-Тики» или «Ра», но не на тростниковом плоту или папирусной лодке, а на современном судне, созданном специально для такой цели! Увидеть эту волну. Измерить её. Понять.

Он обвел взглядом всех, и в его глазах горел такой огонь, что даже Самира, обычно предпочитавшая говорить о более приземленных вещах, замерла.

– Безумная идея, – после паузы произнес Бьорн. Но в его голосе прозвучало не отрицание, а нечто иное – уважение к масштабу безумия. – Но… интересная. Очень интересная.

– А на чем мы поплывем? – практично поинтересовалась Таня. – На надувном матрасе?

– Вот! – воскликнул Иштван, которого все почти забыли. Он робко протянул свой блокнот. На странице красовался усовершенствованный чертеж. – Я… я немного подумал. Вот катамаран. Быстрый, устойчивый. А здесь, в центре, – он ткнул пальцем в сферу, – герметичная кабина. Она может служить укрытием в шторм. И… если сделать её отсоединяемой… то и батискафом для неглубоких погружений. Не все же из нас дайверы.

Ребята наперебой протягивали руки к его блокноту. Идея, еще час назад казавшаяся фантастической, вдруг обрела реальные очертания.

– Ты гений, Иштван! – восхищенно сказал Паоло. – Плавучий ресторан с подводными экскурсиями! Мне нравится!

Именно в этот момент Таня и Самира, сами того не осознавая, начали свое негласное соперничество. Увидев, с каким интересом Самира смотрит на Александра, Таня, желая перехватить инициативу, вдруг сказала:

– А мой прапрадед был контр-адмиралом. Он рассказывал бабушке истории про какие-то странные течения и аномалии в северных морях. Может, это связано?

Александр тут же перевел на неё свой взгляд, полный живого интереса.

– Правда? А подробнее можно?

Самира, почувствовав себя на вторых ролях, тут же решила действовать. Она встала, подошла к самой воде и, сделав вид, что спотыкается, «случайно» облила себе ноги.

– Ой, какая я неуклюжая! – воскликнула она с наигранным смехом, привлекая всеобщее внимание. Ее мокрое платье живописно облепило фигуру.

Паоло присвистнул.

– Вот это научный эксперимент! Изучение сопротивления мокрой ткани воздушным потокам!

Все засмеялись. Таня же, глядя на эту сцену, почувствовала странную смесь досады, зависти и восхищения нахальством соперницы. Она понимала, что никогда не сможет так легко и непринужденно привлекать к себе внимание.

Александр, казалось, не заметил ничьих маневров. Он снова уставился на океан, словно пытался силой мысли разглядеть в его темных водах загадочных волн-монстров.

– Мы могли бы это сделать, – тихо, но очень четко произнес он. – У нас есть идея, есть проектировщик, – он кивнул на Иштвана, – есть повар, – улыбнулся Паоло, – есть связи с египетскими верфями, – взглянул на Самиру, – и есть те, кто знает историю великих экспедиций, – его взгляд скользнул по Бьорну и Анне Мари. – И есть я, который готов быть капитаном этого безумия. Мы – уже команда!

Они сидели и молча смотрели на него. И в этом молчании родилось нечто новое – общая мечта. Хрупкая, безумная, но невероятно притягательная…

Резкий скрип двери рубки вернул Таню в настоящее. На палубу вышел Паоло с подносом, на котором дымились кружки с кофе. Его лицо все еще было серьезным.

– Кофе готов, – бросил он коротко. – Кто хочет – берите.

Никто не двинулся с места. Танино воспоминание о Кипре растворилось, как сахар в горячем кофе, оставив после себя лишь приторный осадок. Они были теми же людьми, но что-то между ними безвозвратно сломалось. Ибица с её мертвым стражем у борта надежно отделила их солнечное прошлое от мрачного и неопределенного будущего. Таня вздохнула и, поймав на себе встревоженный взгляд Александра, попыталась улыбнуться. Но улыбка вышла кривой и несчастливой. Они были в одной лодке. Но плыли теперь в пугающую неизвестность, и каждый втайне гадал, не сидит ли рядом с ним тот, кто проделает в этой лодке роковую пробоину.

ГЛАВА

Катамаран, покидая гостеприимные воды Ибицы, казалось, двигался с неохотой, и даже шум рассекаемых волн звучал приглушенно, как шепот заговорщиков. Солнце, поднимаясь над горизонтом, не радовало, а слепило, словно прожектор концлагеря, выискивая малейшие признаки вины на их лицах. Воздух, еще не успевший прогреться, был свеж и прозрачен, но эта кристальная чистота лишь подчеркивала мутную тяжесть, осевшую в их душах.

Александр стоял у штурвала, его пальцы с бессознательной силой впивались в ещё прохладный пластик рулевого колеса. Он смотрел вперед, на бирюзовую гладь, но видел не её, а усталое лицо следователя и желтую ленту, ещё недавно оцепляющую их судно. За его спиной царило молчание, такое густое, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла.

Паоло, обычно заполнявший любое затишье потоком жизнерадостного словоблудия, молча возился на крохотной камбузной площадке. Звяканье посуды и шипение закипающего чайника лишь подчеркивали всеобщую немоту. Бьорн уткнулся в экраны своих приборов, демонстративно показывая, что наука – его единственный достойный собеседник. Иштван, бледный и не выспавшийся, перебирал какие-то схемы, но взгляд его был пустым и устремленным в одну точку. Девушки сидели на корме, стараясь не смотреть друг на друга и тем более – на мужскую часть экипажа.

– Чай и бутерброды – наконец снова нарушил затишье Паоло, появляясь с подносом завтрака. Его голос прозвучал неестественно громко, как выстрел в тихом лесу. – Кто хочет – берите. Сахар и неприятные вопросы прилагаются в неограниченном количестве.

Никто не пошевелился. Анна Мари, державшая на коленях Лилу, лишь потуже закуталась в свой плед, хотя на палубе было уже по-летнему тепло. Мартышка, чувствуя всеобщее напряжение, вела себя нехарактерно тихо, лишь изредка попискивая и теребя край одежды своей хозяйки.

– Что, опять никто? – Паоло поставил поднос со звоном. – Прекрасно. Значит, завтрак отменяется. Переходим сразу к этапу взаимных обвинений. Предлагаю начать с меня. Я подозреваю самого себя в том, что вчера съел последнюю булку. Признаюсь и раскаиваюсь.

Его шутка повисла в воздухе и разбилась о каменные лица окружающих. Бьорн, не отрываясь от экрана, бросил через плечо:

– Может, хватит уже этого балагана? Мы здесь не в цирке.

– О, простите, мистер Ученый! – Паоло развел руками. – Я и забыл, что после того, как к твоему борту прибивает покойников, полагается хранить молчание, как монах-траппист. Или читать вслух лекции о солености воды. Это, я понимаю, очень помогает установить, кто именно этот покойник и откуда он взялся.

– Паоло, – тихо, но твердо сказал Александр. – Хватит.

– Чего хватит? – Итальянец повернулся к нему. – Хватит притворяться, что все в порядке? Да посмотрите вы друг на друга! Мы похожи на стаю котов, которых посадили в один мешок! И этот мешок вот-вот разорвется!

Он был прав. Трещина, возникшая вчера, не просто оставалась – она расширялась с каждой минутой, угрожая расколоть их хрупкое братство навсегда. Обед, который Паоло все-таки уговорил всех принять, прошел в гнетущей атмосфере. Он приготовил простую, но вкусную пасту с морепродуктами, но даже его кулинарный талант не смог разрядить обстановку. Вилки звякали о тарелки, глотки воды и смущенные покашливания были единственными звуками, нарушавшими тишину.

Бьорн, отодвинув свою почти нетронутую тарелку, наконец поднял голову и уставился на Самиру.

– Я все думаю, – начал он медленно, отчеканивая каждое слово, – о том телефонном разговоре. И о том, что этот человек, Финехас, интересовался нашим катамараном. Слишком много совпадений для одной ночи, не находишь?

Самира вспыхнула. Её пальцы сжали салфетку так, что костяшки побелели.

– Я уже все объяснила! – выдохнула она. – Это был мой отец! А этот… тот тип просто смотрел на лодку! На неё все смотрят! Она же диковинная!

– Диковинная, – согласился Бьорн с ледяной учтивостью. – И, видимо, не только внешне. Достаточно диковинная, чтобы к ней прибивало мертвецов с дорогими часами. Ты уверена, что твой папа в курсе всех диковинок, которые творятся с его щедрым подарком?

– Бьорн! – резко сказал Александр. – Прекрати.

– Прекрати что? – норвежец перевел на него свой холодный взгляд. – Задавать вопросы? А кто-то же должен это делать, раз уж полиция оказалась не на высоте! Или ты, капитан, предлагаешь сделать вид, что ничего не произошло, и просто плыть дальше, как ни в чем не бывало?

– Я предлагаю не кидаться обвинениями налево и направо! Мы все на одной лодке, помните?

– И я бы очень хотел знать, кто за бортом проделал в ней дыру! Потому что иначе мы все рискуем отправиться на дно, как несчастные крысы! Или тебе, Кэп, это как раз и нужно?

Александр вскочил. Его лицо побелело от ярости.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А ты как думаешь? Может, у тебя там, в Петербурге, долги перед русской мафией? И они подбросили тебе какое-то «задание»? А этот бедолага просто попал под горячую руку?

В воздухе повисло тяжелое молчание. Даже Паоло потерял дар речи. Таня смотрела на Александра и видела, как по его лицу пробежала тень неподдельного изумления и боли. Она встала, желая вступиться, но слова застряли у неё в горле. Впервые за все время их путешествия кто-то так остро озвучил вслух свои страхи, которые таились в глубине души у каждого. Страх не просто перед посторонним, а перед кем-то из своих.

***

Слова Бьорна повисли в воздухе, словно ядовитый туман, отравляя все вокруг. Казалось, даже море затихло, прислушиваясь к этому абсурдному и страшному обвинению. Александр стоял, опершись руками о стол, и тяжело дышал, не в силах вымолвить ни слова. Упрекнуть Бьорна в горячности было бы глупо – он произнес свои подозрения с ледяной, убийственной рассудительностью.

– Ты… ты с ума сошел, – наконец выдавил Александр, и в его голосе слышалась не столько злость, сколько горькое разочарование.

– Сошел с ума? – Бьорн усмехнулся, но его глаза оставались холодными. – Или, может, я единственный, у кого хватило смелости озвучить то, о чем все думают? Ты всем рассказывал, как легко тебе удалось достать редкие приборы для этой экспедиции. Слишком легко для России, не находишь? А строительство на верфи в Каире… Ты там был своим парнем. Слишком своим.

– Я находил общий язык с людьми, потому что мне была интересна их работа! – взорвался Александр. – А основные расходы, финансирование… мы все знаем, чьими стараниями оно было получено! – Он бросил взгляд на Самиру, которая сидела, опустив голову, и её плечи заметно вздрагивали.

– Прекратите! – неожиданно вскрикнула

– Организаторские способности – это да, – вставил свое слово Паоло, пытаясь вернуть хоть каплю здравого смысла. – Он организовал нам эту поездку, а не похороны в открытом море. Может, хватит нести чушь?

– Чушь? – Бьорн медленно обвел взглядом всех. – Хорошо. Тогда пусть каждый из нас честно ответит: а вы никого не подозреваете? Ни в ком нет ни капли сомнения? Ты, Паоло? А ты, Иштван, который все время шепчется по телефону с женой? Может, у тебя там свои проблемы, о которых мы не знаем? А ты, Самира? Твои случайные звонки и эти «бывшие управляющие»? А Анна Мари? Почему ты все время молчишь и прячешь глаза?

Анна Мари, застигнутая врасплох, вспыхнула и прижала к себе Лилу так сильно, что та жалобно пискнула.

– Я… я не прячусь… – прошептала она.

– Видишь? – Бьорн снова посмотрел на Александра. – Никто не может дать честный ответ. Потому что мы все друг друга подозреваем. И это нормально. Это инстинкт самосохранения. А притворяться, что мы по-прежнему одна большая счастливая семья – это самоубийство.

Он встал и, не глядя ни на кого, прошел в каюту, громко хлопнув дверью.

На палубе воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь плеском волн и тяжелым дыханием расстроенных людей. Обвинение было высказано. Отравленная стрела пущена и попала в цель. Теперь она медленно отравляла все вокруг.

Самира первая поднялась и, не говоря ни слова, скрылась в кают-компании. За ней, бормоча что-то невнятное о необходимости проверить крепления, удалился Иштван. Анна Мари, все еще держа в объятиях мартышку, поспешила к себе, на ходу вытирая слезы.

Остались только Александр, Таня и Паоло.

– Ну вот, – с горькой усмешкой произнес итальянец. – Поздравляю. Наш дружный экипаж только что официально распался. Теперь мы – группа подозреваемых, терпеливо ожидающих, пока сыщик-любитель Бьорн не выведет кого-нибудь из нас на чистую воду.

– Он не прав, – тихо сказала Таня, глядя на Александра. – Он не прав насчет тебя. Я это знаю.

Александр молча кивнул, но в его глазах читалась глубокая обида и усталость.

– А насчет других? – мрачно поинтересовался Паоло. – Он прав в главном – мы все друг друга в глубине души подозреваем. Я, например, заметил, что Иштван вчера весь вечер был сам не свой. И с женой он говорил как-то уж очень взволнованно. А Самира… Ну, с Самирой и так все ясно. Она что-то скрывает, это очевидно.

– Может, у неё есть на то причины, не связанные с убийством, – возразила Таня. – У всех нас есть свои тайны.

– Вот именно! – Паоло развел руками. – И в этом-то и проблема! Раньше наши тайны никому не мешали. А теперь каждая из них выглядит как улика.

Он вздохнул, собрал со стола грязные тарелки и унес их на камбуз.

Таня и Александр остались вдвоем на опустевшей палубе. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо и воду в нежные, меланхоличные тона – розовые, лиловые, золотые. Но красота заката не радовала, а лишь подчеркивала внутренний разлад.

– Прости, что втянул тебя во все это, – тихо сказал Александр, не глядя на неё.

– Я сама решила пойти. И как же вы без медика, – ответила Таня, в её голосе прозвучала неподдельная нежность. – И ни о чем не жалею.

Она немного кривила душой. Сейчас она жалела. Жалела, что их прекрасная мечта обернулась таким кошмаром. Но бросать его сейчас, в самый трудный момент, она не могла.

– Что будем делать? – спросила она.

– Плыть дальше, – ответил Александр, и в его голосе снова зазвучали знакомые твердые нотки. – У нас есть цель. Волна-убийца ждать не будет. А что до всего остального… – он тяжело вздохнул, – будем надеяться, что правда всплывет сама. Как тот несчастный.

Он посмотрел на горизонт, где небо уже сливалось с морем в единую багровую полосу. Таня последовала его взгляду. Они стояли плечом к плечу, двое против всех – против подозрений, против страха, против нарастающей волны недоверия, которая грозила захлестнуть их с головой. Трещина все шире расползалась по корпусу их дружбы. А впереди их ждал океан, полный тайн, куда более опасных и непредсказуемых.

ГЛАВА 6. БУДНИ «КОН-ТИКИ»

Океан в это утро напоминал расплавленное серебро, такое ровное и сияющее, что казалось – пройди по нему, и не замочишь ног. Лишь длинная, ленивая зыбь, оставшаяся от ночного ветерка, медленно качала катамаран, словно исполинскую колыбель. Капитан Александр Сенкевич, он же Сашура, а для особо язвительного норвежца – Капитан Очевидность, стоял у штурвала и с наслаждением вдыхал воздух, пахнущий солёной свежестью и бесконечностью. Именно в такие моменты он понимал, что его безумная идея была правильной, несмотря ни на что.

Но романтике, как известно, редко удаётся выжить в суровых условиях близкого контакта семерых человек в ограниченном пространстве. Особенно когда один из них – итальянец с утробным урчанием, возвещающим о необходимости немедленного приёма пищи. Поэтому, дождавшись, когда команда более-менее собралась на палубе, потягивая утренний кофе, Александр, с видом Наполеона перед Аустерлицем, развернул свой планшет.

– Итак, команда, – начал он, стараясь придать своему голосу победные нотки и сломить бартер отчуждения в коллективе после столь панических событий. – Пока водная пучина ведёт себя, как воспитанный котёнок, давайте закрепим правила совместного проживания в этой плавучей трёхзвёздочной гостинице с элементами научной лаборатории и сумасшедшего дома. Наш «Кон-Тики» – не круизный лайнер. Здесь каждый – и викинг, и матрос, и уборщик. Прошу всех ещё разок ознакомиться и принять этот нехитрый регламент. Капитан озвучивал текст со своего планшета, стараясь вернуть на их борт былую бодрость и веселье…

Распорядок дня в «режиме котёнка» (хорошая погода):

07:00 – Подъём. Первая вахта – Александр и Бьорн будят остальных нежным ароматом кофе, который Паоло успевает приготовить, пока они заканчивают ночное дежурство…

Процесс пробуждения был своеобразным ритуалом. Бьорн будил всех гортанным возгласом и молчаливым и грозным взглядом, от которого хотелось немедленно вскочить и выстроиться по струнке. Александр действовал мягче, но не менее эффективно, включая на полную громкость запись криков чаек, которую как-то раз записал с палубы катамарана. Самира обычно накрывалась с головой подушкой и издавала душераздирающий стон, а Анна Мари, даже во сне, инстинктивно прижимала

07:30 – Завтрак. Овсянка с сухофруктами, мюсли или магическое блюдо от Паоло под названием «То, что не доели вчера, но с яйцом и специями»…

Итальянец свято верил, что может улучшить любое блюдо, добавив в него оливкового масла, чеснока и базилика. Иногда это срабатывало. Иногда – нет. Как-то раз он попытался «улучшить» таким образом тушёнку, что вызвало единодушный протест команды.

08:30-12:00 – Рабочий блок. Каждый на своём посту…

Начинался великий хоровод обязанностей.

12:00 – Обед. Что-то лёгкое. Салаты, бутерброды, лапша быстрого приготовления… Главное – не отвлекать Паоло надолго, ибо он в это время, как алхимик в своей лаборатории, готовил шедевр на ужин, бормоча что-то себе под нос на итальянском.

13:00-18:00 – Второй рабочий блок, плавание, исследования, дайвинг…

Самое продуктивное время.

18:00 – Ужин. Священный ритуал. Всеобщее собрание…

Изредка с вином, если запасы позволяли и день был удачным. Это был момент, когда стирались все разногласия, и команда снова чувствовала себя семьёй, собравшейся за большим столом.

19:00-21:00 – Свободное время…

Кто-то смотрел в ноутбук на закачанные сериалы, кто-то – на звёзды, кто-то – на кого-то, стараясь это скрыть.

21:00 – Начало ночных вахт…

Океан менялся, становился тёмным, таинственным и чуть более опасным.

Кроме того, Александр, как капитан и главный штурман, отвечал за общий курс и навигацию. Он был тем, кто часами мог смотреть на карты, сверяться с GPS и выверять курс с точностью до градуса. Он же был главным по приборам, доставшимся ему от профессора из Петербурга – загадочным ящичкам с мигающими лампочками, которые Бьорн язвительно называл «русской рулеткой в изучении океана». «Они работают, – парировал Александр. – В отличие от твоего сверхчувствительного датчика, который сломался от капли воды».

Бьорн, как главный гидроакустик и специалист по океанской фауне, вёл постоянный мониторинг. Его детище – сложная система гидрофонов и датчиков, настроенных на улавливание аномалий, которые могли указывать на волну-убийцу. Он же вёл судовой журнал, куда заносил все данные: от солёности воды до настроения команды (последнее, разумеется, с едким сарказмом). «09:15. Температура воды +24. Самира в очередной раз пожаловалась на отсутствие Wi-Fi. Уровень угрозы для миссии – повышенный».

Ночные вахты были распределены по парам, смена каждые три часа. Составы пар изредка могли меняться (при недомогании члена экипажа или ещё по каким-то бытовым причинам), но это было то исключение, которое подтверждает общее правило. Эта система уже была выстрадана и проверена первыми днями экспедиции:

21:00-00:00: Александр и Татьяна. Самые спокойные и деловые часы. Они часто молчали, наслаждаясь тишиной и созерцанием звёздного неба. Иногда Таня рассказывала ему поморские легенды, а он – истории своего деда. Но чаще они просто молчали, и это не тяготило их.

00:00-03:00: Бьорн и Анна Мари. Самые трудные часы. Анна Мари героически боролась со сном и качкой, закутавшись в плед, но никогда не жаловалась. Бьорн, заметив её зелёный от усталости вид, как-то раз молча протянул ей термос с крепким чаем. Этот жест был для него высшей степенью участия.

03:00-06:00: Паоло и Иштван. «Мужская смена», как её называли. Паоло поддерживал бодрость духа бесконечными рассказами о Неаполе и рецептах итальянской кухни, а Иштван молча кивал, проверяя крепления и вслушиваясь в звуки двигателя. Лишь однажды он мягко, но решительно возразил итальянцу, выслушивая шутку про венгерский гуляш.

06:00-07:00: Самира и… кто угодно, кто проснётся, потому что Самира на вахте одна была опаснее шторма. Как-то раз она чуть не направила катамаран на огни встречного сухогруза, приняв их за «очень яркую и навязчивую звезду». После этого случая было принято соломоново решение: Самира несла вахту только в паре и под чутким руководством.

Распределение обязанностей или «Кто есть кто в этом плавучем зверинце»:

Паоло Моретти: Кок (ему больше нравилось – Шеф-повар), главный по провизии и воде. Он следил за провиантом, составлял меню и был душой камбуза. Его утро начиналось с инвентаризации холодильника и вдумчивого осмотра овощных сеток. Девушки помогали ему по очереди, что порождало бесконечные курьёзы. Самира как-то умудрилась посолить компот, приняв сахар за соль. «Это арабский рецепт! – пыталась оправдаться она. – Очень… освежающий!» Таня, с медицинской педантичностью, нарезала овощи идеальными кубиками, на что уходило около часа. Паоло стоял над душой, заламывал руки и причитал: «Боже, мы же не в операционной! Режь быстрее, они должны чувствовать страсть, а не стерильность! Это же кабачок, а не аппендикс!»

Иштван Лингель: Главный механик, плотник и ответственный за плавучесть. Он был «отцом-конструктором» катамарана и относился к нему с трепетом и нежностью. Каждое утро он совершал обход обоих баллонов, простукивал их костяшками пальцев, как опытный терапевт, проверял герметичность сварных швов и крепления рамы. Мелкий ремонт, закрепление оторвавшихся снастей, починка всего, что ломалось – от дверцы шкафчика до заевшего лебёдочного механизма – это было его царство. Он же был главным по спуску и подъёму надувной лодки в портах для пополнения запасов. Его знаменитая фраза: «Тише, я слушаю сердцебиение корпуса!» – стала бортовым фольклором.

Анна Мари Кусто: Штурман-стажёр, специалист по видеокамерам батискафа, главный биолог и хозяйка мини-оранжереи на катамаране. Она вела дневник наблюдений за морской флорой и фауной, отвечала за исправность оборудования кабины-батискафа, когда та была над поверхностью воды и за наличие зелени в их рационе питания (что всегда сопровождалось эмоциональными репликами Паоло). Если они погружались, именно она, дистанционно при помощи видеокамер, комментировала увиденное сквозь панорамные иллюминаторы-полусферы, за которыми разворачивался настоящий подводный балет: «Смотрите, стадия медузы-корнерота… А вот и косяк сардин, обратите внимание на их синхронность… Осторожно, внизу вижу электрического ската, лучше не приближаться, разряд может быть неприятным». Лилу, сидя у неё на плече, с интересом следила за проплывающими рыбами, иногда пытаясь поймать их через стекло.

Татьяна Калмыкова: Бортврач и главный санитар. Она следила за гигиеной на борту, за состоянием аптечки и, по совместительству, была отличным рыбаком. Утром и вечером она закидывала удочки с кормы, и именно её улов – тунец, макрель, дорадо – чаще всего шёл на ужин. «Поморская кровь, – гордо заявляла она, ловко вываживая очередную трепыхающуюся рыбину. – У нас это в генах. Мой прадед на шхуне так наловчился, что мог поймать рыбу взглядом». Александр с обожанием смотрел на неё в такие моменты.

Самира Эль-Масри: Ответственная за связь и… моральный дух. Её задачей было

Рацион команды (будничный вариант):

Завтрак: Каши, мюсли, яичница или омлет, тосты с джемом или бутерброды с сыром. Кофе – священный нектар, завариваемый лично Паоло по строгому ритуалу.

Обед: Консервы (тушёнка, паштеты), салаты из долгохранящихся овощей (капуста, морковь, лук), паста, рис. Всё быстрое и простое.

Ужин: Главное событие дня. Рыба, пойманная Таней, с гарниром из риса или тушёных овощей. Или творение Паоло – например, «спагетти а-ля что-нашёл-в-холодильнике». Вино – по особым случаям или в конце тяжёлой недели. Паоло свято верил, что еда должна быть не просто топливом, а актом искусства и объединения. И, надо признать, ему это удавалось.

После рациона питания, Сашура напомнил всем и свой краткий инструктаж по экстремальным ситуациям в их первый день одиссеи, который был озвучен в тогда с подлинно капитанской серьёзностью:

Гроза: Всё незакреплённое – внутрь. Команда – в кабину-батискаф. Двигатель заглушить, по возможности. Антенны – опустить. «Мы – самый высокий металлический предмет в радиусе нескольких миль, – пояснял Сашура, глядя на их алюминиевую мачту. – Не хотите же вы стать самым быстрым и невольным громоотводом в Атлантике?»

Шторм: Все в спасательных жилетах. Иштван и Паоло проверяют все крепления, от парусов до канистр с топливом. Бьорн следит за креном и давлением в баллонах. Таня готовит аптечку и фиксирует всё, что может упасть. Самира и Анна Мари убирают всё бьющееся. Главное – сохранять курс носом на волну. «Помните, – говорил Александр, – океан уважает только уверенность и правильные манёвры».

Акулы за бортом или в прямой видимости: Не ловить рыбу, не выбрасывать отходы за борт в их присутствии. При купании – не заплывать далеко и не плавать с кровоточащими ранами. «Они не монстры из фильмов ужасов, – вступала в этот момент Анна Мари. – Они просто очень голодные и любопытные санитары океана. Уважайте их территорию».

Ядовитые медузы или скаты: При дайвинге – не трогать ничего руками, каким бы красивым оно ни было. При встрече – медленно и плавно отплывать. «Помните, – шутил Паоло, – мы здесь для изучения океана, а не для того, чтобы стать обедом для страшнейших его обитателей».

Однажды, во время очередного погружения в батискафе, они стали свидетелями поистине величественного зрелища. Через огромные полусферы иллюминаторов было видно, как сквозь толщу воды, пронизанную солнечными лучами, словно золотыми копьями, проплыло семейство дельфинов. Они не просто плыли, они играли, выписывая вокруг стального шара немыслимые пируэты, и их щебет, улавливаемый внешними микрофонами, наполнял кабину волшебной, неземной музыкой. Даже Бьорн на несколько минут оторвался от своих графиков и смотрел, зачарованный, на это проявление чистой, ничем не омрачённой жизни.

– Видите? – тихо сказала Анна Мари, и её голос прозвучал особенно проникновенно в этой подводной тишине. – Это и есть настоящая жизнь океана. Не только данные на экране, не только цифры и аномалии. А вот это. Его душа.

План Александра по разрядке обстановки на борту, похоже, сработал. В тот вечер ужин был особенно вкусным. Паоло приготовил пойманную Таней дорадо с лимоном и травами, Самира накрыла на стол с особым, свойственным только ей изяществом, а Иштван починил заевшую дверь холодильника, чем заслужил всеобщее восхищение и дополнительную порцию вина. Сидя за общим столом под уже зажжёнными гирляндами, они смеялись над тем, как Самира перепутала соль с сахаром. Слушали рассказ Анны Мари о повадках дельфинов и о том, что сегодня один из них в стае показался ей крестовидным дельфином, что немыслимо. Ведь их ареал обитания – Антарктика. Она запальчиво объясняла Паоло, что этот дельфин гораздо крупнее и одна белая отметина тянется от каждого бока до его носа, который правильнее называть клювом, проходя вокруг глаз и плавника, а вторая располагается вдоль задней части туловища. Паоло балагурил по поводу носа-клюва, предлагая Анне Мари описать новый вид и назвать его Гигантскими морскими черно-белыми попугаями. Все впервые за это время рассмеялись. Потом они, как ни в чём не бывало, делились планами на завтра.

Александр, отодвинув свою тарелку, смотрел на них – на этих таких разных, порой невыносимых, но ставших ему родными людей – и думал, что его первоначальная теория о трёх китах, на которых держится экспедиция, не совсем верна. Да, есть расписание, обязанности и сон. Но есть ещё и четвёртый кит, самый главный. Этот хрупкий, но невероятно прочный дух товарищества, который рождался здесь, в океане, из совместного труда, смеха над мелкими неудачами, спорами после крупных передряг и тихого восхищения перед величественным миром, в который они все вместе отважились войти. И пока этот кит был с ними, он надеялся, что никакой шторм, ни реальный, ни душевный, не был им страшен.

ГЛАВА 7. ЭХО ДАЛЕКОГО БУДАПЕШТА

Рассвет застал Иштвана на носу катамарана. Он не спал всю ночь, ворочаясь под аккомпанемент храпа Паоло и тревожных мыслей. Первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь розовую дымку горизонта, осветили его лицо, осунувшееся и посеревшее от бессонницы. Он совершал свой утренний ритуал – медленно обошел всю палубу, заглядывая в каждый уголок, проверяя крепления и стукая костяшками пальцев по корпусу, как опытный врач, выслушивающий пациента.

Его руки, привыкшие к чертежам и точным расчетам, теперь дрожали. Всё-таки прошлый скандал оставил в душе глубокую занозу. Слова Бьорна о том, что все друг друга подозревают, звенели в ушах, как навязчивый мотив. Он подошел к сферической кабине-батискафу – своему детищу, гордости и главному источнику проблем. И тут его взгляд упал на едва заметную царапину на идеально отполированной поверхности. Не особо глубокая, но четкая, будто кто-то провел по ней острым предметом.

Иштван замер. Его сердце учащенно забилось. Эта царапина могла быть случайной – зацепили при швартовке, ударило плавающим бревном. Но в его воспаленном воображении она тут же превратилась в след

– Все в порядке, Иштван? – раздался за его спиной голос Тани.

Он вздрогнул и резко обернулся. Девушка стояла, закутавшись в тонкий плед, и смотрела на него с беспокойством.

– Да… да, конечно, – пробормотал он, отводя руку от кабины. – Просто проверяю. После всех этих событий…

– Понимаю, – кивнула Таня. – Не обращай внимания на Бьорна. Он напуган, как и все мы, вот и рычит, как раненый тюлень.

– Раненый тюлень, – Иштван слабо улыбнулся. – Это точно про него. Но он, к сожалению, во многом прав. Мы все стали друг для друга загадкой.

Он отвернулся и снова уставился на царапину, словно пытаясь силой воли стереть её с поверхности. В этот момент из его кармана настойчиво прозвучал сигнал видеовызова. Иштван поморщился, словно от внезапной боли. Он знал, кто это, даже не глядя на экран.

– Тебе надо ответить, – мягко сказала Таня. – Иначе будет только хуже.

Она развернулась и ушла, оставив его наедине с неизбежным. Иштван тяжело вздохнул, достал небольшой планшет и принял вызов. На экране возникло лицо его жены, Бригитты. Когда-то оно было милым и беззаботным, но сейчас носило маску усталого раздражения. Волосы были сбиты, под глазами залегла темнота бессонных ночей.

– Ну, наконец-то! – её голос прозвучал резко, без предисловий. – Я уже думала, тебя там смыло за борт вместе с твоими сумасшедшими друзьями! Хотя, судя по новостям, которые я видела, это было бы не самое страшное, что могло случиться!

– Привет, Гитта – тихо сказал Иштван, стараясь говорить спокойно. – Как ты? Как малыш?

– Как мы? – она хмыкнула. – Прекрасно! Просто замечательно! Твой сын плачет всю ночь, у него, кажется, режутся зубки, а я одна, как перст, не сплю третью ночь подряд и не знаю, жив ли еще мой муж! Но тебе важнее, конечно, не семья, а твои кораблики.

– Я же строю нам будущее! – попытался он возразить, чувствуя, как привычное чувство вины сдавливает ему горло. – Этот проект… это шанс для нас! Мы можем прославиться, я получу новые заказы…

– Будущее? – Бригитта язвительно рассмеялась. – Какое будущее? Ты плаваешь где-то в море с трупом на хвосте! Я читала новости! «Международная группа студентов под подозрением в убийстве на Ибице»! Ты представляешь, что творится здесь? Мои родители звонят каждые пять минут! Соседи смотрят на меня, как на прокаженную! Какое, к черту, будущее?

Иштван закрыл глаза. Ему вдруг до боли захотелось оказаться не на палубе катамарана, а дома, в их уютной будапештской квартирке, где пахло жареным луком и детской присыпкой, где на столе стояла его модель первой яхты, а на диване спал, посапывая, их сын. Но эта картина казалась ему теперь такой же далекой и недостижимой, как берега Полинезии для экипажа «Кон-Тики».

***

Пока Иштван пытался утихомирить бурю в семейном море, остальные члены экипажа потихоньку оживали. Паоло, верный своему долгу кормильца, устроил на камбузе небольшой ад из шипящего масла, трескающейся яичной скорлупы и ароматного кофе. Запахи, обычно такие желанные, сегодня казались назойливыми и даже немного вульгарными на фоне плохо скрываемой всеобщей подавленности.

– Завтрак пода-а-ан! – провозгласил он, стараясь вернуть в голос привычную бодрость. – Яичница-глазунья для оптимистов, скрэмбл для пессимистов и омлет для тех, кто еще не определился, к какой категории себя отнести! Спешите видеть, торопитесь пробовать!

Александр и Бьорн, соблюдая хрупкое перемирие, молча сидели за столом с картами и приборами, формально планируя дальнейший маршрут. Их разговор был сухим и деловым, лишенным привычных споров и подначек.

– По данным нашего Юнгзе, здесь возможны сильные боковые течения. – Указал Бьорн на карту.

– Учтем, – кивнул Александр. – Пройдем южнее.

Таня и Самира, не сговариваясь, взялись за мытье посуды после вчерашнего ужина, что давало им законный повод не смотреть друг другу в глаза. Анна Мари кормила Лилу кусочками банана, а сама украдкой наблюдала за Бьорном, пытаясь разгадать выражение его лица.

Иштван, закончив тяжелый разговор, вышел из рубки. Он выглядел так, будто прошел через бетономешалку, а потом его еще и погладили паровым утюгом.

– Ну что, как дела на домашнем фронте? – с притворной легкостью спросил Паоло, подкладывая ему на тарелку пышный омлет. – Супруга шлет боевой привет?

– Что-то вроде того, – мрачно буркнул Иштван, отодвигая тарелку. Аппетит у него напрочь пропал.

– Не переживай, друг, – Паоло хлопнул его по плечу. – Все мы тут под каблуком, даже наш бесстрашный капитан. Женщины – они как океан: прекрасны, загадочны и иногда устраивают девятибалльные шторма из-за немытой чашки.

Шутка не нашла отклика. Александр лишь хмуро посмотрел на Паоло, а Самира громко хлопнула дверцей шкафчика с посудой.

Иштван, желая перевести стрелки и прекратить этот неловкий разговор о семье, не глядя бросил в натянутую тишину фразу, которая повисла в воздухе, как нож гильотины:

– Может, хватит уже подозревать друг друга? Давайте лучше подумаем, что мы везем такого ценного, что из-за этого человека убили?

Он сказал это почти машинально, просто чтобы сказать что-то, чтобы разрядить обстановку. Но эффект получился обратным. Все замерли. Паоло застыл со сковородой в руке. Александр и Бьорн перестали изучать карту. Таня выронила в раковину ложку, которая со звоном ударилась о металл.

Фраза «что мы везем» нечаянно попала в самую суть их страхов. Она вытащила на свет божий тот самый вопрос, который все боялись задать вслух: а что, если причина смерти не в них, а в их катамаране? Что, если их судно обременено не только тайнами и подозрениями, но и неведомым грузом, а они или часть из них невольно стали его курьерами?

Таня вспомнила кое-что, но промолчала, боясь показаться сумасшедшей. Её взгляд встретился со взглядом Александра, и в его глазах она прочитала то же самое осознание – осознание новой, еще более пугающей возможности.

***

Неловкое молчание, последовавшее за вопросом Иштвана, длилось недолго, но показалось вечностью. Его прорвал Бьорн, который снова уткнулся в экран своего прибора, словно ничего не произошло.

– Ценного? – произнес он, не глядя ни на кого. – Мы везем научное оборудование. И себя самих. И, судя по всему, этого достаточно, чтобы попасть в передовицы криминальной хроники.

Но семя сомнения было брошено. Оно упало на благодатную почву всеобщего страха и немедленно дало всходы. Паоло, доедая

– А ведь венгр прав, – сказал он наконец. – Мы так увлеклись поисками врага в своей среде, что забыли о простой вещи: может, этот бедолага Финехас или как там его… просто хотел что-то забрать с нашего судна? И его за это убили. Логично?

– Что он мог забрать? – пожала плечами Самира. – Наши спальные мешки? Консервы? Ваши знаменитые запасы пасты?

– Не знаю, – Паоло развел руками. – Может, он был одержимым фанатом Тура Хейердала и хотел украсть сувенир? Или, может, он был агентом конкурентов Бьорна и хотел заполучить данные по гидроакустике?

– Очень смешно, – буркнул норвежец.

– А что, – Паоло не унимался, – у нас на борту есть что-то действительно ценное? Может, Александр тайком везет коллекцию якутских алмазов? А Иштван – чертежи суперсекретной подводной лодки? А Таня – рецепт бессмертия от своей поморской бабушки?

Шутки Паоло, обычно такие спасительные, сегодня звучали зловеще. Каждая невинная гипотеза будто подсвечивала новый, доселе невидимый угол их ситуации. Таня снова почувствовала позыв рассказать всем об одном браслете, но внутренний голос шептал ей: «Не сейчас. Они не поверят. Сочтут сумасшедшей или, что хуже, соучастницей».

Александр встал из-за стола.

– Хватит гадать, – сказал он твердо. – Мы не знаем, что случилось. И строить догадки без доказательств – себе дороже. У нас есть цель – выйти в Атлантику и провести исследования. Давайте сосредоточимся на этом.

Он посмотрел на Иштвана, который сидел, сгорбившись, и смотрел в пустоту.

– Иштван, тебе надо отдохнуть. Ты выглядишь ужасно.

– Спасибо за комплимент, капитан, – с горькой усмешкой ответил венгр. – Я просто… подумал о том, что мой катамаран, мое детище… мог стать причиной чьей-то смерти. Не лучшая мысль для начала дня.

Он поднялся и, не глядя ни на кого, направился к своему спальному мешку. Остальные постепенно разошлись, каждый погруженный в свои тревожные размышления. Патина подозрительности, покрывавшая их отношения, стала еще толще.

Иштван забрался в свой угол, отгороженный от общего пространства ящиком с запасными частями, и уставился в потолок. Шум моря, обычно убаюкивающий, сегодня раздражал. Ему снова позвонила Бригитта, но он сбросил вызов. Он не мог снова слышать её упреки. Вместо этого он позволил памяти унести себя в другое время, в другое место, где не было ни трупов, ни подозрений, ни чувства вины.

***

Будапешт. Три года назад. Золотая осень. Воздух прозрачный и прохладный, пахнет жареными каштанами и речной водой. Дунай, серый и величавый, катит свои воды, разделяя два старинных города – Буду и Пешт. Иштван, тогда еще студент-кораблестроитель, стоит на палубе небольшого прогулочного кораблика и что-то увлеченно объясняет девушке с огненно-рыжими волосами и смеющимися глазами.

– Смотри, Бригитта, – говорит он, указывая на цепной мост Сеченьи, – эта конструкция… она ведь гениальна в своей простоте! И в то же время так элегантна!

– Ты всегда говоришь о мостах и лодках, – смеётся она, прижимаясь к нему от холодного ветерка. – Может, хоть раз скажешь что-нибудь романтическое? Про мои глаза, например?

– Твои глаза… – Иштван на секунду задумывается, глядя на неё. – Твои глаза похожи на волны Дуная в солнечный день. В них столько жизни и тепла…

– Вот видишь, можешь же, когда захочешь! – она довольная тычет его пальцем в бок. – А я думала, ты только о балках да о килях можешь говорить.

Они смеются. Он рассказывает ей о своих проектах, о мечте построить не просто лодку, а нечто особенное, что изменит представление людей о мореплавании. Она слушает, сверкнув глазами, и в её взгляде – не скука, а неподдельное восхищение.

– Ты будешь великим конструктором, я это знаю! – говорит она. – И я всегда буду рядом. Даже если твои лодки увезут тебя на край света.

Он верил ей. И она верила ему. Они были молоды, влюблены и полны надежд. Их будущее виделось им долгим и счастливым путешествием по спокойным водам жизни.

***

Воспоминание растаяло, как дымка над Дунаем. Иштван лежал, в ожидании вахты, в своем углу на катамаране и смотрел в темноту. Контраст между прошлым и настоящим был настолько разительным, что вызывал физическую боль. Тогда он был мечтателем, в которого верили. Теперь он был мужем, бросившим жену с ребенком, и подозреваемым в причастности к убийству. Его лодка, его гордость, оказалась проклятием.

Он думал о словах отца, известного судостроителя, который всегда говорил: «Любая конструкция ломается в самом слабом месте». Раньше Иштван думал, что речь идет о металле, о сварных швах, о расчетах. Теперь он понимал, что самое слабое место любой конструкции – это люди. Их страхи, их тайны, их несовершенство.

Разрыв между Будой и Пештом, между его прошлой и настоящей жизнью, казался ему теперь не такой уж непреодолимой пропастью, как разрыв в его собственной душе. В конце концов, Будапешт давно – единый город, его деление осталось только в истории полуторасотлетней давности. А вот Иштван был разорван надвое сейчас. Одна его часть отчаянно хотела домой, к сыну, к жене, к привычной, надежной жизни на суше. Другая – не могла бросить друзей, не могла отказаться от мечты, не могла допустить, что его творение стало орудием зла.

Он закрыл глаза, но сон не шел. Перед ним стояли лица – уставшее и озлобленное лицо Бригитты, испуганные лица друзей, бледное лицо мертвеца в морге Ибицы при опознании. И где-то в глубине души шевелился маленький, но настойчивый червячок сомнения: а что, если Бригитта права? Что если его место действительно дома, а все это путешествие – всего лишь побег семейного человека от ответственности, прикрытый красивыми словами о науке и мечте?

Он не знал ответа. И от этого осознания собственной растерянности ему стало еще горше. Катамаран мягко покачивался на волнах, убаюкивая всех, кроме него. Иштван лежал без сна и слушал, как за тонкой переборкой посапывал Паоло, а вдали шумел океан – бескрайний, равнодушный и полный тайн, которые, быть может, лучше бы никогда не были разгаданы.

ГЛАВА 8. НОЧНОЙ ДОЗОР

Солнце, уставшее за день жечь безжалостными лучами, наконец, скатилось за горизонт, унося с собой последние краски – золото, пурпур и багрянец. Их сменила бархатная, прохладная синева ночи, раскинувшая над океаном свой бесшумный шатер. Небо, усыпанное мириадами звезд, казалось таким близким, что до них можно было дотянуться рукой, а Млечный Путь раскинулся через весь небосвод, словно дорога из растопленного серебра,

Катамаран, подчиняясь тихому гулу двигателя, неспешно рассекал темные воды, оставляя за собой фосфоресцирующий след, похожий на хвост кометы. В этой сверкающей дорожке копошились миллионы крошечных существ, вспыхивавших сине-зелеными огоньками при малейшем волнении, словно подводные звезды, решившие подражать своим небесным сестрам.

На палубе царила непривычная тишина, нарушаемая лишь шепотом волн, поскрипыванием снастей и мерным ритмом мотора. После дневных бурь и новых подозрений эта ночная вахта казалась островком спокойствия в бушующем море взаимных упреков. Александр, установив автопилот, вышел из рубки и глубоко вдохнул ночной воздух. Он чувствовал страшную усталость, но сон бежал от него, как от преступника.

Вскоре к нему присоединилась Таня, неся два термоса с горячим чаем и пару толстых пледов. Они молча устроились в кокпите, укутавшись в шерстяные клетчатые полотна, и несколько минут просто смотрели на звезды, слушая, как океан перекатывает где-то внизу свои темные, тяжелые валы.

– Красиво, – наконец тихо произнесла Таня. – Как в планетарии. Только лучше. И никто не читает лекцию о спектральном анализе звезд.

– Ага, – Александр хмыкнул. – Один Бьорн чего стоит. Он, наверное, и сейчас спит и видит во сне диаграммы солености воды.

Он отпил глоток горячего, душистого чая, и в теле с благодарностью отозвалось приятным теплом.

– Спасибо, что не бросила, – сказал он, глядя на её профиль, освещенный мягким светом навигационных огней.

– Да я, в общем-то, и не собиралась, – она пожала плечами. – Хотя, признаться, пару раз мысленно собирала чемодан. Особенно когда Бьорн начал про русскую мафию. Это было уже слишком даже для моего северного терпения.

– Он напуган, – вздохнул Александр. – Все мы напуганы. И когда человек боится, он способен наговорить всяких гадостей. Я его не виню.

– А себя винишь? – спросила Таня, поворачиваясь к нему.

Он помолчал, глядя на фосфоресцирующий след за кормой.

– Да, – честно признался он. – Я капитан. Я отвечаю за всех. И я допустил, чтобы у нашего борта появился мертвый человек. И допустил, чтобы команда развалилась на моих глазах. Отличная работа, не правда ли?

– Эй, – она дотронулась до его руки. – Ты не мог знать, что какой-то незнакомец решит отправиться в мир иной именно у нашего борта. Это как винить смотрителя маяка в том, что в него ударила молния. Нелепо.

– Смотритель маяка, – он усмехнулся. – Мне нравится это сравнение. Только наш маяк, кажется, не столько предупреждает об опасности, сколько притягивает её, как магнит.

Они снова замолчали. Прошло несколько минут в комфортном молчании. Вдали, на горизонте, мелькнул огонек какого-то судна, но скоро исчез, растворившись в темноте.

– Знаешь, о чем я думаю? – снова заговорила Таня. – О твоем деде. О Юрии Сенкевиче. Он ведь тоже попадал в переделки. «Ра» развалилась у них на глазах, а они не паниковали. Держались вместе.

Александр повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул интерес.

– Ты читала про «Ра»?

– Немного, – она смущенно улыбнулась. – После Кипра. Мне стало интересно. Он, наверное, был удивительным человеком. Врач, журналист, путешественник… И всегда с юмором относился ко всему, даже к самым опасным ситуациям.

– Да, – лицо Александра просветлело. – Он как-то говорил, что в любой экспедиции главное – не техника и не провизия, а люди. Если команда дружная, то и плот из бревен станет океанским лайнером. А если нет… то и самый современный корабль разобьется о первую же волну.

– Мудрый человек, – кивнула Таня. – Жаль, я его никогда не видела.

– Он бы тебя одобрил, – неожиданно сказал Александр. – Ему нравились люди с характером. А у тебя он есть. Ты не паникуешь, не ищешь виноватых. Ты просто делаешь то, что должно.

Таня почувствовала, как по её щекам разливается теплая волна. Эти слова значили для неё больше, чем все комплименты на свете.

– Я просто стараюсь не терять голову, – сказала она, отводя взгляд. – Как моя бабушка-поморка говорила: «Море дураков не любит. С ним либо на ты, либо тонуть».

– Твоя бабушка, кажется, была не менее мудрой женщиной, чем мой дед, – улыбнулся Александр.

Их разговор был прерван резким сигналом радара. На экране, в нескольких милях по правому борту, появилась отметка – небольшое судно, шедшее без ходовых огней.

Александр мгновенно вскочил и бросился к радару, его лицо стало сосредоточенным и серьезным. Все личные мысли и переживания разом улетучились, уступив место профессиональным инстинктам капитана.

– Что это? – тревожно спросила Таня, вставая рядом.

– Не знаю, – он прищурился, вглядываясь в темноту. – Судно. Идет без огней. Странно.

Он схватил бинокль и направил его в ту сторону, где должна была быть цель. Сначала он ничего не увидел, лишь сплошную черноту ночного океана. Но потом его глаз уловил темный, низкий силуэт, едва отличающийся от воды.

– Есть, – бросил он через плечо. – Похоже на рыбацкий баркас. Но почему без огней?

– Может, браконьеры? – предположила Таня.

– Возможно, – Александр не отрывал бинокль от глаз. – Или контрабандисты. В этих водах всякое бывает.

Они стояли рядом, напряженно всматриваясь в ночь. Неизвестное судно шло параллельным курсом, не приближаясь и не отдаляясь. Эта таинственная тень, плывущая в темноте, казалась зловещим напоминанием о том, что океан скрывает не только природные, но и человеческие тайны, зачастую куда более опасные.

– Надо разбудить Бьорна и Паоло? – шепотом спросила Таня.

– Пока нет, – покачал головой Александр. – Нечего сеять панику. Может, это просто какая-то местная особенность – рыбаки экономят топливо или батарейки на огнях.

Он положил бинокль и снова уставился на радар. Отметка медленно смещалась, но продолжала идти рядом.

– Знаешь, что мне сейчас подумалось? – сказал он, глядя на экран. – А что, если это как-то связано с тем, что случилось на Ибице? Что если за нами следят?

Таня почувствовала, как по её спине пробежали мурашки.

– Ты думаешь, это люди как-то связаны с тем трупом?

– Не знаю. Но совпадение кажется уж очень странным. Сначала мертвец у нашего борта. Теперь вот таинственное судно, идущее без огней по ночному морю. Как в детективе.

Они молча наблюдали за невидимым незнакомцем еще минут десять. Вдруг отметка на радаре стала смещаться быстрее и вскоре исчезла с экрана. Александр снова поднял бинокль. Темный силуэт растворился в ночи, словно его и не было.

– Ушел, – выдохнул Александр, откладывая бинокль. – Слишком быстро для рыбацкого баркаса.

Они переглянулись. В воздухе повисло невысказанное напряжение. Возможно, это была просто случайность. Возможно, их воображение разыгралось на почве стресса. Но в душе у каждого засела маленькая, но цепкая заноза страха. Океан внезапно показался им не просто большим и пустынным, а полным невидимых глаз, следящих за их каждым шагом.

– Ладно, – Александр снова сел на свое место и налил себе чаю. – Пока ничего не поделаешь. Вахта есть вахта.

Таня села рядом. Прежнее умиротворение исчезло без следа, сменившись тревожной бдительностью. Они сидели, прислушиваясь к ночным звукам, но теперь каждый шорох, каждый неясный всплеск за бортом казался подозрительным.

– Прости, что втянул тебя во все это, – снова повторил Александр, и в его голосе слышалась усталая горечь.

Таня посмотрела на него. В свете звезд и навигационных огней его лицо казалось молодым и беззащитным, совсем не похожим на лицо уверенного капитана, каким он старался казаться днем.

– Я уже сказала – я сама решила пойти, – её голос прозвучал тверже, чем она ожидала. – И ни о чем не жалею. Ну, почти ни о чем, – она не удержалась и улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ, и в его глазах мелькнула благодарность. Они снова замолчали, но теперь молчание было другим – не стеснительным, а объединяющим. Они были двумя людьми в бескрайнем океане, окруженные тайнами и опасностями, но в эту минуту они чувствовали, что могут положиться друг на друга.

Прошло еще около часа. Тревога понемногу отступила, уступая место усталости. Их вахта подходила к концу. Из рубки вышли Паоло и Анна Мари, сменить их. Паоло зевнул во всю свою итальянскую глотку.

– Ну что, стражи ночи, все спокойно? Никаких призрачных кораблей, морских чудовищ или подозрительных личностей, крадущих наши запасы пасты?

– Одна подозрительная личность тут как тут, – парировала Таня, вставая и потягиваясь. – И она как раз вышла на вахту.

– О, это я! – Паоло с комичным ужасом посмотрел на себя. – Надо же, а я и не знал, что я так опасен! Ну, теперь берегитесь все! Ночью во мне просыпается дух пирата Карибского моря!

Анна Мари, укутанная в большой плед, молча устроилась в кресле, прижимая к себе сонную Лилу. Она с опаской посмотрела на темный океан.

– Не бойся, – ободряюще сказал ей Паоло. – Если что, мой пиратский дух защитит. Или, на крайний случай, я буду швыряться в злодеев оливковыми косточками.

Таня и Александр, уходя в каюту, обернулись на прощание. Паоло уже вовсю развлекал Анну Мари какими-то невероятными историями, жестикулируя так, что, казалось, вот-вот свалится за борт. На их фоне ночь снова казалась мирной и спокойной.

Уже подходя к каюте, Таня поймала на себе взгляд Александра. В его глазах было что-то новое – не только вина и усталость, но и какая-то тихая, твердая уверенность. Эта ночь не принесла ответов, но она подарила им хрупкую нить, за которую можно было держаться, чтобы не утонуть в море взаимных подозрений. Они были еще далеки от разгадки тайны, но теперь они знали, что, по крайней мере, вдвоем они сильнее, чем поодиночке. А в условиях, когда океан и люди ополчились против них, это знание стоило очень многого.

ГЛАВА 9. ГЛУБИНЫ И ПУСТОТЫ

Утро на катамаране началось с маленького, но важного ритуала. Анна Мари, протирая стекла своих массивных роговых очков, раздавала завтрак своей верной спутнице Лилу. Мартышка, сидя на её плече, деловито хватала кусочки банана и свежего манго, попутно стараясь стащить со стола какую-нибудь блестящую безделушку. Воздух в кают-компании был густым от запаха кофе, который варил Паоло, и легкой, едва уловимой примеси морской соли.

– Вот, Лилу, налетай. – Ласково говорила Анна Мари, поправляя съехавшие на кончик носа очки. – Сегодня нам предстоит большая работа. Нужно подкрепиться.

Она сама почти ничего не ела. С самого утра её мутило от качки, но она старалась не подавать вида, боясь выглядеть слабой в глазах команды, а особенно – в глазах Бьорна. Привычный мир книг и схем, обычно дававший ей утешение, сегодня казался далеким и ненужным. Она раскрыла том о батискафах, подаренный ей на шестнадцатилетие в память о деде, но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в невнятные черные черточки.

– Опять за свое? – раздался над ней голос Паоло. Он поставил перед ней кружку с парящим чаем. – Я понимаю, гены Кусто обязывают, но даже великий Жак-Ив, наверное, завтракал по утрам, а не читал о глубинах Марианской впадины. Выпей чаю. Мой личный рецепт – имбирь, лимон и капля меда. Лучшее средство от морской болезни и мрачных мыслей.

– Спасибо, Паоло, – Анна Мари с благодарностью приняла кружку. – Ты всегда вовремя.

– Я как почтальон – разношу тепло и уют в любую погоду, – пафосно провозгласил он и направился к Александру с очередной порцией кофе.

Анна Мари сделала глоток. Теплая жидкость действительно согрела её и немного успокоила желудок. Она наблюдала, как Бьорн возится со своим новым прибором – гидроакустическим зондом, предназначенным для изучения структуры волн. Его движения были точными и уверенными. Ей захотелось подойти, предложить помощь, блеснуть знаниями, доставшимися ей по наследству. Но её сковывала робость. Она машинально потянулась к дужке своих очков, поправила их и уткнулась взглядом в спину мартышки Лилу, свернувшейся калачиком у неё на плече. «Он всё сделает сам, – мелькнула мысль. – Он даже не заметит, если я что-то скажу. Просто посмотрит сквозь меня, как на прозрачное стекло иллюминатора». И от этой мысли стало так горько и одиноко, что память сама потянулась к другому берегу…

Воспоминания нахлынули внезапно, как всегда бывало в моменты неуверенности. Её взгляд, уставившийся в книгу, обратился в прошлое. Не к солнечному Кипру, а в прохладные, наполненные шепотом акаций аллеи семейного поместья Кусто во Франции. Маленькая Анна, худенькая и большеглазая, стоит перед огромным портретом своего знаменитого деда. Жак-Ив Кусто смотрит на неё с холста строгим, проницательным взглядом. Воздух в гостиной наполнен запахом старой бумаги, воска для мебели и легкой грусти.

– Ты должна соответствовать, Анна, – говорит её мать, поправляя складки на своем платье. – Наша фамилия – это ответственность. Все смотрят на нас.

В школе её дразнят. «Девочка-батискаф», «синий чулок» – эти обидные прозвища летят в её след на переменах. Она пытается объяснить одноклассникам красоту подводного мира, рассказывает о коралловых рифах и стаях разноцветных рыб, но в ответ

Единственным утешением становится старая, библиотека с полуразвалившимися стеллажами в поместье. Она проводит там часы, зарывшись в книги о морских глубинах, о легендарных экспедициях «Калипсо», о тайнах, скрытых под толщей воды. И вот однажды, возвращаясь из города, она видит зоомагазин. В грязной, тесной клетке сидит маленькая, трясущаяся от холода и страха мартышка. Их взгляды встречаются. И Анна Мари, никогда ни о ком не просившая, умоляет мать купить её. Та, устав от бесконечных упреков в черствости от мужа, нехотя соглашается.

Лилу становится её спасением. Маленькое, беззащитное существо, которое нуждается в ней, а не в её знаменитой фамилии. Она выхаживает её, кормит с ложечки, спит, обняв её, как самого верного друга. С Лилу она может быть просто собой – робкой, застенчивой девочкой, а не наследницей великой династии.

***

– Все в порядке, Анна?

Она вздрогнула. Бьорн стоял рядом и смотрел на неё с легким недоумением.

– Да, да, конечно, – она смахнула с ресниц навернувшуюся слезу. – Просто… задумалась.

– Я вижу, – он кивнул на книгу. – Полезное чтение. Жаль, что на практике все несколько сложнее, чем в книгах твоего деда.

Его тон не был грубым, но в нем сквозила привычная снисходительность. Он не воспринимал её всерьез. Для него она была всего лишь внучкой Кусто с обезьянкой, случайной попутчицей в серьезном научном предприятии.

– Я… я могла бы помочь, – робко предложила она. – Я изучала принципы работы гидроакустических систем. Дед оставил много заметок…

– Спасибо, Анна, – он вежливо, но твердо прервал её. – Я сам справлюсь. Тебе лучше отдохнуть. Ты выглядишь бледной. Качка, наверное.

Он развернулся и снова погрузился в свое оборудование. Анна Мари почувствовала, как по её щекам разливается жгучий румянец стыда. Её снова оттолкнули. Снова не увидели в ней личность, а увидели лишь бледную тень великого предка.

– Он смотрит на меня и видит не Анну Мари, а тень деда в юбке и с обезьянкой, – горько подумала она. – Неудачную копию.

Она закрыла книгу и, стараясь держаться как можно прямее, вышла на палубу, чтобы подышать воздухом и прогнать прочь нахлынувшее отчаяние.

Палуба встретила Анну Мари порывом свежего ветра. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи играли на гребнях лёгких волн, рассыпаясь тысячами сверкающих бриллиантов. Вдали кружили чайки, их пронзительные крики сливались с шумом ветра и воды в дикую, но прекрасную симфонию. Но красота окружающего мира не могла развеять тучи в душе у девушки.

Она подошла к лееру и крепко ухватилась за него, глядя на убегающую за кормой пенную дорожку. Лилу, почувствовав перемену в настроении хозяйки, устроилась у неё на плече и тихо попискивала, словно пытаясь утешить.

– Ничего, малыш, – прошептала Анна Мари, гладя её по головке. – Мы справимся. Мы всегда справлялись.

Внезапно катамаран резко качнуло. Набежала более крупная волна, судно накренилось, и Анна Мари, потеряв равновесие, с криком полетела на палубу. Она успела выставить руки, но удар был сильным. Хуже того – ее массивные роговые очки слетели с носа и с характерным хрустом разбились о деревянный настил.

На секунду мир для Анны Мари перестал существовать. Она сидела на палубе, смотря на осколки стекол, разбросанные вокруг, и чувствовала себя абсолютно беспомощной. Без очков она видела лишь размытые пятна – небо, море, силуэты людей. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Она была почти слепа.

– Анна! – это был голос Паоло. Он первым оказался рядом, подхватив её под руки. – Ты в порядке? О, черт, твои очки!

– Я… я ничего не вижу, – испуганно прошептала она, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам.

– Ничего страшного, просто очки, – он усадил её на скамейку, его голос был спокойным и ободряющим. – У меня есть запасные. Не такие, может, красивые, но видеть будешь. Сейчас принесу.

Он куда-то убежал, а Анна Мари сидела, сжимая в руках осколки своего старого друга – тех самых очков, которые были её щитом от внешнего мира. Сквозь мутные слезы она увидела, как к месту происшествия подошел Бьорн. Он остановился в паре шагов, посмотрел на неё, на осколки, и на его лице мелькнуло не сочувствие, а досада – досада за прерванную работу, за возникшую суматоху.

– Нужна помощь? – сухо спросил он.

– Нет, – тихо ответила Анна Мари, опуская голову. – Паоло уже помогает.

– Хорошо, – он развернулся и ушел обратно к своим приборам.

В этот момент Анна Мари поняла все окончательно. Он не просто не воспринимал её всерьез. Он был безразличен. Его мир состоял из графиков, данных и волн-убийц. Её интересы, её чувства и страхи не имели в этом мире никакого значения.

Вернулся Паоло с парой дешёвых, с регулировкой диоптрий, очков.

– Вот, носи на здоровье, – он протянул их ей. – Мой запасной вариант, купил как-то через интернет. Видимость, уверяю, стопроцентная. Надо тут только колесики покрутить. Красота, правда, страдает, но мы же здесь не на конкурс красоты, а в научную экспедицию, верно?

Она надела очки, настроила диоптрии на максимум. Мир снова обрел четкость, хотя и в уродливой оправе. Она посмотрела на Паоло, и в его глазах увидела не снисходительность, а искреннюю заботу.

– Спасибо, – сказала она, и голос её дрогнул.

– Пустяки, – он махнул рукой. – Главное, что ты цела. А очки… да черт с ними. Будешь как настоящий ученый – умный и в немодных очках.

Он помог ей подняться и проводил до каюты. Анна Мари легла на свою койку, прижимая к себе Лилу. Мартышка, чувствуя её подавленность, затихла и лишь изредка трогала её щеку своей маленькой теплой лапкой.

Вечером Анна Мари сидела на палубе в своих новых, нелепых очках с колёсиками и смотрела на спящую у неё на груди Лилу. Очки были велики и съезжали на нос, но она видела сквозь них прекрасно. Она смотрела на звезды, на темную воду, на огни рубки, и её охватывало странное, щемящее чувство одиночества.

Она давно поняла, что быть внучкой Кусто – это не привилегия. Это одинокая глубина батискафа, где слышны только голоса великих предков, заглушающие твой собственный, тихий голосок. Её дед боролся с океанскими глубинами, а ей приходилось бороться с его наследием, с ожиданиями окружающих, с собственными страхами. И в этой борьбе у неё не было никого,

Она сидела так долго, слушая, как океан нашептывает ей свои вечные тайны, и впервые подумала, что, возможно, самая большая глубина находится не в воде, а в человеческой душе. И что для её покорения не нужен батискаф – нужно лишь мужество оставаться самой собой, даже если весь мир видит в тебе лишь бледное отражение чужого величия.

ГЛАВА 10. БАТИСКАФ ДЛЯ ОДНОГО

Качка в тот вечер была несильной, почти ласковой. Катамаран мерно покачивался на пологой океанской зыби, словно огромная колыбель. Но для Анны Мари Кусто это не имело никакого значения. Тошнота подкатывала к горлу предательской волной, не зависящей от реальных волн. Она сидела на своём привычном месте – в углу дивана в общей кают-компании, прижав к груди колени, и старалась дышать глубже, как учил её когда-то доктор. В ушах стоял навязчивый, противный звон, а мир в периферийном зрении ходил ходуном и расплывался по краям.

– Анна, может, спустимся в батискаф? – раздался над ней голос Александра. Он стоял, держа в руке кружку с чаем, и смотрел на неё с участливой улыбкой. – Иштван говорит, на глубине почти нет качки. Как в колодце. Может, полегчает?

Она замотала головой, слишком резко, отчего мир закружился с новой силой.

– Нет. Спасибо. Я… я лучше тут посижу.

Она видела мимолётную тень разочарования в его глазах. Они все думали, что она просто боится. Боится замкнутого пространства, боится глубины, боится, что её хрупкий батискаф не выдержит. «Внучка Кусто, а воды боится», – наверное, думал про себя Паоло. «Слабое звено команды», – наверняка заключал про себя Бьорн.

Если бы они только знали.

Они не знали, что её дед, великий Жак-Ив Кусто, в последние годы жизни страдал от жесточайшей болезни Меньера. Заболевания внутреннего уха, которое лишало его равновесия, обрушивало на него приступы головокружения и тошноты, стоило ему лишь ступить на палубу корабля. Та самая стихия, которую он обожал, которую открыл для миллионов, стала для него источником нескончаемых мучений.

Ирония судьбы была столь изощрённой и жестокой, что Анна Мари в свои восемнадцать лет чувствовала её всем своим существом. Эта болезнь, эта проклятая «морская болезнь наоборот», была её наследством. Не слава, не почёт, не лёгкость в воде. А это. Генетическая лотерея вытащила для неё именно этот билет – билет на страдание.

Она сглотнула горькую слюну и закрыла глаза, пытаясь отогнать накатывающую дурноту. Лилу, сидевшая у неё на плече, беспокойно потянула её за прядь волос, словно чувствуя её состояние.

«Соответствуй, Анна Мари, – шептал внутри неё голос, похожий на голос её отца. – Ты носишь великое имя. Ты должна быть сильной».

Она и была сильной. Просто никто не видел, в чём заключалась её сила. Её сила была в том, чтобы каждый день, вопреки головокружению и тошноте, выходить на палубу. В том, чтобы, стиснув зубы, проверять показания приборов, когда мир уплывал из-под ног. В том, чтобы не рыдать от отчаяния, когда её тело предательски слабело в самый неподходящий момент.

Она открыла глаза и посмотрела на дверь, ведущую в кабину-батискаф. Для всех это был инструмент, чудо инженерной мысли, спасение. Для неё же он был ещё и символом. Символом того, от чего она бежала. Её дед погружался в батискафы, чтобы быть ближе к океану. Она же отказывалась от этого, потому что её личный батискаф был всегда с ней. Это было её собственное тело – герметичная, неуютная капсула, в которой она была заперта один на один со своей немощью.

Она украдкой посмотрела на Бьорна. Он сидел за ноутбуком, его светловолосая голова была склонена над клавиатурой, а на лице застыло выражение холодной концентрации. Он был воплощением того, кем она хотела бы быть. Сильным, компетентным, незыблемым, как скала. Его не волновало, что о нём думают. Его мир состоял из данных, формул и непоколебимой логики.

А её мир состоял из постоянной борьбы. Борьбы с собой. С собственным телом. С тенью великого имени, которое давило на неё сильнее, чем мили океанской воды.

Она вспомнила, как в детстве, в имении Кусто во Франции, она тайком пробиралась в кабинет деда. Там стоял его старый письменный набор – чернильница, перо, пресс-папье в виде морского конька. Она брала в руки этот тяжёлый, холодный кусок стекла и чувствовала себя ужасно одинокой. Все ожидали, что она продолжит дело семьи. Что она будет такой же бесстрашной, такой же увлечённой. А она… сейчас она просто хотела, чтобы мир перестал кружиться.

– Эй, Синий Чулок, с тобой всё в порядке? – Голос Паоло прозвучал прямо над ухом, заставив её вздрогнуть.

Она заставила себя улыбнуться.

– Да, просто… думаю.

– Думать – это хорошо, – сказал он, подмигивая. – Но не забывай жить. Смотри, какая ночь!

Она кивнула. Да, какая ночь. Полная звёзд, тайн и бескрайнего океана, который был ей и домом, и тюрьмой одновременно.

Она не боялась батискафа. Она боялась разочаровать их. Боялась, что, оказавшись в этом стальном шаре, она не выдержит, расплачется, признается в своей слабости. И тогда рухнет последний оплот – иллюзия, что она, Анна Мари Кусто, достойна находиться здесь, среди этих сильных, смелых, нормальных людей.

Лилу тихо чирикнула и прижалась к её щеке. Эта маленькая, беззащитная зверушка была единственным существом, которое принимало её полностью. Со всеми её страхами, болезнями и тихими, ночными слезами.

Анна Мари глубоко вздохнула, снова закрыла глаза и попыталась представить себя не в качающейся каюте, а там, в глубине. В полной, безмолвной тишине. Где нет качки. Где нет этого вечного, изматывающего головокружения. Где можно, наконец, перестать бороться и просто… быть.

Возможно, однажды она найдёт в себе смелость спуститься в батискаф. Не для того, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям. А для того, чтобы найти в его герметичной, надёжной утробе то, чего ей так не хватало на поверхности, – свой собственный, маленький и прочный островок покоя.

Она заставила себя переключиться на что-то более приятное. Вспомнила как Бьорн, изучая карты, изрёк с привычной норвежской непогрешимостью:

– По всем навигационным правилам и фонетическим канонам, остров правильно называть Иви́са. Иви́са. Ударение на второй слог. Это не обсуждается.

Александр, затягивая узел на шкоте, даже не повернул тогда головы.

– На картах, в лоциях

– Поддерживаю! – тут же отозвалась Таня, передавая Паоло коробку с галетами. – И́бица, и точка. А то начнёшь выговаривать «Иви́са» в баре – все подумают, что ты заболел или хвастаешься избытком образования.

– Это элементарное уважение к топонимике! – упёрся Бьорн, и его брови поползли вверх с такой скоростью, будто тоже пытались избежать неправильного ударения. Как раз в баре я об этом уже спорил недавно.

– Ох, уважение, – вздохнул Паоло, появляясь из каюты с двумя банками кофе. – Слушай, дружище. Если ты и дальше будешь душить каждую весёлую беседу топонимикой своей… Иви́сой, я буду звать тебя не Бьорн, а Lo Strangolatore. Душитель. По-русски, как, Таня?

Таня на секунду задумалась, подбирая точный эквивалент.

– Ну… «Душнила», в самый раз. Прямо так и будем знать: Душнила Бьорн. Скоро, глядишь, нас всех придушит своей правильностью.

Самира хихикнула, а Анна Мари тогда спрятала улыбку в шерстку Лилу. Даже угрюмый Иштван хмыкнул. Бьорн открыл рот для нового витка дискуссии, но, встретив всеобщие насмешливые взгляды, с силой выдохнул и махнул рукой.

– Ладно. Называйте, как хотите. Но в судовом журнале я пишу Иви́са.

– Пиши хоть райский остров, – махнул рукой Паоло. – Лишь бы забыть про него поскорее!

И в том утреннем, почти домашнем споре, на секунду проглянула призрачная нормальность – будто не было ни трупа, ни страха, ни тяжести в воздухе. Просто команда, ссорящаяся из-за пустяков на пороге большого моря. Но Анна Мари понимала, что это ощущение было мимолётным и хрупким, как пузырь на воде.

***

Ночь была необычайно прозрачной. Воздух, словно выстиранный, приобрёл алмазную твёрдость, и звёзды не мерцали, а холодно и неподвижно впивались в бархат неба, словно серебряные гвозди, приколотившие небосвод к бездне. Катамаран, чуть подрагивая, шёл на минимальной электрической тяге, а его тень, длинная и расплывчатая, плыла рядом по фосфоресцирующей дорожке лунного света.

На корме, в ореоле тусклой рабочей лампы-переноски возились две фигуры. Бьорн, нахмурившись, калибровал ещё один сложный зонд – устройство, напоминающее гибрид спутниковой тарелки и морского ежа. Анна Мари, закутавшись в толстый свитер, подавала ему инструменты и держала фонарь. Лилу, сидя рядом, с философским видом наблюдала за звёздами, изредка почёсывая шёрстку на брюшке.

– Держи ровнее, – буркнул Бьорн, не глядя. – Если луч дрогнет на микрон, все данные завтра будут похожи на кардиограмму испуганного кролика.

– Он не дрожит, – тихо, но твёрдо возразила Анна Мари. – Это ты щуп дергаешь. Давление слишком резкое.

– Я знаю, как держать щуп, – отрезал норвежец, но ослабил хватку. Секунду длилось молчание, нарушаемое лишь шипением прибора и шуршанием волн. – Ты… как ты это видишь?

– Вижу тень на матрице, когда ты нажимаешь, – она чуть подвинула фонарь. – Вот. Видишь? Опять.

Бьорн присмотрелся и неохотно хмыкнул.

– Не вижу. Но… возможно, ты права. На миллисекунду.

Он продолжил работу, его движения стали чуть осторожнее, почти уважительными. Анна Мари замерла над ним, её внимание было абсолютным. Это было соучастие в тонком, почти ювелирном процессе.

– Почему ты вообще здесь? – неожиданно спросил Бьорн, не отрываясь от зонда. – Я имею в виду, в нашей экспедиции. С твоей… морской болезнью и всей этой обезьяньей историей. Дед бы, наверное, хотел видеть тебя в белом халате в какой-нибудь суперсовременной лаборатории, а не трясущейся над пакетом в открытом океане.

Он сказал это без обычной колкости, скорее с любопытством.

Девушка помолчала, глядя, как в тёмной воде вспыхивают и гаснут голубые огоньки ночных планктонов.

– Дед, – начала она осторожно, – однажды сказал, что океан боится равнодушных глаз. Можно изучать его комфортно по данным со спутника. Но чтобы понять… нужно позволить ему быть неудобным. Даже жестоким. Морская болезнь – это просто напоминание. Что я – гость. Хрупкий, временный гость в его доме. А Лилу… – она коснулась тёплого бока мартышки, – она напоминает, что даже в этом чужом доме можно не быть одинокой.

– Поэтично, – пробормотал Бьорн. – Но непрактично. От напоминаний в виде тошноты наука не двигается вперёд.

– А от чего она движется? – спросила Анна Мари, и в её голосе впервые прозвучал не робкий вызов, а искренний интерес. – Только от точных приборов? Или ещё от чего-то?

Бьорн отложил инструмент, выпрямился и посмотрел на неё. В свете лампы его лицо казалось усталым и не таким надменным.

– От упрямства, – сказал он на удивление просто. – Мой дед переплыл океан на плоту не потому, что был гениальным мореплавателем. А потому что был упрямым как… как наш медведь, Александр. Все говорили – невозможно. Все смеялись. А он просто делал. Иногда наука – это не только гениальная догадка. Это ещё и готовность выглядеть дураком, плывя на бревнах через половину мира.

– И ты боишься выглядеть дураком? – тихо спросила Анна Мари.

Он замер, а потом тихо рассмеялся, коротко и беззлобно.

– Всегда. Каждый день. Особенно когда этот русский капитан что-то делает правильно с первого раза. Особенно когда я понимаю, что не могу починить простой датчик без помощи парня из Шанхая. Я не Тур Хейердал. Я просто Бьорн, который боится океана и боится не оправдать фамилию. Смешно, да?

В его признании была такая неожиданная, обнажённая уязвимость, что Анна Мари на секунду потеряла дар речи. Она видела всегда лишь броню сарказма и высокомерия.

– Мой дед, – сказала она ещё тише, – тоже боялся. Не океана, а… несоответствия. Своему образу. Того, что люди ждут от него подвигов, а он всего лишь человек, который любит рыбок и тишину на глубине. Он говорил, что храбрость – это не отсутствие страха. Это понимание, что есть вещи важнее этого страха.

Они снова замолчали, но теперь это молчание было иным – тёплым, общим, как тёмное одеяло, наброшенное на двоих. Бьорн закончил калибровку и закрыл крышку прибора.

– Готово, – сказал он. – Если эта волна действительно появится, мы её «увидим» заранее и во всей красе. Или станем дураками на бревне. В любом случае, спасибо за… за ровный свет.

– Не за что, – улыбнулась Анна Мари. Лилу, почувствовав перемену в настроении хозяйки, нежно ткнулась мордочкой ей в щёку.

Когда они шли по палубе, Бьорн неожиданно сказал, глядя куда-то в сторону:

– Слушай, когда начнётся… если станет страшно, держись ближе к батискафу. И… не отпускай свою обезьяну. Она, кажется, умнее нас всех вместе взятых.

– Конечно, умнее, – согласилась Анна Мари с улыбкой.

ГЛАВА 11. ЗВОНОК В КАИР

Самира заперлась в кабине-батискафе, притворив за собой тяжелую герметичную дверь. Глухой щелчок замка прозвучал как выстрел, возвещающий начало её добровольного заточения. Здесь, в металлической сфере, висящей между двумя корпусами катамарана, царила особая акустика – даже шум океана и ветра доносился сюда приглушенно, словно из другого измерения. Воздух пах озоном, сталью и весьма уловимым ароматом её духов. Но они были не в силах полностью перебить техногенную атмосферу.

Она опустилась на небольшой диванчик, вжавшись в него, как в укрытие. Её пальцы дрожали, когда она достала из потайного кармана дорогой смартфон и пачку денег – свою «заначку на черный день», аккуратно завернутую в промасленную бумагу. Эти деньги и паспорт были её страховкой, последним мостом к свободе, если все пойдет наперекосяк. Сейчас этот мост казался таким же шатким, как канат над пропастью.

Прошлая ночь и последовавший за ней день превратили её из капризной принцессы в загнанную лань. Обвинения Бьорна, подозрительные взгляды остальных, её собственная неуверенная ложь о Финехасе, подручном её жениха – все это накопилось внутри, создавая чудовищное давление. Но хуже всего было другое – настойчивое, леденящее душу чувство, что за всем этим стоит он. Масуд. Тот, от кого она бежала, заплатив за свободу участием в этой безумной экспедиции.

Она включила спутниковый телефон, её пальцы скользили по клавишам с непривычной неуверенностью. Связь через герметичные стены батискафа никак не устанавливалась. Тогда девушка едва приоткрыла дверь. Это сработало. Появилась связь с помехами, сквозь которые пробивались далекие голоса и шумы, словно призраки эфира пытались предупредить её о чем-то.

Наконец в трубке раздался знакомый, холодный и властный голос.

– Самира. Ну что, принцесса, насладилась своим приключением? – голос её отца, господина Эль-Масри, был ровным, но в нем слышалась сталь. – Уже фигурируешь в полицейских протоколах. И мне приходится подключать свои связи, чтобы вытащить тебя. Прекрасное начало для блестящей светской карьеры.

– Папа, это не моя вина! – выпалила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Произошел несчастный случай! Мне нужны деньги. Еще. Нам нужен хороший юрист, могут быть проблемы.

На другом конце провода повисло молчание, такое густое, что его, казалось, можно было потрогать.

– Деньги? – наконец произнес отец, и в его голосе зазвучало ледяное изумление. – Ты считаешь, что я буду финансировать этот цирк дальше? Твое имя, наше имя, теперь связано с убийством! Масуд в ярости. Его репутация тоже может пострадать из-за этой истории.

При имени Масуда по спине Самиры пробежали ледяные мурашки.

– А мне какое дело до Масуда! – взорвалась она, в отчаянии сжимая трубку. – Я не хочу за него замуж! И никогда не хотела!

– Ты сама поставила условие, дочь, – голос отца стал тише, но от этого лишь опаснее. – Ты сказала: «Экспедиция – и я подумаю». Ты получила свою экспедицию. Теперь исполняй обещание. Или ты хочешь, чтобы я полностью отозвал финансирование и оставил этих твоих знакомых посреди океана?

Его слова повисли в воздухе, как приговор. Самира почувствовала, как почва уходит у нее из-под ног. Она играла во взрослую игру с детскими картами, а её отец и Масуд играли по-настоящему, на крупные ставки, где её жизнь и свобода были разменной монетой.

– Он… он что-то задумал, да? – прошептала она, и голос её сорвался. – Этот Финехас… это как-то связано с Масудом?

– Не говори глупостей, – резко оборвал её отец. – Финехас был мелким жуликом. Его убили такие же бандиты, как он сам. К несчастью, это произошло рядом с твоим кораблем. Забудь об этом и думай о своем будущем. О нашем будущем. Масуд – блестящая партия.

– Блестящая? – она задохнулась от горькой обиды. – Он отвратителен! У него глаза, как у мертвой рыбы! Он смотрит на меня, как на вещь!

– Хватит истерик, Самира! – в голосе отца впервые прозвучало раздражение. – Ты вернешься в Каир, и мы все обсудим. А пока… будь осторожна. И не звони мне с такими глупыми просьбами. Никакой юрист вам больше н нужен, я всё уладил.

Связь прервалась. Самира сидела, уставившись в потолок, и чувствовала, как по её щекам катятся горячие, беспомощные слезы. Она плакала не только от страха, но и от осознания своего полного бессилия. Она думала, что сбежала, а оказалась, что просто перепрыгнула из одной клетки в другую, куда более опасную.

Она вспомнила лицо Масуда – ухоженное, красивое, но с абсолютно пустыми, холодными глазами. Он как-то сказал ей на одном из приемов, тихо, так, что слышала только она: «Все в этом мире имеет свою цену, Самира. И за некоторые вещи приходится платить больше, чем ты готова». Тогда она с гордостью отвернулась. Теперь же эти слова звучали зловещим пророчеством.

Самира не знала, сколько времени просидела в батискафе, пока слезы не высохли сами собой, оставив после себя лишь чувство опустошенности и тяжести в груди. Она встала, подошла к маленькому иллюминатору и посмотрела на воду. Глубина под ней была темно-синей, почти черной, и в ней плавали какие-то светящиеся существа, похожие на призраков. Она почувствовала странное родство с ними – такие же одинокие, затерянные в бездне, вынужденные светить сами себе, чтобы не сойти с ума от окружающей темноты.

Она привела себя в порядок, поправила макияж с помощью компактной пудры и снова надела маску беззаботной светской львицы. Эта маска была её второй кожей, и сейчас она нужна была ей как никогда. Нужно было выйти к другим, вести себя как обычно, ничем не выдать своего страха и отчаяния.

Когда она вышла из батискафа, первым, кого она встретила, был Паоло. Он нес на камбуз корзину с овощами и что-то насвистывал, но его лицо было озабоченным.

– Эй, – он остановился, увидев её. – С тобой все в порядке? Ты выглядишь… как будто только что проиграла войну.

– Да просто… морская болезнь, – она махнула рукой, стараясь говорить легко. – Не обращай внимания.

– Морская болезнь? – Паоло

– Ну, у меня своя, особенная морская болезнь, – съехидничала она, пытаясь уйти от разговора.

Но Паоло не отставал. Он поставил корзину на пол и посмотрел на неё с беспокойством, в котором было что-то большее, чем просто дружеская забота.

– Послушай, Самира, я может, и не гений, как Бьорн, и не потомок великих мореплавателей, как некоторые, – он кивнул в сторону рубки, – но я вижу, когда человеку плохо. И тебе сейчас явно нехорошо. Если что-то случилось… можешь рассказать мне. Я умею хранить секреты. В Италии этому учатся с пеленок, иначе не выживешь в большой семье.

Его слова были такими искренними, его взгляд – таким открытым, что у Самиры снова сжалось сердце. Ей до боли захотелось рассказать ему все – про отца, про Масуда, про свой страх. Вывалить на него весь тот груз, который давил на неё с невероятной силой. Но она не могла. Слишком опасно. Слишком многое поставлено на карту.

– Все в порядке, Паоло, правда, – она снова попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. – Просто… семейные проблемы. Скучаю по дому.

– По дому, – он покачал головой, явно не веря ей. – Ну ладно. Если передумаешь – я всегда на камбузе. Готовлю, мою посуду, выслушиваю исповеди. Универсальный солдат кулинарии и психологии.

Он поднял корзину и пошел дальше, насвистывая свою итальянскую песенку. Самира смотрела ему вслед, и впервые за долгое время она почувствовала нечто похожее на тепло. Возможно, здесь, в этой странной компании на краю света, у неё все же есть союзник. Ненадежный, болтливый, но искренний.

Она вышла на палубу, где её ослепило яркое, обманчиво-ласковое солнце. Александр и Бьорн о чем-то спорили у штурвала, Таня читала книгу в тени паруса, Иштван что-то чертил в своем блокноте, а Анна Мари играла с Лилу. Казалось, ничего не изменилось. Но Самира-то знала, что все изменилось безвозвратно.

Она поняла, что её побег из Каира был не освобождением, а лишь отсрочкой. И что стены океанской тюрьмы могут быть гораздо прочнее, чем стены родительского дома. Там, в Каире, её ждала клетка, но знакомой формы. Здесь же, в океане, её окружал бескрайний простор, но он таил в себе неизвестные опасности, и главная из них была в том, что она не знала, кто друг, а кто враг. И самое страшное было в том, что врагом мог оказаться любой из тех, кого она считала другом, и наоборот.

Она подошла к лееру и посмотрела на горизонт, где небо сливалось с морем. Где-то там был Каир, её прошлая жизнь. Где-то там был Масуд, её возможное будущее. А здесь, сейчас, было только настоящее, полное страха, неопределенности и одного-единственного фонаря в непроглядной тьме – лучика надежды в лице болтливого итальянского повара, который, возможно, был единственным, кто видел не её маску, а её настоящее лицо. И этот крошечный фонарик был таким хрупким, что она боялась даже дышать в его сторону, чтобы не затушить его.

ГЛАВА 12. УЖИН С ПРИВКУСОМ ЛЖИ

Закат разливался по небу, словно пролитое вино, окрашивая легкие облака в нежные оттенки абрикоса и лаванды. Океан, уставший за день от солнечного пекла, лениво перекатывал свои волны, и они сливались с небесной гладью, создавая иллюзию бесконечного, переливающегося пространства.

На палубе катамарана царила непривычная суета. Паоло, как заправский полевой командир, организовал настоящую хозяйственную операцию. Он поставил на огонь огромный котелок, в котором что-то бурлило и издавало божественные ароматы, раздавал поручения и напевал что-то жизнерадостное под нос.

– Сегодня, друзья мои, вас ждет кулинарный спектакль в трех актах с антрактом и счастливым концом! – объявил он, размахивая поварешкой, как дирижерской палочкой. – Аппетит должен быть соответствующим! Таня, прекрасная северная нимфа, нарежь-ка ты эти помидоры тоньше, чем паутинка. Александр, наш отважный капитан, поскольку ты виртуозно управляешься со штурвалом, справишься и с луком – пусть плачешь, но не слишком горько. Иштван, мой коллега по технической части, будь добр, расставь столовые приборы согласно законам симметрии и здравого смысла!

Все, хоть и с некоторой неохотой, вовлеклись в процесс. После дней подозрительного молчания и тягостных взглядов сама возможность заняться чем-то обыденным и совместным казалась глотком свежего воздуха. Даже Бьорн, к всеобщему удивлению, нехотя согласился выбрать вино из их скромных запасов, правда, подойдя к этому с научной тщательностью, изучая этикетки с видом дегустатора на конкурсе.

– Это должно хоть немного компенсировать твои кулинарные эксперименты, – бросил он Паоло, вручая ему бутылку сомнительного испанского вина.

– О, ценитель! – воскликнул Паоло, с комичным благоговением принимая бутылку. – Я и не знал, что в Норвегии, кроме шпрот в масле и сушеной трески, существуют иные вкусовые ощущения!

– У нас есть и лосось, – сухо парировал Бьорн, но в уголках его губ дрогнула тень улыбки.

Самира, несмотря на внутреннюю бурю, старалась изо всех сил. Она накрывала на стол, и её движения были плавными и грациозными, словно она сервирует стол для королевского приема, а не для ужина компании подозреваемых в убийстве. Анна Мари в своих новых, нелепых очках помогала ей, и они даже перебросились парой слов о том, как красиво садится солнце. Лилу, почуяв всеобщее оживление, носилась по палубе, пытаясь стащить то кусочек сыра, то оливку, и вносила своим озорством нотку беззаботности.

Александр и Таня, работая рядом, украдкой переглядывались. Прошлая ночная вахта создала между ними незримую связь, маленький тайный союз в охваченной паранойей команде. Когда их пальцы случайно соприкоснулись над миской с салатом, никто из них не отдернул руку, и это мимолетное прикосновение было красноречивее любых слов.

Наконец, все было готово. Паоло, смахнув со лба пот, с гордостью представил свое творение: огромное блюдо с пастой, утопающей в ароматном томатном соусе с базиликом, каперсами и кусочками тунца, которого Александр поймал днем.

– Паста «Кон-Тики»! – провозгласил он. – В честь нашего плавучего дома и в надежде, что нас, в отличие от оригинала, не разнесет в щепки какая-нибудь волна-невежа!

Все расселись за столом. Первые минуты прошли в несколько натянутой, но в целом мирной атмосфере. Звякали ложки, слышались одобрительные возгласы в адрес повара. Паоло, окрыленный успехом, поднял свой бокал.

– Итак, друзья! Выпьем за нашу команду! За то, что мы все еще на плаву, несмотря на шторма, подозрения и прочие мелкие неприятности в виде трупов у борта! За

Все, хоть и с некоторым замешательством, подняли бокалы. Слова звучали правильные, но в воздухе витала невысказанная мысль, что эта «семья» вот-вот развалится на куски.

Первые признаки грозы появились, когда вино начало понемногу развязывать языки и притуплять осторожность. Самира, выпив лишнего, решила вернуть себе ускользающее внимание Александра. Её настроение, сначала подавленное, под воздействием алкоголя сменилось на дерзкое и немного отчаянное.

– Знаешь, Александр, – сказала она, кокетливо наклонившись к нему через стол, – а ты сегодня очень похож на того самого капитана Немо. Такой загадочный, молчаливый… Прямо как из романа Жюля Верна.

– Спасибо, наверное, – уклончиво ответил Александр, чувствуя на себе взгляд Тани.

– О, капитан Немо! – подхватил Паоло. – Отличный персонаж! Плавал на «Наутилусе», ненавидел человечество и периодически топил корабли. Надеюсь, это не наш сценарий, капитан?

– Пока ограничиваемся пастой, – парировал Александр, но шутка прозвучала напряженно.

Самира, не добившись желаемого эффекта, решила пойти ва-банк. Она «случайно» положила руку Александру на плечо, нежно убирая воображаемую соринку с его футболки.

– Таня, а ты не помнишь, – обратилась она к сопернице с сахарной улыбкой, – ты же тоже куда-то пропадала в ту ночь на фестивале? Я вроде видела тебя у причала, ты с кем-то разговаривала… с мужчиной. Выглядело это очень… оживленно.

Стол замер. Даже Паоло перестал жевать. Все взгляды устремились на Таню. Она побледнела, но голос её был холодным и ровным.

– Ты ошибаешься, Самира. Я отходила на десять минут с Анной Мари, мы смотрели сувениры в лавке, где «обменник» работал.

Анна Мари, застигнутая врасплох, вздрогнула и замерла с куском хлеба в руке. Все смотрели на неё.

– Да… кажется, да… – прошептала она, опуская глаза.

– «Кажется» – не очень убедительное алиби, – вставил свое ледяное словцо Бьорн, откладывая вилку. – Особенно в свете последних событий.

Александр попытался вмешаться, желая потушить разгорающийся скандал.

– Самира, может, хватит? Мы все устали.

Но Паоло, уже изрядно выпивший и раздраженный поведением Самиры, вступился, хотя и не совсем за того, за кого следовало.

– Может, хватит уже на неё набрасываться? – он сердито посмотрел на Бьорна и Александра. – Все ведут себя так, будто она единственная, у кого есть секреты! Может, она просто пытается отвлечь внимание от кого-то другого?

Иштван, до сих пор молча сидевший в стороне и мрачно ковырявший вилкой в тарелке, поднял голову. Его лицо было бледным, глаза уставшими. Семейные скандалы, подозрения и общая гнетущая атмосфера достигли в нем точки кипения.

– А у кого их нет? – неожиданно громко и резко бросил он. – Секретов? Может, кто-то везет на катамаране эти самые вполне материальные секреты?

Он сказал это почти машинально, выплеснув наружу ту мысль, что не давала ему покоя с самого утра. Он не думал о последствиях, он просто устал от всего этого театра. Его слова повисли в зловещей тишине.

Бьорн первый пришел в себя. Он медленно повернулся к Иштвану, и его лицо выражало уже не скепсис, а нечто похожее на холодное любопытство ученого, нашедшего новую, многообещающую аномалию.

– Что ты имеешь в виду, Иштван? – спросил он тихо, и его тихий голос был страшнее любого крика.

Иштван опомнился. Его глаза метнулись по сторонам, он увидел испуганные и вопрошающие взгляды.

– Я… я ничего не имею в виду, – пробормотал он, отодвигая тарелку. – Просто… глупая шутка. Устал я.

Но семя было брошено. И на этот раз оно упало не на каменистую почву шуток, а в благодатную почву всеобщего страха и недоверия. Ужин был безнадежно испорчен. Паоло смотрел на свое творение – прекрасную, ароматную пасту, которую никто уже не будет есть. Он хотел накормить их ужином, который напомнил бы им о доме. Но получилось, что он подал им их собственный страх, под соусом из неприязни и с гарниром из недоверия.

Один за другим, молча, все поднимались и уходили с палубы, оставляя на столе нетронутый десерт и тяжелое, гнетущее молчание, которое было красноречивее любых обвинений. Трещина в корпусе их дружбы превратилась в зияющую пропасть. И на её дне уже явственно виднелось нечто новое, страшное и неведомое – тень большого преступления, в котором каждый из них мог оказаться осознанными или невольным соучастником.

ГЛАВА 13. МОСТ МЕЖДУ БУДОЙ И ПЕШТОЙ

Сумерки в океане были наполнены гулом двигателя, шепотом воды вдоль бортов и оглушительным грохотом мыслей в голове Иштвана. Он стоял на корме, опираясь локтями о леер, и смотрел на фосфоресцирующий кильватерный след. Белая пена за кормой казалась единственной реальной вещью в этом безбрежном черном пространстве. Все остальное – прошлое, будущее, долг – расплывалось в тревожных, неясных очертаниях.

Он достал телефон. На экране, несмотря на слабый спутниковый сигнал, загрузилась фотография. Бригитта. И маленький Матьяш, их сын, которому исполнилось всего четыре месяца, когда Иштван уехал в эту безумную экспедицию. На снимке Бригитта улыбалась, но в её глазах – усталость, а в уголках губ залегли тонкие морщинки беспокойства, которых не было раньше.

Иштван провел пальцем по экрану, перелистнул. Еще одно фото – они в Будапеште, на мосту Сеченьи. Только поженились. Бригитта, закинув голову, смеется, обняв его за шею, а он смотрит на нее с таким обожанием, что сейчас ему становится стыдно за свою нынешнюю растерянность. Дунай тогда был синим и праздничным, а огни Буды и Пешта – обещанием бесконечного счастья.

Они тогда встретились на этом мосту. Их первое свидание. Она – веселая, импульсивная девушка из Пешта, студентка-искусствовед. Он – застенчивый, увлеченный своими чертежами парень из Буды, будущий инженер-судостроитель. Она учила его видеть красоту в изгибах линий, а он возражал ей. Мол, эта красота должна быть еще и прочной.

– Ты соединяешь берега, как твои понтоны и наводные мосты, – шутила она тогда. – Только не дай нам с тобой стать как Буда и Пешта – вместе, но по разные стороны реки.

– Этому никогда не бывать!..

Он горько усмехнулся в темноте. Получилось точно так.

Его телефон вибрировал, прерывая тягостные размышления. Входящий вызов. Бригитта. Сердце екнуло – то ли от радости, то ли от предчувствия нового витка ссоры. Он принял вызов.

На экране возникло её лицо. Без макияжа, волосы собраны в небрежный пучок. И фон был не уютной

– Иштван? – её голос был хриплым от усталости.

– Алло? Что случилось?! Он в порядке?

– Температура. Сорок. Целую ночь. Врачи говорят, вирус. – Она говорила монотонно, словно заученную фразу. – Я не спала двое суток.

В груди у него все сжалось в ледяной ком.

– Боже, Гитта… Я…

– Не надо, – она перебила его, и в её голосе впервые зазвучали живые эмоции – горечь и обида. – Не надо слов. Где ты был, когда он плакал от жара? Где ты был, когда я металась между ним и звонками в страховую? Ты был в своем океане. Со своей командой. Со своим катамараном.

Он молчал. Какие могли быть слова? Она была права. Абсолютно права.

– Знаешь, что я сегодня поняла, глядя на него? – её голос дрогнул. – Я поняла, что ты для него – просто картинка на экране. Красивая, улыбающаяся, но не настоящая. И скоро он к этому привыкнет. А потом и я привыкну.

– Не говори так, – тихо, почти умоляюще, выдохнул он. – Я же строю для нас будущее. Эта экспедиция… это шанс!

– Будущее? – она горько рассмеялась. – Какое будущее? Я каждый день молюсь, чтобы с тобой ничего не случилось! А ты говоришь о каком-то будущем! Наше будущее здесь! Сейчас в этой больничной палате! Оно болеет, плачет и зовет папу, которого нет!

Бригитта замолчала, переведя дух. По её щеке медленно покатилась слеза.

– А может, ты там завел себе новую «подругу»? Эта русская, Таня, например? Или наша египетская принцесса? С ними, наверное, гораздо веселее, чем с уставшей женой и больным ребенком.

Эта мысль, брошенная в отчаянии, показалась ему настолько абсурдной, что он даже не нашелся, что ответить. Его мир сузился до треснувшего экрана телефона, до её заплаканного лица и до тихого сопения их сына.

– Я не могу так больше, Иштван, – прошептала она. – Или ты возвращаешься к следующей неделе, или… или мы уезжаем к моим родителям. В Пешт. Насовсем.

Раздались короткие гудки. Она положила трубку.

Иштван опустил руку с телефоном. Он стоял, не двигаясь, и смотрел в ночь. Океан, который еще минуту назад казался ему символом свободы, теперь ощущался гигантской, безразличной тюрьмой. Он был заперт в тысячах миль от того места, где сейчас он так нужен. От своего дома.

Он медленно спустился в каюту-батискаф. Здесь пахло краской, деревом и металлом. На столе лежали чертежи его нового проекта – семейной круизной яхты. Он называл её в уме «Бригитта». Легкая, маневренная, безопасная, с удобной каютой для ребенка. Он рисовал её в те редкие минуты, когда тоска по дому становилась невыносимой.

Иштван взял в руки карандаш и попытался что-то начертить, но линии не слушались. Перед глазами стояло лицо жены и образ больного сына.

«Что я наделал? – думал он, сжимая виски пальцами. – Я, который должен строить корабли, понтоны и… наводные мосты, разрушаю самый главный мост. Я бросил их».

Он вспомнил, как Бригитта помогала ему делать первые презентации его проектов, как она верила в него, когда никто другой не верил. Она была его самым преданным сторонником. А он отплатил ей тем, что сбежал при первой же возможности, оставив её одну с новорожденным ребенком и грудой проблем.

Разрыв между двумя городами, Будой и Пештом, который когда-то казался ему таким романтичным, теперь превратился в пропасть в его собственной душе. С одной стороны – долг, семья, ответственность. С другой – мечта, авантюра, этот дерзкий проект катамарана, жажда признания.

Он подошел к надводной части иллюминатора. Где-то там, на востоке, был его дом. Его крепость. Которую он сам покинул, оставив в осаде.

«Мост… – подумал он. – Я должен построить мост обратно. Пока не стало слишком поздно».

Решение созрело в нем внезапно, с кристальной ясностью. Оно было горьким, но единственно верным. Как только они достигнут следующего порта, он уедет. Бросит эту экспедицию, команду, свой катамаран. Он должен вернуться. Исправить то, что еще можно исправить.

Иштван снова посмотрел на чертежи яхты «Бригитта». Теперь это был не просто проект. Это было обещание. Обещание, которое он должен был выполнить.

Он взял телефон и отправил короткое сообщение: «Я люблю тебя. Я люблю вас обоих. Скоро буду дома».

Ответа не последовало. Но он и не ждал его. Он знал, что слова теперь ничего не стоят. Только действия. И его следующим действием будет не проверка балластов или настройка паруса. Его следующим шагом будет заказ билета на самолет. Домой.

ГЛАВА 14. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

Утро после провалившегося ужина встретило их неестественной тишиной. Катамаран, казалось, затаился, прислушиваясь к напряжению, витавшему в воздухе гуще морского тумана. Даже океан вел себя прилично, лишь изредка лениво перекатывая мелкую зыбь, словно боясь потревожить хрупкое перемирие, установившееся на борту. Солнце поднималось в безоблачном небе, но его лучи, обычно такие жизнерадостные, сегодня казались безразличными и холодными.

Члены экипажа избегали друг друга, словно зараженные странной болезнью. Паоло молча, без привычных шуток и напева, готовил завтрак. Бьорн уткнулся в экраны приборов с таким видом, будто от их показаний зависела судьба вселенной. Иштван, бледный и не выспавшийся, сидел в углу и смотрел в одну точку, мысленно продолжая вчерашний разговор с женой. Анна Мари, не выпуская из рук Лилу, украдкой наблюдала за Бьорном, пытаясь понять, что творится за его непроницаемой маской.

Таня и Самира, случайно столкнувшись у кофейника, промолчали, как немые, разлили себе кофе и разошлись в разные стороны. Воздух был наполнен невысказанными словами, подозрениями и страхами, которые витали вокруг, как назойливые мухи.

Александр вышел из рубки с серьезным лицом. Он прошел к центральному столу в кают-компании и, обводя взглядом всех присутствующих, произнес:

– Собрание. Все сюда. Нам нужно принять решение.

Его слова прозвучали как приговор. Все медленно, нехотя, собрались вокруг стола, занимая места так, чтобы между ними было как можно больше свободного пространства.

– Какое решение? – хмуро спросил Бьорн, не отрывая взгляда от своих сложенных на столе рук.

– Мы можем повернуть назад, – четко выговорил Александр. – Вернуться на Ибицу, отчитаться перед полицией, дать дополнительные показания, если они потребуются и… разъехаться по домам. Закончить это.

Тишина, последовавшая за его словами, была оглушительной. Мысль о возвращении, о капитуляции, витала в воздухе с самого утра,

– Сдаться? – Бьорн поднял на него глаза, и в них вспыхнул знакомый огонек. – После всего, что мы начали? После подготовки, после того как мы уже вышли в Атлантику? Нет. Мы продолжим. Наука не должна страдать из-за каких-то криминальных разборок.

– А я голосую за возвращение, – тихо, но твердо сказал Иштван. – У меня есть семья. Жена, ребенок. Я не могу рисковать. Я не должен рисковать.

– Рисковать? – Паоло горько усмехнулся. – А разве мы уже не в зоне риска? Нас подозревают в убийстве, за нами, возможно, следят, мы друг друга в грош не ставим! Какой еще риск?

– Я тоже хочу вернуться, – еще тише проговорила Анна Мари, прижимая к себе Лилу. – Мне страшно.

Голосование оказалось на редкость быстрым и безрадостным.

– За продолжение, – сказал Александр.

– За продолжение, – тут же отозвался Бьорн.

– Я… наверное, тоже, – после паузы произнес Паоло. – Иначе весь этот сыр-бор был зря.

– За возвращение, – повторил Иштван.

– И я, – прошептала Анна Мари.

Все взгляды обратились на Татьяну и Самиру. Девушки молчали, избегая смотреть друг на друга. Их голоса должны были стать решающими.

***

Секунды, пока Таня и Самира молчали, показались вечностью. Александр смотрел на них, и в его глазах читалась не просьба, а ожидание. Он передал им тяжесть выбора, и теперь они должны были решить судьбу всей экспедиции.

Татьяна медленно подняла голову. Её лицо было серьезным, но спокойным.

– Если мы вернемся, – начала она, обводя взглядом всех, – мы никогда не узнаем правды. И будем до конца жизни подозревать друг друга. Я не хочу с этим жить. Мы должны плыть дальше. Чтобы доказать, в первую очередь самим себе, что мы не стали окончательно теми, кем себя порой показывали в последние дни.

Её слова, тихие, но уверенные, произвели впечатление на всю команду. Даже Бьорн смотрел на неё с нескрываемым уважением. Она говорила не о науке, не о страхе, а о чем-то более важном – о чести и доверии.

Самира, услышав это, почувствовала странный прилив решимости. Она посмотрела на Александра, на его уставшее, но непоколебимое лицо, потом на Паоло, который смотрел на неё с немым вопросом. Мысль о возвращении в Каир, к Масуду, к будущей жизни в золотой клетке, внезапно показалась ей куда более страшной, чем все океанские штормы и подозрения вместе взятые. Здесь, на краю света, у неё был шанс. Шанс на свободу. И этот шанс могла дать ей только эта безумная экспедиция.

– Я тоже за продолжение, – неожиданно для себя сказала она. – Мы должны плыть дальше.

Решение было принято. Пять против двух. Катамаран ложился на новый курс – вглубь Атлантики, навстречу неизвестности и новым опасностям.

Александр кивнул, и в его глазах вспыхнула благодарность, особенно когда он посмотрел на Таню.

– Значит, решено. Мы продолжаем. Но с этого момента – никаких тайн, никаких подозрений за спиной. Если у кого-то есть опасения или информация – сразу выкладываем всем. Мы или выплывем вместе, или утонем вместе. Ясно?

– Как божий день, – мрачно пошутил Паоло. – Только день сегодня, как на грех, пасмурный.

Команда медленно расходилась. Иштван и Анна Мари выглядели подавленными, но подчинились решению большинства. Бьорн снова уткнулся в приборы, но теперь его сосредоточенность имела иной оттенок – он чувствовал ответственность за тех, кто остался.

Таня и Александр вышли на палубу. Катамаран плавно развернулся, его нос указывал теперь на открытый океан. Ветер крепчал, наполняя паруса, и судно с новой силой устремилось вперед, разрезая водную гладь.

Они стояли у леера, плечом к плечу, и смотрели на расходящиеся перед ними волны. Они пересекли не просто условную границу в морской карте. Они пересекли Рубикон собственного страха. Обратного пути не было. Впереди был только океан, полный загадок, опасностей и, возможно, единственного шанса на спасение – правды.

– Спасибо, – тихо сказал Александр, глядя на горизонт.

– За что? – удивилась Таня.

– За то, что не дала нам разбежаться, как испуганным тараканам. За то, что напомнила, зачем мы здесь.

– Я напомнила это в первую очередь себе, – честно призналась она.

Он повернулся к ней, и в его глазах она увидела не только усталость и ответственность, но и что-то новое – твердую, как скала, решимость. Они были в одной лодке. Теперь уже навсегда. И им предстояло плыть до конца, чего бы это ни стоило.

Где-то в глубине, под днищем катамарана, в левом баллоне, надежно укрытые от посторонних глаз, лежали краденные древние сокровища и пачки наркотиков, а вместе с ними – разгадка их бед. Но они пока не знали об этом. Они знали только, что отступать некуда, и что самый страшный шторм поджидает их не в океане, а в их собственных душах. И этот шторм был еще впереди.

ГЛАВА 15. ГОЛОС ИЗ ШАНХАЯ И ВОСПОМИНАНИЯ

Тишина, установившаяся на катамаране после принятия судьбоносного решения, была не мирной, а зыбкой и настороженной, словно поверхность океана перед бурей. Воздух, напоенный солеными брызгами и запахом нагретого на солнце паруса, казался густым и тягучим. Даже вездесущие чайки, обычно сопровождавшие судно с назойливыми криками, сегодня молча скользили на крыльях в вышине, словно почуяв напряжение, витавшее на палубе.

Первым нарушил затишье Бьорн. Его возмущенный возглас прозвучал из рубки, где он возился с приборами.

– Опять датчик солености дает сбой! – провозгласил он, появляясь на палубе с хмурым видом. – Дешевое российское оборудование! Я же говорил, что нужно было брать норвежские аналоги!

Александр, проверявший натяжение снастей, обернулся. Его лицо, еще недавно озаренное решимостью, снова помрачнело.

– Может, дело не в происхождении прибора, а в том, кто с ним обращается как с футбольным мячом? – парировал он, вспомнив, как Бьорн чуть не утопил свой любимый планшет во время шторма у берегов Крита. – Или ты забыл, как твой «надежный норвежский гаджет» решил искупаться в Эгейском море?

Норвежец вспыхнул, но парировать было нечем. Конфликт, едва утихший, снова готов был вырваться наружу, подобно пару со свистом из перегретого котла.

В этот момент Таня, наблюдавшая за перепалкой с видом уставшего школьного учителя, решила вмешаться.

– А что, если мы попросим помощи у Юнгзе? – предложила она. – Он разбирается в электронике лучше любого из нас.

Идея повисла в воздухе. Юнгзе Чжан, их «дистанционный член экипажа», оставался за кадром, призрачным существом из

– Почему бы и нет? – на удивление быстро согласился Александр, видя в этом шанс разрядить обстановку. – Он уже сто раз предлагал свою помощь.

Бьорн, поморщившись, кивнул. Гордость гордостью, но научные данные были дороже.

Через несколько минут, после недолгой возни с антенной, на экране ноутбука в кают-компании замигало окно видеосвязи. Картинка прыгнула, зашипела и наконец стабилизировалась, разделившись на две части. С одной стороны – уставшие, загорелые лица команды, сгрудившиеся вокруг стола. С другой – улыбающееся, добродушное лицо Юнгзе Чжана.

Комната их китайского друга представляла собой хаотичное, но на удивление уютное зрелище. Стены были заставлены книжными полками, доверху забитыми фолиантами и стопками бумаг. На столе, среди вороха проводов и нескольких мониторов, горкой лежали какие-то минералы, поблескивая красными и малахитовыми прожилками.

– Друзья мои! – раздался его голос, немного приглушенный расстоянием, но полный неподдельной радости. – Как ваше плавание? Вы уже видели гигантских скатов? А акул? А может, русалок? Ой, – он рассмеялся своим характерным, дробным смехом, – вы же еще не в районе Бермудского треугольника!

Его заразительный смех и простодушный энтузиазм действовали как бальзам на издерганные нервы команды. Даже Бьорн не удержался и улыбнулся.

– Пока что наш главный враг – это капризная электроника, Юнгзе, – сказал Александр. – Датчик солености опять бастует.

– А, это мы исправим! – воскликнул Юнгзе, и его пальцы застучали по клавиатуре с быстротой дятла. – Сейчас я подключусь… Один момент… Так-так-так… Вижу проблему. Глупая ошибка в прошивке. Кто-то пытался её «улучшить» и только все испортил. Секундочку…

Пока он колдовал над кодом, болтая без умолку и расспрашивая каждого о самочувствии, о погоде, о видах, напряжение на борту стало понемногу рассеиваться. Паоло даже пошутил:

– Скажи, Юнгзе, а у тебя там, в Шанхае, случайно нет дистанционно управляемой пиццы? А то наш итальянский повар, – он указал большим пальцем на себя, – сегодня в забастовке из-за вчерашних страстей.

– Дистанционную пиццу пока не изобрели, а я сейчас изучаю уральские рецепты. Пельмени. Много общего! – оживился Юнгзе. – Единственное, вот скажите, Сашура, Танюшка, а чем на самом деле принципиально отличаются щи от борща? Я ни в одной книге не могу найти внятного объяснения!

Смех, наконец, прозвучал искренне и естественно. На несколько минут они снова стали просто компанией друзей, объединенных общим делом, а не подозревающими друг друга невольниками.

Юнгзе, закончив с датчиком (проблема оказалась в паре строк кода, которые он исправил за несколько минут), внезапно стал серьезен. Его улыбка исчезла, а взгляд, обычно беззаботный, стал сосредоточенным и тревожным.

– Друзья, – сказал он, и его голос потерял свою легкомысленную тональность, – пока я копался в ваших данных, я параллельно мониторил спутниковые снимки и информацию о течениях. Впереди, в Атлантике, формируется очень интересная, но… опасная аномалия.

На палубе снова повисла тишина, но на этот раз иного свойства – напряженная, полная ожидания.

– Что за аномалия? – спросил Бьорн, и в его голосе послышался профессиональный интерес, заглушивший на время все остальные эмоции.

– Пока рано говорить со стопроцентной уверенностью, – ответил Юнгзе, – но сочетание факторов… сильное подводное течение, сталкивающееся с встречным ветром, особенности рельефа дна… Все это создает идеальные условия для образования волны-убийцы. Пока это лишь экстраполяция данных математической модели, но… будьте готовы. Я буду на связи и постараюсь дать вам более точный прогноз.

Слова «волна-убийца», произнесенные сейчас вслух, прозвучали как призыв. Они были той самой целью, ради которой они отправились в плавание, но теперь, когда встреча с гигантской волной стала вероятной, в воздухе повис леденящий душу страх.

После видеозвонка в кают-компании несколько минут все молчали. Каждый переваривал услышанное. Их личные склоки, подозрения и страхи вдруг померкли перед лицом реальной, осязаемой угрозы, исходившей от самой природы.

– Ну что ж, – первым нарушил тишину Бьорн, – похоже, наше оборудование должно работать идеально. Капитан, предлагаю проверить крепления кабины-батискафа и все аварийные системы.

– Согласен, – кивнул Александр. – Иштван, ты с нами?

Венгр, до этого сидевший с отсутствующим видом, встрепенулся и кивнул. Впервые за несколько дней у него появилось дело, которое могло отвлечь его от тягостных мыслей.

Трое мужчин вышли на палубу и принялись за работу. Их движения, сначала скованные и неловкие, постепенно становились все более слаженными. Александр и Бьорн, забыв на время о взаимных претензиях, координировали действия, а Иштван с профессиональной дотошностью проверял каждый замок, каждый сварной шов на сферической кабине.

Таня, наблюдая за ними из кают-компании, подумала, что этот совместный труд был для них тем, чем был чай с имбирем от Паоло для Анны Мари – лекарством, пусть и временным.

Вечером, когда первые звезды зажглись на потемневшем небе, Александр получил от Юнгзе письмо. Тот, как и обещал, прислал архивные фотографии и документы по экспедициям «Кон-Тики» и «Ра». Александр листал их, сидя в рубке при свете настольной лампы. На его лицо ложились тени, а на экране сменяли друг друга черно-белые снимки: Тур Хейердал на плоту из бальсового дерева, Юрий Сенкевич на папирусной лодке «Ра», улыбающиеся, полные энтузиазма лица первооткрывателей.

Он нашел сканированную копию письма своего деда, адресованную другу. Юрий Сенкевич шутил в нем о «морской болезни на папирусной лодке» и о том, что «океан проверяет на прочность не корабль, а команду». Эти слова, написанные многие десятилетия тому назад, отозвались в душе Александра с невероятной силой.

Он вышел на палубу. Ночь была тихой и ясной. Бьорн, как оказалось, тоже не спал и курил у леера, глядя на воду. Они постояли несколько минут молча, слушая, как океан нашептывает свои вечные тайны.

– Дед был прав, – тихо сказал Александр, больше самому себе, чем Бьорну. – Главное – это команда.

Бьорн молча кивнул, сделав последнюю затяжку. Он аккуратно спрятал окурок в металлическую пепельницу-пенал и не произнес ни слова, но в его молчаливом согласии было больше понимания, чем в десятках громких возгласов. Они были похожи на двух враждующих капитанов у карты одного шторма. И молчаливое перемирие между ними было сейчас почти иллюзорным, как стекло лёгкого батискафа перед глубинной мощью Атлантики.

***

Александр печально посмотрел на радар. Ещё совсем недавно их путь казался простым и ясным на той

Жара в древнем городе в тот день была плотной, как ватный халат. Воздух над верфью дрожал, смешивая запах раскалённого металла, свежей краски и далёкого, но упрямого аромата Нила. В тени почти готового катамарана, белоснежного и угловатого, словно пришельца из будущего, собралась вся семёрка. В центре, на ящике из-под заклёпок, был развёрнут огромный, потрёпанный по краям лист папируса – не сувенирный, а самый настоящий, купленный Александром на базаре Хан-эль-Халили. На нём уверенной рукой Иштвана был вычерчен их будущий маршрут – алая нить, убегающая из дельты Нила в бескрайнюю синеву Атлантики.

«Итак, леди и джентльмены, – Александр провёл пальцем от точки «Каир» к «Александрии». – Начало пути. Отсюда, почти от подножия древних пирамид, мы направимся в город, который построил сам Александр Македонский».

– Александрия! – Глаза Самиры загорелись особым блеском. – Там есть подводные руины дворца Клеопатры, – сказала она, и в её голосе зазвучали нотки наследницы великой цивилизации. – Их обнаружили совсем недавно. И библиотека… Легендарная библиотека. Я обязательно схожу в новую, почту память предков.

– Предков, которые сжигали книги? – язвительно бросил Бьорн, не отрывая взгляда от схемы разводки кабелей в рубке.

– Они их коллекционировали! – парировала Самира. – Это римляне всё разрушили. А мы… мы будем плыть мимо истории, которая лежит на дне. Как метафора.

Следующий прыжок – через Средиземное море к Ханье, на греческий остров Крит.

– Эгейское море! – воскликнул Паоло, потирая руки. – Колыбель цивилизации и родина лучших в мире оливок! Я читал, там на рынках продают сыр, который делают в горах из молока овец, пасущихся на травах, пахнущих тимьяном. И вино! Рецина! Греческое смоляное вино!

– А ещё там есть Самарийское ущелье, – добавила Таня, изучая карту. – Самое длинное в Европе. Говорят, по нему можно пройти и почувствовать себя песчинкой между исполинских скал. Думаю, это хорошая тренировка перед океаном.

– Меня больше интересуют минойские дворцы, – вступила в разговор Анна Мари, поправляя очки. – Кносский. Система водоснабжения и канализации у них была сложнее, чем у иных современных городов. Дед бы оценил.

От Крита их алая нить уходила на запад, к африканскому берегу, в Тунис.

– Карфаген, – с придыханием прошептала Самира. – Ганнибал. Римляне так боялись этого города, что посыпали его землю солью. А мы приплывём туда на мирном судне. Символично.

– А я, пожалуй, погружусь с аквалангом посмотреть на римские подводные руины в Байе, – мечтательно сказала Анна Мари. – Там целый город под водой. Как Атлантида, только реальная.

– И потом кускус! – не унимался Паоло. – Настоящий тунисский кускус с рыбой! Я должен заполучить древний рецепт!

Потом их путь лежал через Пальму-де-Майорку.

– Родина Рафаэля Надаля! – сразу выпалил Паоло.

– И готический собор, который строили пять веков, – парировал Бьорн, нахмурившись. – Он стоит на месте бывшей мечети. Напоминание о том, как культуры сменяют друг друга. Как слои геологических пород.

– А мне хочется просто увидеть те самые бухты с бирюзовой водой, которые все показывают на открытках, – тихо сказала Таня. – Иногда нужно просто радоваться красоте, а не искать в ней скрытый смысл.

Следующая точка тогда заставляла учащённо биться сердце каждого. Ибица.

– Легендарный остров вечеринок! – Самира уже мысленно примерила несколько нарядов. – Я знаю, там есть пляж, на котором в полнолуние собираются лучшие диджеи мира!

– А ещё там уникальные природные парки и тихие рыбацкие деревни, – добавил Александр, стараясь сохранить равновесие. – И, если повезёт, мы сможем попасть на тот самый молодёжный фестиваль. Всего на одни сутки. Будем как обычные туристы.

«Всего на одни сутки», – мысленно повторил он, даже не подозревая, какая тень ляжет на эти слова в будущем.

От Ибицы маршрут делал крюк, уходя сначала на север, в испанскую Картахену.

– Город, основанный Ганнибалом! – оживилась Самира, видя в этом ещё одну связующую нить.

– И крупный порт с богатейшей военно-морской историей, – поддержал её Александр. – Там можно пополнить запасы, проверить оборудование перед решающим броском в Атлантику.

– А ещё там римский театр, который откопали совсем недавно, прямо в центре города, – сказала Анна Мари. – Представляете, ходишь по улицам и под ногами – следы римских легионеров!

Затем – короткий прыжок через Гибралтар в Африку, в Танжер.

– Врата Африки, – прошептала Самира. – Оттуда видно Испанию. Два континента, разделённые и соединённые проливом. И легендарные рынки Танжера, где пахнет кожей, пряностями и загадками.

– И откуда открывается путь в Атлантику, – торжественно заключил Александр. – Наш главный этап.

И вот он, океан. Первая остановка в бескрайних водах – Фуншал, столица острова Мадейра.

– Остров-сад! – воскликнула Таня. – Говорят, там вечная весна. И левады – эти оросительные каналы, по которым можно пройти через весь остров, через лавровые леса, которым миллионы лет.

– А ещё там самое лучшее в мире вино мадера, – подмигнул Паоло. – Его, знаете ли, выдерживали в трюмах кораблей, которые плавали по тропикам. Так что мы идём по стопам бочонков!

– Идеальное место для калибровки приборов, – сухо добавил Бьорн. – И для наблюдения за глубоководными течениями.

Следующий пункт, Понта-Дельгада на Азорских островах, вызывал всеобщий трепет.

– Край света, – задумчиво сказал Иштван, впервые оторвавшись от своих чертежей. – Девять островов, затерянных в сердце Атлантики. Там океан показывает свой настоящий характер.

– Там киты, – тихо произнесла Анна Мари. – Горбатые киты, кашалоты. Настоящие левиафаны. Мы сможем наблюдать за ними с помощью гидрофонов.

– И там, по легендам, находится затерянная Атлантида, – с улыбкой сказал Александр. – Самое подходящее место для охотников за аномалиями.

Потом – долгий, многодневный переход через океан к Бриджтауну на Барбадосе.

– Карибы! – выдохнула Самира, представляя белоснежные пляжи и пальмы. – Ром, пираты…

– И место, где закончила свой путь «Ра-2»! – перебил её Александр, и его глаза горели. – Мы придём туда, как когда-то пришли мой дед и твой, Бьорн. Мы повторим их путь, но с новой целью. Это будет наша дань уважения.

Бьорн молча кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.

Финальной точкой их официального маршрута значился Каракас в Венесуэле. На этом настаивал жених Самиры.

– Мы, конечно, так и сделаем, чтобы сойти на берег и отпраздновать, – сказал Александр. – И понять, что мы сделали это!

Но на папирусе алая пунктирная линия была продолжена синим пунктиром и дальше, вдоль побережья Южной Америки, к устью великой Амазонки.

– Это уже наши с тобой амбиции, Сашура, – сказал Бьорн, впервые используя дружеское прозвище. – За пределами основного плана.

– Почему бы и нет? – согласился Александр. – Если время и деньги позволят. Представьте: мы заходим в пресные воды Амазонки. Катамаран среди джунглей! Изучение воздействия пресной

– И пираньи! – сразу оживился Паоло. – Говорят, из них получается отличный суп! Экзотика!

– Это уже слишком рискованно, – покачала головой Таня. – Наш катамаран не для речных плаваний. Да и времени… У нас всего два летних месяца.

– Мечтать не вредно, – улыбнулся Александр, сворачивая папирус. – Главное – начать. А там… видно будет. Сначала нам нужно дойти до Каракаса. И найти нашу волну.

Они стояли тогда в каирской жаре, глядя на белый корпус своего судна, и каждый видел в этом маршруте что-то своё. Самира – цепочку древних цивилизаций, следы которых она, как будущий искусствовед, могла бы читать как книгу. Паоло – гастрономическое путешествие через вкусы Средиземноморья и Атлантики. Анна Мари – последовательность уникальных экосистем и подводных чудес. Бьорн – цепь точек для сбора бесценных научных данных. Иштван – испытание для своего детища в разных водных условиях. Таня – дорогу к себе, к пониманию, способна ли она выдержать такую авантюру. А Александр – путь к мечте, которая вот-вот должна была стать реальностью. Тогда они ещё не знали, что их ждёт на этом пути…

ГЛАВА 16. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ВИДЕЛ ВСЁ

Комната Юнгзе Чжана в Шанхае представляла собой удивительный гибрид центра управления полётами, минералогического музея и студенческого общежития в ночь перед экзаменом. Если на катамаране «Кон-Тики Второй» царил спартанский минимализм, то здесь каждый квадратный сантиметр пространства был наполнен смыслом, памятью и функцией. Шесть мониторов, образующих полукруг, показывали разную информацию: на центральном – реальное положение катамарана в Атлантике с наложенной спутниковой картой волнений; слева – данные с китайских метеоспутников серии «Фэнъюнь»; справа – открытый чат с командой, где Паоло только что отправил гифку с танцующей тарелкой спагетти.

Но главным обитателем этой комнаты, её душой была не техника. На специальных полках, аккуратно разложенная на бархатных подушечках, лежала его страсть – коллекция уральских самоцветов. Тёмно-зелёный малахит с концентрическими узорами, напоминающими срезы древних деревьев; сине-голубая бирюза цвета карибских лагун; переливчатый авантюрин, в глубине которого будто горели золотые искры; густо-фиолетовый чароит с причудливыми прожилками. Рядом на столе лежал рукописный томик сказов Бажова на китайском – его собственный перевод, над которым хозяин комнаты работал уже два года, пытаясь передать не только смысл, но и ту особую уральскую магию, что блистала в каждом слове, словно переливы самоцветов.

Юнгзе представил друзей. Сейчас они в открытом океане. Он откинулся на спинку кресла, и его всегда улыбчивое, полноватое лицо на мгновение омрачилось тенью усталости. Он провёл рукой по лицу, словно смахнув невидимые брызги волны. «Жаль, что я не с ними!» Его взгляд упал на скромную фотографию в простой деревянной рамке. Снимок был сделан десять лет назад: он, щекастый мальчик в очках, и его отец, Чжан Вэй, на фоне строгого здания Китайского национального космического управления. Отец смотрел в камеру с привычной суровостью, его рука лежала на плече сына, но взгляд был устремлён куда-то поверх головы фотографа – будто он уже видел очертания следующей лунной станции.

Матери на фотографиях в доме не было. Ким Ён, его мать-кореянка, ушла из их жизни, когда Юнгзе было пять. Он помнил смутно: запах её духов с нотками жасмина, тёплые руки, укладывающие его спать, и затем – пустота. Глухая, всепоглощающая пустота в огромной квартире, которую не могли заполнить ни няни, ни дорогие игрушки. Именно тогда он начал коллекционировать камни – вечные, молчаливые, неизменные. В их холодной тверди была какая-то странная утешительная стабильность.

Чжан Вэй был не самым простым отцом. Он был одним из «железных маршалов» китайской космической программы. Именно под его руководством миссия «Чанъэ-4» совершила первую в истории мягкую посадку на обратной стороне Луны, а «Чанъэ-5» блестяще доставила на Землю почти два килограмма лунного грунта. Юнгзе рос на статьях о подвигах отца, но сам Чжан Вэй был для него далёким титаном, чьи редкие визиты домой напоминали короткие рабочие совещания.

Всё изменилось три месяца назад. Прямо в Центре управления полётами в Пекине, во время критической фазы стыковки нового модуля с орбитальной станцией «Тяньгун», у Чжан Вэя случился обширный инфаркт. Не стресс, не переутомление – его сердце, десятилетиями отдававшее все ресурсы космосу, просто исчерпало свой лимит. Врачи говорили, что выжил он только благодаря феноменальной силе воли.

Сейчас Юнгзе поднялся с кресла и на цыпочках вышел из своей комнаты. В просторной, аскетично обставленной гостиной, на дорогом ортопедическом диване, полулежал его отец. Лицо его, обычно напоминающее высеченное из гранита изваяние, было серым и уставшим. На его запястье был надет современный кардиомонитор, синхронизированный с приложением на телефоне Юнгзе.

– Ба-ба, – ласково обратился Юнгзе, используя детское обращение, которое раздражало отца. – Пора на нашу ежедневную миссию. Врач сказал – обязательно.

Чжан Вэй тяжело вздохнул, глядя в панорамное окно на небоскрёбы Пудуна.

– У меня телеметрия с «Тяньчжоу»… Мне нужно проверить…

– «Тяньчжоу» долетит и без тебя, – мягко, но неумолимо парировал Юнгзе. – А твоё сердце – нет. Оно требует перезагрузки. Как компьютер перед важным запуском.

Это был их новый, выстраданный ритуал. Юнгзе, всегда считавшийся в семье мягкотелым мечтателем, неожиданно для всех проявил стальную волю. Он изучил десятки медицинских статей, скачал специализированное приложение для кардиореабилитации, составил цветную таблицу приёма лекарств и строгий график дня. Каждое утро – лёгкая гимнастика. В 16:00 – обязательная прогулка в парк. В 19:00 – ужин с минимальным содержанием соли. В 22:00 – отбой. Он обращался с отцом так, как тот когда-то вёл себя с ним – требовательно, без сантиментов, но с глубочайшей, тщательно скрываемой заботой.

– Ты стал слишком самоуверенным, – ворчал Чжан Вэй, позволяя сыну накинуть на свои некогда мощные, а теперь осунувшиеся плечи лёгкую куртку.

– Я не самоуверенный, – улыбнулся Юнгзе, поправляя очки. – Я просто твой главный инженер по жизнеобеспечению. И сейчас твоя миссия – выздороветь. Как когда-то миссией «Чанъэ» было долететь до Луны.

Они медленно шли по аллее парка. Чжан Вэй молчал, погружённый в свои мысли, а Юнгзе без умолку болтал, пытаясь заполнить ту тишину, что всегда висела между ними как невидимая стена.

– Представляешь, Паоло сегодня устроил соревнование по ловле кальмаров и чуть не плюхнулся за борт с голым задом! – смеялся он, а его собственное сердце сжималось от беспокойства за друзей. – Его спас Иштван, схватив за штаны. Правда, они немножко лопнули. А Таня, наша северная волшебница, поймала огромную дорадо. Самира тут же назвала её

– Ты тратишь своё время и мой доступ к спутникам на детские игры, – отрезал отец, но без привычной резкости. В его голосе слышалась лишь глубокая, копившаяся годами усталость.

– Это не игры, ба-ба, – возразил Юнгзе. – Это наука. И дружба. Ты же всегда говорил, что самые сложные проекты – это всегда работа команды. Вот и я – часть команды. Только дистанционная, аналитическая!

Он вспомнил, как чуть больше года назад, в языковом лагере на Кипре, он и Анна Мари были изгоями. Его английский был чудовищным. Он мог с лёгкостью обсуждать дифференциальные уравнения в частных производных или принципы работы лидаров, но не мог заказать в кафетерии сэндвич, чтобы его поняли. Анна Мари была немногим лучше, прячась за своими массивными очками в роговой оправе и книгами Жак-Ива Кусто.

Их спасителем стал Паоло. С итальянской непосредственностью он подошёл к их столику, улыбнулся своей солнечной улыбкой и заявил: «Вы оба говорите на английском, как мой кот на сицилийском диалекте. Это нельзя исправить, это можно только пережить! Давайте будем страдать вместе!» Он усадил их втроём и заставил играть в простейшие игры, объясняя правила с помощью отчаянной пантомимы, рисунков на салфетках и щедро приправляя уроки итальянскими ругательствами, которые почему-то запоминались лучше всего. Смех стал их универсальным языком. Юнгзе помнил, как однажды вечером, после очередного провального теста, они сидели втроём на пустынном пляже, и Анна Мари, глядя на разгорающиеся в небе звёзды, вдруг чисто, почти без акцента, процитировала сложный пассаж из технического мануала к глубоководному аппарату «Ныряющее блюдце». Юнгзе посмотрел на неё – на эту хрупкую, невероятно умную девочку с вечно серьёзным лицом и смешной мартышкой на плече – и почувствовал, как в его груди что-то ёкнуло. Тёплое, тревожное, новое. И ему показалось – или это не показалось? – что и она смотрела на него в тот момент не как на товарища по несчастью, а с каким-то другим, более мягким и заинтересованным выражением…

Вернувшись с прогулки, Юнгзе усадил отца в кресло, вручил ему таблетки и стакан тёплой воды, а сам вернулся к своим мониторам. Он активировал платную подписку, которую его отец использовал для служебных нужд – премиальный доступ к данным китайских метеоспутников «Фэнъюнь» с их радарами с синтезированной апертурой, способными заглянуть в саму душу океана. Его пальцы заскользили по клавиатуре, вызывая на экран потоки данных. Он сравнивал европейские и американские прогностические модели со своими расчётами, искал те самые «зоны сингулярности» в полях давления и волнения, где из спокойной глади мог родиться тот самый монстр – блуждающая волна-убийца.

В чате высветилось новое сообщение. От Анны Мари.

«Юнгзе, привет. Как чувствует себя твой отец? Лилу передаёт тебе привет – она украла и сгрызла красный карандаш Бьорна. Наш норвежец в ярости, но пытается это скрыть».

Он рассмеялся, и его лицо снова озарилось счастливой улыбкой. Она никогда не забывала спросить его о здоровье отца.

«Спасибо, Анна. С папой сегодня значительный прогресс – он прошёл полтора километра и только один раз вспомнил про лунный грунт. А вы будьте осторожнее. Вижу небольшое усиление ветра на вашем курсе. Пока ничего критичного, но мой скатограф показывает интересную рябь в двухстах милях к северо-западу. Похоже на зародыш чего-то большого. Я слежу. И… передай Лилу, что она молодец».

«Мы знаем. Спасибо, что ты с нами, Юнгзе. По-настоящему».

Эти простые слова значили для него больше, чем любые данные со спутников. Он был с ними. Не физически, но его разум, его забота, его способности были там, на этом крошечном катамаране, покоряющем бескрайнюю Атлантику. Он был их глазами в космосе, их часовым в океане информации, их невидимым штурманом.

Юнгзе взял с полки кусок уральского малахита, подаренный ему в свое время по почте. Сашура раздобыл его у знакомого геолога. Камень был прохладным и удивительно гладким. Его давняя мечта – когда-нибудь побывать на Урале, пройти по следам Данилы-мастера, увидеть те горы, где рождались эти каменные цветы. Может быть, когда отец окончательно поправится… Может быть, если пригласить с собой Анну Мари…

Он снова посмотрел на мониторы. Его друзья были там, в огромном, непредсказуемом океане. А он был здесь, в своей комнате в Шанхае, прикованный долгом и сыновней любовью к отцу. Но в этот момент он не чувствовал себя в заточении. Он видел себя на командном мостике самого важного корабля в своей жизни. Он вёл их сквозь штормы и штили. И это знание наполняло его тихой, спокойной гордостью и счастьем, которое было куда ценнее любого лунного грунта.

ГЛАВА 17. НАСЛЕДИЕ «КОН-ТИКИ»

Рассвет заставал «Кон-Тики Второго» – или «Полунаутилус», как его иногда в шутку называли – в состоянии тихого, самодостаточного существования. Он не просто стоял на воде; он жил на ней своей особой, техно-поэтической жизнью. Двенадцать метров легкого, но упрямого композита, два стройных белоснежных корпуса-баллона соединенные широкой платформой, – он походил не на судно, а на гигантского морского козодоя, присевшего отдохнуть на волнах.

Его главной гордостью была невидимая с первого взгляда автономность. Пока большая часть команды спала, катамаран трудился. Двусторонние солнечные панели, плавно изгибавшиеся над палубой, как чешуя фантастической рыбы, уже ловили не только первые прямые лучи, но и отраженный от воды свет – хитрая уловка Иштвана, который вечно твердил, что океан должен работать на них, а не они на океан. Тихое жужжание, похожее на песню огромной цикады, исходило от ветрогенератора на стальной мачте – даже ночной бриз он умудрялся превращать в драгоценные ватты.

– Смотри-ка, наш щегол опять зарядился на треть, – будил иногда всех Иштван, тыча пальцем в показатели на планшете. – Пока мы храпели, он трудился. Настоящий венгерский трудяга, только без усов и паприки.

Электрическая силовая установка была сердцем этого хозяйства – тихим, мощным и капризным, как диковинный зверь. Александр и Бьорн относились к ней с почти религиозным трепетом, ежеутренне проверяя «пульс» и «давление». А Паоло утверждал, что слышит, как она мурлычет на малых оборотах.

– Если она когда-нибудь запоёт арию, я не удивлюсь, – шутил он. – Итальянские инженеры, наверное, приложили руку.

Главным же фокусом, делавшим этот катамаран непохожим ни на что, была та самая сферическая кабина между корпусами. В обычном режиме

– Представьте! Прямо посреди океана мы можем нырнуть всем скопом! Как горошины в стручке! Никаких отдельных водолазов, всё цивильно, с кондиционером и видами!

Вместимость в восемь-десять человек делала судно не тесным, но и не пустым – оно было ровно такого размера, чтобы чувствовать себя маленьким плавучим миром, где у каждого есть свой угол, но нельзя спрятаться от всех. Всё здесь было продумано для долгого плавания: опреснители, высасывающие питьевую воду из морской, холодильники, работающие от накопленных за день солнечных ватт, и даже крошечная оранжерея для зелени, за которой ревностно ухаживала Анна Мари, а Лилу радостно мешала ей, как могла.

Когда же ветер наполнял широкий, компьютером управляемый парус, катамаран преображался. Он переставал быть эдакой умной, самодостаточной глыбой и становился существом стихии – легким, стремительным, почти летящим. В такие моменты даже вечно скептичный Бьорн смягчался.

– Ладно, – говорил он, глядя на бегущую по воде тень паруса. – Для коробки с розетками он держится довольно бодро.

Это было их ковчегом, их лабораторией, их домом и их загадкой. И как всякий настоящий дом, он хранил не только их мечты и запасы, но и тайны, о которых они пока даже не подозревали.

Солнце в Атлантике, вдали от испанских курортов, было другим – не слепяще-золотым, а жидким и белесым, выжигающим последние краски из выцветшей лазури неба и воды. Катамаран застыл в зоне полного штиля, словно муха в гигантской капле янтаря. Океан превратился в плоское, душное зеркало, в котором отражалось лишь безжалостное марево. Воздух не колыхался, паруса беспомощно обвисли, и даже чайки, эти вечные попрошайки портов, покинули их, не находя здесь ни ветра, ни добычи. Казалось, сам мир затаил дыхание, замер в тягостном ожидании, и только легкая, едва заметная зыбь, бежавшая от носа катамарана, напоминала, что они не приклеены к стеклу гигантского аквариума.

Безделье и духота действовали на нервы куда сильнее, чем любой шторм. Все расползлись по углам, пытаясь спастись от зноя и тягостных мыслей. Паоло, сняв майку и обнажив загорелый торс, с видом заправского механика копался в моторе, время от времени что-то бормоча на своем певучем итальянском. Пот стекал у него по спине ручьями. Иштван уткнулся в экран ноутбука, но взгляд его был пуст и устремлен куда-то в бесконечность, за пределы пикселей и схем; после распоряжений, которые он выдал Паоло, он не работал. Просто прятался в цифровом мире от давящей реальности. Анна Мари, красная как редис, сидела в тени рубки, прижав к груди Лилу, и старалась дышать ровно, хотя каждую секунду готова была отдать королевство за глоток свежего воздуха и крупицу уверенности в завтрашнем дне. Мартышка, чувствуя беспокойство своей хозяйки или ещё что-то, тихо поскуливала, уткнувшись мохнатой мордочкой в её шею.

Таня пыталась читать медицинский справочник, но слова расплывались перед глазами. Она поймала себя на том, что уже пятый раз перечитывает один и тот же абзац о симптомах морской болезни, и с досадой швырнула книгу на сиденье. Её взгляд упал на Самиру. Та, откинувшись на подушки, с закрытыми глазами и наушниками в ушах, делала вид, что спит, но идеально подведенные стрелки глаз подрагивали. Притворство было столь же прозрачным, сколь и бесполезным. Напряжение висело в воздухе, густое, как бульон, и его не могли развеять ни шутки Паоло, ни попытки Сашуры сохранить видимость порядка.

Александр, стоя у штурвала, уже который час бесполезного, листал на планшете архивные фотографии, присланные Юнгзе. На экране сменяли друг друга улыбающиеся, загорелые лица Тура Хейердала и его команды на утлом бальсовом плоту. «Кон-Тики» с его ладонью-носом и квадратным парусом казался игрушечным на фоне атлантических просторов, но отчаянная решимость в глазах этих шестерых мужчин была ощутима даже через десятилетия. Эта историческая авантюра, такая далекая и книжная, сейчас казалась ему невероятно близкой и понятной. Он ловил себя на мысли, что завидует той ясности цели и простоте задач – доплыть и доказать. Никаких трупов в воде, никаких полицейских допросов с пристрастием, таинственных ночных преследователей, намеков и подозрений. Только океан, плот и великая гипотеза.

Бьорн, сидевший на корме спиной ко всем и смотрящий на неподвижный, как расплавленное олово, горизонт, наблюдал за его занятием искоса. Вид сосредоточенного лица русского, погруженного в наследие его великого деда, вызывал в норвежце знакомую, едкую смесь раздражения и чего-то похожего на ревность. Это было похоже на то, как если бы чужой человек с упоением листал твой старый семейный альбом, делая вид, что знает и понимает в нём всё до мелочей. Бьорн отвернулся, глядя на воду, пытаясь найти в её гнетущем спокойствии хоть какой-то ответ, и вдруг его отбросило в прошлое, в прохладные, полутемные, наполненные эхом шагов залы музея «Кон-Тики» в Осло.

…Он – мальчик лет десяти, с восторгом и робостью прижимается лбом к холодному, идеально чистому стеклу витрины, за которым стоит тот самый плот. Бальсовые бревна, темные от времени и воды, казались ему тогда стволами сказочных деревьев. Парус, прожженный солнцем и пропахший ветрами, бамбуковая хижина, похожая на шалаш Робинзона – все это было настоящее, дышащее морем, солью и приключением, пахнущее так, как не пахнет ни одна книга. За его спиной шепчутся какие-то дамы, и он улавливает обрывок фразы: «Смотри, внук самого Хейердала! Наверное, тоже великим путешественником будет, яблочко от яблоньки…» Он слышит эти слова и чувствует не гордость, а тяжелый, невидимый груз, давящий на плечи, груз, который с годами только становился тяжелее. Ему казалось, что улыбающееся, решительное лицо деда с огромной фотографии на стене смотрит прямо на него с немым и очень строгим вопросом: «А ты-то что сможешь?»

Потом был обеденный стол дома, пахнущий полированной древесиной и жареным мясом. Его отец, прагматичный и успешный бизнесмен, откладывает газету с биржевыми сводками. «Тур был великим мечтателем, Бьорн, – говорит он, точно отмеряя слова, будто взвешивая их на невидимых весах. – Он открыл миру глаза на многие вещи. Но одними мечтами сыт не будешь. Они не платят по счетам. Хватит жить в тени этого плота. Мир изменился. Пора становиться собой, а не тенью знаменитого предка».

«Становиться собой… – мысленно усмехнулся Бьорн, глядя на свои сильные, но сейчас такие беспомощные руки. – А кто я, в конце концов? Внук? Ученый? Или просто заложник знаменитой фамилии, который вечно будет пытаться доказать всему миру

– Нашёл что-то интересное в тех пыльных архивах, Кэп? – не выдержав, бросил он через плечо, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. – Или просто любуешься на героев, которым не нужно было разбираться в паутине взаимных подозрений?

Александр вздрогнул, оторвавшись от экрана, и медленно повернулся. Он видел напряжение в спине норвежца и понимал, откуда растут корни этой колкости.

– Просто сравниваю, Бьорн, – ответил он спокойно, намеренно избегая ответной резкости. – У них были бревна, веревки и небо над головой. А у нас – композитные материалы, спутниковая связь и эта чертова кабина-батискаф. А проблемы, если вдуматься, те же – стихия, внутренние сомнения и необходимость доверять друг другу, даже когда кажется, что все кругом идиоты или предатели.

– Доверять? – Бьорн язвительно хмыкнул, наконец, поворачиваясь к нему. Его лицо было непроницаемым. – После всего, что случилось? Очень вовремя ты вспомнил про доверие. Мой дед доверял океану, он уважал его мощь, но всегда, слышишь, всегда был готов к худшему. И к подлости людской, кстати, тоже. Он никогда не был сентиментальным романтиком, каким его пытаются представить.

– А кто здесь говорит о сентиментальности? – так же спокойно парировал Александр, откладывая планшет. – Я говорю о фактах и логике. Твой дед, если уж на то пошло, взял в команду «Кон-Тики» людей, которых едва знал, и прошел с ними пол океана. Потому что верил в общую идею сильнее, чем в возможные риски. Мы, выходит, в какой-то мере невольно повторили его опыт. Только наш ультрасовременный «Кон-Тики Второй» оказался с душком и, возможно ещё каким-то сюрпризом в будущем.

– Пожалуйста, не сравнивай этот карнавальный суперплот – нашу плавучую дискотеку, с «Кон-Тики», – резко, почти с ненавистью, парировал Бьорн, вставая во весь свой немалый рост. Его раздражала эта легкость, с какой русский оперировал наследием его семьи, его крови. – Они шли на смерть, в прямом смысле, ради науки, ради доказательства своей правоты. А мы… мы играем в исследователей, устроили себе круиз с трупом в качестве незваного попутчика и контрабандой в трюме, и ты мне сейчас рассказываешь пафосные речи про доверие и общие идеи. Выглядит это, знаешь ли, довольно комично.

– А разве мы не ради науки здесь? – в разговор неожиданно вступила Таня, выходя из тени рубки. Её лицо было серьезно и неподвижно, а голос тих, но от этого еще более слышен в звенящей тишине, повисшей после эмоционального взрыва Бьорна. – Разве не ты, Бьорн, дневал и ночевал у своих гидроакустических зондов, требуя идеальной калибровки? Разве не ты с пеной у рта доказывал нам всем ещё на Кипре, что лично зафиксировать волну-убийцу – это значит перевернуть все современные представления об океанологии? Или твоя драгоценная наука кончается ровно там, где начинаются бытовые склоки и подозрения, словно в дешевом телесериале?

Бьорн замер, сраженный её прямотой. Он привык, что Таня держится в тени, предпочитая наблюдать, и её внезапная, точная и беспощадная атака застала его врасплох. Он даже отступил на шаг, будто от физического толчка.

– Моя наука, – начал он, запинаясь, – требует ясной головы и чистоты эксперимента. А у нас тут, прости, какой-то бесконечный детектив с продолжением, где каждый может оказаться злодеем с камнем за пазухой. Не самое подходящее окружение для серьезных открытий.

– Эксперимент продолжается, Бьорн, – твердо, глядя на него прямо, сказал Александр. – И этот детектив, хотим мы того или нет, стал его неотъемлемой частью. Не самой приятной, я с тобой полностью согласен. Но отступать сейчас – значит похоронить все, ради чего мы затеяли эту экспедицию. И признать, что эти… кто бы там ни стоял за всем этим, оказался сильнее. Сильнее нас, сильнее нашей науки, сильнее памяти о твоем деде и его деле.

Он посмотрел Бьорну прямо в глаза. Вызов был брошен. Но это был не вызов соперника, а, скорее, вызов соратнику, заблудившемуся в лабиринте собственных сомнений и амбиций.

***

Наступила ночь, такая же душная и безветренная, как и день. Штиль, казалось, был вечным и не собирался отступать. Воздух стал густым и сладковатым, им было тяжело дышать. Александр и Бьорн несли первую вахту у бесполезного штурвала. Молчание между ними было густым и тягучим, как смола, но теперь в нем не было прежней враждебности – лишь усталое ожидание и тяжесть невысказанного.

Луна, бледная и размытая в мареве, висела в небе, словно выцветшая заплатка на черном бархате ночи. Её призрачный свет не отражался в черной, маслянистой глади океана, а будто впитывался ею, не оставляя и следа, тонул в этой бездонной темноте. Было слышно, как поскрипывает такелаж, словно судно постанывало во сне, как кто-то из команды ворочается на своем матрасе, и как надрывно, словно плача, трещит где-то вдали одинокий дельфин. Этот звук, такой живой и тоскливый, лишь подчеркивал мертвенную неподвижность мира вокруг.

Бьорн, облокотившись на леер, вдруг заговорил. Он не глядел на Александра, обращаясь скорее к ночи, к луне, к этому безмолвному океану, чем к нему.

– Вы все думаете, что у меня с пеленок в крови знание океана. Что я с молоком матери впитал какую-то родовую мудрость Хейердалов и бесстрашие викингов. – Он горько, беззвучно усмехнулся, и его профиль в лунном свете казался высеченным из камня. – А я… я его боюсь. Не так, конечно, как она, – он коротким кивком указал в сторону каюты, где спала Анна Мари. – Не до тошноты и головокружения. Я боюсь его уважительно. Как шахматист боится гроссмейстера, как альпинист – отвесной стены. Это здоровый страх, он обостряет чувства. Но это не знание. Это… инстинкт самосохранения, не более. А инстинкта мало для великих дел. Нужны еще стальные нервы и абсолютно ясная, холодная голова. Как у него была. А у меня… – он замолчал, подбирая слова, глядя в темную воду, в которой не было ни единой вспышки жизни. – У меня в голове вечный, изматывающий спор. Один голос, громкий и настойчивый, твердит: «Ты должен быть достойным, ты должен повторить, ты должен доказать, что кровь не водица». А другой, тихий и ядовитый, шепчет: «Ты – не он. Ты никогда им не будешь. Хватит жить в чужой, хоть и великой, тени. Ты всего лишь Бьорн, и твой удел – мелкие и заурядные находки в науке, а не великие открытия и подвиги».

Александр слушал, не перебивая, прислонившись

– Знаешь, мне кажется, твой дед как раз и был тем, кто не боялся быть собой, – тихо, почти задумчиво сказал Александр. – Даже если это значило плыть на утлом плоту через океан, когда все вокруг, включая маститых ученых, крутили пальцем у виска и предрекали верную гибель. Он был самим собой, а не тем, кем его хотели видеть. Мы ведь не для того затеяли эту авантюру, чтобы стать его бледными клонами, дешевой пародией на «Кон-Тики». Мы здесь, чтобы найти свою собственную волну. И, как выяснилось, свою собственную, не всегда приятную правду. Даже если она оказывается грязной, опасной и пахнет не океанской солью, а чьей-то смертью и предательством.

– Свою волну? – Бьорн скептически хмыкнул, но в его тоне уже не было прежней едкой злобы, лишь усталая обреченность. – Красивая теория, Капитан Очевидность. Похоже на лозунг для туристического проспекта. Но на практике выходит, что мы просто бежим от одних проблем, которые плавают между баллонами, прямиком к другим, гораздо более крупным, которые, не ровен час, могут смыть нас в небытие. Выходит не самое удачное плавание, согласись.

– А разве «Кон-Тики» не бежал от скептиков и академических догм прямо в объятия штормов, гигантских акул и водяных смерчей? – мягко парировал Александр. – Разве это не одно и то же, если разобраться? Просто масштаб другой и декорации поменялись. Мы просто плывем. Как можем. Куда можем. И, возможно, тащим за собой, как гирю на ноге, груз чьих-то проклятых секретов. Но мы плывем. Вместе. И пока мы вместе, у нас есть шанс.

Впервые за долгое время Бьорн не нашелся, что возразить. Он просто молча смотрел на воду, и в его молчании было не поражение, а глубокая, напряженная работа мысли. Он словно примерял на себя эти новые, непривычные идеи – быть не тенью, а собой, искать свою волну, а не чужую.

И тогда, будто в ответ на это молчаливое перемирие, случилось чудо. Сначала это был едва заметный румянец на востоке, робкая попытка размыть угольную тушь ночи. Потом легчайшая, почти призрачная рябь, словно от дыхания невидимого исполина, пробежала по воде, нарушив мертвую, зеркальную гладь. Паруса слабо, еле слышно вздохнули, шевельнулись их тени на палубе. И наконец, они ощутили его – воздух сдвинулся с места, принося с собой долгожданную, прохладную, соленую струю долгожданного ветра. Он был еще слаб, этот ветер, но он был ЖИВЫМ.

– Ветер, – коротко, как пароль, бросил Александр, и его рука сама легла на штурвал, пальцы с привычной уверенностью обхватили рукоятки.

Бьорн поднял голову, вдыхая полной грудью этот первый, драгоценный глоток свободы. Он не сказал ни слова, не бросил колкости, но встал рядом, и его поза, его готовность действовать говорили сами за себя – перемирие было принято. Он был готов работать. Вместе.

Они вдвоем, молча и слаженно, принялись выбирать слабину шкотов, их движения, еще неуклюжие и скованные после долгого вынужденного застоя, постепенно нащупывали потерянный ритм, обретали прежнюю уверенность. Катамаран, с тихим, обнадеживающим скрипом, словно просыпаясь от тяжелого сна, медленно и величаво начал разворачиваться, подставляя свой белый, уже расправленный парус – набирающему силу дыханию Атлантики.

Когда первые уверенные порывы наполнили парус, и судно дрогнуло, а затем плавно, неотвратимо сдвинулось с мертвой точки, Бьорн остался один на носу, вглядываясь в наступающее утро. Он достал из внутреннего кармана своего спасательного жилета потрепанную, заламинированную фотографию. На ней Тур Хейердал, молодой, с обветренным лицом и ясными глазами, стоял на палубе «Кон-Тики», залитый солнцем, и смотрел куда-то вперед, за горизонт, в свое будущее.

Впервые Бьорн смотрел на улыбающееся лицо деда не с гнетущим чувством вины и не с тяжким грузом чужих ожиданий, а с тихой, ещё неуверенной, но настоящей, зарождающейся надеждой. Может, и он, Бьорн, имеет право на свою собственную, пусть и не такую великую, но свою одиссею. И первый шаг в ней был сделан не в порту, а здесь, в сердце океана, под шорох набегающей волны и скрип возрождающегося к жизни судна.

ГЛАВА 18. БРЕМЯ КРОВИ

Атмосфера в рубке управления была иной, нежели на палубе. Здесь она была технологичной, наполненной низкочастотным гулом работающей аппаратуры, мерцанием диодов и ровным свечением экранов. Бьорн откинулся в кресле, отведя взгляд от радара, на котором уже третий час не появлялось ничего, кроме равномерной зеленой ряби. Ночная вахта. Долгие, монотонные часы, которые остальные считали скучными, а он ценил как единственное время по-настоящему полного одиночества.

Его пальцы сами потянулись к старой, потертой записной книжке в кожаном переплете. Не блокнот для текущих данных, а нечто личное. На первой странице, пожелтевшей от времени, был наклеена вырезка из норвежской газеты 1947 года. На снимке – улыбающиеся, загорелые мужчины на фоне знаменитого плота. «ЭКСПЕДИЦИЯ «КОН-ТИКИ» ЗАВЕРШИЛАСЬ ТРИУМФОМ!» – гласил заголовок. А в центре группы, с неизменной трубкой в зубах, стоял он. Тур Хейердал. Человек-легенда. Дед.

Бьорн не помнил его живым. Но он вырос в тени того плота. Конечно, не в буквальном смысле – бальсовые бревна давно покоились в музее Осло. Он вырос в тени Мифа. В тени того широкоплечего, вечно улыбающегося великана, который смотрел на него с фотографий в родительском доме, с телеэкранов, со страниц учебников.

Он закрыл глаза, и память, вопреки воле, вновь отбросила его почти на два десятилетия назад. Он, пятилетний мальчик, стоит в музее, прижавшись лбом к холодному стеклу, за которым находится «Кон-Тики». Плот казался ему огромным, почти живым кораблем викингов.

«Смотри, Бьорн, это твой дедушка проплыл на нем через весь океан», – говорит его отец, тогда ещё прагматичный корабельный инженер, чей тон всегда был окрашен не гордостью, а легкой усталостью от этого вечного сравнения.

Мальчик не отводит восторженного взгляда от плота.

«Я тоже так хочу! Я переплыву на нем все океаны!»

Отец тяжело вздыхает.

«Это не корабль, сын. Это – реликвия. Доказательство гипотезы. Тур был великим мечтателем, но мир, увы, изменился. Нам не стоит жить в тени плота».

Фраза «тень плота» навсегда врезалась в его сознание. Она не была обидной. Она была почти маниакальной констатацией факта. Он, Бьорн Хейердал, был тенью. Бледной, невыразительной тенью великого человека.

Он открыл глаза

Его размышления прервал мягкий щелчок. На экране одного из мониторов, отвечающего за пассивную гидроакустику, появилась аномалия. Не корабль, не стая рыб. Что-то большое, живое, двигавшееся на глубине. Киты. Возможно, кашалоты. Бьорн автоматически перенастроил чувствительность, его пальцы привычно заскользили по клавиатуре. Он выделил участок, запустил запись и спектральный анализ.

И вот тогда это случилось.

В наушниках, которые он надел, чтобы не мешать спящим, раздался звук. Низкий, переливчатый, полный невыразимой печали и такой бесконечной мощи, что у него перехватило дыхание. Это была песня горбатого кита. Она шла из тех темных глубин, куда он «смотрел» через бездушные датчики.

Он замер. Это было не просто данные. Это был голос. Голос океана. Тот самый голос, который возможно, слышал и его дед, лежа ночами на палубе «Кон-Тики» и глядя в звезды. Тот голос, которому Тур доверял свою жизнь.

И в этот миг вся его наука, все его расчеты, все его комплексы и страхи – все это рассыпалось в прах. Он не был ученым, наблюдающим за подопытным кроликом в лаборатории. Он был… гостем. Слушателем. Маленьким мальчиком, прижавшим ухо к раковине, в которой шумит не эхо крови, а настоящий, живой прибой.

Его взгляд упал на радар, на их курс. Они шли по Атлантике, по следам не «Кон-Тики», а «Ра». Другой безумной идеи его деда. Другого плота, на котором тот пытался доказать, что люди могут договориться.

Люди… Он с отвращением вспомнил свои недавние подозрения. Свои колкости в адрес Александра. Свою надменность. «Люди могут договориться…» – это была одна из главных идей Тура. А он, его внук, первым начал искать врага среди своих. Он, с его образованием и технологиями, повел себя как последний дикарь, тогда как его дед, с его простым плотом, верил в лучшее в людях.

Песня кита в наушниках продолжалась, пронизывая его насквозь. Она была древнее любого человеческого конфликта. Она была вне времени. Вне амбиций. Вне великих имен.

Бьорн вдруг с поразительной ясностью осознал: он всю жизнь пытался не повторить деда, а превзойти его. Сделать все лучше, технологичнее, научнее. Он пытался победить тень, становясь больше её. Но тень от этого только росла.

А что, если он все делал не так? Что если дело не в том, чтобы быть лучше? Что если дело в том, чтобы просто быть достойным человеком?

Он посмотрел на экран, где кривые спектрограммы вились причудливыми узорами, расшифровывая песню великого существа. Его дед не боялся быть частью океана. Он доверял ему. Он слушал его. И океан в ответ пронес его плот через тысячи миль.

Бьорн медленно снял наушники. Тишина рубки снова оглушила его. Он подошел к иллюминатору и посмотрел на ночной океан. Темный, бескрайний, безмолвный. Он знал, что это безмолвие – обманчиво. Под гладью скрывалась жизнь, движение, голоса. И здесь его собственная, маленькая, но какая-то важная роль во всем этом.

Он не был Туром Хейердалом. Он был Бьорном Хейердалом. Молодым учёным. И, возможно, именно этим – своим стремлением к точности, к данным, к пониманию – он и мог быть достоин наследия деда. Не копируя его, а идя своим путем к той же цели – познанию этой великой, необъятной стихии.

Он вернулся к креслу, взял свою записную книжку и на чистой странице, рядом с вырезкой о «Кон-Тики», сделал пометку: «03:47. Координаты – согласно бортового журнала. Акустическая встреча с Balaenoptera musculus. Продолжительность песни – 22 минуты. Частотный диапазон…»

Это были сухие данные. Но для него они были чем-то большим. Это был его диалог. Его скромный ответ на зов океана. И впервые за долгое время он почувствовал не тяжесть своего имени, а его тихую, спокойную гордость. Он был частью этой истории. Не её кульминацией, но, возможно, новой главой. Как знать…

Рассвет уже размывал линию горизонта, окрашивая её в бледно-лиловые тона. Бьорн оставался на своем посту, глядя, как ночь отступает, уступая место новому дню. Новому этапу их путешествия. И, возможно, новому этапу его собственного понимания себя.

ГЛАВА 19. ПОГРУЖЕНИЕ

После душного кошмара штиля океан вздохнул полной грудью, и катамаран, ведомый попутным ветром, резал воду с таким упоением, будто наверстывал упущенное время. Небеса размыли дождём пыльную синеву и выкрасили заново – в яркий, пронзительный ультрамарин, по которому плыли пузатые кучевые облака, похожие на стадо откормленных барашков. Воздух, промытый до хрустальной звонкости, пах озоном, солёными брызгами и безудержной свободой. Казалось, сама природа, устав от их тягостного бездействия, решила устроить им праздник.

Именно это радостное настроение и натолкнуло Паоло на мысль, которую он выложил за обедом с видом фокусника, собирающегося вытащить из шляпы не кролика, а целого слона.

– Друзья мои! – возвестил он, размахивая ложкой, как дирижёрской палочкой. – Сидеть на этом чуде инженерной мысли и не испытать его главную фишку – это всё равно что приехать в Неаполь и не попробовать пиццу. Преступление против здравого смысла и моих личных чувств как адреналинового гурмана! Предлагаю спустить на воду нашу волшебную сферу и посмотреть, что там, в этих голубых глубинах, творится.

– Ты хочешь, чтобы мы залезли в этот металлический кокон и погрузились в пучину? – уточнила Самира, скептически поднимая бровь. – Прямо сейчас?

– А почему бы и нет, принцесса? – Паоло сиял. – Гарантирую, вид изнутри куда интереснее, чем снаружи. Это вам не акваланги таскать. Сидишь себе в кресле, как в кинотеатре, а за стеклом проплывают настоящие декорации Жака-Ива Кусто. Право, не вижу причин для отказа.

Причину нашла Анна Мари. Её лицо приобрело лёгкий зелёный оттенок при одной только мысли о качке в замкнутом подводном пространстве.

– Я… я, пожалуй, останусь здесь, – прошептала она, прижимая к себе Лилу, которая, словно чувствуя новую тревогу, устроила на её плече настоящий цирк, пытаясь поймать собственную мохнатую тень. – Последствия того шторма… ещё не полностью устранены. Я буду оператором связи на поверхности.

– А я посижу с Анной, – неожиданно быстро предложил Бьорн, стараясь выглядеть так, будто его интересуют лишь показания навигационных приборов. – Кто-то же должен следить, чтобы вы не

– Что ж, – Александр обвёл взглядом остальных – Таню, Самиру, Паоло. – Иштван немного перегрелся вчера, пусть покемарит у себя. Не будите его! Погружаетесь втроём. Паоло, тебе и карты в руки, ты же дайвер-виртуоз. Помнишь, как этим дивом управлять?

Итальянец кивнул, и в его глазах вспыхнул огонёк, который бывает у отчаянных персон, когда им выпадает шанс проявить себя на деле. Процесс отстыковки сферической кабины от рамы катамарана сопровождался внушительным, но не особенно громким шипением гидравлики и щелчками замков, звучавшими как маленькие фанфары, возвещающие о начале небольшого, но самого настоящего подводного путешествия.

И вот они втроём внутри. Вполне просторно и даже уютно. Паоло у пульта управления и центрального иллюминатора, Таня и Самира – у боковых. Сферу плавно спустили на воду специальной автоматической лебедкой. Ещё один щелчок, и они отделились от катамарана. На секунду все замерло, слышен лишь ровный гул систем жизнеобеспечения. А потом началось погружение.

Мир за толстыми стёклами иллюминаторов преобразился мгновенно. Яркий солнечный свет, преломляясь в воде, превратился в дрожащие золотые колонны, уходившие в таинственную, бирюзовую мглу. Мириады серебристых рыбёшек, словно живая ртуть, рассыпались от них в стороны, чтобы тут же снова собраться в сверкающий косяк. Проплыла важная, невозмутимая рыба-наполеон, с любопытством уставившись на них выпуклыми глазами, и Паоло не удержался:

– Смотрите-ка, местный шериф пожаловал с инспекцией. Надеюсь, у нас все документы в порядке.

Таня заворожённо смотрела на простиравшийся за стеклом подводный сад. Кораллы всех мыслимых форм и оттенков – алые веера, бурые мозговитые шары, лиловые ветвистые кусты. Среди них сновали, переливаясь всеми цветами радуги, маленькие рыбы-клоуны, полосатые рыбы-зебры и невероятно яркие губаны, словно сошедшие с палитры сумасшедшего художника. Казалось, сама жизнь, в её самом причудливом и прекрасном проявлении, кипела тут, в нескольких метрах от них.

– Ничего себе… – прошептала Самира, забыв на мгновение о всех своих тревогах. – Это… как другая планета!

– Ага, только билеты дешевле, – парировал Паоло. – И таможенный досмотр, как я погляжу, полегче.

Итальянец, сосредоточенно следя за приборами, медленно вёл сферу вдоль дна, которое уходило вниз крутым склоном, обещая ещё большие глубины и тайны.

– Всё в норме, – доложил он. – Герметичность стопроцентная, запас кислорода максимальный. Можем сделать небольшой манёвр.

И тут Паоло, движимый духом первооткрывателя, решил проверить сонар.

– А что, если мы просканируем дно прямо под нашим плавучим домом? Для практики. Вдруг там галеон затонувший или пиратский клад зарыт? Я бы не отказался от парочки золотых дублонов на память.

Таня, до сих пор с улыбкой наблюдавшая за его выходками, вдруг почувствовала, как у неё похолодели руки. Мысль, дремавшая где-то на задворках сознания, проснулась и ударила с такой силой, что у неё перехватило дыхание.

– Паоло… – тихо сказала она. – Направь сонар… вверх на баллоны. На наш корпус, пожалуйста.

– На баллоны катамарана? – удивился итальянец. – Дорогая Таня, там кроме прочной резины и воздуха ничего нет. Разве что парочка налипших ракушек, которые считают наш катамаран своим личным курортом.

– Сделай это, пожалуйста, – попросила она, и в её голосе прозвучала такая сталь, что Паоло, недолго думая, послушно развернул прибор.

Все замерли, глядя на экран эхолота. Сначала там были лишь привычные шумы и помехи. Потом чётко проступили контуры баллона. И прямо в его теле, в самой толще, сканер выявил несколько чётких, геометрически правильных аномалий. Паоло максимально увеличил фрагмент изображения. Прямоугольники. И скопление мелких предметов. А вот что-то круглое, с несколькими мелкими, но отчётливыми включениями по окружности.

Таня впилась взглядом в экран, и мир вокруг перестал существовать. Она узнавала эти очертания. Во всяком случае по форме, похоже, это был он. Браслет. Тот самый, из легенд поморских, «Девять глаз Ибиса», который она специально разыскала по каталогу в обширной экспозиции и видела в музее за несколько дней до их отплытия из Каира! А весть о его краже вместе с другими древностями настигла их в новостной ленте уже на второй день их путешествия на «Кон-Тики Втором». Её тревожное предчувствие подтверждалось. Очень похоже, что именно он находится у них в левом баллоне катамарана. Пока вся полиция Каира сбилась с ног в поисках похищенных музейных украшений, он плывет вместе с ними.

– Невероятно! Вы видите? – её голос сорвался на крик. – Вы видите это?! Это же он! Браслет! И ещё что-то… ящички или что-то подобное…

Все уставились на экран, но никто, кроме неё, не понимал всего ужаса этой находки. Для них это были просто какие-то тени, странности.

– Таня, успокойся, – первой опомнилась Самира, снова надевая маску безразличия. – Это, наверное, какой-то производственный брак, пузыри в резине или… или строительный мусор с верфи Ма… Да что угодно!

– Галлюцинации от перепада давления? – предположил Бьорн, чей голос донёсся из динамика. Он следил за их погружением с катамарана. – Случается. Вам бы подняться.

Но Татьяна упрямо трясла головой, не в силах оторвать взгляд от экрана.

– Нет! Вы не понимаете! Это он! Я узнаю! Я видела его в музее ещё совсем недавно! Я специально изучала… это очень древний артефакт, он каким-то чудом и у нас в России побывал. А в семидесятых СССР преподнёс этот браслет с другими музейными реликвиями Египту в честь открытия Асуанской ГЭС. У меня каталог остался в рюкзаке! По всем новостям было, что он похищен. Сразу после нашего отплытия сообщали. Помните?..

– Поднимитесь на поверхность, – раздался вдруг твёрдый, командирский голос Александра. Он смотрел на искажённое ужасом лицо Тани на мониторе и прочти верил ей. Поднимайтесь безоговорочно. – Сейчас же!

***

Возвращение на поверхность и подъём на борт катамарана прошли в гробовом молчании. Когда сфера встала на место и люк открылся, Таня выпрыгнула первой, её руки дрожали. Она попыталась объяснить, тыча пальцем в распечатанное изображение со сканера, которое Паоло, добродушно посмеиваясь, счёл нужным сохранить «для истории».

– Смотрите! Вот прямоугольники – это, наверное, упаковки с чем-то непонятным! А вот это… видите? Изящный круг с равномерно расположенными девятью затемнениями! Это «Девять глаз Ибиса»! Я клянусь вам!

Ей встретились лишь недоумевающие и усталые взгляды. Слишком фантастично звучало её заявление, слишком сильно смахивало на плод разыгравшегося воображения.

– Таня, дорогая, успокойся, – первым нашёл слова Паоло, пытаясь быть голосом разума. – Мы все немножко переутомились. После штиля, после этого трупа… нервы на пределе. Ты сама говорила, этот браслет – из музея. Похищен, скорее всего, уже после нашего отплытия. И какие шансы, что

– Да она просто хочет отвлечь нас от того, что сама что-то знает про этого убитого… Финехаса! – вдруг, нервно и громко, выпалила Самира. Её собственный страх искал выхода, и она, по старой привычке, перешла в атаку. – Она же пропадала в ту ночь на фестивале! Я сама видела, как она о чём-то спорила с незнакомым мужчиной у причала!

Это была откровенная ложь, брошенная в отчаянии, но она прозвучала на удивление убедительно. Все застыли. Стена непонимания, которую Таня чувствовала в батискафе, теперь обрела плоть и кровь. Она отступила на шаг, глядя на их лица – скептическое Бьорна, растерянное Анны Мари, озадаченное Александра.

– Я выходила ненадолго только с Анной Мари, – тихо, но чётко сказала Таня. – Мы искали сувениры.

Анна Мари, застигнутая врасплох, всплеснула руками.

– Я же уже говорила… кажется, да… – пробормотала она, но её неуверенность была красноречивее любой уверенности.

– «Кажется» – не самое убедительное алиби, – холодно констатировал Бьорн, и его слова вновь повисли в воздухе, как приговор.

Таня стояла одна против всех. Она держала в руках разгадку, возможно, ключ ко всем их бедам, а они видели в ней лишь белую ворону, чьё поведение становилось всё более подозрительным. Ледяной холод отчаяния пополз по её спине. Она посмотрела на Александра, ища в его глазах поддержки, веры.

Он видел её искренний ужас. Он верил в её интуицию. Но логика учёного и ответственность капитана требовали доказательств.

– Таня, – сказал он мягко, но с серьезностью. – Нужно проверить. Но осторожно. Мы не можем просто так вскрыть баллон. Это наша плавучесть, наша жизнь.

– И как же мы проверим? Спросим у баллона вежливо? – язвительно бросил Бьорн.

– Мы можем спуститься с аквалангами, – неожиданно предложил Паоло. Его авантюрная натура уже проснулась, и идея нового погружения манила его сильнее, чем любая пицца. – Осмотреть баллон вживую. Сфотографировать. Если там есть неучтенный шов, мы его увидим.

– Это безумие! – воскликнула Самира. – Уже почти ночь. В открытом океане!

– А что, днём при всех это делать удобнее? – парировал Паоло. – Если там и правда что-то есть, то темнота – наш лучший друг. Ну, или не самый худший враг. Как посмотреть.

Таня смотрела на Паоло с благодарностью. Он, вечный шутник, сейчас был единственным, кто предложил действие.

– Я тебе помогу, – тихо сказала она.

– И я, – неожиданно для себя добавила Самира. Ею двигала странная смесь чувств – ревность к Тане, желание контролировать ситуацию и червячок сомнения: а вдруг эта упрямая русская всё-таки права?

Александр хотел было запретить рискованную затею, но понимал – другого способа докопаться до правды не было. Подозрения разъедали команду изнутри, а это было опаснее любой ночной вылазки.

– Хорошо, – вздохнул он. – Но только осторожно. Максимальная тишина. Анна Мари, Бьорн – Всем понятно? Иштван уснул перед вахтой, не надо его оповещать, пусть спит пока. А то будет вам нахлобучка от ревнивого отца-конструктора…

Бьорн что-то буркнул про «детские игры», но не стал возражать. План был утверждён.

Уже ночью, когда луна спряталась за облаками, окутав океан бархатным, непроглядным мраком, трое, словно заговорщиков – Таня, Паоло и Самира – закончили тщательную подготовку к погружению. Они двигались в темноте, как тени, их действия отточены и беззвучны. Шипение баллонов с воздухом, щелчки креплений аквалангов – все эти звуки казались оглушительно громкими в ночной тишине.

Самира осталась на палубе на подстраховке, её задачей было подать сигнал, если что-то пойдёт не так. Таня и Паоло, снаряжённые аквалангами и мощными подводными фонарями, бесшумно соскользнули в чёрную, тёплую воду.

Погружение в ночной океан было совершенно иным опытом. Их фонари выхватывали из мрака лишь ограниченные участки таинственного подводного царства, где тени становились живее реальных существ. Какой-то крупный, невидимый обитатель глубин лениво шевельнулся рядом, и Таня почувствовала, как у неё заколотилось сердце. Они медленно подплыли к левому баллону. Резина была прохладной и шершавой от микроскопических водорослей.

Паоло, двигаясь с грацией большого морского кота, водил фонарём по поверхности. И вдруг его рука замерла. Он показал Тане на участок, который с первого взгляда ничем не отличался от остальных. Но при ближайшем рассмотрении, стал виден аккуратный, почти невидимый сварной шов, искусно вписанный в структуру баллона. А рядом – едва заметная царапина, похожая на метку.

Он приложил ладонь к этому месту и жестом показал Тане: «Здесь не пустота. Здесь что-то есть». Его глаза за стеклом маски были серьёзны и красноречивы. Таня кивнула, чувствуя одновременно и торжество, и леденящий душу ужас. Она была права. Они везли в себе «бомбу».

И в этот самый момент сверху, с палубы, Самира отчаянно замигала фонарём – условный сигнал опасности! Они резко обернулись. В освещённом проёме сквозь воду чётко виднелась фигура Иштвана. Он стоял и смотрел прямо на них, на их подозрительную ночную активность. Его лицо в свете лампы было бледным и невероятно уставшим.

Паника заставила их действовать молниеносно. Они быстро всплыли и кое-как вскарабкались на палубу, с них ручьями текла вода. Перед ними, как призрак, стоял Иштван в своей пижаме, с телефоном в дрожащей руке.

– Вы что, с ума сошли? – прошептал он, и его голос дрожал от смеси страха и гнева. – Что вы там искали? Ночью? С аквалангами?

Паоло, отдышавшись и сняв маску, смотрел ему прямо в глаза. Вода стекала с его волос, но взгляд был твёрдым и ясным.

– Мы искали правду, Иштван. И, кажется, мы её нашли. Вопрос теперь в том, на чьей ты стороне?

ГЛАВА 20. НОЧНОЙ КВЕСТ

Ночь, что раскинула над океаном свой звёздный полог, казалась бесконечно глубокой и безмятежной. Луна, выплыв из-за рваных облаков, разлила по воде жидкое серебро, превратив её в колышущееся зеркало, где отражались алмазные россыпи далёких светил. Но на палубе катамарана возникло напряжение, густое и тяжёлое, как перед грозой. Трое мокрых, дрожащих от холода и адреналина фигур – Таня, Паоло и Самира – стояли перед бледным, как привидение, Иштваном. С них стекала вода, образуя на дереве тёмные лужицы, похожие на следы неведомых морских существ.

– Вы что, с ума сошли? – повторил Иштван, и его шёпот был громче любого крика. Его палец сжимал телефон так, что костяшки побелели. – Объяснитесь! Ночное купание с аквалангами? Вы хотели к соседям в гости заплыть или просто решили проверить, далеко

Паоло, отдышавшись, провёл рукой по мокрым волосам, и на его лице появилась знакомая беззаботная улыбка, но сейчас в ней читалась сталь.

– Друг мой, если бы мы собирались в гости, то взяли бы с собой бутылочку вина, а не эти дурацкие баллоны, – парировал он. – Нет, мы занимались инспекцией. Проверяли состояние подводной части нашего плавучего дома. И, должен сказать, нашли кое-что весьма любопытное.

– Мы нашли шов, Иштван, – тихо, но чётко сказала Таня, глядя ему прямо в глаза. Её собственный страх уступил место решимости. – На левом баллоне. Искусственно сделанный, очень аккуратный. Кто-то вскрывал его и заваривал обратно.

Иштван замер, его лицо вытянулось от изумления.

– Вскрывал? Но… это невозможно! Я лично проверял герметичность всех швов перед отплытием! В баллоне – только сжатый воздух! Больше там ничего не может быть!

– Вот именно, что «не может», – вступила Самира, её голос дрожал, но она старалась это скрыть за маской высокомерия. – Но он там есть! Таня права. Там что-то есть.

В этот момент из темноты рубки появились Александр и Бьорн. Они не спали, ожидая исхода ночной вылазки. Лицо Александра было напряжённым, Бьорн смотрел на мокрую троицу с привычным скепсисом, скрестив руки на груди.

– Концерт для акваланга с оркестром? – сухо поинтересовался норвежец. – Или вы уже решили сменить профессию и стать подводными ремонтниками?

– Они нашли какой-то шов на баллоне, – быстро и немного сбивчиво, доложил Иштван Александру. – Говорят, что там что-то спрятано.

– Не «говорят», а уверены, – поправил Паоло. Он достал из герметичного чехла подводную камеру. – Вот, полюбуйтесь. Снимки не ахти какие, но суть передают.

Он протянул камеру Александру. Тот взял её, и его пальцы сжали корпус так, что тот затрещал. Бьорн заглянул через его плечо. На маленьком экране отчётливо виднелся аккуратный, почти ювелирный шов, резко контрастирующий с заводской обработкой баллона.

В кают-компании, куда вскоре собрались все, кроме Анны Мари, которую решено было пока не будить, воздух был душным, словно от невысказанных обвинений и страха. Паоло, как заправский прокурор, выложил все доказательства на стол: снимки сонара с геометрическими аномалиями, фотографии таинственного шва.

– Итак, – Александр обвёл взглядом присутствующих – Иштвана, Паоло, Таню, Самиру и Бьорна. – Похоже, Таня была права с самого начала. В нашем левом баллоне находится некий посторонний предмет. Или предметы.

– «Посторонний предмет» – это мягко сказано, – хмыкнул Бьорн. – Похоже, мы невольно стали курьерской службой для какого-то предприимчивого негодяя. Поздравляю всех с новым карьерным продвижением!

– Но как? – воскликнул Иштван, вскакивая с места. Его лицо выражало полнейшее смятение. – Это мой проект! Я проверял каждый сантиметр! Я лично присутствовал при герметизации на верфи!

– В последнюю ночь перед спуском на воду, – тихо напомнила Таня. – Прораб настаивал на каких-то «последних доработках». Он отослал всех рабочих, помнишь? Ты сам мне об этом рассказывал, говорил, что он слишком усердный.

Иштван замер, и по его лицу пробежала тень понимания, смешанного с ужасом.

– Да… – прошептал он. – Он сказал, что нужно провести дополнительную проверку герметичности… Я не придал значения… Я думал, он просто хочет выслужиться перед начальством…

– Что ж, теперь мы догадываемся, перед каким именно «начальством» он выслуживался, – мрачно констатировал Паоло. – И, судя по тому, что случилось с тем бедолагой на Ибице, руки у этого начальства весьма длинные.

– Так что же там? – спросил Бьорн, его научный ум уже требовал конкретики. – Наркотики? Оружие? Контрабанда? Или, может, там спрятана похищенная Джоконда, а мы всё это время катали её по морям, как последние нищеброды?

– Браслет, – твёрдо сказала Таня. – «Девять глаз Ибиса». И, скорее всего, другие украденные из музея ценности. А вот что в других упаковках…

Самира, до сих пор молчавшая, сжалась в комочек. Слова Тани о каирской верфи её жениха Масуда и его возможной причастности уже витали в воздухе, и она чувствовала, как её буквально тошнит от страха.

– Что будем делать? – обратился Иштван к Александру. В его голосе прозвучало отчаяние. – Мы не можем это вскрыть сами! Мы повредим плавучесть! Мы можем утонуть!

– Вскрывать ничего не будем, – решительно заявил Александр. Его капитанское «я» взяло верх над всеобщей паникой. – Это вещественное доказательство. Наша задача теперь – не избавиться от него, а благополучно доставить его туда, где им займутся компетентные органы. И очистить наши имена.

– То есть, мы должны плыть дальше, как ни в чём не бывало, с этой миной замедленного действия в боку? – уточнил Паоло. – Весёленькое путешествие получается. То труп, то нелегальные перевозки, то проклятые драгоценности. Надо было сразу страховку на психическое здоровье оформлять.

– Именно так, – кивнул Александр. – Но теперь мы знаем правду или хотя бы её важную часть. И это меняет всё. Мы должны держаться вместе. Доверять друг другу. Играть пока по их правилам, но двигаться к нашей цели.

– А что насчёт… остальных? – тихо спросила Таня, кивнув в сторону каюты, где спала Анна Мари. – Ещё есть Бригитта и наш шанхайский друг, которые наверняка скоро выйдут на связь.

– Пока никому ни слова, – твёрдо сказал Бьорн, и это была его первая конструктивная реплика за весь вечер. – Чем меньше людей знает, тем безопаснее. Для всех. Нам нужна абсолютная секретность.

Иштван медленно кивнул, глядя на свои чертежи, разложенные на столе. Его гордость, его творение было осквернено, использовано для грязных дел.

– Хорошо, – прошептал он. – Я с вами. Мне нужно искупить свою… дурацкую доверчивость.

***

Решение, принятое в ночной тиши, на следующий день породило на катамаране странную, двойственную жизнь. Снаружи всё оставалось по-прежнему: Паоло как ни в чём не бывало колдовал на камбузе, Бьорн возился с приборами, Александр сверял курс. Но между «посвящёнными» – Александром, Таней, Паоло, Самирой и Иштваном – теперь существовала незримая связь, рождённая общей тайной. Они обменивались быстрыми, понимающими взглядами, их шутки за столом стали какими-то слишком громкими и нервными, вымученными.

Бьорн, чьи учёные мозги были настроены на анализ аномалий, не мог сдержаться и громогласно язвил то и дело.

– Вы сегодня какие-то странные, – заметил он за завтраком, разглядывая Паоло, который с преувеличенным энтузиазмом помешивал в кастрюле очередную пасту. – Словно сговорились о чём-то. Или вас всех вчера ночью подменили инопланетянами?

– Ага, и теперь мы будем готовить только зелёный борщ, – отшутился Паоло, но его ответная шутка прозвучала вымученно.

Анна Мари, чувствуя себя лишней и сбитой с толку, попыталась поговорить с Таней, пока они вдвоём перебирали аптечку.

– Таня,

Таня сжала в руке упаковку бинтов и посмотрела на хрупкую француженку. Она доверяла ей, но страх перед её непредсказуемой реакцией и возможной паникой был сильнее.

– Всё в порядке, Анна, – улыбнулась она, и улыбка вышла натянутой. – Просто все устали. Нервы на пределе. После Ибицы никто не может прийти в себя.

– Да… конечно, – пробормотала Анна Мари, но в её глазах читалось разочарование. Она поняла, что её отстранили от чего-то важного.

Паоло, движимый желанием протестировать лояльность Бьорна, за обедом завёл разговор на отвлечённую тему.

– Интересно, – сказал он, с аппетитом уплетая спагетти, – а много ли можно заработать на перепродаже, скажем, старинных украшений? Не в качестве бизнес-плана, конечно, просто любопытно.

Бьорн нахмурился, отодвинул тарелку.

– Это к чему? Мы здесь наукой занимаемся, а не составляем криминальные хроники или каталоги для аукционов. – Его реакция была чистой, в ней не было ни капли подвоха или нервозности. Он искренне не понимал, к чему этот разговор.

Неловкая пауза повисла над столом. Самира, пытаясь её заполнить, засмеялась слишком громко и неестественно над какой-то шуткой Паоло. Это выглядело фальшиво и только усилило неловкость момента.

– Мы ужасные актёры, – мрачно констатировал позже Иштван, когда они собрались на носу, под предлогом проверки креплений паруса. – Она раскусит нас раньше, чем мы доберёмся до Картахены. Анна Мари всё чувствует.

– Доверие должно быть полным, – твёрдо заявил Александр, глядя на расстилающийся перед ними океан. – Иначе эта трещина между нами разорвёт нас изнутри, и никакой контрабанды для этого не понадобится. Мы должны рассказать всё Анне Мари.

– Это ошибка! – резко возразила Самира. – Мы должны её поберечь, она такая нервная в последнее время!

– А мы все нервные в последнее время, – возразил Паоло. – Мы её в команду приняли! А это значит, что всё вместе и всё поровну. Сейчас мы в подполье, а надо выходить на открытую воду.

– Паоло прав, – поддержала Таня. – Мы уже не просто группа друзей. Мы – заговорщики. И пора расширять наш «заговор» до масштабов всей команды.

Вечером было назначено общее собрание. Перед самым его началом Таня заметила, как Самира отослала какое-то короткое сообщение, быстро спрятав телефон.

– Кому это? – тихо спросила Таня.

– Отцу, – буркнула Самира, избегая её взгляда. – Пишу, что у нас всё хорошо, чтобы не волновался.

Но в её глазах мелькнула быстрая, как молния, тень, и Таня почувствовала, как по её спине пробежали ледяные мурашки. Океанская глубина, хранящая их тайну, внезапно показалась ей менее тёмной и опасной, чем бездны, скрытые в глазах египтянки.

В назначенный час вся команда собралась на палубе. Александр, стоя перед ними, был серьёзен и спокоен. Он начал говорить. Медленно, чётко, без обиняков. Он рассказал всё: от первых подозрений Тани и легенды о браслете до ночного погружения и находки шва. Он говорил о верфи и о возможной причастности начальства верфи к убийству на Ибице и к тому, что их сделали невольными контрабандистами

Когда он произнёс слова «наркотики» и «краденые ценности», в каюте повисла гробовая, абсолютная тишина, которую не решались нарушить даже скрип корпуса.

Первой отозвалась Анна Мари. Её лицо покраснело.

– Вы почти сутки скрывали всё это от меня? – её голос непривычно громко звенел, заглушая шум волн за бортом. – Вы не доверяли мне?

Она покраснела ещё больше и крепче прижала к себе Лилу, которая испуганно уткнулась мордочкой в её шею.

– Как раз доверие сейчас должно быть взаимным и полным, – твёрдо ответил Александр. – Мы рассказали тебе всё. Теперь выбор за тобой – принять эту правду и действовать вместе, либо покинуть команду при первой возможности в первом… – он не договорил, но все поняли.

Паоло молча протянул Анне Мари камеру со снимками. Таня показала на планшете изображение браслета из музея Каира и схематичное изображение с эхолота. Совпадение было почти стопроцентным.

Бьорн, учёный до мозга костей, снова проговаривал имеющиеся в их распоряжении факты, его лицо было хмурым.

– Логично, – наконец выдохнул он. – Чёрт возьми, это логично. Вот почему этого человека убили. Он, видимо, был связующим звеном. И… пешкой, которую убрали с доски.

– А мы… мы теперь соучастники? – дрожащим голосом прошептала Анна Мари.

– Нет, – резко сказал Иштван. – Мы жертвы. И мы будем свидетелями. Но для этого мы должны быть все вместе.

Шок постепенно начал сменяться решимостью. Анна Мари забыла про свою недавнюю обиду. Теперь они все, все семеро, оказались в одной лодке в самом прямом и переносном смысле. У них был общий, могучий и очень опасный враг.

– И что же нам делать? – спросила Анна Мари, в её голосе впервые прозвучала не растерянность, а твёрдость.

– Мы меняем курс, – объявил Александр. – В Картахену не заходим. Слишком рискованно. Мы связываемся с Юнгзе, и через него выходим на Интерпол. Мы договариваемся о встрече в Каракасе. Это даст нам время подготовится, и, если что,… маневрировать.

– А пока, – добавил Бьорн, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк исследователя, столкнувшегося с уникальной проблемой, – мы ведём себя как обычно. Никаких подозрительных телодвижений. Мы – весёлая компания молодых учёных, которые охотятся за волнами-убийцами. И никто не должен заподозрить, что мы попутно везём в боку достаточно улик, чтобы упрятать за решётку целый криминальный клан.

Впервые за многие дни они смотрели друг на друга без страха и подозрения. Стена непонимания рухнула, но на её месте возникла не благостная идиллия, а суровая стена крепости, которую предстояло оборонять от невидимого, но могущественного врага. Они снова были командой. И на этот раз – по-настоящему.

ГЛАВА 21. ПОМОРСКАЯ ЛЕГЕНДА

Ночь окончательно укрыла океан бархатным покрывалом, расшитым серебряными нитями звёзд. Катамаран мерно покачивался на тёплых волнах, словно огромная колыбель. Все разошлись по каютам, но Таня не могла уснуть. События этого дня и предыдущей ночи, всей экспедиции, браслет в Каирском музее, его похищение, и её сакральные знания – всё сплелось воедино. Она была уверена, что древний артефакт здесь. Совсем рядом. Девушка вышла на открытую часть палубы, где ветер был по-настоящему океанским – густым, солёным, наполненным шепотом бескрайних водных просторов.

Она достала из внутреннего кармана куртки старый, пожелтевший от времени листок, бережно сложенный в несколько раз и надёжно упакованный в пластиковом пакете с двойным клапаном. Это была не фотография, а её оберег

«Жил да был на службе государевой лихой морской офицер Денис Калмыков, – начиналась история. – Калмык он был, смуглый да чернявый, коренастый с орлиным взором, а душой – чистый русский витязь! И послали его по морским делам в Архангельск, в самую что ни на есть поморскую глухомань по тем временам».

Таня закрыла глаза, и ветерок над Атлантикой вдруг запах для неё ледяной свежестью Белого моря, смолой сосен и дымком рыбацких избушек.

«И встретил там Денис свою судьбу – Авдотью, Дуняшу, дочь архангельского корабела. Девушка она была статная, ясноглазая, с косой до пояса, белой, как северный снег кожей и серыми, как сам Беломор, глазами. И полюбили они друг друга с первого взгляда, прибились друг к дружке, как два встречных корабля в бушующем море».

Их любовь была не лёгкой прогулкой. Сначала недоверие, пересуды. «Барин с простоволосой женится», – говорили одни. «Поморка за иноверца пойдёт», – качали головами другие. Но Дуняша была настоящей дочерью Севера – упрямой, верной и бесстрашной. Когда Дениса, тогда ещё мичмана, ранили в стычке с разбойниками, она выходила его, не отходя от постели, как выхаживали в поморских деревнях раненых нерпят – с безграничным терпением и лаской».

«И дал он ей слово, что возьмёт с собой в большую жизнь, коли дослужится до чинов. А она ему в ответ: «Мне, Денис, не чины твои нужны, а душа твоя прямая да сердце верное».

Таня снова посмотрела на звёзды, и ей представилось не оно, а лицо Александра – такое же одухотворённое, преданное своему делу, как и у её легендарного предка. Она ловила себя на мысли, что ищет в нём те же черты. Не внешние, внутренние – прямоту, верность и ту самую несгибаемую волю, что позволила Денису пройти путь от мичмана до контр-адмирала при Петре Великом.

История делала неожиданный поворот. За успешное выполнение секретной миссии Денис Калмыков получил в награду от одного иностранца-вельможи диковинный браслет – серебряный, с девятью зелёными хризолитами, с изображением ибиса. «Девять глаз Ибиса». Браслет был прекрасен, но нечист. С ним была связана какая-то тёмная история, давнее проклятие.

«Не принесёт он тебе добра, Денис», – предупреждала его Дуняша, едва взглянув на подарок. Но он, человек дела, не верил в сказки. Через своего светлейшего покровителя, Александра Меншикова, он преподнёс диковинку в дар самому Петру Великому, надеясь заслужить ещё большую милость.

И тут же попал в паутину придворных интриг. Браслет оказался вожделенным предметом для одного из масонских обществ, проникших в Россию. На Калмыкова началось давление, его пытались втянуть в свои сети, шантажировать, пригрозили обвинить в государственной измене. Подарок обернулся ловушкой.

«И вот тогда проявилась вся сила их любви, – писала бабушка своим неторопливым, твёрдым почерком. – Дуняша, простая поморская девка, не испугалась ни вельмож, ни масонов. Она была его каменной стеной. Пока он сражался на флоте, пока корабелов подгонял и на аудиенциях, она согревала его дом, оберегала его имя, а в минуты его отчаяния, когда ему казалось, что всё потеряно, говорила ему: «Денис, мы с тобой как два кита в океане. Нас волной не разобьёт, бурей не разлучит. Служи России, как служил, а я тут, я твой тыл».

Их верность друг другу и его безупречная служба Отечеству спасли его. Гроза миновала. Проклятый браслет, пройдя через руки Петра и его придворных, бесследно исчез, затерявшись в веках, чтобы спустя столетия оказаться там, где ему и положено было быть – в Египетском музее в Каире. А Денис и Авдотья Калмыковы прожили долгую жизнь, пройдя вместе путь от мичмана до контр-адмирала, и их любовь стала той самой «святой реликвией», что передавалась в их роду из поколения в поколение.

Именно о такой любви – сильной, верной, способной стать опорой в бушующем море жизни – мечтала с детства маленькая Таня. Не о страсти, не о мимолётном увлечении, а о союзе двух душ, готовых идти вместе до конца, несмотря ни на какие бури.

Она свернула листок и спрятала его обратно. Её взгляд упал на тёмный силуэт кабины, где спал Александр. Он был таким же одержимым, как Денис. Таким же преданным своему делу. Но хватит ли у него мудрости не прикоснуться к «проклятому браслету» – славе, амбициям, которые могли бы погубить их хрупкое, зарождающееся чувство? И хватит ли в ней сил стать когда-нибудь его «Дуняшей» – не просто спутницей, а опорой, тылом, тем самым «вторым китом»?

А зловещий браслет… Он снова был похищен. Он снова нёс с собой раздор и смерть. И глядя на безмятежные звёзды, Таня с холодной уверенностью понимала: пока этот артефакт не вернётся в музейное хранение, он будет сеять беды. И их катамаран, их маленький мирок, может стать очередной жертвой в долгой и мрачной истории «Девяти Глаз Ибиса».

В её сердце жила история её рода – история любви, победившей проклятие. И она согревала её куда сильнее, чем этот тёплый океанский ветер.

ГЛАВА 22. СОЮЗ ДВУХ СОПЕРНИЦ

С рассветом катамаран «Кон-Тики Второй» преобразился. Не внешне – он по-прежнему резал атлантические волны своим белым корпусом, а внутренне. Теперь все семеро, связанные опасной тайной, двигались с подчеркнутой, почти театральной слаженностью. Воздух наполнился странной смесью приподнятого настроения и нервного напряжения, словно перед генеральной репетицией спектакля, где любая оплошность могла стоить жизни.

Паоло, исполняя роль главного оптимиста и дистрибьютера хорошего настроения, устроил на завтрак настоящий пир. На столе дымились тарелки с омлетом, щедро сдобренным прованскими травами, и хрустели круассаны, которые он, к всеобщему изумлению, умудрился испечь на крошечной камбузной плите.

– Берите, берите, друзья мои! – вещал он, размахивая лопаткой. – Сегодня нам нужны силы не только для борьбы с волнами, но и для поддержания светской беседы на тему «Как мы все любим океан и ничего не прячем в баллонах». Искусство беззаботности требует калорий!

Бьорн, впервые за много дней, не стал ворчать. Он молча принял тарелку и даже кивком поблагодарил. Его учёный мозг уже обрабатывал новую вводную – «команда под прикрытием» – и он с почти детским интересом наблюдал за происходящим, собирая данные о групповой динамике в условиях экстремального стресса.

Анна Мари, получившая, наконец, доступ в «клуб

– Ну что, мартышка, всё в порядке? Системы жизнеобеспечения функционируют? – поинтересовался у неё Паоло, проходя мимо.

– Она пока не доложила, – с лёгкой улыбкой ответила Анна Мари. – Проверяет мой скафандр на предмет вшей. Протокол ей не требуется.

Иштван, освобождённый от груза одиночества, с головой ушёл в работу. Он сновал по палубе с рулеткой и штангенциркулем, что-то замеряя, подтягивая и подкручивая, будто его катамаран был живым существом, требующим немедленной терапии. Всякий раз, проходя мимо злополучного левого баллона, он бросал на него быстрый, испепеляющий взгляд, словно пытаясь силой мысли испарить его содержимое.

Самира и Таня, чья вражда испарилась как утренний туман, стояли у штурвала рядом с Александром. Три капитана на одном мостике – зрелище было одновременно трогательное и комичное.

– Курс на юго-запад, капитан? – с деланной суровостью спросила Самира, щурясь на компас.

– Именно так, капитан, – с таким же выражением лица ответил Александр.

– А я тем временем буду капитаном по закускам, – объявил Паоло, появляясь с подносом, уставленным кружками с дымящимся капучино. – Без моего одобрения никакие навигационные решения не принимаются.

Эта идиллия, однако, была тоньше паутины. Любая тень на горизонте – будь то проплывающее вдали грузовое судно или просто особенно навязчивый альбатрос – заставляла их замирать, а шутки за столом звучали чуть громче, а смех – чуть натужнее, чем требовалось.

– Знаете, – философски заметил за обедом Паоло, разливая томатный суп, – если бы мне год назад сказали, что я буду участвовать в многосерийном шпионском боевике, я бы потребовал себе роль злодея. У них всегда лучшие костюмы и они едят икру. А я? Я тут суп варю для компании невольных контрабандистов. Жизнь несправедлива.

– Могу уступить тебе свою роль «подозреваемой невесты мафиози», – с горьковатой усмешкой сказала Самира. – Обещаю, икры по сценарию там тоже нет. Одна нервная дрожь.

– А я бы не променял свою роль «учёного-параноика» ни на что, – неожиданно вставил реплику Бьорн. – Уникальная возможность изучать групповую динамику в условиях постоянной угрозы. Публикация будет бестселлером!

Все рассмеялись, и этот смех на секунду показался настоящим. Они учились жить в новых условиях, как учатся ходить заново после тяжелой болезни – осторожно, с опаской, но с надеждой. Их катамаран был уже не просто судном, а маленькой, хрупкой крепостью, плывущей через океан недоверия и опасностей, и каждый из них был на своём посту.

***

После полудня солнце стало припекать нещадно, и команда разбрелась по палубе в поисках тени. Самира, устроившись в гамаке, болтала с Паоло, который, сидя на палубе, чистил картошку для ужина с видом человека, разгадывающего великую тайну мироздания. Таня, укрывшись под тентом у штурвала, перебирала распечатки из досье, которое она завела на браслет «Девять глаз Ибиса». Там были и распечатанные музейные фотографии, и сканы старинных книг, фрагмент из музейного каталога и её собственные заметки.

Самира, заметив её сосредоточенность, с любопытством подошла поближе. Её взгляд упал на пожелтевшую фотографию старинной гравюры, видимо, из семейного альбома Тани – группа суровых мужчин в морской форме у какого-то портового сооружения.

– Это кто? – спросила она, указывая на невысокого и самого молодого из офицеров, чьи глаза, несмотря на выцветшую сепию фотоснимка, горели, как ей показалось, знакомым огнём.

Таня вздрогнула, оторвавшись от бумаг. Она посмотрела на Самиру, и вдруг поняла, что хочет поделиться с ней этой историей. Не как соперница с соперницей, и не как заговорщица с заговорщицей, а просто как женщина с женщиной, обе оказавшиеся в водовороте одних и тех же событий.

– Это мой прапрадед, – тихо сказала она. – Контр-адмирал Денис Калмыков. Ему в свое время подарили этот браслет. Какой-то важный иностранец, но, вроде бы, не египтянин.

Она подвинулась, давая Самире место рядом, и начала рассказывать. Голос её был ровным и спокойным, но в нём слышались отголоски далёких штормов и шелест страниц старых книг.

– Это было давно, ещё при Петре Первом. Его корабль выполнял какую-то миссию или он проходил обучение морскому делу за рубежом. Доподлинно мне неизвестно. И влиятельный иностранец подарил ему тогда на прощание «Девять глаз Ибиса». Говорили, браслет этот когда-то принадлежал самой Клеопатре.

Самира, воспитанная в краях, где история и суеверия переплетались теснее корней древних фикусов, слушала, затаив дыхание.

– И что же? – прошептала она.

– А потом начались несчастья, – Таня перевернула страницу, где была нарисована схема браслета с девятью хризолитами. – Сначала он сам чуть не погиб, его оклеветали, потом ещё что-то неприятное случилось… Бабушка рассказывала легенду, будто браслет был проклят жрецами за то, что его вывезли из гробницы фараона. Он приносил раздор и смерть всем, кто им владел не по праву. Прапрадед, в конце концов, отдал его Петру Великому, надеясь, что мощь императора усмирит злые чары.

– И усмирил? – с надеждой спросила Самира.

– Пётр умер через несколько лет, а браслет бесследно исчез, – горько улыбнулась Таня. – Всплыл потом в запасниках Эрмитажа, а позже был подарен Хрущевым вашему президенту по случаю открытия Асуанской ГЭС в семидесятых годах прошлого века, как написано в вашем музейном каталоге. А из каирского музея был украден и вот теперь он здесь. С нами.

Самира с суеверным ужасом посмотрела на изображение изящного серебряного браслета с зелёными камнями. Для неё, выросшей на рассказах о джиннах, древних обрядах и сглазах, история проклятия была не сказкой, а вполне возможным объяснением всех их бед.

– Этот браслет… он был в Каире. Его украли. И теперь он с нами. И Финехас мёртв. Это не случайность, Таня. Это… это не просто совпадение.

И тут с Самирой произошло нечто странное. Её лицо вытянулось, глаза расширились. Она вскочила, словно её ужалила оса.

– Портфель! – выдохнула она, хватая Танину руку. – Я видела! Я видела эскиз этого браслета в портфеле моего ненавистного жениха! Масуда! За несколько недель до кражи в музее! Он что-то говорил о «новом приобретении для своей коллекции»… Я подумала тогда, что он купил реплику… я не связала это…

Она замолчала, осознав ужас того, что только что сказала. Если Масуд интересовался браслетом ещё до кражи, значит, он если и не организовал её сам, то точно был в курсе. И он, с его связями и возможностями, был тем, кто мог вскрыть баллон на своей же верфи.

– Таня,

Таня смотрела на неё, и все кусочки пазла, наконец, встали на свои места. Страх Самиры, её нервозность, её попытки свалить вину – всё это было не от злого умысла, а от панического ужаса перед человеком, за которым стояла настоящая власть и, возможно, настоящий криминальный мир.

– Всё в порядке, Самира, – тихо сказала Таня и обняла её. – Всё в порядке. Теперь мы многое поняли. И мы вместе!

Это было первое по-настоящему искреннее объятие между ними. Две соперницы, два разных мира, два разных характера, нашедшие общий язык перед лицом общего, только что названного по имени врага.

– Мы должны всем рассказать, – сказала Таня, когда Самира немного успокоилась.

– Да, – твёрдо кивнула та, вытирая слёзы. – Пора заканчивать с ложью. Со всей ложью. Пора называть вещи своими именами.

Они пошли к Александру и Паоло, которые в это время вместе с Иштваном изучали карты ближайших портов. Увидев их решительные лица, Александр сразу понял – случилось что-то важное.

– Мы знаем, кто стоит за всем этим, – без предисловий сказала Таня. – И у нас есть доказательства.

Проклятие браслета «Девять глаз Ибиса», веками сеявшее раздор и несчастья, впервые, парадоксальным образом, стало причиной, объединившей двух самых непримиримых соперниц в их маленьком, хрупком, плывущем через океан мире. И, похоже, этот союз становится прямо на глазах изумлённых парней крепче любого серебра и страшнее любого древнего заклятья.

ГЛАВА 23. ТРУДНОЕ РЕШЕНИЕ

Словно расплавленная медная монета, солнце медленно погружалось в океан, окрашивая небо в тревожные багрово-лиловые тона. Редкие крики чаек и мерное шуршание волн о корпус. Вся команда в сборе. Предстоял самый важный с момента отплытия разговор.

Александр стоял перед ними, опираясь о штурвал. Его лицо в последних лучах заката казалось суровым более обычного.

– Друзья, – начал он, и его голос прозвучал на удивление спокойно. – Мы собрались здесь, потому что пора сложить все кусочки мозаики в одну картину. И она, должен сказать, получается не для слабонервных.

Он кивнул Тане и Самире. Самира сделала глубокий вдох, её пальцы нервно теребили край блузки, но голос, когда она заговорила, был твёрдым.

– Я должна кое в чём признаться. Всем. – Она посмотрела на Александра, потом на остальных. – Мой жених… вернее, тот, за кого меня хотят выдать… Масуд Али Абдалла Хасан. Я видела у него в портфеле эскиз браслета «Девять глаз Ибиса». За несколько недель до кражи в музее. Он сказал, что это «новое приобретение для его коллекции».

Команда замерла. Казалось, даже Бьорн перестал дышать.

– Ты хочешь сказать, – медленно проговорил Паоло, – что этот слизняк не просто воспользовался нашим катамараном как такси, а сам и организовал всю эту малину? И кражу, и тайную контрабанду?

– Я не знаю наверняка, организовал ли он кражу лично, – честно ответила Самира. – Но он точно знал о ней. И он точно воспользовался ситуацией. Его семье принадлежит верфь. У него были все возможности вскрыть баллон. И все причины избавиться от Финехаса на Ибице, который, видимо, был в курсе и решил поживиться в одиночку.

Таня молча положила на стол перед всеми распечатанное фото для сравнения: ворованный браслет из базы данных Интерпола и схематичное изображение с их эхолота. Совпадение было потрясающим.

– Картина, как говорится, вырисовывается, – мрачно констатировал Бьорн. – Нами не просто воспользовались. Нас подставили! Осознанно и хладнокровно. Мы даже не курьеры вслепую. Мы – живые мишени в игре, правила которой пишет этот… Масуд.

Словно по волшебству, тяжёлая туча, давившая на всех эти дни, начала рассеиваться. Враг обрёл имя и лицо. И это лицо было не одним из них. Облегчение было настолько сильным, что Иштван не выдержал и расхохотался, горько и нервно.

– Значит, всё это время мы подозревали друг друга, а виноват оказался какой-то жених–неудачник и мафиози из Каира? Ну, надо же! Я чуть не поссорился с женой из-за какого-то мерзкого типа! Она уже думала, у меня тут роман с Таней!

– Что, правда думала? – удивилась Таня.

– В наши планы она не верила, вот и искала простое объяснение, – вздохнул Иштван. – Женская логика. Если муж пропадает в океане, значит, у него обязательно должна быть любовница. Гораздо проще, чем поверить в волны-убийцы! А теперь ещё в тайную контрабанду на судне.

Все невольно улыбнулись. Напряжение спадало, сменяясь странным чувством единения перед лицом общего, могущественного врага.

– И что это меняет? – спросила Анна Мари, всё ещё не выпуская из рук Лилу. – От того, что мы знаем его имя, нам не становится безопаснее.

– Становится, – уверенно парировал Александр. – Теперь мы знаем, с кем имеем дело. Мы понимаем его мотивы. И мы можем выработать тактику. Мы больше не слепые котята в мешке. Мы… зрячие и вполне осведомлённые котята. С когтями!

– И с очень неприятным сюрпризом вон там, – добавил Паоло, кивнув в сторону баллона. – Который мы ему лично и вручим, желательно в присутствии полиции.

Бьорн, который всё это время молча переваривал информацию, наконец, заговорил. Его голос был деловитым и спокойным.

– Итак, план. Мы отменяем заход в Картахену. Слишком рискованно. Мы идём прямиком в Каракас. Это последняя точка нашего маршрута, о которой знает наш общий враг. Работаем на живца. По пути мы через Юнгзе выходим на Интерпол и договариваемся о тёплой встрече в порту. Всё это время мы ведём себя как ни в чём не бывало. Никаких лишних контактов, никаких остановок. Работаем с приборами, охотимся за волнами, ведём дневники. Мы – научная экспедиция. И точка.

– А если… его люди уже идут следом за нами? – тихо спросила Самира.

– Тогда тем более нельзя показывать, что мы что-то заподозрили, – сказал Александр. – Мы должны играть свою роль до конца. До самого Каракаса.

Он обвёл взглядом команду – повзрослевшие, серьёзные лица. Страх ещё был в их глазах, но его вытесняла решимость.

– С сегодняшнего дня мы вводим режим повышенной готовности. Ночные вахты – только по двое. Все личные телефоны – в авиарежим. Связь с внешним миром – через защищённый спутниковый терминал. У матросов есть вопросы?

Вопросов не было. Было понимание. Они больше не просто группа друзей.

***

Небо, очищенное от дневного марева, было усыпано бриллиантами далёких звёзд, таких ярких и близких, что, казалось, стоит протянуть руку, и можно зачерпнуть пригоршню этого ледяного сияния. Но на горизонте клубилось недоброе марево. Воздух стал тяжёлым, заряженным невидимой энергией надвигающейся стихии.

Александр и Бьорн несли первую вахту. Они молча стояли у штурвала, вслушиваясь в нарастающий гул ветра и присматриваясь к тёмной воде, в которой уже начинали зловеще поблёскивать зарницы. Было что-то величественное и пугающее в этом спокойствии перед бурей.

– Знаешь, – негромко сказал Бьорн, ломая молчание, – когда мой дед плыл на «Ра», их папирусная лодка начала разваливаться на куски посреди океана. Вода заливала их, акулы кружили вокруг, а запасы пресной воды подходили к концу.

Александр посмотрел на него. В свете навигационных огней лицо норвежца казалось задумчивым, а не надменным.

– И что они делали?

– Держались, – коротко ответил Бьорн. – Они знали, что если паника поглотит кого-то одного, она поглотит всех. Они продолжали вести наблюдения, шутить и верить, что их найдут. И их нашли. – Он помолчал. – Мой дед потом говорил, что самое страшное в океане – это не шторм и не акулы. Это тихий шепот паники в собственной голове.

– А у нас в баллоне не папирус, а нечто похуже, – заметил Александр.

– Зато и катамаран у нас попрочнее, – парировал Бьорн. И вдруг неожиданно улыбнулся. – И команда, должен признать, не подвела. Даже французская девочка с обезьянкой.

В этот момент из динамика раздался взволнованный голос Юнгзе, с которым они вышли на связь через защищённый канал.

– Ребята, у меня для вас две новости. Плохая и очень плохая. Сначала плохая: по спутниковым данным, на вас движется циклон. Довольно серьёзный.

– А очень плохая? – спросил Александр, сжимая штурвал.

– В эпицентре циклона формируется супер-ячейка с высокой вероятностью образования аномальных волн. Та самая, за которой вы охотитесь. Похоже, ваш «Левиафан» решил выйти на встречу без приглашения.

Бьорн и Александр переглянулись. В их глазах читалась одна и та же мысль: «Ну вот, дождались». Охота начиналась. Но теперь на кону была не только наука, но и их жизни, и их общая тайна.

– Всем на палубу! – скомандовал Александр, нажимая кнопку внутренней связи. – Готовимся к шторму! Иштван, проверь крепление батискафа! Паоло, Таня, уберите или закрепите всё, что плохо лежит! Анна Мари, закрепи контейнеры с фитопланктоном и все свои снасти! Бьорн, с тобой приборы!

Команда бросилась выполнять приказы с отлаженной слаженностью, которой позавидовала бы любая военная часть. Иштван, вооружившись инструментами, принялся лихорадочно проверять каждый замок, удерживающий сферическую кабину. Паоло и Таня бегали по палубе, собирая и пристёгивая канатами всё, что могло улететь за борт при первом же серьёзном крене. Даже Самира, забыв о своём маникюре и страхах, помогала им, её лицо было сосредоточено и сурово.

Анна Мари, бледная, но собранная, упаковывала в непромокаемые чехлы свои материалы. Лилу, чувствуя всеобщую суматоху, металась по каюте, издавая тревожные звуки, пока Анна Мари не посадила её в специальную переноску, пристёгнутую к стене.

Бьорн и Александр работали у штурвала, их движения были точными и выверенными. Они проверяли навигацию, связь, готовили аварийные маяки. Катамаран начал покачиваться на первых, ещё робких, но уже зловещих волнах. Ветер завывал в снастях, обещая в ближайшее время перерасти в рёв.

– Ну что, капитан, – крикнул Бьорн, перекрывая шум ветра, – готовы повторить опыт «Ра»? Только у нас, в отличие от них, есть шанс не развалиться по пути!

– Готовы, – сквозь стиснутые зубы ответил Александр, поворачивая штурвал навстречу первой большой волне. – На сей раз мы не позволим океану нас сломать. У нас есть ради чего держаться.

И они держались. Все семеро. Каждый на своём посту. Страх перед невидимым врагом по имени Масуд отступил перед лицом старого, как мир, противника – слепой, безжалостной мощи океана. Но на этот раз они встречали его не разобщённой кучкой испуганных студентов, а сплочённой командой. Командой, у которой была общая цель и воля к победе, выкованная в горниле взаимных подозрений, нашедшая свою прочность в общей правде.

ГЛАВА 24. ЗАТИШЬЕ

После шторма, отгремевшего у линии горизонта и лишь слегка потрепавшего их нервы, наступила пора странного затишья. Катамаран, словно уставшая птица, скользил по гладкой, как шёлк, воде, а солнце ласкало палубу теплом, в котором уже еле угадывались приметы недавней бури. Команда, сплочённая общей тайной, дышала полной грудью, наслаждаясь передышкой. И в этой расслабленной атмосфере стали происходить странные вещи.

Паоло и Самира, эти два полюса притяжения и отталкивания, вдруг обнаружили, что их тянет друг к другу с силой океанского течения. Теперь это был не наигранный флирт и не оружие в борьбе за внимание Александра, а что-то настоящее, рождённое в совместных ночных бдениях у баллона с секретом и общем понимании того, что мир – штука опасная и непредсказуемая.

Они всё чаще оказывались вдвоём – то на носу катамарана, наблюдая, как дельфины, эти вечные актёры океана, выписывают свои акробатические пируэты, то на корме, где Паоло с важным видом посвящал Самиру в тайны итальянской кухни.

– Видишь, – говорил он, солидным жестом помешивая соус в кастрюле, – всё дело в балансе специй. Слишком мало – будет пресно, слишком много – загубишь всё блюдо. Прямо как в жизни. Надо знать меру и в риске, и в осторожности.

– А ты никогда не боишься пересолить? – с лёгкой улыбкой спрашивала Самира, с наслаждением вдыхая ароматы чеснока и базилика.

– Бояться? – Паоло расправил и без того широкие плечи. – Я итальянец! Мы изобрели лирику, оперу и пиццу с ананасами. Наша жизнь – это вечный эксперимент! Главное – делать всё со страстью. И с хорошим оливковым маслом.

Их разговоры текли легко и непринуждённо. Паоло рассказывал о своём детстве в Неаполе, о шумной семье, о море, которое было для него не объектом изучения, а родным домом. Самира, в свою очередь, открывала ему свой мир – не тот, парадный, что видели все, а потаённый, полный страха перед будущим, навязанным семьёй, и тоски по настоящей, не покупной свободе.

– Знаешь, – как-то раз призналась она, глядя на звёзды, – я всегда думала,

– О, это было не страшно! – отмахнулся Паоло. – Страшно – это когда у тебя заканчивается сыр пармезан посреди готовки. А всё остальное – так, мелкие неприятности.

Они смеялись, и их смех был настоящим, идущим из глубины души. А вдали, на горизонте, уже виднелся тёмный силуэт земли – Танжер, их следующая, и теперь уже не запланированная остановка, но, как оказалось, всё-таки необходимая лишь для пополнения запасов пресной воды и топлива.

Вечером, когда катамаран уже стоял на якоре в оживлённой гавани, они всей командой сошли на берег. Воздух был густым и пряным, пахнущим жареными орехами, морем и чужими странами. Они нашли небольшой ресторанчик прямо у воды, где за столиком под тёплым африканским небом еда казалась втрое вкуснее, а вино и гранатовый сок – впятеро ароматнее.

Паоло и Самира сидели чуть поодаль от остальных. Под звёздами, в свете дрожащих свечей, под аккомпанемент далёкой музыки и плеск волн, они пили вино, их руки касались, а взгляды говорили гораздо больше, чем слова. Шутки стали тише, а паузы – красноречивее.

– Мне с тобой… легко, – наконец сказала Самира, глядя на него в темноте. – Как будто я сбросила тяжёлые оковы, в которых ходила всю жизнь.

– Это потому что я не требую от тебя быть принцессой, – улыбнулся Паоло. – От тебя я требую только есть мою пасту и смеяться над моими шутками. Согласна на таких условиях?

Она кивнула, и в её глазах стояли слёзы, но это были слёзы облегчения. После они бродили одни вдоль берега, и нашли маленькую бухту, укрытую от посторонних глаз.

Они вернулись на катамаран далеко за полночь, их пальцы были переплетены. И когда люк батискафа за ними закрылся, поглотив шум порта и оставив их в тишине ночного судна, они не могли и не хотели сопротивляться тому, что уже случилось между ними в той бухте.

Эта ночь, что провели они вместе, была для Самиры не просто побегом от реальности. Это было освобождение. Это было падение в пропасть, но с твёрдой уверенностью, что на дне её ждут не острые рифы, а мягкая «перина из пармезана и базилика», как позже, смеясь, скажет Паоло. Для него же это было подтверждением того, что его чувства – не просто флирт, а что-то настоящее, выстраданное и выношенное в совместных испытаниях.

***

Утро застало Самиру в батискафе. Она проснулась от того, что сквозь иллюминатор пробивался первый солнечный луч, золотой и острый, как лезвие. Паоло спал рядом, его лицо в рассветных сумерках казалось удивительно спокойным и молодым. И тут на неё нахлынула волна смятения. Что она наделала? Всё стало так сложно! Это ведь не просто мимолётное увлечение, это… это всё серьёзно. И как теперь быть с Александром? Хотя, с капитаном всё было ясно ещё на Ибице и даже раньше. Ясно, но ею не признано.

Она тихо поднялась, накинула одежду и выскользнула наружу, стараясь не разбудить его. На палубе было пустынно и свежо. Она стояла, опершись о леер, и смотрела на просыпающийся Танжер, на розовые от зари стены домов, и не знала, радоваться ей или грустить.

Вскоре на палубе появилась Таня. Она молча встала рядом, и они некоторое время смотрели на город, не произноси ни слова.

– Кажется, я наделала глупостей, – наконец, не глядя на подругу, прошептала Самира.

– Иногда самые большие глупости оказываются единственно верными поступками, – мягко ответила Таня.

И в этих простых словах было столько понимания и тепла, что Самире захотелось обнять её. Но она сдержалась, лишь кивнула, смахнув предательскую слезу.

Вскоре на палубе появился и Паоло. Он был свеж, бодр и излучал такое количество беззаботной энергии, что ею можно было бы зарядить весь катамаран. Он подошёл к Самире, не говоря ни слова, просто взял её руку и поднёс к губам. Она не отдернула ладони. Она смотрела на него, и в её глазах читалась не растерянность, а принятие. Да, всё сложно. Но, возможно, именно так и должно быть. Он взял её за руку, и они вместе пошли к корме, чтобы смотреть, как Танжер медленно уплывает за горизонт, оставляя за собой лишь полоску дыма и воспоминания о ночи, которая всё изменила.

Запутанный клубок ревности и притворства, что так долго связывал их, начал медленно распутываться, уступая место хрупкому и настоящему чувству, что рождалось в тени большого преступления и большого океана. Но в воздухе, напоённом запахом соли и свободы, витал и другой, едва уловимый запах – запах новой лжи. И никто не мог сказать, куда заведёт их на этот раз зыбкая тропинка между доверием и предательством.

ГЛАВА 25. ТИХИЙ ЧАСОВОЙ

Воздух в маленькой комнате был неподвижным, пахло лекарственными травами, старыми книгами и пылью, которую не мог победить даже мощный кондиционер. За окном, за плотными шторами, пылал неонами ночной Шанхай – город-спрут, чьи щупальца из света и стали пытались проникнуть даже сюда, в эту тихую квартиру на окраине. Но здесь, в спальне, был свой, отдельный мир, отмеряемый не спешащими секундами, а медленным, хрипловатым дыханием старого человека в кровати.

Юнгзе Чжан поправил одеяло на отце. Тот спал, его лицо, когда-то полное силы и решимости, теперь было похоже на пожелтевший, измятый лист бумаги. Рука Юнгзе невольно потянулась к столу, где лежал его ноутбук. На экране застыла сложная симуляция – модель атмосферного фронта в центральной Атлантике. Рядом мигал значок мессенджера. Последнее сообщение было от Александра, отправлено час назад: «Юнгзе, подтверди, пожалуйста, свои расчёты. Тот участок, что ты отметил… выглядит зловеще. Бьорн говорит, что там может формироваться то, что мы ищем».

Он так и не ответил. Не потому, что не хотел. Он проверил данные ещё раз, прогнал модель на трёх разных серверах. Результат был один и тот же: в точке с координатами 23.5° с.ш., 45.2° з.д. происходило нечто аномальное. Спутанные волновые паттерны, резкий скачок давления – классические, пугающие предвестники. Вероятность встречи с волной-убийцей в ближайшие 72 часа оценивалась в 69%. Цифра горела на экране красным, как свежая рана.

Юнгзе откинулся на спинку стула, закрыл глаза, и его снова охватило знакомое, гнетущее чувство. Он был часовым на невидимой башне, вглядывающимся в

Его мысли прервал тихий, слабый голос с кровати.

– Сын… Ты всё ещё за работой?

Отец обратил на него свой испытующий взгляд.

– Да, ба-ба, – мягко ответил Юнгзе, подходя к нему. – Немного. Как ты себя чувствуешь?

– Старость – не радость, а болезнь – и вовсе тяжкая ноша, – прошептал старик. Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. – Ты не должен всё время торчать здесь, у моей постели. Ты молод. У тебя должна быть своя жизнь.

– Это моя жизнь, – тихо, но твёрдо сказал Юнгзе. – И моя обязанность.

– Обязанность… – отец покачал головой, и в его глазах мелькнула знакомая Юнгзе укоризна, смешанная с любовью. – Я дал тебе образование, чтобы ты смотрел вперёд, а не назад. Чтобы ты продолжил наше дело. А ты… ты день и ночь следишь за какими-то сумасшедшими на самовольно переделанном плоту посреди океана.

– Это не плот, папа. Это современный катамаран. И они не сумасшедшие. Они… – Юнгзе запнулся, подбирая слова. – Они проверяют гипотезу. Ищут гигантские волны в Атлантическом океане. Это важное научное исследование.

– Искать приключений на свою задницу – это не наука, это безрассудство, – с внезапной резкостью выдохнул отец и закашлялся. Юнгзе подал ему стакан с водой, помог сделать глоток. Когда его кашель утих, он снова посмотрел на сына. – Твой дед, мой отец, был геологом. Он открыл два новых месторождения в Сычуани. Вот это была наука. А эти твои друзья… эта француженка с обезьянкой… – Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

Сердце Юнгзе ёкнуло. Отец не понимал. Он не мог понять, что для Юнгзе эти «сумасшедшие» были теперь его большой семьёй, которой у него никогда не было. Что их путешествие было и его путешествием. Что каждый раз, отправляя им данные, он мысленно стоял у штурвала рядом с Александром, чувствуя солёные брызги на лице.

Разве сам отец не осуществлял дерзкие и масштабные планы всю жизнь, не участвовал в создании сложнейших космических аппаратов для лунной программы Китая?..

Но Юнгзе не стал спорить. Он просто кивнул и отошёл к столу, оставив отца дрейфовать обратно в сон. Он снова уставился в экран. Красные цифры «78%» казались ему теперь не просто вероятностью. Они были приговором, который он вынес своим друзьям, и у него не было власти его отменить.

Чтобы отогнать мрачные мысли, он открыл другую вкладку со своим любимым хобби. На экране возникли сканы уральских сказов Бажова. Он начал переводить отрывок из «Хозяйки Медной горы». «И видит он: на грудке руды, у самого малахиту, сидит женщина. Волосы как ночь, а глаза… зелёные, как тот самый малахит…» Он всегда представлял себе Хозяйку не грозной владычицей, а печальной хранительницей. Существом, прикованным к своим сокровищам, вынужденным смотреть, как другие приходят и уходят, как живут, любят, рискуют, в то время как она остаётся в вечном каменном плену.

«Я, – с горечью подумал Юнгзе, – тоже своего рода Хозяин Медной горы. Только моя гора – эта комната, а мои сокровища – их жизни в своенравном и безбрежном океане, за которыми я могу только наблюдать издалека».

Его пальцы сами собой вывели запрос в поисковике: «Весна на Урале. Фото». Он пролистал десятки снимков: суровые, покрытые тайгой горы, бурные реки, сказочные озёра. Красивые названия. Синара, Вишнёвые горы… Он представил, как идёт по лесной тропе не один. Рядом с ним – Анна Мари. Она не говорит ничего, просто идёт, изредка наклоняясь, чтобы рассмотреть незнакомое растение или причудливый камень. Он бы рассказал ей про каждый минерал, про каждую породу. Про такие разные и удивительно красивые самоцветы. И она бы слушала, не перебивая, а потом подняла бы на него свои ясные глаза, и в них он увидел бы не снисхождение, а интерес. Настоящий, живой интерес.

Эта мечта была такой яркой и такой недосягаемой, что ему снова стало больно. Он был прикован к Шанхаю долгом и болезнью отца. Его океан был здесь, в четырёх стенах, а Урал – на экране монитора.

Внезапно ноутбук издал тихий, но настойчивый звук. Новое сообщение. Не от Александра. Не от Бьорна. От Анны Мари!

Он щёлкнул мышью, и его сердце замерло.

«Дорогой Юнгзе, – гласило сообщение. – Я не знаю, не спишь ли ты. На небе нет звёзд, и океан за бортом чёрный-чёрный. Как чернила. Лилу спит у меня на коленях, и я немного завидую её беззаботности. Мы все сегодня очень напуганы. Бьорн и Александр пытаются это скрыть, но я вижу… Я просто хотела сказать тебе спасибо. Не только за данные. Хотя без них мы бы, наверное, уже погибли. Спасибо за то, что ты есть. За то, что ты где-то там, в своём Шанхае, следишь за нами. Когда я знаю, что ты на связи, мне становится не так страшно. Ты как наш маяк. Наш тихий часовой. Мы бы не справились без тебя. Надеюсь, твоему отцу лучше. Твоя, Анна Мари».

Юнгзе перечитал сообщение. Потом ещё раз. Слова плыли перед глазами. «Наш тихий часовой». «Мы бы не справились без тебя».

Что-то тёплое и тяжёлое подкатило к горлу. Он сглотнул, но комок не исчез. Потом он почувствовал, как по его щекам, поначалу медленно, а потом всё быстрее, покатились слёзы. Он не рыдал. Он просто сидел и плакал. Тихо, как и подобает часовому. Это были слёзы странного состава – в них смешались горечь его заточения, страх за друзей, боль за отца и вдруг нахлынувшее, ошеломляющее чувство… нужности.

Они его видели. Не просто как «технаря», как источник отработки данных и логиста. Они видели его живым, необходимым в команде. Анна Мари видела его.

Он посмотрел на спящего отца, на красные цифры на экране, на тёмное окно, за которым гудел город. И впервые

Он стёр слёзы тыльной стороной ладони, выпрямил спину и положил пальцы на клавиатуру. Он снова был часовым. Но теперь он знал, что несёт свою вахту не в одиночку. Юнгзе был их глазами в небесах, их мозгом на берегу. И это знание придавало ему силы.

ГЛАВА 26. ОКЕАН СМОТРИТ В НЕБО

Ночь была не только тёмной, она была бездонной. Такие ночи бывают только в открытом океане, вдали от назойливых огней цивилизации, когда небо из явления превращается в сущность, в бархатный полог, усеянный алмазной россыпью, настолько густой и яркой, что кажется, будто до них можно дотянуться рукой. Млечный Путь раскинулся над головой Паоло ослепительной, призрачной рекой, и в его свете даже тёмные воды Атлантики казались жидким серебром.

Он сидел на корме, прислонившись к сложенному парусу, и курил. Дежурство на вахте в такую ночь не было обузой; это была привилегия. Тишину нарушал лишь ровный гул двигателя, шепот воды, рассекаемой корпусом катамарана, и редкие всплески за бортом. И его собственные мысли, громкие, как гром средь ясного неба.

Они возвращались к нему снова и снова, эти воспоминания. Не как смутные образы, а с ошеломляющей, почти болезненной отчетливостью. Тот вечер в Танжере. Тот проклятый и благословенный вечер.

Они тогда сошли на берег, изможденные первыми днями плавания и уже наметившимся напряжением. Нашли уютный ресторанчик в Медине, где пахло жареными сардинами, кориандром и тайной. Пили местное вино, крепкое, пряное. Самира смеялась, и её смех в тот вечер был другим – не томным и кокетливым, как обычно, а лёгким, беззаботным, идущим из самой глубины. Он видел, как лунный свет играет в её тёмных глазах, как мерцают серьги-каффы у её изящной шеи, и не мог отвести взгляд.

Потом была прогулка по ночному берегу. Шум прибоя заглушал их шаги. Они шли, не касаясь друг друга, но пространство между ними было заряжено таким напряжением, что его можно было потрогать. Он что-то говорил, какую-то банальность, скорее всего, пытаясь скрыть нервное возбуждение, а она вдруг остановилась, повернулась к нему и приложила палец к его губам.

– Молчи, Паоло, – сказала она, и её голос был похож на шелест шёлка. – Просто молчи.

И он замолчал. Замолчал и задохнулся от внезапно нахлынувшего чувства. Он взял её лицо в свои руки, шершавые от работы со снастями, и ощутил под пальцами невероятную, фарфоровую гладкость её кожи. И потом был не просто поцелуй. Это был полёт. Парение над бездной, где не было ни прошлого, ни будущего, ни её богатого жениха, ни его комплексов простого парня из Неаполя. Были только её губы, солёные от морского бриза и немного сладкие от вина, а ещё огонь, разливающийся по его телу.

Они не пошли сразу назад, на катамаран. Они забрели в небольшую бухту, скрытую скалами, где песок был белым и мягким, как пудра. И там, под аккомпанемент океанского дыхания и хора далёких звёзд, случилось чудо.

Паоло зажмурился, вдыхая прохладный ночной воздух, и снова увидел её. Как она скинула своё лёгкое платье, и как лунный свет вылепил её тело – не просто красивое, а совершенное, словно созданное неким великим скульптором в порыве божественного вдохновения. Изгиб талии, твёрдые, упругие груди с тёмными, налитыми бутонами сосков, гладкая кожа живота. Он целовал её, и каждый её вздох, каждый стон отзывался в нём эхом, заставляя трепетать каждую клетку.

Он помнил, как дрожали его руки. Не от неуверенности, а от осознания огромности происходящего. Это была не просто страсть. Это было откровение.

– Ты так дрожишь, – прошептала она ему на ухо, и её горячее дыхание обожгло его.

– Потому что ты – богиня, – выдохнул он, и это была не лесть, а единственная правда, доступная ему в тот миг. – А я… я просто смертный, который осмелился прикоснуться.

Она рассмеялась, тихо, счастливо, и притянула его к себе.

И потом… потом было единство. Телесное, да, но это было лишь малой частью. Когда он вошёл в неё, осторожно, почти благоговейно, он почувствовал не просто физическое соединение. Он почувствовал, как исчезают границы. Её учащённое сердцебиение стало биться в унисон с его собственным. Её прерывистое дыхание смешалось с его дыханием. Влажная кожа прилипла к его коже, и он уже не понимал, где заканчивается он и начинается она.

Он смотрел в её глаза, широко раскрытые, полные того же изумления, того же благоговейного ужаса перед мощью того, что их связало. В них не было ни капли притворства, ни намёка на ту холодную, расчётливую маску, которую она так часто носила. В них была только правда. Женская, глубокая, бездонная правда.

Он двигался и каждый толчок был не столько движением плоти, сколько шагом в какую-то новую, неведомую вселенную, где царила только гармония. Радостная, ликующая гармония. Она обвила его ногами, впилась пальцами в его спину, и её тихие стоны сливались с шёпотом волн, лижущих песок у них под ногами. В этот момент все тревоги, все опасности их безумного путешествия, даже тень мертвеца, полицейские допросы – всё это исчезло. Мелкая, ничтожная суета стала пылью на ветру. Это и была истина. Единственная истина, которая имела значение: существование двух людей, мужчины и женщины, нашедших друг друга в бескрайнем, равнодушном мире.

Он отчётливо помнил кульминацию – запрокинутое лицо, губы, полуоткрытые в беззвучном крике, и её руки, вцепившиеся в него с такой силой, словно он был её единственным якорем в бушующем море. А потом – тишину. Глубокую, полную, нарушаемую лишь их тяжёлым дыханием и биением сердец, медленно возвращающихся к обычному ритму.

Они лежали на песке, и она прижалась к его груди, маленькая, беззащитная и удивительно лёгкая. Он обнял её, чувствуя, как дрожь проходит по её телу, и целовал её волосы, в которых застряли песчинки. Запах океана смешался с её духами.

– Паоло… – прошептала она, и в её голосе он услышал что-то новое, какую-то неуверенность, уязвимость. – Ты поэт. Только настоящий поэт умеет так чувствовать…

– Тсс, – успокаивал он её. – Всё хорошо. Всё совершенно. Если я поэт, моя муза – Самира.

Позже они брели к своему

И теперь Паоло был безмерно и оглушительно счастлив. Такого счастья он не испытывал никогда. Это было больше, чем страсть. Было ощущение полной, абсолютной правильности происходящего. Он на своём месте. С этой женщиной. В эту ночь.

Сигарета в его пальцах догорела, обжигая кожу. Он вздрогнул и бросил окурок за борт, где тот погас с тихим шипением. На смену эйфории воспоминаний пришли сомнения.

«А кто я для неё? – шептал внутренний голос, холодный и ядовитый. – Было ли это для неё тем же самым? Или это лишь минутное увлечение? Порыв? Способ забыться, позлить своего жениха, доказать что-то самой себе?»

Он сжал кулаки. Нет. Не могло это быть ложью. Он чувствовал её. Чувствовал эту гармонию, это растворение. Это не подделать. Нельзя подделать биение сердца, которое, кажется, бьётся в твоей собственной груди. Нельзя подделать тот взгляд, полный такого же изумления и благодарности!

«Она – принцесса, – продолжал мучить его внутренний голос. – А ты – повар. У неё есть Масуд, богатый, влиятельный. Ты для неё – экзотика. Забавное приключение. Как это плавание».

Он посмотрел на звёзды, пытаясь найти в их холодном, безразличном сиянии утешение. И вдруг его осенило. Мысль, простая и величественная, как сама эта ночь.

Вот океан. Он же не просто существует сам по себе. Он смотрит в небо. Его бесконечные воды – это гигантское око, обращённое к бесконечному космосу. Он отражает звёзды, тянется к луне, живёт в вечном диалоге с тем, что выше него. И в этом диалоге – его суть.

Разве то, что было между ним и Самирой, не было таким же диалогом? Двух вселенных, встретившихся на крошечной песчинке-планете? Он отдавал себя ей, а она – ему. И в этом обмене, в этом взаимном отражении, и рождалась та гармония, то самое счастье, которое не подвластно социальным условностям.

Он улыбнулся. Широкая, счастливая, глуповатая улыбка растянула его губы. Бог с ним, со всем! С её прошлым, с его будущим, с опасностями, с мафией, с волнами-убийцами. В тот чудесный вечер в Танжере он прикоснулся к истине. Истине, которая проста, как дыхание, и вечна, как океан, смотрящий в небо. Истине о том, что два человека могут стать одним целым.

Он встал, потянулся, чувствуя, как усталость и сомнения уносятся ночным бризом. Обошёл палубу, проверил крепления, заглянул в рубку, где зелёный экран радара мерцал в такт его успокоившемуся сердцу. Потом снова вышел на палубу и поднял лицо к Млечному Пути.

«Смотри! – Мысленно обратился он к спящей Самире. – Смотри, какая красота. И мы – часть всего этого. Мы с тобой».

И ему показалось, что океан, тёмный и безмолвный, вздохнул в ответ, соглашаясь с ним. Всё будет хорошо. Потому что он любил. В эту ночь, под бездонным звёздным небом, этого было достаточно для целой вселенной.

ГЛАВА 27. ДВЕ УЛЫБКИ ИЗ ПРОШЛОГО

Катамаран, словно заговорённый, скользил по спокойным водам, оставляя за собой лишь расходящийся поутру рубец на идеальной глади океана. Воздух был прозрачным и сладким, будто его профильтровали сквозь сито тропического бриза.

Поздним вечером, когда остальные уже разошлись по каютам, Александр не мог уснуть. Он сидел за ноутбуком, листая архивные фотографии и документы, присланные Юнгзе. Вот «Кон-Тики», вот улыбающийся Тур Хейердал, вот его дед, Юрий Сенкевич, на палубе «Ра» – молодой, с ясным взглядом и уверенной улыбкой.

Он наткнулся на сканированную копию письма своего деда, адресованную коллеге. Строгий канцелярский язык вдруг сменялся живой, почти озорной репликой: «…а насчёт морской болезни на папирусной лодке скажу так: лучше бы я остался изучать антарктических пингвинов. Те хотя бы не качаются и не пахнут смолой…»

Александр рассмеялся в тишине каюты. Этот простой человеческий момент из жизни великого путешественника вдруг сделал его ближе, роднее. Это был не бронзовый памятник, а живой человек, который так же шутил, боялся и шёл вперёд, несмотря ни на что.

Он вышел на палубу. Ночь была тёплой и звёздной. К его удивлению, у штурвала стоял Бьорн. Он курил, глядя на воду, и его профиль в свете звёзд казался не таким уж суровым.

– Сейчас не время твоей вахты. Не спится? – спросил Александр, подходя ближе.

–Да, решил подменить тут. Думаю, – коротко бросил Бьорн.

– О волне?

– О многом.

Они стояли молча, слушая, как вода шепчет что-то борту катамарана. Это молчание было уже не враждебным, а скорее задумчивым, полным невысказанных мыслей.

– Знаешь, – негромко начал Бьорн, – я всегда завидовал тебе.

Александр удивлённо повернулся к нему.

– Серьёзно? Чему?

– Ты… простой. У тебя нет за спиной такого великого, известного на весь мир деда. Уж извини за прямоту. Твой, конечно, многое сделал тоже. Но… Ты всё-таки сам себе мерило. Ты не должен никому ничего доказывать. Ты можешь быть просто Александром. А я… – он сделал затяжку. – Я всегда Бьорн Хейердал. Внук. Наследник. Продолжатель. В Скандинавии точно. Иногда мне кажется, что я не живу свою жизнь, а играю роль в чужом, подсунутом мне сценарии.

Александр слушал, и ему вдруг стало жаль этого надменного и сложного парня. Он даже передумал обижаться на столь скромную оценку Бьорном трудов его деда, Юрия Александровича Сенкевича.

– Мне кажется, ты ошибаешься, – сказал он, наконец. – Ты думаешь, твой дед не чувствовал того же? Он же был первым. Он был тем, с кого всё началось. Это на него все смотрели, как на сумасшедшего. Он сам писал свой сценарий. И ты имеешь на это полное право. Может, пора перестать быть «внуком» и начать быть просто Бьорном? Тем, кто прошёл через океан, труп в порту и контрабанду в баллоне. Думаю, для биографии этого хватит, чтобы не прятаться за чужой славой.

Бьорн ничего не ответил. Он лишь докурил и бросил окурок за борт.

– Возможно, ты прав, – тихо произнёс он, поворачиваясь к выходу с палубы. – Спокойной вахты, Александр.

– Спокойной ночи, Бьорн, отдыхай.

Александр остался один под огромным, усыпанным звёздами небом. Он смотрел на Млечный Путь, тянувшийся через всю тёмную высь, и думал о том, как же всё-таки странно устроен мир. Всего несколько недель назад они были просто компанией друзей, а теперь их связывали узы, крепче которых, пожалуй, нет на свете – общая тайна, общая опасность и общее понимание того, что только вместе они имеют шанс уцелеть в

Где-то впереди их, возможно, ждала волна-убийца. Где-то позади остался преступник, плетущий свои сети. А здесь, на этом белом катамаране, плывущем через ночь, семь очень разных людей учились доверять друг другу. И в этом, наверное, заключалось самое большое чудо их путешествия.

ГЛАВА 28. ДЕВЯТЬ ГЛАЗ НАД БЕЗДНОЙ

Следующий день команда провела в штатном порядке. Вечер застал их в самом сердце Атлантики, и, возможно, накануне того, что все с подачи Паоло теперь называли «большим свиданием». Ветер стих, океан улёгся в тяжёлую, маслянистую зыбь, окрашенную в багровые и золотые тона заката. Небо, словно гигантский аквамарин, медленно темнело, и на нём уже проступали первые, самые смелые звёзды. Катамаран, с отключённым двигателем, покачивался на длинных, ленивых волнах, словно затаив дыхание. Запах соли смешивался с ароматом готовящегося ужина – Паоло, верный себе, устроил на корме импровизированный пикник, расстелив плед и расставив тарелки с закусками.

– Напоследок, так сказать, – объяснял он, щедро наливая всем вино в походные пластиковые стаканы. – Если завтра нас будет швырять, как скорлупки, пусть хотя бы желудки наши вспомнят этот миг блаженства. Я даже сыр пармезан приберёг для такого случая. Он, как хороший друг, лучше всего проявляется в трудную минуту.

Атмосфера была странной – приподнятой, но нервной. Завтра они должны были войти в зону аномалии, о которой предупреждал Юнгзе. Все мысли были об этом, но говорить вслух о возможном развитии событий никто не решался, словно боясь сглазить. Вместо этого шутили, но смеялись чуть реже обычного, избегая встречи взглядами.

Именно в этот момент Самира, сидевшая, обхватив колени, и смотревшая на воду, вдруг заговорила. Её голос прозвучал тихо, но так, что все сразу умолкли.

– Вы знаете, что означает ибис?

– Это такая птица, которая ходит на длинных ногах и имеет привычку стоять на одной из них, будто размышляет о бренности бытия, – немедленно откликнулся Паоло, разламывая хлеб. – Видел я их в дельте. Весьма философский вид.

– Это священная птица, – поправила его Самира, не оборачиваясь. – Воплощение бога Тота, повелителя мудрости, знаний и… магии. А ещё у него, согласно древним текстам, иногда бывало девять глаз.

Бьорн хмыкнул, отодвигая тарелку.

– Биологическая невозможность. Два глаза – оптимальное количество для стереоскопического зрения. Всё остальное – мифология для туристов.

– А ты попробуй посмотреть на мир девятью глазами, – с лёгкой усмешкой сказала Таня. – Может, и волну-убийцу тогда проще будет разглядеть.

Самира театрально обернулась к ним. В её глазах, отражавших закат, горел серьёзный, почти торжественный огонёк.

– Есть одна тема. Об этом браслете, запаянном в корпусе у нас на борту, если это он, конечно. Историю нашей Тани Калмыковой о её замечательном предке мы все уже знаем. И находимся под впечатлением. Я на вчерашней связи попросила Юнгзе поискать для нас в интернете про браслет «Девять Глаз Ибиса», уточнить для меня… И сегодня хочу пересказать вам кое-что. Это египетская легенда, уходящая вглубь веков.

Все переглянулись. После всех событий слово «легенда» звучало уже не так безобидно.

– Ну, раз у нас вечер сказок, – оживился Паоло, – рассказывай, принцесса. Только страшную часть опусти, а то аппетит пропадёт, а сыр будет истрачен зря.

Самира сделала глоток вина, будто собираясь с силами, и начала. И голос её изменился – стал низким, напевным, словно доносился не с палубы катамарана, а из глубины песков и тысячелетий.

– В те времена, когда боги ещё ходили по земле, а песок помнил прикосновение их стоп, жил фараон Небкаура. Богатство, власть, покой – всё было у него. Кроме покоя в душе. Тоска глодала его, и никакие жрецы не могли помочь. И повелел он найти самого искусного мастера по имени Аменхотеп, затворника из далёкой пещеры. «Сотвори мне украшение, – сказал фараон, – но не простое. Да будет оно вместилищем гармонии. Да защитит душу от тревог».

– Уже звучит как заказ на дорогой психотерапевтический сеанс, – пробормотал Бьорн, но Александр жестом призвал его к тишине.

Самира продолжила, и её слова ложились в вечернюю тишь, как капли в воду.

– Девять лет бился мастер. Серебро плавил под луной, камни искал в глубине пустыни – зелёные, как вода Нила на заре. Но ничего не выходило. Металл не слушался, камни оставались мёртвыми. И в отчаянии пришёл он на рассвете к реке. И тогда воды расступились, и вышел на берег Ибис. Но не простой. В оперении – все цвета зари, а на голове его – Девять Очей. Это был сам бог Тот.

– О, Девятиглазая птица, – не удержался Паоло, с деланной серьёзностью вставая на одно колено перед Самирой. – Где твое царство тридевятое, как говорят наши русские друзья?

Самира едва улыбнулась ему, но из своего пленительного образа не вышла и продолжала:

– «Зачем губишь талант? – спросил бог. – Гармонию не создают, её пробуждают». Коснулся он клювом браслета – и каждый из девяти камней вспыхнул. В одном проступил знак бесконечности. «Отныне это – Девять Глаз Ибиса, – изрёк Тот. – Он будет отражать истинную суть владельца. Чистой душе – умиротворение. Но если душа осквернена…» – Самира замолчала, её взгляд скользнул по лицам друзей. – «…лёгкость обернётся невыносимым бременем, гармония станет хаосом, что погубит хозяина».

– Мрачноватый подарок, – заметил Иштван. – Как будильник, который не просто звонит, а начинает бить током, если проспал.

– Мастер отнёс браслет фараону, – продолжила Самира, и голос её стал ещё тише. – Тот взял его… и рухнул замертво. Браслет обнажил все его тайные страхи, и сердце не выдержало. После этого старого Мастера казнили как колдуна, а вскоре браслет исчез.

Наступила пауза. Шум волн казался теперь не убаюкивающим, а зловещим.

– Но это только начало! Потом было долгое продолжение, как вы знаете из моей истории, – вдруг сказала Таня. Она уже достала планшет и быстро листала что-то. – Он всплыл снова. Во времена… вот, – Таня показала экран, где была статья из онлайн-энциклопедии. – Смотрите: «Легендарный артефакт, предположительно, оказался в руках Клеопатры. Источники упоминают серебряный браслет с изображением ибиса и хризолитами, подаренный ей, по разным версиям, либо жрецами, либо… найденный случайно».

– Да, – кивнула Самира, оживляясь. – Его нашла у бассейна юная рабыня и принесла царице. Та призвала жреца, и он рассказал ей ту же историю. Но Клеопатра, уверенная в чистоте своих помыслов, надела браслет. И он подчинился ей. Камни сияли. Он стал её талисманом.

– Помог очаровать Цезаря и Антония? – с интересом спросила Анна Мари, которая до

– Наши девочки всегда оживляются, когда речь идёт об украшениях! – радостно воскликнул Паоло, поднимая стакан. – Давайте выпьем за дам и их страсть к блестящим безделушкам, которые, по слухам, губят мужей!

Все засмеялись. Шутка Паоло пришлась весьма кстати.

– Но чем всё закончилось? – не унималась Таня, глядя на Самиру. – Тут в легенде туманный финал. Браслет принёс Клеопатре могущество, но…

– Но отнял способность любить по-настоящему, – догадалась Анна Мари, продолжая читать с экрана. – Вот, нашла цитату: «…и стала она холодна сердцем, и все, к кому прикасалась её страсть, оказывались обречены». Это классическая проекция: она сама, ради власти, жертвовала людьми, а потом объясняла это проклятием артефакта, чтобы снять с себя вину.

– Очень удобно, – усмехнулся Бьорн. – С точки зрения психиатрии – блестящий механизм защиты. «Не я такая, браслет виноват».

– В итоге, – закончила Самира, и в её голосе снова зазвучала артистическая таинственность, – когда яд аспида уже действовал, а римляне стояли у ворот, она, наконец, поняла. Браслет даровал желаемое, но отнимал нечто равноценное. Силу – в обмен на одиночество. Победы – в обмен на мир в душе. Она сбросила его с руки, и он снова исчез. Чтобы ждать нового хозяина. И так – век за веком.

Наступила долгая, задумчивая тишина. Смеркалось окончательно. Одна звезда зажглась прямо над мачтой, яркая и, словно одинокая.

– Красивая сказка, – наконец сказал Александр.

– Но мы-то с тобой, капитан Очевидность, люди науки, – подмигнул он Бьорну. – Мы верим в датчики и спутниковые снимки, а не в проклятые браслеты.

– А я верю, – просто сказала Самира. И все посмотрели на неё. Она сидела очень прямо, и лицо её в сумерках было серьёзно. – Не в магию камней. А в то, что некоторые вещи… несут на себе отпечаток истории. И человеческих страстей. И этот отпечаток может быть очень, очень тяжёлым.

– Ты думаешь, тот браслет, что, возможно, лежит в нашем баллоне… может влиять на всех нас сейчас? – спросил Иштван, и в его голосе прозвучало тревожное любопытство.

– А что, лихой поворот сюжета! – рассмеялся Паоло. – Мы не просто контрабандисты, мы хранители древнего проклятого артефакта, несущиеся на рандеву с волной-убийцей! Если от нас что-нибудь останется, цены нам не будет в музее! Нас будут показывать за деньги: «Вот они, те самые, кто плавал с Девятью Глазами! Посмотрите на их поседевшие виски и дрожащие руки!»

Все заулыбались. Легенда была красивой, мрачной и совершенно нереальной – идеальная пища для разговоров в ночь перед испытанием.

– Ну, что ж, – поднялся Александр, потягиваясь. – Завтра нам понадобятся все наши глаза, пусть даже и всего по два у каждого. И трезвый, научный рассудок. А не истории о древнеегипетских богах. Пора отдыхать.

Компания стала расходиться. Шутки и смех ещё долго доносились с палубы, где Паоло и Иштван убирали остатки ужина. Но Таня заметила, что Самира не пошла за всеми. Она осталась сидеть на том же месте, кутаясь в плед, и смотрела туда, где небо сливалось с тёмным океаном. И в её позе была не просто задумчивость, а настоящая, глубокая тревога.

Таня подошла к ней и села рядом.

– Ты действительно веришь в это дословно?

Самира долго молчала.

– Я верю, что зло, даже очень старое, не умирает, – наконец сказала она. – Оно просто меняет форму. Ищет новые сосуды. – Она посмотрела на Таню. – Наш баллон – не самый худший сосуд, если вдуматься.

Они сидели молча, слушая, как океан дышит внизу. А где-то впереди, за горизонтом, уже, возможно, клубилась и росла та природная аномалия – их волна, их «Левиафан». И казалось в этот момент, что между древней легендой о всевидящих очах и этой слепой, физической мощью, ждущей их в темноте, есть какая-то зловещая, необъяснимая связь. Будто сама история, насмехаясь, подмигнула им девятью зелёными огнями, прежде чем снова уйти во тьму. И только одна из них, Самира, увидела в этом не шутку, а предостережение, такое же древнее и холодное, как глубинные воды под килем хрупкого судна.

ГЛАВА 29. РЕАЛИИ И ФАНТАЗИИ

…Их было семеро. Но где-то там, в Шанхае, в комнате, заваленной книгами и образцами уральских минералов, существовал восьмой. Его присутствие было призрачным, цифровым, но от этого не менее реальным. Юнгзе Чжан, прикованный к дому болезнью отца и долгом, жил их путешествием как своим собственным. И в тишине ночей, когда данные со спутников были проанализированы, а очередной отчёт отправлен, его мысли уплывали от карт погоды и алгоритмов расчёта волн к одному-единственному, хрупкому и такому недосягаемому образу.

В его маленькой комнате пахло чаем и старыми книгами. Мониторы отбрасывали синеватый свет на его круглое, доброе лицо. Юнгзе откинулся на спинку стула, закрыл глаза, и Шанхай за окном с его неоновым рёвом перестал существовать. Его перенёс на год назад, на солнечный, пропитанный запахом моря и сосен Кипр.

Он увидел её. Анна Мари. Она сидела в тени раскидистого дерева, на старой скамейке, уткнувшись в толстенный том о батискафах. На её небольшом носу съехали массивные очки в роговой оправе, и она, сгорбившись, казалась совсем девочкой, затерявшейся в мире взрослых, сложных вещей. Он шёл мимо, заворожённый этим зрелищем. Ветер шевелил её светлые, небрежно собранные в хвост волосы, и ему показалось, что он видит не просто студентку, а существо с другой планеты – хрупкое, умное и бесконечно далёкое.

И тогда случилось чудо. Она подняла голову, поймала его взгляд и улыбнулась. Это была не та сдержанная, вежливая улыбка, которую она иногда дарила другим. Нет. Это была редкая, преображающая всё её лицо улыбка. Она разом смахнула всю её застенчивость, всю её отстранённость. Уголки её глаз чуть сморщились, губы растянулись в лёгком, почти смущённом, но безудержном счастье. В этот момент она показалась ему не просто красивой. Она была прекрасна. В этой улыбке была вся её душа – чистая, ясная и, как ему почудилось, немного одинокая.

Он застыл, не в силах вымолвить ни слова. Его сердце забилось с такой силой, что он боялся, будто она это услышит. Он видел, как сквозь тонкую хлопковую ткань её летнего платья угадываются хрупкие линии

Эти грёзы были грешными и в то же время трогательно детскими, словно у героя какого-нибудь русского классика, томимого «нетерпением сердца». Он мечтал не о страстных объятиях, а о другом. О том, чтобы просто сидеть рядом с ней в библиотеке, плечом к плечу, и вместе читать одну книгу. О долгих прогулках по берегу моря, во время которых они бы говорили о бесконечном – о звёздах, о глубинах океана, о тайнах Вселенной. Он представлял, как они вместе работают в одной лаборатории, склонившись над микроскопом или схемой, и как их пальцы случайно касаются друг друга, и от этого прикосновения по его телу пробегает разряд тихого, чистого электричества.

Он мечтал о том, как однажды, собравшись с духом, подарит ей не цветы или конфеты, а редкий, идеально сохранившийся аммонит, и скажет: «Он пролежал в камне миллионы лет, чтобы в один прекрасный день я мог подарить его вам, мадемуазель Кусто». И она улыбнётся своей особенной улыбкой, и в её глазах он увидит не просто благодарность, а понимание.

***

ПИСЬМО ОТ ЮНГЗЕ ЧЖАНА

Тема: Данные по аномалии и один вопрос

Дорогая Анна Мари,

Приветствую тебя из дождливого Шанхая. Прилагаю последние расчёты по тому атмосферному фронту, что движется к вам. Кажется, он набирает силу, будьте, пожалуйста, осторожны. Я перенастроил алгоритм фильтрации шумов для ваших датчиков давления, надеюсь, это поможет получить более чёткие данные, если… если вам предстоит встретиться с тем, что вы ищете.

Сидел сегодня вечером, переводил один из сказов Бажова. «Хозяйка Медной горы». Там есть момент, где герой видит прекрасную девушку, превращающуюся в ящерицу, и понимает, что встретил не просто земную женщину, а саму душу горы, её сокровенную тайну. Это заставило меня задуматься.

Мне иногда кажется, что ты немного похожа на неё. Ты как будто хранишь какую-то тайну, какой-то внутренний, невидимый другим мир, полный удивительных знаний и тихой, сосредоточенной силы. Ты говоришь мало, но когда говоришь о батискафах или океанских течениях, ты преображаешься. Твои глаза горят, и в них виден настоящий огонь – огонь твоего деда, огонь исследователя.

Мне очень жаль, что я не могу быть там, с вами. Не только чтобы помочь с оборудованием, но и чтобы… чтобы видеть этот огонь вживую. Надеюсь, мои расчёты и данные хоть немного заменяют моё присутствие.

Прости за столь пространное письмо. Иногда мысли сами просятся на бумагу.

Искренне твой,

Юнгзе.

ОТВЕТ ОТ АННЫ МАРИ КУСТО

Тема: Re: Данные по аномалии и один вопрос

Дорогой Юнгзе,

Спасибо за данные и за новый алгоритм. Это бесценно. Бьорн уже внедряет его в систему. И… спасибо за письмо. Его было очень приятно получить.

Я прочитала о Хозяйке Медной горы. Это красивое сравнение, хотя я не чувствую себя хранительницей никаких тайн. Просто мир под водой, мир батискафов и глубоководных аппаратов… он кажется мне более понятным и простым, чем мир людей. Там всё подчинено логике – давлению, течениям, прочности материалов. В нём нет… ну, ты знаешь, нет этой сложной игры взглядов, намёков, которые я никогда не могу правильно расшифровать.

Иногда мне кажется, что все видят во мне только внучку Кусто и больше ничего. Очки, мартышка и груз великого имени. И только когда я погружаюсь в расчёты или слушаю твои объяснения о волновых моделях, я чувствую, что меня воспринимают как меня саму. Как Анну Мари. Просто Анну Мари.

Твоё присутствие здесь ощущается постоянно. Каждый раз, когда на экране появляются твои данные или приходит твоё сообщение, это как… как получить весточку от старого друга. От очень важного и нужного члена нашей команды. Лилу, кажется, тоже это чувствует – она всегда подходит и смотрит на монитор, когда я открываю твои письма.

Не извиняйся за свои мысли. Они очень красивые. И мне льстят.

Надеюсь, твоему отцу лучше. Передай ему, пожалуйста, наши наилучшие пожелания.

Твоя,

Анна Мари

***

Перечитав её ответ в сотый раз, Юнгзе чувствовал, как по его щекам разливается тепло. Она назвала его «старым другом». И опять «очень важным и нужным членом команды». Для него, полного, неловкого парня из Шанхая, который всегда чувствовал себя немного чужим в шумной компании сверстников, эти слова значили больше, чем любое признание в любви. Она думает о нём и помнит!

Его восхищение ею было всепоглощающим. Его поражал не только её ум, её глубочайшие, не по годам, знания в области биологии, океанографии и точных наук. Его поражала её сила. Та самая, что скрывалась за хрупкостью и застенчивостью. Он почти видел, как Анна Мари, страдая от морской болезни, стискивает зубы и упорно продолжает работать на крошечном судне, затерянном в океане. Она словно самоцвет – снаружи красивый и хрупкий на вид, но внутри – невероятно прочный.

Он лелеял в себе надежду, такую же хрупкую, как первый весенний ледок. Надежду на то, что когда-нибудь, когда её путешествие закончится, а его отец поправится, они встретятся. Не в виртуальном пространстве, а по-настоящему. В Париже, в Шанхае, или, как он мечтал, на Урале, среди тех самых гор, о которых он так много читал. Он представлял, как ведёт её по старым рудникам, показывает ей застывшую в камне древнюю жизнь, и она, прикоснувшись к окаменелости, смотрит на него своим чудесным взглядом, полным понимания и тихой радости.

Эти мечты грели его вдали от бушующего океана. Они были его личным, сокровенным компасом, указывающим на ту, чей ум и чьё сердце он боготворил. И в этом было что-то чистое, возвышенное и бесконечно романтичное – настоящее нетерпение сердца, ждущего своей встречи.

ГЛАВА 30. ЖАТВА СТИХИИ

Небо, до этого ясное и безмятежное, начало медленно, но верно менять свой характер. Сперва это были лишь безобидные барашки на горизонте, похожие на стадо белых овец, пасущихся на голубом лугу. Но к полудню невинные овечки сбились в грозные серые отары, и солнце, словно испугавшись, спряталось за их спины. Воздух стал

– Ну что, капитан, – Бьорн, стоя на носу, щурился на надвигающуюся стену облаков, – похоже, наш «Левиафан» решил, что ждать приглашения ему не по нутру, и явится к ужину без лишних церемоний!

Александр, проверяя крепление штурвала, кивнул. Его лицо было серьёзно.

– Юнгзе не соврал. Циклон на подходе. И судя по барометру, он настроен нешуточно.

Паоло, обычно такой беззаботный, с деловой суетливостью носился по палубе, пристёгивая канатами всё, что могло превратиться в опасный снаряд при первом же серьёзном крене. Даже его любимые кастрюли и сковородки были убраны в специальные ящики и закреплены намертво.

– Вот что значит не иметь собственного ресторана, – ворчал он, затягивая узлы. – В нормальном заведении в такую погоду можно просто закрыться и переждать. А тут будь добр, крутись как белка в колесе, да ещё и следи, чтобы тебя не смыло за борт в качестве бесплатного дополнения к акульему ужину.

Иштван с Анной Мари проводили последний осмотр кабины-батискафа. Венгр с важным видом простукивал каждый замок, каждую заклёпку, приговаривая что-то на своём языке, а Анна Мари, бледная, но собранная, сверяла данные по герметизации.

– Всё в норме, – наконец доложил Иштван. – Конструкция выдержит. По крайней мере, на бумаге.

– На бумаге и «Титаник» был непотопляем, – мрачно пошутила Анна Мари, поправляя очки.

– Не напоминай лучше, – вздохнул Иштван. – У меня и так нервы не в порядке.

Таня и Самира тем временем готовили кают-компанию к шторму. Они убирали всё бьющееся, фиксировали ящики, раскладывали в доступных местах спасательные жилеты. Их движения были слаженными, без лишних слов. Общая опасность стёрла последние следы былой неприязни.

– Ну что, команда, – Александр собрал всех в кают-компании. Его голос был спокоен, но в глазах горел огонь. – Мой дед, Юрий Сенкевич, рассказывал, как «Ра» разваливалась у них на глазах. Но они не паниковали. Они держались вместе. Они знали, что самое главное – не дать волне сокрушить не корпус, а их волю. Наша «лодка» – прочнее. И наша воля, надеюсь, тоже. Каждый на своём посту. Выполняем свои обязанности. И каждый помнит, что он не один. Мы не одни!

Первые удары стихии не заставили себя ждать. Ветер, ещё недавно ласковый и попутный, превратился в рвущийся из горла великана рёв. Он выл в снастях, хлестал по палубе брызгами солёной воды и пытался вырвать штурвал из рук Александра и Бьорна. Катамаран, такой устойчивый в спокойную погоду, начал жить своей, тревожной жизнью – его бросало с волны на волну, он кренился, скрипел и стонал, но держался.

Таня, наблюдая за гигантскими водяными валами, думала, что ни одна легенда её бабушки не могла передать этого чувства ничтожности перед мощью океана. Это была не та волна, которую они искали. Но, возможно, это была её грозная предтеча, разминка перед главным боем.

***

Шторм набирал силу с методичной жестокостью. Видимость упала почти до нуля, мир сузился до размеров освещённой палубы, за пределами которой бушевала водяная стена и рёв ветра. Катамаран то взлетал на гребень пенной горы, открывая на секунду вид на бушующий ад, то проваливался в мокрую, тёмную пропасть, где его со всех сторон обступали готовые обрушиться водяные стены.

Анна Мари, пристёгнутая ремнями в кают-компании, боролась с приступом жесточайшей морской болезни. Её лицо было зелёным, но она отказывалась уходить в каюту, сжимая в руках приборы и пытаясь фиксировать данные. Бьорн, проходя мимо, молча положил ей на колено пакет. В его жесте не было насмешки, лишь странная, суровая забота.

Иштван и Паоло, обвязанные страховочными тросами, пытались устранить мелкие неполадки, то и дело возникавшие на палубе. Внезапно со страшным треском сломалось одно из рулевых вёсел. Паоло едва успел отпрыгнуть от летящих щепок.

– Карамба! – закричал он, едва перекрывая вой ветра. – Теперь будем управлять с помощью молитв и благих пожеланий!

В самый разгар шторма, когда катамаран почти лег на бок, прежде чем выровняться, случилось непоправимое. Огромный, пенный водяной склон, тёмный, как ночь, обрушился на палубу. Все инстинктивно вцепились в ближайшие поручни, пережидая удар. Раздался пронзительный, испуганный визг. Поводок, пристёгнутый к куртке Анны Мари, не выдержал чудовищной нагрузки.

В следующее мгновение маленькая коричневая фигурка сорвалась с палубы и исчезла в кипящей белой воде.

– ЛИЛУ! – крик Анны Мари был нечеловеческим, полным такого отчаяния, что его было слышно даже сквозь рёв урагана. Она попыталась броситься за борт, но Бьорн и Паоло силой удерживали её, оттаскивая от леера.

– Она погибла! – кричал ей в ухо Бьорн, не выпуская из объятий. – Ты хочешь последовать за ней? Держись!

Девушка билась в истерике, рыдая и называя Лилу своим единственным ребёнком, своим единственным другом. Её горе было настолько глубоким и всепоглощающим, что даже у бывалых моряков сжались бы сердца.

Шок от потери мартышки, такого же члена экипажа, больно ударил по всем. Это была не просто потеря имущества. Это была потеря друга, того, кто всегда был рядом, кто своим поведением заставлял улыбаться даже в самые мрачные моменты.

Стихия, словно насытившись произведённым опустошением, начала понемногу отступать.

– Эта маленькая жизнь стала первой платой океану за нашу дерзость, – прошептала Таня, глядя на бушующую воду.

Отчаяние и чувство вины сковали команду. Анна Мари впала в апатию. Она не отвечала на сочувственные взгляды и прикосновения, просто сидела и смотрела в одну точку, а Бьорн, неожиданно для всех, оставался рядом. Он не говорил слов утешения, он просто молча дежурил при ней, принёс воду и настойчиво заставлял её пить.

К утру ветер стих, превратившись из рёва в усталый вздох. Океан устало вздыхал, разглаживая свои смятые складки, но небо ещё было траурно-чёрным. Все были измотаны, испачканы, в синяках. Катамаран представлял собой жалкое зрелище: оборваны снасти, потеряна палатка, а к поломкам добавилось запасное весло, от которого остались только щепки. И в их сердцах, на месте, где была веселая, шкодливая Лилу, тоже зияла пустота, наполненная лишь воем отступающего ветра и горечью утраты. Тишина, наступившая после шторма, была оглушительной. Она давила на уши, часами заложенные рёвом ветра и грохотом водяной лавины.

ГЛАВА 31. НЕРАЗЛУЧНЫЕ

Двенадцатый день рождения Анны Мари традиционно обещал стать тихим и, скорее всего, ничем не примечательным. Семья находилась в своём загородном доме, и

Он прибыл на джипе, словно весь пропахший пылью саванны и приключениями, и в его иссечённых морщинами ладонях шевелился крошечный, тёплый комочек.

– Это для тебя, Анна Мари, – сказал он, и его голос прозвучал как-то особенно торжественно. – Взрослые часто дарят детям игрушки. Но этот подарок – не игрушка. Это ответственность. И напоминание.

Он протянул ей крошечную мартышку. Та была размером с апельсин, с огромными, испуганными глазками цвета тёмного янтаря и невероятно тонкими, почти воздушными пальчиками, которые тут же вцепились в большой палец Анны Мари. Девочка замерла, боясь дышать. Она боялась повредить это хрупкое и живое чудо.

– Её зовут Лилу, – громоподобно объявил кениец-великан, но в голосе его прозвучала нота неизбывной печали.

Имя это прозвучало для Анны Мари как удар колокола. Оно отозвалось эхом из её детства, из тех самых рассказов, что передавались в их семье шёпотом, украдкой вытирая слёзы. Лилу. Так звали ту, другую мартышку, неразлучную спутницу её дяди – родного брата отца, отчаянного журналиста и путешественника. Той Лилу, которая погибла вместе с ним в марте 1999 года, когда бомбы НАТО падали на Югославию. Он готовил репортаж о детях войны, а его мартышка забавляла детей и окружающих взрослых. Мартышка Лилу как всегда сидела у него на плече, деля все тяготы пути. Анна Мари никогда не видела дядю живым, но знала о нём всё. И о его верной, задорной спутнице, которая умела воровать сахар с утреннего стола и с таким умопомрачительным артистизмом изображала обиду, что все окружающие покатывались со смеху. Та Лилу стала семейной легендой – символом беззаветной верности и трагической, нелепой гибели.

И вот теперь, спустя годы, в её руках снова была Лилу. Маленькая, беззащитная и такая живая.

– Откуда?.. – только и смогла выговорить ошеломленная девочка, светясь улыбкой. Её лицо отражало ещё недоверие такому чуду, смешанное с искренним восторгом и благоговейным страхом. Это был радостный ужас человека, на которого впервые обрушивается ответственность за жизнь другого существа.

– Эта кроха из питомника, – пояснил Калу. – И я тут подумал, что имя – это не просто набор звуков. Это мост. Оно связывает прошлое и будущее. Пусть их судьбы будут разными. Пусть эта малышка Лилу увидит больше счастья вместе с тобой!..

Первые недели были временем взаимного изучения и трогательных курьёзов. Анна Мари, с её врождённой застенчивостью и неловкостью в общении со сверстниками, обнаружила в себе неожиданный талант – талант материнства и понимания иного существа. Она научилась различать малейшие оттенки в писке Лилу: вот она голодна, вот хочет играть, а вот – просто скучает без хозяйки. Она кормила её с ложечки специальной смесью, купала, укутывала в мягкую фланелевую пелёнку и засыпала, чувствуя у своего бока тёплое, беззащитное дыхание.

Лилу, в свою очередь, оказалась существом с характером клоуна, цирковой акробатки и талантливой драматической актрисы. Она обожала стаскивать очки с носа Анны Мари в самый неподходящий момент, например, когда та пыталась решить сложную задачку по физике. Очки летели на пол, Анна Мари вскрикивала, а мартышка, усевшись на верхушку шкафа, принималась радостно скакать и издавать победные крики, словно завоевав неприступную крепость. Однажды она умудрилась вскрыть защёлку клетки, куда её на время помещали, и устроила настоящий погром на кухне, вывалив в раковину мешок муки и устроив там подобие снежной битвы с самой собой. Увидев эту картину, Анна Мари сначала опешила, а затем расхохоталась так искренне и заразительно, как никогда до этого не смеялась.

Но были и драматичные моменты. В первую же зиму Лилу сильно простудилась. Несколько дней она лежала апатичная, горячая на ощупь, отказываясь от еды. Вся мировая скорбь отражалась на её мордочке во всех её оттенках, а мимика и жесты были достойны лучших театральных подмостков. Анна Мари не отходила от неё ни на шаг. Она ставила ей крошечные компрессы, по капле вливала в рот тёплое молоко с мёдом и даже читала вслух сказки. Французские народные, о хитрых лисицах и простодушных волках. Ей казалось, что спокойный, ритмичный голос успокоит зверька, даст ему почувствовать, что он не один. И чудо случилось – Лилу пошла на поправку. А когда окончательно выздоровела, то ещё неделю не слезала с рук Анны Мари, тихо поскуливая и прижимаясь к её шее, словно боясь снова потерять своё единственное пристанище.

Именно тогда, в те долгие зимние ночи, Анна Мари поняла простую и страшную вещь. Она боялась потерять Лилу так же, как её семья когда-то потеряла первую Лилу и дядю Бертрана. Этот страх был тяжким грузом, но он же заставлял её ценить каждое мгновение, проведённое вместе. Она смотрела, как мартышка спит, свернувшись калачиком у неё на груди, и думала о том, что жизнь – это цепь потерь и обретений. И что честь хранить память о погибших – это не скорбеть в темноте, а нести их свет дальше, в будущее.

С годами их связь лишь крепла. Лилу превратилась из неуклюжего комочка в изящную, полную грации и энергии мартышку в самом расцвете сил. Она стала её тенью, её живым талисманом. Когда Анна Мари, следуя семейному призванию, погружалась в книги о батискафах и океанских течениях, Лилу сидела рядышком, с умным видом разглядывая непонятные ей схемы, а иногда пытаясь стащить со стола яркий карандаш. Когда девочке было грустно или одиноко, что случалось нередко, особенно в школе, где её считали «странной», дома Лилу подходила и нежно тыкалась своим влажным носиком в её щёку, словно говоря: «Я всегда рядом, здесь. Ты не одна…»

***

Могла ли она не брать с собой Лилу в эту экспедицию? Вопрос риторический. Конечно, не могла. Анна Мари знала: что бы ни ждало их в этом океане – штормы, волны-убийцы или человеческая подлость, – они разделят всё это вместе. Потому что Лилу – это её тихий бунт против одиночества, её хрупкий, но несгибаемый щит и её самое верное, самое преданное отражение. Они давно не могут жить друг без друга. И вся их команда понимала это.

Правда, не сразу. В начале из знакомства, ещё на Кипре, Анна

И вот сейчас, стоя на палубе катамарана, затерянного в бескрайних просторах Атлантики, Анна Мари смотрела в одну точку и, вновь, словно видела свою Лилу. Свою верную спутницу по жизни. Она чувствовала Лилу, которая сидя на её плече, внимательно изучает горизонт, а ветер шевелит её шелковистую шёрстку. Она проводит рукой по тёплой спине Лилу, и та, не оборачиваясь, покрывает её руку своей маленькой лапкой. Вся их история в этом жесте – двенадцать лет доверия, спасения, смеха и страха. История о том, как имя, ставшее мостом между трагедией и новой жизнью, помогло построить мост между двумя одинокими сердцами.

ГЛАВА 32. ЧУДО В СВИНЦОВЫХ ВОДАХ

Утро после шторма встретило их свинцовым, безучастным небом и устало вздыхающим океаном. Катамаран, покорёженный и облезлый, медленно покачивался на остаточной зыби, словно тяжело больной после операции. Команда пыталась привести в порядок судно и себя, но движения их были вялыми, а глаза пустыми. Горечь утраты висела в воздухе гуще морской соли.

Паоло, с лицом профессионального гробовщика, молча готовил на камбузе крепчайший кофе. Аромат, обычно такой бодрящий, сегодня казался назойливым и неуместным.

– Никто не хочет завтрак? – тихо спросил он, разливая чёрную как ночь жидкость по кружкам.

– Спасибо, Паоло, – Таня взяла свою кружку, сделала глоток и отставила в сторону. – Пока не могу.

Иштван, не поднимая глаз, ковырял отвёрткой у основания сломанного рулевого весла. Анна Мари не выходила из каюты. Бьорн дежурил у её двери, опершись о косяк и глядя в пол. Самира и Александр молча осматривали повреждения на палубе. Сорванная палатка, разбитые приборы, оборванные снасти – всё это казалось мелочью по сравнению с потерей маленького мохнатого друга, который был душой их команды.

– Знаешь, – Самира прервала молчание, указывая на пустое место на бакене, где ещё вчера красовалась их многоместная палатка, – она так её любила. Лилу. Всегда забиралась на самый верх и кричала на чаек, как будто это её личные враги.

Александр кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал себя виноватым. Он был капитаном. Он должен был предусмотреть, защитить.

И тут зоркий глаз Иштвана, всё ещё блуждавший в поисках поломок, зацепился за что-то вдалеке. Он выпрямился, прикрыл ладонью глаза от рассеянного света и долго всматривался в воду.

– Эй… – его голос был хриплым от усталости. – Посмотрите туда. Что это барахтается? Кажется… кажется, что-то живое.

Все лениво, без особой надежды, повернули головы. В сотне метров от катамарана на обломке их запасного весла, беспомощно озираясь, сидела перепуганная, мокрая, но ЖИВАЯ Лилу.

Секунда ошеломлённой тишины – и палуба взорвалась криками.

– Да это же она! Жива! Смотрите! ЖИВА!

Недоумение, сменяющееся невероятным, щемящим восторгом. Паоло бросил свою кофеварку, Таня вскрикнула, Самира схватила Александра за руку. Даже Бьорн оторвался от своего поста и широко раскрыл глаза.

– Спасательная операция! – проревел Паоло, уже срываясь с места. – Быстро, надувная лодка! Кто со мной?

Александр, не теряя ни секунды, развернул катамаран. Паоло на крошечной надувной лодке с подвесным мотором, ревущим как разъярённый шершень, помчался к мартышке. Лилу, увидев его, издала радостный, хоть и слабый, визг и протянула к нему свои тонкие лапки.

– Держись, малыш! Папочка уже плывёт! – кричал он, подходя ближе. Когда он бережно поднял её, ледяную и дрожащую, она вжалась в него, издавая тихие, жалобные звуки.

Возвращение Лилу на борт было похоже на самое настоящее чудо. Паоло, сияя, как тысяча солнц, внёс её на палубу. Мартышка мгновенно вырвалась, нашла Анну Мари, которая, услышав шум, вышла из каюты, залезла к ней на колени и затихла, уткнувшись мордочкой в её живот.

Девушка, увидев её, сначала не поверила своим глазам. Она замерла, а затем обняла своё спасённое чудо и разревелась как маленькая. Это были слёзы облегчения и безмерного счастья. Бьорн, наблюдая за этой сценой, отвернулся, но по его лицу пробежала тень чего-то похожего на улыбку.

– Если наша малышка смогла выжить в этом аду, то и мы справимся, – твёрдо сказала Таня, и в её словах звучала не просто надежда, а уверенность.

Чудесное спасение Лилу стало для команды знаком свыше. Как будто сама Судьба дала им второй шанс. Уныние как рукой сняло.

***

Следующие несколько дней прошли в лихорадочной работе. Команда, воодушевлённая чудом, залечивала раны и чинила поломки с удвоенной энергией. Даже сломанное рулевое весло Иштван и Паоло смогли починить, соорудив некое подобие довольно громоздкой шины из подручных материалов. Выглядело это уродливо, но в работе было вполне функционально, и теперь катамаран слушался управления, как и прежде.

Александр и Бьорн, забыв на время о контрабанде, дни и ночи напролёт анализировали данные, собранные во время шторма. Они выявили странные, пугающие паттерны – резкие, необъяснимые скачки давления и высоты волн в одном конкретном районе, лежащем прямо на их курсе.

– Смотри, – Бьорн тыкал пальцем в экран, где были выстроены графики. – Здесь. Аномалия. Температура воды, давление, направление течений – всё сходится в одной точке. Это не следы шторма. Это нечто другое.

– Юнгзе подтверждает, – сказала Анна Мари, подходя к ним с ноутбуком. На экране был открыт канал связи с их китайским другом. – По спутниковым снимкам… там что-то есть. Очень похоже на модель зарождения rogue wave, волны-убийцы. Вероятность – восемьдесят шесть процентов.

Словосочетание «восемьдесят шесть» повисло в воздухе, делая предстоящее неизбежным. Охота, ради которой они всё затеяли, была уже не научной абстракцией, а суровой реальностью.

Перед ними встал выбор: обойти опасный район или идти напролом. Вечером в кают-компании вновь собралась вся команда, включая Лилу, которая, свернувшись калачиком на коленях у Анны Мари, с важным видом наблюдала за происходящим, словно понимая всю серьёзность момента.

– Итак, – Александр обвёл взглядом присутствующих. – Мы знаем, где она. Мы знаем, что шанс встречи – очень высок. Вопрос: что делаем?

– Мы должны идти, – неожиданно твёрдо заявила Анна Мари. Все удивлённо посмотрели на неё. – Лилу дала нам знак. Она выжила. И мы выживем. Мы не можем упустить этот шанс.

– Я тоже

– Риск? – Паоло покачал головой. – Друзья мои, мы только что пережили шторм, потеряли палатку, чуть не потеряли Лилу, а вы говорите о риске? Это уже не риск, это самоубийство с научным уклоном! – Он помолчал, глядя на их решительные лица, и вздохнул. – Но если вы все туда… то и я, конечно, с вами. Кто же вас тогда кормить будет? Умирать на голодный желудок – последнее дело.

Самира молча взяла за руку Паоло, и её жест был красноречивее любых слов. Иштван и Таня кивнули.

– Решено, – подвёл черту Александр. – Ложимся на курс к аномалии.

Они провели остаток вечера в тщательной подготовке. Проверили и перепроверили всё оборудование: камеры, датчики, локаторы. Бьорн предложил рискованный план: закрепить несколько датчиков на буях и сбросить их на пути волны, чтобы получить уникальные данные из самого её сердца.

– Гениально! – восхитился Паоло. – Отправить в пасть чудовищу несколько электронных агентов. Надеюсь, у них хорошая страховка.

Таня тем временем перебирала медицинскую аптечку, мысленно готовясь к худшему. Она раскладывала бинты, пластиковые лонгеты, антисептики, обезболивающие, представляя себе возможные травмы.

Ночью никто не мог уснуть. Каждый готовился к встрече с монстром по-своему: Александр перечитывал записи о поведении аномальных волн, Бьорн медитировал, глядя на воду, Таня и Самира пили чай вместе, вспоминая смешные моменты на Кипре, а Паоло чинил сеть, напевая неаполитанскую песенку.

Перед самым рассветом пришло очередное сообщение от Юнгзе: «Аномалия усиливается. Вероятность встречи с Rogue Wave – 89% в ближайшие 12 часов. Боги океана с вами, друзья. А я всегда на связи».

Цифра «89%» прозвучала как приговор. Они больше не были охотниками. Они стали приманкой, целенаправленно плывущей в пасть к Левиафану, вооружённые лишь юношеской отвагой, кучей железа и слепой верой в то, что их общая воля сильнее любой волны.

ГЛАВА 33. НА ГРЕБНЕ АПОКАЛИПСИСА

Утро встретило их неестественной, зловещей тишиной. Океан, обычно живой и дышащий, замер в неподвижном ожидании. Вода стала густой и маслянистой, отливая свинцовой синевой, а небо, лишённое облаков, было блеклым и выцветшим, словно выгоревшим от страха. Солнце, поднявшееся над горизонтом, не несло тепла, а лишь освещало эту мёртвую гладь холодным, безжалостным светом. Все члены команды были на своих постах, движения их были замедленными и точными, как у хирургов перед сложнейшей операцией.

– Смотрите, – Бьорн первым нарушил гнетущее молчание, его голос прозвучал приглушённо, будто он боялся спугнуть надвигающееся. – Горизонт.

Все устремили взгляды вперёд. Там, где небо должно было встречаться с водой, лежала тёмно-синяя, почти чёрная полоса. Сначала она казалась просто игрой света, но постепенно, неумолимо, эта полоса начинала расти. Это была не волна в привычном понимании – с белым гребнем и пенистой гривой. Это была стена. Гладкая, мрачная, невероятно высокая и бесконечно длинная, она медленно поднималась из пучины, закрывая собой полнеба.

– Матерь божья… – прошептал Паоло, на мгновение, забыв о своей роли балагура. – Это же она.

Сначала – непонимание. Мозг отказывался воспринимать увиденное, ведь таких волн не бывает. Они противоречили всем законам физики, всем учебникам мореплавания. Потом – леденящий душу, животный ужас. Это была Она. Волна-убийца. Её высоту невозможно было себе представить, не оценить, когда такое идёт на тебя! Возможно, метров в двадцать пять – тридцать. Или сорок. Она была не просто гигантской. Она была чудовищной.

– ВСЕ В БАТИСКАФ! – рёв Александра разорвал оцепенение. Он вцепился в рупор, его лицо исказилось гримасой предельного напряжения. – СЕЙЧАС ЖЕ! Это единственный шанс выжить!

Команда, отработанным до автоматизма движением, бросилась к сферической кабине. Двери захлопнулись с глухим, окончательным звуком. Внутри оказались Таня, Самира, Анна Мари, Иштван и Паоло. Снаружи, вцепившись в штурвал, остались двое: Александр и Бьорн.

– Саша, иди сюда! – закричала Таня в микрофон связи, её голос срывался от паники.

– Кто-то должен рулить, – сквозь стиснутые зубы ответил Александр. Его голос был спокоен, но в нём слышалась сталь. – Бьорн со мной. Доверьтесь нам.

Через иллюминатор батискафа они видели, как двое у штурвала обвязываются страховочными тросами. Их лица в свете аварийных огней были сосредоточенны и бесстрастны. Они понимали, что этот манёвр – против всех учебников. Они не будут подставлять катамаран под удар. Они попытаются сделать невозможное – «оседлать» волну.

– Ну что, викинг, – Александр перевёл взгляд на Бьорна, – готов повторить… готов превзойти опыт деда?

– Готов, – коротко бросил норвежец, и в его глазах не было страха, только чистая, холодная ярость и азарт учёного, стоящего лицом к лицу с Величиной. – Давай покажем этому монстру, из чего сделаны внуки Хейердала и Сенкевича.

Стена воды надвигалась на них, закрывая собой всё. Она была так близко, что казалось, будто можно дотронуться до её мокрой, тёмной поверхности. Двое безумцев у штурвала и пятеро, запертых в стальном шаре, смотрели на свою гибель, которая была так прекрасна и так неотвратима, что у них перехватывало дыхание.

***

Александр развернул катамаран носом к волне и дал полный газ. Моторы, надрываясь, выли, пытаясь набрать скорость, чтобы встретить чудовище, не стоя на месте, а в движении.

– Держи прямо! – крикнул Бьорн, вцепившись в поручень. – Не дай ей перевернуть нас!

Нос катамарана начал задираться. Они карабкались вверх по водяной горе, и ощущение было сродни взлёту на лифте в небо. Для тех, кто был в батискафе, вид из иллюминатора был сюрреалистичным и пугающим: небо исчезло, его заменила отвесная стена чёрной, но всё же прозрачной воды, в которой плавали пузыри воздуха, медузы и обломки водорослей. Казалось, будто они погружаются в глубину, а не взбираются на вершину.

– Господи… – прошептала Самира, вжимаясь в кресло.

– Ничего, принцесса, – сквозь зубы процедил Паоло, его пальцы белели от напряжения, с которым он вцепился в подлокотники. – Просто представь, что мы на американских горках. Только без страховки. И с вероятностью летального исхода в… во много процентов.

Это было невероятно, но катамаран достигал гребня. На секунду или на целую вечность, они зависли на самом пике водяной стены, глядя в бездну, зиявшую впереди. Внизу простирался океан, казавшийся отсюда игрушечным. А затем началось головокружительное падение.

Нос судна резко клюнул вниз, и их понесло. Рули почти не слушались.

На несколько секунд катамаран стал неуправляем. Его бросало, крутило. Снаружи всё превратилось в белый водяной ад, где не было ни неба, ни воды, лишь рёв и бушующая пена. Бьорн и Александр, пристёгнутые тросами, как марионетки, болтались у штурвала, изо всех сил пытаясь удержаться и хоть как-то контролировать ситуацию.

– Держись! – орал Александр, хотя его собственный голос тонул в грохоте.

– Держу! – отвечал Бьорн, и в его крике слышалось не отчаяние, а яростное упрямство.

И тут вступила в дело гениальная инженерная мысль Иштвана. Широкий корпус катамарана и парус, поймавший бешеный ветер на гребне, помогли стабилизировать судно. Оно не перевернулось, а, проскочив по гребню и скатившись с него, с оглушительным грохотом обрушилось в подножие волны. Удар был таким сильным, что всех, и в батискафе, и снаружи, сорвало со страховочных ремней. И замки попросту разлетелись вдребезги.

На несколько секунд их накрыла тишина, нарушаемая лишь шипением воды, стекающей с палубы, и тяжёлым, прерывистым дыханием.

– Все… все целы? – хриплый, сдавленный голос Александра прозвучал в динамиках батискафа.

В ответ – взрыв ликующих, истеричных криков, смеха и слёз.

– Целы! Все целы! – кричала Таня.

– Мы сделали это! – ревел Паоло. – Мы проехали по хребту морского чудовища! И, похоже, отделаемся синяками.

– Это не синяки, это теперь наши ордена! – С большим трудом смог выдавить из себя Бьорн.

Когда люк батискафа открылся, и они вывалились на палубу, их встретила картина тотального разрушения, но и тотального торжества. Александр и Бьорн, мокрые и измождённые, сидели, прислонившись к штурвалу, и молча смотрели друг на друга. Бьорн протянул Александру свою флягу. Тот взял и сделал долгий глоток. Этого жеста было достаточно.

Они проехали по хребту морского чудовища. Возможно, это длилось меньше минуты, но изменило их навсегда. Они увидели лик самой Стихии и выжили. И теперь тишина, наступившая после рева, была оглушительнее любого грома. Позади остался океанский ад, вперед их вёл израненный, но непобеждённый катамаран. А впереди ещё долгий путь до Каракаса, где их ждала другая битва – с людьми. Но сейчас они были бессмертны. Они стали командой, прошедшей через невозможное.

ГЛАВА 34. ПРОЗРЕНИЕ НОРВЕЖЦА

Воздух был холодным и острым, как лезвие топора, но Бьорн Хейердал стоял на палубе без куртки, не чувствуя ничего, кроме огненной пульсации в висках и странной, леденящей пустоты внутри. Катамаран, его некогда гордый «Кон-Тики Второй», лежал в дрейфе, покалеченный и покорный. Сорваны панели с солнечных батарей, обрывки канатов хлестали по мачте, как бичи, а на месте палатки зияла чёрная дыра, словно вырванный клык.

Он подошёл к месту, где было укреплено рулевое весло. Теперь там торчал обломок, похожий на кость гигантского животного, сломанную в битве. Бьорн провёл рукой по шершавому сколу. Его пальцы, привыкшие к гладкому пластику клавиатуры и чувствительным кнопкам приборов, дрожали. Всего час назад он вцепился в это весло так, будто от него зависела жизнь. Возможно, так оно и было. Он и Александр, двое безумцев, вдвоём против тридцатиметровой стены воды. Он помнил свист ветра, вырывавшийся из лёгких, помнил, как мокрая рубашка леденила кожу, и как его сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу.

Именно в тот момент, когда катамаран взлетел на гребень и завис над бездной, глядя в лицо своей гибели, в голове Бьорна пронеслось нечто странное. Не формулы, не расчёты, не показания, которые он так лелеял. А лицо его деда. Тура Хейердала. Не с парадного портрета в Осло – улыбающегося, уверенного, победителя. А другое лицо – с одной из чёрно-белых фотографий на его «Ра». Измученное, обветренное, с запавшими глазами, в которых читалась не гордость, а простая, животная усталость и упрямая воля к жизни.

«Ты тоже боялся, – подумал тогда Бьорн, и эта мысль была не предательством, а озарением. – Ты не был бронзовым идолом. Ты был человеком. Ты мёрз, ты хотел пить, ты, наверное, сомневался, стоило ли тебе тащить в такую авантюру всех этих людей».

И сейчас, стоя на разгромленной палубе, Бьорн смотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали от перенапряжения. Он всегда считал, что сила – в контроле. В контроле над данными, над оборудованием, над ситуацией. Он презирал хаос, который вносили в экспедицию Паоло со своими плоскими шуточками, Самира со своим кокетством, Таня со своими суевериями и этим вечным русским патриотизмом. Он видел в них угрозу чистоте эксперимента. А оказалось, что именно этот человеческий, несовершенный хаос и спас их всех.

Его взгляд упал на люк кабины-батискафа. Там, внутри, были они. Пятеро, которые доверили ему и Александру свои жизни. Они заперлись в стальном шаре, не зная, увидят ли снова солнечный свет. И они не паниковали. Они ждали. Доверяли.

Словно ведомый невидимой нитью, он зашёл к ребятам. Было совсем тихо. Иштван, прислонившись к стене, спал, его лицо было серым от усталости. Паоло и Самира сидели рядом, молча держась за руки, их обычно оживлённые лица были застывшими масками. Таня перевязывала Александру царапину на руке, и её движения были точными и уверенными – движения врача, который уже столкнулся с настоящей болью.

А потом он увидел Анну Мари.

Она сидела в углу на сложенном одеяле, скрестив ноги. Лилу прижималась к ней, зарывшись мордочкой в свитер, её маленькое тельце всё ещё вздрагивало от пережитого ужаса. Но не это поразило Бьорна. Поразило её лицо. Очки она сняла, и её глаза, обычно скрытые за стёклами, были широко открыты. В них не было ни истерики, которая случилась с ней, когда Лилу смыло за борт, ни привычной застенчивости. В них была тихая, почти нечеловеческая ясность. Она смотрела в одну точку, но Бьорну показалось, что она видит всё. Видит его насквозь.

Он вспомнил, как всего несколько недель назад снисходительно отмахивался от её робких предложений помощи, от её ссылок на деда. Он видел в ней лишь неудачную копию великого Кусто, девушку с обезьянкой, которая страдает от морской болезни. Она, бледная как полотно, продолжала фиксировать данные, её тонкие пальцы летали по клавиатуре, пока её самое дорогое существо боролось за жизнь там, за бортом. А сегодня, когда волна обрушилась на них, она действовала быстро и

И её отчаянный крик: «Лилу!» – был не слабостью. Это была сила. Сила любить так сильно, что даже перед лицом собственной гибели ты думаешь о других.

Бьорн отвернулся и медленно поднялся на палубу. Ему нужно было остаться одному. Воздух снова ударил в лицо, но теперь он почувствовал его холод. Он подошёл к носовой части, туда, где раньше была их палатка, их импровизированный дом. Теперь здесь был только ветер и бескрайняя, уставшая после ярости гладь океана.

«Что мы сделали? – пронеслось у него в голове. – Мы прошли сквозь неё. Мы оседлали монстра. У нас теперь есть данные, которые перевернут океанографию».

Но триумф, которого он ждал всю жизнь, не наступал. Вместо него была какая-то горькая, щемящая пустота. Данные… что значат эти данные по сравнению с тем, что он сейчас чувствовал? По сравнению с доверием в глазах Тани, с молчаливой поддержкой Паоло, с тихой яростью Александра, с отчаянием Анны Мари и её невероятным мужеством?

Он всегда измерял успех цифрами, статьями, признанием. Успех его деда он тоже измерял этим – пройденными милями, написанными книгами, славой. Но сейчас он понимал, что был слеп. Настоящее наследие Тура Хейердала было не в этом. Оно было в экипаже «Кон-Тики», который стал для него семьёй. В интернациональной команде «Ра», где русский врач, африканский исследователь, итальянский альпинист и американский антрополог научились не просто терпеть друг друга, а стали братьями. Наследие было не в открытиях, а в связях между людьми, которые эти открытия совершали.

«Ты просил меня быть тобой, дед, – подумал Бьорн, глядя на воду. – А я должен был быть просто собой. Бьорном. Со своим страхом. Со своей злостью. Со своим… одиночеством».

Он вспомнил, как несколько часов назад, отчаянно цепляясь за штурвал, он встретился взглядом с Александром. И в глазах русского не было ни упрёка, ни превосходства. Было просто понимание. Они были в одной лодке. В прямом и переносном смысле. И в этот момент они перестали быть соперниками. Они стали партнёрами. Более того – они только теперь стали настоящими друзьями.

Это осознание обрушилось на него с силой океанской волны. Он, потомок великого гуманиста, проповедовавшего единство человечества, всё это время был самым большим эгоистом и снобом в этой команде. Он требовал уважения к своему имени, не оказав ни грамма уважения другим. Он хотел, чтобы с ним считались, сам ни с кем не считаясь.

Сзади послышался лёгкий шорох. Он обернулся. На палубу вышла Анна Мари. Она была без очков, и её светлые волосы развевались на ветру. Лилу сидела у неё на плече, крепко вцепившись в её свитер.

Они молча смотрели друг на друга. По её виду Бьорн догадался, что ей холодно. Он снял свой толстый норвежский свитер, тот самый, в котором он всегда казался себе таким внушительным и неприступным, и молча протянул ей.

Анна Мари на секунду замерла, удивлённая. Потом кивнула и набросила свитер на плечи. Он был ей огромен, как плащ.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– Это я должен сказать тебе спасибо, – его собственный голос прозвучал для него хрипло и непривычно. – За то, что… не сдалась.

Он сделал шаг к ней, неуверенный, неловкий. Потом другой. Он подошёл совсем близко и, не глядя ей в глаза, коснулся рукой головы Лилу. Мартышка, обычно такая озорная и недоверчивая к нему, на этот раз не отпрянула. Она лишь тихо пискнула и прижалась к его пальцам.

Этот простой, молчаливый жест стоил сейчас для него больше, чем любое научное открытие. В нём была его капитуляция. Его прозрение. Его рождение заново.

Он стоял рядом с Анной Мари, и они вместе смотрели на проясняющееся небо, на первые, робкие звёзды. Катамаран медленно покачивался на остатках волнения, как колыбель. Они были живы. Они были вместе. И Бьорн Хейердал наконец-то понял, что значит быть настоящим наследником. Не наследником славы. Наследником духа. Духа, который заключается не в том, чтобы покорять океаны, а в том, чтобы находить в них себя и тех, кто будет верен тебе до конца.

ГЛАВА 35. ЦЕНА БЕССМЕРТИЯ

Эйфория длилась ровно до того момента, как они осмотрели катамаран. Когда батискаф открыли и все вывалились на палубу, обнимая друг друга, смеясь и плача, их взорам предстала картина, способная охладить пыл даже самого отчаянного оптимиста. Катамаран «Кон-Тики II» выглядел так, будто над ним поработала банда металлистов с пневмомолотками. Сорваны часть палубы и большая часть даже очень надёжно закреплённого оборудования, антенны. Каким-то чудом уцелела лишь мачта, но и та – сильно погнутая, стояла, словно подкошенная, с грустно болтающимися обрывками снастей.

– Ну что, капитан, – Бьорн, всё ещё сидя у штурвала, обводил взглядом разрушения, – считайте, мы только что поставили мировой рекорд по самому экстремальному серфингу на многокорпусном судне. Правда, приз нам вручить будет некому.

Александр, прислонившись к лееру, молча кивнул. Его руки дрожали от перенапряжения, а в ушах всё ещё стоял оглушительный рёв водяной стены. Он смотрел на Бьорна, и в его взгляде читалось нечто большее, чем товарищество по оружию – уважение.

– Дотянем до Каракаса? – спросил он, обращаясь скорее к Иштвану, который уже с видом заправского судоремонтника обходил судно, постукивая по корпусу и что-то бормоча про композитные материалы и предел прочности.

Венгр наклонился, осматривая трещину у основания одного из баллонов.

– Дотянем, – наконец изрёк он, вытирая пот со лба. – Но это предел. Дальше – только на буксире или в сопровождении ангелов. Конструкция держится, но её жизненные силы на исходе. Прямо как у нас.

Тем временем Паоло, отойдя от первого шока, принялся за своё – он организовал нечто вроде полевой кухни прямо на палубе, растапливая на газовой горелке шоколад и разливая его по кружкам.

– Возьми, подкрепись, герой, – он протянул первую кружку Александру. – Горячий шоколад. Лучшее средство от посттравматического шока, проверено лично мной после того, как я впервые попробовал готовить утку по-пекински.

– А научная добыча? – спросила Таня, всё ещё не веря, что они живы. – Данные?

Бьорн, казалось, только этого и ждал. Его лицо просветлело, учёный взял верх над измотанным человеком.

– Часть датчиков, сброшенных на буях, уцелела, – он постучал по экрану своего защищённого ноутбука. – Они передали уникальную информацию из самого сердца волны. Температуру, давление, скорость… Девять из четырнадцати

– Нас ждут Нобелевские речи? – поинтересовался Паоло, разливая шоколад остальным.

– Стойте! Девять видеокамер живы… Может, это знак? И браслет «Девять Глаз» нам помочь решил? – Едва приходя в себя, предположила Самира.

– Значит, наши помыслы чисты! – Улыбнулась Татьяна, с нескрываемым обожанием глядя на Сашуру.

– Сначала бы до берега добраться, а там видно будет, – отрезал Бьорн, но в его глазах читалось нескрываемое удовлетворение.

Физические травмы были налицо – синяки, ссадины, вывихнутое плечо у Иштвана, которое Таня уже профессионально вправляла под его сдавленные стоны. Но главная травма была психической. Анна Мари не выпускала из рук Лилу, Паоло стал заметно молчаливее, а у Самиры всё ещё тряслись руки. Они победили стихию, но цена этой победы была написана на их измождённых лицах. Все понимали, что до берега ещё плыть и плыть.

И тут, словно подтверждая худшее, пришло голосовое сообщение от Юнгзе. Голос китайского друга, обычно такой бодрый, звучал напряжённо:

– Ребята, мои источники отследили, что люди этого Масуда знают о вашем примерном местонахождении и о курсе на Каракас. Они могут попытаться перехватить вас до того, как вы сдадитесь властям. Будьте начеку.

Победа над стихией мгновенно померкла перед лицом новой, человеческой угрозы. Они прошли через ад, но теперь им предстояло победить людей. И все понимали, что битва с людьми может оказаться куда более грязной и беспощадной, чем схватка с тридцатиметровым водяным валом.

***

Последние дни перед Каракасом проходили в нервном, почти невыносимом ожидании. Катамаран, побитый и медлительный, упрямо полз к своей конечной цели. Команда, сплочённая недавним подвигом, теперь снова распалась на отдельных, напряжённых людей, всматривающихся в горизонт в подзорную трубу и на экран радара. Любая точка вдали – будь то рыбацкое судёнышко или просто особенно навязчивый буревестник – заставляла сердца биться чаще.

Паоло и Бьорн, вооружившись сигнальными ракетницами и единственным травматическим пистолетом, который нашёлся на судне для отпугивания акул, дежурили на палубе, словно часовые на стене осаждённой крепости.

– Знаешь, – философски заметил как-то раз Паоло, почесывая заживающую ссадину на лбу, – если бы мне год назад сказали, что я буду охранять плавучий склад наркотиков и краденные музейные ценности в открытом океане от средиземноморской мафии с помощью пистолета, стреляющего резиновыми пульками, я бы потребовал сценарий такого боевика на переделку. Я люблю смотреть боевики. Но не такие. Слишком неправдоподобно.

– Жизнь часто превосходит самые смелые сценарии, – спокойно возразил Бьорн, не отрывая глаз от бинокля. – И, как правило, в худшую сторону.

В эти тягостные дни каждый подводил мысленные итоги путешествия. Александр и Таня, стоя у леера, говорили о будущем – об учёбе, о Петербурге, о возможных совместных проектах. Их отношения, прошедшие проверку огнём и водой, стали чем-то большим, чем просто юношеская влюблённость.

– Я не представляю своего будущего без тебя, – сказал как-то вечером Александр, глядя на звёзды. – Ты мой талисман и мой главный научный сотрудник.

– А ты мой капитан, – улыбнулась Таня. – И, кажется, навсегда.

Самира и Паоло, чья страсть, вспыхнувшая в Танжере, переросла в глубокое, взрослое чувство, проводили время, болтая о Неаполе, о планах на маленький ресторанчик, о жизни, которую они хотели строить вместе, без указки семьи и могущественных женихов.

– Только если ты будешь готовить для меня разнообразные блюда итальянской кухни каждый день, – сказала как-то Самира, и в её голосе не было и тени кокетства, лишь твёрдая уверенность.

– Это можно считать брачным контрактом? – поинтересовался Паоло.

– Считай!

Между Бьорном и Анной Мари возникла странная, молчаливая связь. Он перестал её игнорировать, а она, пережив утрату и обретение Лилу, стала увереннее. Они могли подолгу молча сидеть рядом, он – с паяльником в руках, она – с книгой или делая какие-то записи. И это молчание было комфортным для обоих.

Иштван все время созванивался с женой и с нетерпением часы считал до встречи с Бригиттой и сыном. Его приключения закончилось. Он понял, что его настоящее испытание ещё впереди – это строительство семьи, а не только кораблей.

***

Вечером накануне прибытия в Каракас Паоло устроил скромный ужин, но сделанный с душой. Провизия у них почти закончилась. Они ели консервированную фасоль и пили сок, подняв бокалы за спасённую Лилу, за волну, которую они оседлали, и за свою дружбу.

– За нас, – сказал Александр, и его голос дрогнул. – За команду. За то, что мы выжили. И за то, что мы остались людьми.

Ночью никто не спал. Все вышли на палубу, смотря на огни Каракаса на горизонте – крошечные, дрожащие огоньки, которые несли в себе надежду на справедливость и страх перед неопределённостью.

– Жаль, что всё заканчивается, – тихо сказала Таня.

– Это не конец, – так же тихо ответила Самира. – Это начало чего-то нового. Для всех нас.

Они стояли на палубе своего израненного, но непобеждённого катамарана, глядя на приближающийся берег. Позади остались океанские мили, труп, волна-убийца, ложные подозрения и страх. Очень хотелось верить, что впереди была только правда. И они верили, что она будет на их стороне. Завтра приключение длиной в океан официально завершится. Но их личные одиссеи только начинались.

ГЛАВА 36. МОМЕНТ ИСТИНЫ

Катамаран «Кон-Тики Второй», больше похожий на инвалида, чем на гордое исследовательское судно, медленно, с достоинством угасающей звезды, входил в оживлённые воды порта Каракаса. Яркое карибское солнце, казалось, насмехалась над их потрёпанным видом, безжалостно высвечивая каждую вмятину, каждый сорванный кусок обшивки. Крики чаек, гудки огромных грузовых судов и запах мазута – всё это обрушилось на них, оглушительное и чужое после недель океанских просторов.

– Ну, вот мы и дома, – мрачно пошутил Паоло, озирая портовые краны, похожие на скелеты доисторических птиц. – Только вид у нашего дома, прямо скажем, не очень презентабельный. Словно его пожевала, а потом выплюнула наша волна.

Они молча скользили мимо гигантских контейнеровозов, и их маленький, израненный катамаран казался жалкой щепкой, затерявшейся в лесу стальных великанов. По предварительной договорённости с Интерполом через Юнгзе, они подходили к указанному причалу – уединённому пирсу вдали от основных доков. Все стояли на палубе, всматриваясь в берег, где их ждала не свобода, а новая неизвестность.

– Ну что, капитан, – Бьорн, стоя рядом с Александром, не сводил глаз с группы людей, ожидавших их у причала, – готовы

– Всегда готов! – Коротко бросил Александр, его пальцы сжали поручень. – Главное – чтобы экзаменаторы были те, кого мы ждём.

Ими оказались двое – энергичный, смуглый мужчина в штатском, но с осанкой военного, агент Рамос, и его напарница, холодная блондинка с пронзительным взглядом, агент Клермон. Они подошли к самому краю причала, когда катамаран мягко пришвартовался.

– Господин Сенкевич? – голос Рамоса был спокоен и деловит. – Мы получили ваши данные. Будем действовать по протоколу. Прошу всех оставаться на судне.

В течение следующих минут причал быстро оцепили вооружённые люди в форме местной полиции. Подъезжали чёрные внедорожники без опознавательных знаков. Начиналась операция. Самира, стоя у леера, вдруг схватила Александра за руку.

– Смотри, – прошептала она, указывая взглядом на дальний складской комплекс. – Вон там, у тех красных контейнеров… Жамал. Один из громил Масуда.

Александр последовал за её взглядом и увидел знакомую по описанию коренастую фигуру, которая быстро скрылась в тени между контейнерами. Холодок пробежал по его спине. Они были здесь. Наблюдали.

Агенты поднялись на борт. Их взгляды были профессиональными и непроницаемыми.

– Не волнуйтесь, – сказал Рамос, обводя взглядом команду. – Вы сделали самое трудное – дошли до финиша. Судя по виду катамарана, вам пришлось нелегко. Теперь наша работа.

Команду попросили побыть в своих каютах. Они сидели, слыша снаружи голоса, шаги, работу инструментов, и чувствовали себя пациентами на операционном столе. На операции, исход которой неизвестен. Врата порта захлопнулись за ними. Они были в безопасности от океана, но теперь оказались в центре другого шторма – человеческого и юридического – куда более непредсказуемого.

***

Действительно, процедура напоминала сложную хирургическую операцию. Через иллюминаторы друзья наблюдали, как техники с помощью портативного рентгеновского сканера изучали баллоны катамарана. Агент Рамос координировал действия, его голос был ровным и спокойным.

– Вот, – он указал на экран, где чётко проступали геометрические аномалии внутри оболочки. – Видите? Прямоугольники. И что-то круглое. Всё там.

Специалисты аккуратно, чтобы не повредить плавучесть, вскрыли левый баллон. Оттуда извлекли первый водонепроницаемый пакет. Агент Клермон вскрыла его стерильными ножницами. На свет появились несколько изящных золотых статуэток и шкатулка, инкрустированная лазуритом. В каюте кто-то ахнул.

Затем Клермон вскрыла маленький, отдельно запаянный контейнер. Она достала серебряный браслет с девятью зелёными хризолитами. «Девять глаз Ибиса». Таня, увидев его, невольно вскрикнула.

– Он настоящий, – прошептала она. – Я была права.

– Наркотики, – Рамос указал на следующие пакеты, крупные и герметичные, с белым порошком. Их было значительно больше, чем ценностей. – Ребят использовали втёмную, они привезли тут целое состояние! Эта дрянь высшей очистки.

Агенты зашли к команде. Рамос обратился к ним, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уважение.

– Подтверждаем. На борту обнаружены краденые культурные ценности из музея Каира и крупная партия наркотиков. Вы официально считаетесь потерпевшими и свидетелями. Ваши показания и действия помогли нам выйти на крупный транснациональный канал.

Всеобщее облегчение было таким сильным, что Иштван не выдержал и заплакал. Анна Мари крепче прижала к себе Лилу. Гиря свалилась с их душ. Они были чисты.

– А что с… катамараном? – спросил Иштван, стараясь говорить ровно.

– Судно как вещественное доказательство будет конфисковано, – холодно констатировала агент Клермон. – После суда, вероятно, уничтожено. Пока можете оставаться на судне, его плавучесть сохранена, вещдоки изъяты и баллон вновь запаян. Но отчаливать строго запрещено! И вы несёте полную ответственность, если что. Это понятно?

Иштван кивнул, глядя в пол. Он подошёл к иллюминатору и посмотрел на свой катамаран, на своё творение, которое спасло их, но которому не было суждено плавать дальше.

– Он выполнил свою миссию, – тихо сказал он. – Спас всех нас.

Иштван первым нарушил молчание, подходя к Александру и Бьорну.

– Я хочу помочь. По-настоящему. Не только как инженер. Пока мы здесь… я готов круглосуточно быть на вахте. Я должен искупить свою… доверчивость, там, на верфи в Каире.

– Доверчивость – не преступление, – сказал Александр, кладя ему руку на плечо. – А вот готовность исправлять ошибки – это достоинство. Конечно, Иштван. Добро пожаловать на вахту. Но только на три часа, дружище!

Паоло тем временем уже составлял меню на оставшееся время.

– Так, значит, нам нужно питаться, не привлекая внимания… – он бормотал, склонившись над блокнотом. – Никаких изысков. Простая матросская пища. Паста с тунцом. Консервированная фасоль. Сухари. Хотя нет, сухари – это уже перебор. Мы же не на «Кон-Тики», в конце концов. Омлет! Омлет всегда выглядит невинно.

Его комичная серьёзность разрядила обстановку. Даже Бьорн позволил себе лёгкую улыбку.

– Главное, чтобы в этом омлете не оказалось случайно спрятано парочка изумрудов из коллекции Масуда, – заметил он под общий смех. – А то придётся объяснять полицейским, почему у нас в яичнице затесалось что-то слишком уж зелёное и блестящее.

– Обещаю, все изумруды будут строго в баллоне, – с пафосом пообещал Паоло. – Моя кухня чиста, как совесть новорождённого младенца. Ну, или почти.

Анна Мари, до сих пор сидевшая сгорбившись, вдруг подняла голову.

– А… а что я могу сделать? – спросила она тихо. – Я не сильна в вахтах или кулинарии… но я хочу помочь.

– Ты будешь нашим главным связистом, – немедленно нашёл для неё роль Александр. – Ты будешь следить за спутниковой связью с Юнгзе. Это очень важно. И, конечно, ты отвечаешь за Лилу. Чтобы она не проболталась на ушко какому-нибудь пролетающему альбатросу о наших секретах.

Мартышка, услышав своё имя, издала обиженный звук, словно понимая намёк.

– И последнее, – сказал Бьорн, и в его голосе впервые зазвучали нотки не учёного, а заботливого друга. – Никакой паники. Никаких лишних разговоров на берегу. Мы – весёлая компания молодых учёных, которые охотятся за волнами-убийцами. Мы увлечены своей работой. Мы слегка не в себе от восторга. И мы абсолютно, на сто процентов, безобидны. Понятно?

– Конечно, папочка! – Дружелюбно приобнял его Паоло.

Все кивнули. Впервые за долгое время они смотрели друг на друга без страха и подозрения. Стена непонимания рухнула, но на её месте возникла не благостная идиллия, а суровая стена крепости, которую предстояло оборонять от невидимого, но могущественного врага.

ГЛАВА 37. ПОСЛЕДНИЙ ВЕЧЕР НА «КОН-ТИКИ»

Им разрешили провести последнюю ночь на борту перед завтрашним оформлением протокола и прочими официальными процедурами. Катамаран, стоявший у того самого уединённого причала, был уже пустым – с него выгрузили всё ценное оборудование, личные вещи, даже запасы еды. Он был

Солнце, огромное и багровое, как спелый плод, медленно скатывалось за линию горизонта, окрашивая небо в прощальные тона – от нежно-золотого у зенита до густого пурпура и ультрамарина на востоке. Океан, подражая небу, пылал медью и расплавленным золотом, и лишь длинная алая дорожка, тянувшаяся от солнца прямо к корме катамарана, казалась последним приветом от уходящего дня. Воздух был тёплым, почти парным, и пах солью, нагретым за день деревом палубы и сладковатым дымком от мангала на соседнем причале. Катамаран, стоявший на приколе, едва заметно покачивался на зыби, словно вздыхал во сне, и в этой предвечерней идиллии была щемящая грусть окончания.

Они собрались на корме, устроившись, кто как мог – на складных стульях, на ящиках, прямо на тёплых досках палубы. Последний ужин на борту. Паоло, нарушив все правила аскетичного прощания, устроил маленький пир. Он разложил на импровизированном столе остатки своих запасов: вяленое мясо, оливки, две головки сыра, последние бутылки итальянского вина, припрятанные им для особого случая, и свежий хлеб, купленный утром в портовой булочной.

– Протокол протоколом, – провозгласил он, разливая вино по пластиковым стаканчикам, – но хоронить наш поход без достойных проводов – преступление против здравого смысла и моих профессиональных чувств! Поднимаю этот бокал за наш плавучий дом! За «Кон-Тики Второй»! Он был не просто куском пластика и металла. Он был нашим ковчегом, нашей крепостью и нашим общим билетом в это безумное приключение!

Все подняли стаканчики. Даже Бьорн, обычно скептически относившийся к пафосным речам, на сей раз молча кивнул и отпил большой глоток.

– Он выдержал всё, – задумчиво сказал Иштван, глядя на отсветы заката в тёмном стекле иллюминатора рубки. – Штиль и шторм, волну-убийцу и нашу собственную глупость. Я проектировал его для спокойных научных рейсов, а он прошёл через детективный триллер. Ни одна классификационная ассоциация не выдала бы ему сертификат на такое.

– Зато теперь он может на пенсию уходить с чистой совестью, – подхватил Паоло. – В его послужном списке есть всё: и научное открытие, и поимка международного преступника, и даже Лилу – собственная мартышка-талисман! Не каждый корабль может таким похвастаться.

Лилу, сидевшая на коленях у Анны Мари, насторожила уши, услышав своё имя, и принялась внимательно изучать кусочек сыра в своих цепких пальчиках, словно проверяя его на соответствие прощальному ужину.

Александр сидел рядом с Таней, их плечи соприкасались. Он смотрел на закат, и в его памяти всплывали обрывки пережитого: первый выход в открытое море из Александрии, безумная гонка по гребню водяной горы, лица друзей, искажённые страхом и решимостью.

– О чём думаешь? – тихо спросила Таня.

– О том, что мы всё-таки были счастливчиками, – так же тихо ответил он. – Нас могло здесь не быть. Никого. Но мы есть. И этот закат – наш. Общий.

Самира, примостившаяся на кормовом диване рядом с Паоло, смотрела на огни города, которые начинали зажигаться одна за другой, словно россыпи драгоценных камней на бархате наступающей ночи.

– Знаешь, – сказала она, обращаясь ко всем, но глядя на Паоло, – я сейчас смотрю на эти огни и не чувствую страха. Раньше бы я думала: «Там, в этом городе, кто-то решает мою судьбу». А сейчас я думаю: «Я сама её решила». И мне нечего там бояться.

– Брависсимо, принцесса! – Паоло обнял её и громко чмокнул в щёку. – Ты теперь не невеста какого-то сомнительного типа, а будущая полноправная хозяйка неаполитанского ресторана! Это куда почётнее.

Команда засмеялась.

Да, все они изменились. Из романтичных и наивных студентов превратились в людей, которые знают цену доверию, рискнули всем и не сломались.

Под строгим взглядом двух полицейских, лениво переговаривавшихся у трапа, на палубе их корабля теплилась жизнь. Завтра всё должно было закончиться – протоколы, последние официальные формальности. А потом – аэропорт, самолёты, расставание. Но этот вечер и предстоящая ночь ещё принадлежали им.

Паоло, как верховный жрец своего кулинарного культа, пополнил их «прощальный пир» тем, что удалось раздобыть в ближайшем портовом магазине: лепёшки, какие-то странные фрукты, по вкусу напоминающие смесь манго и солёного огурца, и бутылку местного рома. Но в его руках даже эта простая еда превратилась в гастрономический шедевр.

– Итак, – Паоло поднял свою пластиковую кружку с тёмной жидкостью. – Первый тост. За нашего замечательного и самого ловкого члена экипажа, который всё-таки не бросил нас в трудную минуту!

Все с удивлением переглянулись.

– Это за кого? – спросила Самира.

Паоло торжествующе ухмыльнулся и указал пальцем на маленькую фигурку, сидевшую на плече Анны Мари.

– За малышку Лилу! Если бы не её пронзительные вопли в своё время, мы бы, может, и не заметили… того, что плавало между наших баллонов на Ибице. Так что эта обезьянка – наш талисман и первый свидетель.

Раздался смех, нервный, но искренний. Все подняли кружки.

– За Лилу! – хором откликнулись они.

Мартышка, словно поняв, что речь идёт о ней, грациозно спрыгнула на палубу, схватила кусочек сыра и унесла его на свою любимую площадку у основания мачты.

– Второй тост, – наливая себе ещё рому, продолжил Паоло. Его лицо стало серьёзным. – За того, кого с нами нет. За того беднягу. Мы не знали его. Мы не знаем, был он жертвой или жадным глупцом. Но его смерть… она изменила всё. Она сделала нас другими.

Тишина стала густой и тяжёлой. Вода тихо плескалась о понтоны, и этот звук был теперь звуком их общей памяти, их общего греха – греха недоверия друг к другу.

– Мы подозревали каждого, – тихо сказала Таня. – Я думала… я думала о тебе плохо, Самира. И о тебе, Бьорн. Простите.

– Не извиняйся, – хрипло отозвался норвежец. Он сидел, обхватив колени, и смотрел не на них, а на лунную дорожку. – Я подозревал всех больше других. Я, внук человека, который верил, что люди разных культур могут договориться… я первым начал искать врага в своей команде. Мне стыдно.

– А я думал, что Таня сошла с ума, когда заговорила про этот чёртов браслет, – признался Паоло. – Извини, дотторе.

– А я… я просто боялась, – прошептала Анна Мари. – Боялась всего. Океана, волны, а потом и вас всех. Мне казалось, что любой из вас может оказаться убийцей.

Они молча сидели, и это молчание было их первой общей исповедью. Не

– Значит, я был не одинок в своей паранойе, – сухо заметил Иштван. – Моя жена в каждом своём сообщении спрашивала, не связался ли я с русской мафией. Она, кажется, до сих пор в этом не уверена.

Все снова рассмеялись, но на этот раз смех был лёгким, освобождающим.

– Третий тост, – поднял кружку Александр. Он встал, и его высокая фигура на фоне ночного неба казалась монументальной. – За него. За нашего верного «Кон-Тики Второго». Он был нашим домом, нашей лабораторией, нашей крепостью… и нашим проклятием. Но он выдержал. Он вынес нас через шторм и через ту волну. Мы требовали от него невозможного, и он не подвёл!

***

Когда солнце окончательно скрылось, оставив на небе лишь зарево, словно тлеющий уголёк, а на смену дневной жаре уже спешила тёплая, бархатистая ночь, разговор стал более задушевным и тихим. Вино и общая ностальгия развязали языки.

– А помните наш первый ужин на Кипре? – вдруг спросила Анна Мари, поправляя очки. – Паоло тогда готовил пасту карбонару на общей кухне, а мы все сидели на полу, потому что стульев не хватило.

– Ещё бы! – оживился Паоло. – А ты, Бьорн, тогда всё твердил, что в Норвегии рыбу готовят правильнее, и пытался объяснить мне, мастеру кулинарии, как будто я не знаю, сколько грамм пекорино нужно на сто грамм спагетти!

– Я до сих пор считаю, что вы, средиземноморцы, слишком злоупотребляете чесноком, – парировал Бьорн, но в его тоне не было прежней раздражительности, лишь лёгкая, добрая ирония. – Но, должен признать, твоя паста… она была съедобна. Более чем.

– О, великий комплимент от скандинавского ценителя трески! – воздел руки к небу Паоло. – Я теперь умру спокойно!

– А я помню, как мы впервые увидели дельфинов, – сказала Таня. – Это было ещё до Ибицы. Они плыли рядом с нами, и казалось, что они улыбаются. Тогда всё было так просто и ясно. Океан, солнце, друзья… Мы и не знали, что нас ждёт.

– Зато теперь знаем, – твёрдо сказал Александр. – И знаем, что можем пройти через что угодно. Вместе.

Он обвёл взглядом сидящих вокруг него людей. Иштван, тихий и спокойный, нашедший в этом плавании силы для решения своих семейных проблем. Анна Мари, хрупкая, но невероятно стойкая, пережившая потерю и обретение Лилу. Бьорн, надменный учёный, научившийся доверять и работать в команде. Паоло, вечный шутник, чья беззаботность оказалась железной волей в критическую минуту. Самира, избалованная принцесса, нашедшая в себе мужество сбежать из золотой клетки и построить свою жизнь. И Таня… его Таня, чья тихая сила и интуиция не раз спасали их всех.

– Я хочу предложить тост, – Александр поднял свой стаканчик. – Не за корабль, не за победу над волной или мафией. Я хочу выпить за нас. За то, что мы, такие разные, смогли стать одним целым. За то, что мы ругались, подозревали друг друга, но в итоге нашли в себе силы простить и доверять. За то, что мы выжили. И за то, что мы остались людьми. За команду!

В этот момент с моря потянул лёгкий, свежий бриз, зашелестел в оборванных снастях, принеся с собой запах далёких вод и свободы. Казалось, сам океан прощался с ними, желая доброго пути.

Они смотрели вокруг, на обшарпанную палубу, на сорванные крепления, на пустое место, где когда-то красовалась их палатка. Этот катамаран был для них не просто куском пластика и алюминия. Он был живым существом, разделившим с ними всё.

– За «Кон-Тики Второго»! – громко сказал Бьорн, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на нежность. – За этот славный корабль, который оказался прочнее, чем его команда в самые тёмные дни.

Они выпили. Ром пёк горло, но согревал душу.

– Спасибо, друзья мои! – Александр посмотрел на каждого из них. Его голос дрогнул. – Мы могли разбежаться, как крысы с тонущего корабля, когда узнали про контрабанду. Мы могли сдать друг друга полиции на Ибице. Мы могли перерезать друг другу глотки от страха. Но мы не сделали этого. Мы остались вместе. Мы доверились. И мы выжили. За нашу дружбу, которая оказалась крепче любого баллона, набитого наркотиками.

Они встали, и семь пластиковых кружок с глухим стуком встретились в центре круга. В этом жесте была вся их история – от беспечного знакомства двухлетней давности на Кипре до этой ночи, пахнущей ромом и грустью.

– Команда! – крикнул Паоло, и его голос сорвался.

– Команда! – подхватили остальные.

Этот последний закат над океаном стал не точкой, не концом, а скорее красивым многоточием в их общей истории. Завтра они сойдут на берег, их пути разойдутся, но каждый унесёт с собой частицу этого вечера, этого корабля и каждого, кто сидел рядом.

ГЛАВА 38. НОЧЬ НАКАНУНЕ РАССТАВАНИЯ

После тостов наступила тишина, но уже не тягостная, а мирная, созерцательная. Каждый ушёл в свои мысли, бродя по знакомой, исхоженной палубе в последний раз.

Они просидели на палубе до глубокой ночи, пока огни Каракаса не слились в одно сверкающее полотно, а звёзды не зажглись во всей своей тропической яркости. Они вспоминали смешные моменты, страшные мгновения, говорили о будущем, строили планы о новых встречах.

Лунная дорожка, холодная и мерцающая, легла на чёрные воды залива. Она вела от горизонта прямо к израненному борту «Кон-Тики», будто предлагая последний, прощальный путь. Сам катамаран, некогда белый и дерзкий, стоял у причала Каракаса понурый и обездвиженный. С него сняли паруса, словно лишили крыльев, а понтоны, хранившие его тёмную тайну, были исполосованы свежими швами после вскрытия – словно шрамы после тяжёлой операции. Воздух, ещё днём напоенный запахами мазута, специй и чужих голосов, к ночи очистился и стал прохладным, пахнущим океанскими просторами и цветущим олеандром где-то на берегу.

Александр и Таня оказались там, где раньше стояла палатка. Теперь здесь зияла пустота, открывая вид на огни города.

– Жаль, что всё заканчивается, – сказала Таня, кутая плечи в лёгкий палантин. Ночная нега Венесуэлы была обманчивой.

– Ты действительно так думаешь? – спросил Александр. – После всего, что было? После трупа, волны-убийцы, погони?

– Именно после всего этого, – она обернулась к нему. Её лицо в лунном свете было бледным и прекрасным. – Здесь, в этом океане, мы были… настоящими. Вся наша подленькая шелуха – ревность, амбиции, страх – утонула,

– Мы не наденем, – твёрдо сказал он. – Потому что мы видели друг друга без них. Ты не сможешь притворяться со мной, как не сможешь притворяться с океаном. Он не позволит.

Она улыбнулась.

– Ты говоришь, как твой дед. Как будто океан – это живое существо.

– А разве нет? – Он посмотрел на воду. – Он дышит, он гневается, он милует. Он принимает решения. Он принял нас, Таня. Он мог погубить нас, но он позволил нам проехать по своему хребту. Это как благословение. Или как предупреждение – чтобы мы не забывали, кто мы.

Он взял её руку, и его пальцы были тёплыми и шершавыми от работы с канатами.

– Я не представляю, как буду жить без этого, – признался он шёпотом. – Без этого ветра в лицо, без этого чувства, когда за спиной – люди, на которых можно положиться. Без тебя.

– Мы будем жить иначе, – так же тихо ответила она. – Но мы будем жить с этим внутри. Как с занозой. Или как с алмазом. Уверена, у каждого из нас теперь в груди бьётся не сердце, а маленький кусочек этого океана. Солёный, беспокойный и вечный.

Тем временем Паоло и Самира нашли укромный уголок у кормы, за грудой спасательных кругов. Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на отражение луны в воде.

– Я никогда не думал, что моя жизнь так круто изменится из-за того, что я поеду немного подучить английский на Кипр, – сказал Паоло, играя её волосами.

– А я тогда думала, что это будет просто побег, – призналась Самира. – Побег от отца, от навязчивого Масуда, от той жизни, которую для меня придумали. Я думала, что это будет веселое приключение, а потом я вернусь и стану примерной женой и дочерью. – Она горько усмехнулась. – А вместо этого я нашла нечто другое. Я нашла себя. И тебя.

– И что же ты ещё нашла? – спросил он, глядя на неё с улыбкой.

– Я сделала открытие для себя, что могу быть счастлива без дворцов и бриллиантов. Что могу мыть посуду и не чувствовать себя униженной. Что могу любить итальянского повара, который вечно пахнет чесноком, базиликом и океаном.

– Эй, это очень романтичный запах! – возмутился он.

– Самый романтичный в мире, – она поцеловала его. – Мы откроем наш ресторан, Паоло. И мы назовём его… «Кон-Тики».

– Ты уверена? Это имя больше подходит для судна, чем для ресторана.

– Для мира или хотя бы для самих себя мы всегда теперь будем «Кон-Тики», – сказала она. – Команда безумцев, которые прокатились на гребне океанской волны-убийцы, остались живы и остались друзьями.

Бьорн и Анна Мари сидели на крыше кабины-батискафа, куда забралась и Лилу. Норвежец курил свою трубку, редкие клубы дыма медленно таяли в ночном воздухе. Анна Мари смотрела на звёзды.

– Они здесь другие, – заметила она. – Не такие, как в Средиземном море. Более яркие, но… более холодные.

– Это потому, что мы ближе к экватору, – автоматически ответил Бьорн, но тут же поправился. – Или потому, что мы смотрим на них другими глазами.

Он помолчал, выпуская очередные клубы дыма.

– Я тут думал о том, что сказал Александр. О доверии. Мой дед… он собирал на борт «Ра» людей разных рас и национальностей, чтобы доказать, что они могут договориться. А мы, его потомки, чуть не поубивали друг друга из-за примитивного страха.

– Но мы договорились, – тихо сказала Анна Мари. – В конце концов. И мы сделали то, зачем плыли. Мы нашли волну. Или она нашла нас. Главное, мы доказали, что она существует.

– Да, – кивнул Бьорн. – Мы доказали! Но главное открытие было не в океане, а здесь, на борту. Я всегда считал, что наука – это данные, приборы, расчёты. А оказалось, что главный прибор – это люди, которые находятся рядом с тобой. И если этот прибор даёт сбой, все остальные данные ничего не стоят.

Он посмотрел на неё. Анна Мари сидела, поджав колени, и её худенькая фигура казалась очень хрупкой на фоне огромного неба.

– Ты была очень храброй, – неожиданно сказал он. – Когда тебя мутило, когда мы потеряли Лилу… ты не сломалась.

– Я сломалась бы, если бы не вы все, – ответила она. – Если бы не ты.

Лилу, словно почувствовав, что о ней тоже говорят, перебралась и устроилась между ними, требуя ласки. Бьорн, к своему удивлению, стал её расчёсывать пальцами.

Иштван одиноко ходил по палубе, как тень. Он подходил к каждому механизму, к каждому узлу, дотрагивался до них, словно прощаясь со старым другом. Он подошёл к месту, где был вскрыт баллон, и положил ладонь на свежий, грубый шов.

– Прости, – прошептал он. – Я создавал тебя для великих дел. Для науки, для открытий. А тебя использовали как вьючную лошадь для грязи. Прости.

Ему ответил лишь лёгкий скрип корпуса. Этот катамаран был его мечтой, его первым серьёзным детищем. И он был опозорен. Но в то же время он стал их спасителем. Эта двойственность терзала Иштвана.

К нему подошёл Александр.

– Всё в порядке?

– Нет, – честно ответил Иштван. – Я смотрю на него и вижу одновременно своё поражение и нашу победу. Я не знаю, что перевешивает.

– Перевешивает то, что мы живы, – сказал Александр, протягивая стаканчик с соком. – И что мы здесь, вместе. Без твоего катамарана этого бы не было. Ты дал нам крылья, Иштван. А то, что ими попытались воспользоваться не те люди… это не твоя вина.

– Я знаю. Рационально – я знаю. Но здесь… – он ткнул себя в грудь. – Здесь всё ещё болит.

– Это пройдёт, – уверенно сказал Александр. – Когда ты начнёшь строить следующий. А ты начнёшь. Потому что ты – создатель. И ты не можешь не творить.

Иштван слабо улыбнулся.

– Может, и начну. Только следующий будет… проще. И точно без тайников.

Ночь тянулась, медленная и пронзительная. Они говорили, вспоминали смешные моменты – как Паоло уронил на радость рыбам всё спагетти за борт в первую же неделю, как Бьорн пытался научить Лилу есть селёдку, как Иштван с ума сходил от их безалаберности. Они смеялись, и смех их был лёгким, как морская пена.

Потом они все, как по негласному уговору, устроились на палубе, кто в спальнике, кто просто на матрасах, глядя на усыпанное звёздами небо. Они

– Знаете, о чём я думаю? – нарушил тишину Паоло. – О том, что нам, наверное, больше никогда не будет так хорошо, как в эту минуту. Даже если мы станем богатыми, знаменитыми, счастливыми. Потому что эта минута… она уникальна. Она – наше прощание с нашей юностью. С нашей безумной, прекрасной одиссеей.

Ему никто не ответил. Не потому, что не согласились, а потому, что все это понимали и боялись произнести вслух.

Один за другим они засыпали, под мерный плеск волн и далёкие гудки чужих кораблей. Спали беспробудно, как спят только после долгого пути, зная, что завтра тебя ждёт не шторм и не погоня, а просто… другая жизнь.

Александр лежал с открытыми глазами и слушал их дыхание – ровное, спокойное, доверчивое. Он смотрел на тёмный силуэт кабины-батискафа, которая спасла его команде жизни, на звёзды, под которыми они плыли. На огни Каракаса, которые манили их к земным тревогам. И он понимал, что Паоло был прав. Эта ночь была точкой невозврата. Всё, что было до неё, – детство. Всё, что будет после, – взрослая жизнь.

Он перевернулся на бок и увидел, что Таня тоже не спит. Она смотрела на него в лунном свете, и в её глазах стояли слёзы.

– Что? – тихо спросил он.

– Я просто хочу запомнить всё, – прошептала она. – Каждую трещинку на палубе. Каждый звук. Запах. Я боюсь, что проснусь, и всего этого не будет.

Он протянул руку и взял её ладонь в свою.

– Это теперь всегда будет с нами, – сказал он. – Как шрам. Как след от ожога. Мы будем носить это всю жизнь.

Они заснули, держась за руки, пока ночь медленно отступала, уступая место серому, безрадостному рассвету. Последняя ночь на «Кон-Тики» подходила к концу. Впереди был день, полный тревог и надежд. Позади – общая тайна, общая боль и общая, выстраданная радость. И эта ночь, тихая и звёздная, навсегда останется в них.

ГЛАВА 39. СВЕТ И ТЕНИ

Шторы в номере люкс отеля «Европа» в Каракасе были плотно задёрнуты, отсекая ослепительное карибское солнце и праздную суету набережной. В просторном помещении, пахнущем дорогой кожей и свежесрезанными орхидеями, царил прохладный полумрак, нарушаемый лишь мерцанием большого плазменного экрана. Новостной канал показывал сюжет о международной полицейской операции. Диктор с невозмутимым лицом сообщал о задержании в порту Каракаса катамарана с партией наркотиков и похищенными культурными ценностями. Упоминались имена, мелькали знакомые лица… но имени Масуда Али Абдаллы Хасана не прозвучало.

Он стоял спиной к экрану, медленно помешивая ложечкой тёмный, почти чёрный кофе в крошечной фарфоровой чашке. Его пальцы – длинные, с безупречно обработанными ногтями – не дрожали. Всё в нём, от идеально сидящего на нём шёлкового халата до спокойного ритма дыхания, излучало полный контроль. Контроль, который стоил ему двадцати лет кропотливого, опасного строительства. Сначала мелкие аферы в Александрии, потом контрабанда, оружие, наркотики, краденые древности… Он возвёл свою империю, свой теневой Каир, кирпичик за кирпичиком, как древние фараоны строили пирамиды. Но в отличие от них, он не хотел славы для потомков. Ему нужна была власть здесь и сейчас. И неприкосновенность.

Его холодный, аналитический ум уже обработал информацию. Провал? Да. Но контролируемый. Катамаран был разменной пешкой, пусть и ценной. Главное – его имя не фигурировало в протоколах. Гаяр и Жамал, ликвидировавшие Финехаса на Ибице, были всего лишь призраками, не оставившими следов. А его личный самолет уже ожидал его в аэропорту, готовый к вылету в страну, не имеющую договора об экстрадиции с Венесуэлой.

Мысленно он поблагодарил свою собственную паранойю, заставившую его инсценировать похищение артефактов и подставить под удар собственных подчинённых. Теперь все нитки вели в тупик.

Он подошёл к столу, где рядом с ноутбуком лежал развёрнутый электронный пропуск на предстоящий благотворительный гала-ужин в Женеве. Его имя было выведено изящным золотым шрифтом. Это был его путь. Путь, который он выбрал для себя давно. Сила, понял он ещё мальчишкой, наблюдая, как его отец, мелкий воришка, униженно извиняется перед местным авторитетом, заключается не в страхе, который ты внушаешь бандитам. Истинная сила – в страхе, который ты внушаешь политикам, прикрываясь безупречной репутацией.

Воздух в гостиничном пентхаусе был стерилен и лишён запахов, если не считать едва уловимого аромата дорогой кожаной мебели и старого, выдержанного коньяка. Он присел за массивный стол из тёмного дерева, его пальцы медленно перебирали чётки из чёрного нефрита. Его лицо, с аккуратно подстриженной бородкой и умными, холодными глазами цвета тёмного оникса, было абсолютно непроницаемо.

На столе лежала развёрнутая газета. Заголовок кричал о дерзком ограблении музея в Каире, о похищении бесценных артефактов, среди которых особо выделялся серебряный браслет «Девять глаз Ибиса».

«Любовь», – с ледяным внутренним смехом подумал Масуд. Какое смешное, бесполезное чувство. Он не любил Самиру. Он даже не желал её в привычном для мужчины смысле. Она была для него билетом. Золотым ключиком, который должен был открыть дверь в мир, где ему были бы рады не только в теневых клубах и на подпольных встречах, но и в салонах политической элиты, на благотворительных гала-ужинах, в кабинетах министров.

Его мысли вновь перенеслись на двадцать лет назад, в пыльные, пропитанные нищетой и отчаянием переулки Александрии. Он, мальчишка с острым умом и пустым желудком, наблюдал, как его отец, мелкий воришка, был жестоко избит конкурентами за неуплату «дани». Он запомнил не боль отца, а его унижение. И тогда он поклялся, что никогда не будет так слаб. Сила, понял он тогда, не в мускулах, а в влиянии. А для этого нужна легитимность. Безупречная, сияющая репутация.

Он построил свою империю с нуля. Начал с контрабанды сигарет, затем перешёл на оружие, наркотики, краденые древности. Его сеть опутала весь Ближний Восток, его люди были везде – в портах, в аэропортах, в полицейских участках. Но он всегда оставался в тени. Призраком. Тенью. А тени, как он знал, легко развеиваются первым же лучом света прожектора правосудия. Ему нужен был щит. И этот щит предлагал себя в лице семьи Эль-Масри.

Старый Эль-Масри был столпом египетского общества. Его благотворительный фонд спонсировал больницы, школы, реставрацию памятников. Его приглашали в президентский дворец. Его имя было синонимом чести и благородства. Женитьба на его дочери, этой взбалмошной дурочке, стала бы для Масуда окончательной легитимацией. Кто посмеет

Масуд усмехнулся собственным мыслям. Сейчас он вспомнил о своем приказе, который был исполнен его гориллами… Финехас был полезным идиотом. Жадным и наивным. Он доверил ему упаковать и спрятать в баллоне катамарана украденные ценности, полагая, что тот слишком труслив, чтобы что-то предпринять. Но жадность, как известно, сильнее страха. Финехас был винтиком. Сломался – заменили. Жизнь одного жадного придурка не стоила и секунды его размышлений.

Он посмотрел на фото Самиры на экране ноутбука.

Она вызывала у него не чувство, а лишь холодную, расчётливую оценку. Яркая, испорченная, капризная девчонка. Совершенно бесполезная, как личность. Но бесценная – как ключ.

Её побег, эта дурацкая экспедиция, которую он так «великодушно» спонсировал через её отца, была досадной задержкой, но не катастрофой. Напротив, это давало ему идеальное алиби. Пока его невеста развлекается в море с друзьями, он, занятой бизнесмен и филантроп, скорбит о её безрассудстве. А катамаран… катамаран был гениальным решением. Кто станет искать наркотики и краденое золото на судне, полном знаменитых потомков знаменитых путешественников и детей богачей? Это был изящный, почти ювелирный ход.

Он поднялся и подошёл к панорамному окну. Город лежал у его ног – чужой, шумный и хаотичный.

Его размышления снова прервались, на этот раз более приятным образом. На экране ноутбука появилось уведомление о переводе крупной суммы на один из его офшорных счетов. Деньги от продажи партии оружия в Ливию. Там всё шло по плану.

Он повернулся и снова взглянул на новости. Камера выхватила в толпе на причале лицо Самиры – испуганное, но решительное. И в этот момент он почувствовал не гнев, а нечто иное – лёгкое, почти интеллектуальное раздражение. Она, эта глупая девчонка, и её компания таких же наивных мечтателей, случайно, сами того не ведая, нанесли удар по его конструкции. Не разрушительный, но… досадный. Как если бы муравей, на которого ты не обратил внимания, вдруг укусил тебя за ногу.

Он мысленно перебрал варианты. Бежать сейчас – было самым логичным. Но бегство выглядело бы признанием вины. Нет. Он уедет, но как Масуд Али Абдалла Хасан, уважаемый бизнесмен, чьи инвестиции пострадали из-за необдуманных действий его несостоявшейся невесты. Он публично выразит разочарование, отзовёт своё предложение руки и сердца… и выйдет из этой истории, приумножив, как это ни парадоксально, своё реноме жертвы. Жертвы легкомыслия Самиры!

Ирония ситуации доставила ему странное, холодное удовольствие. Он подошёл к мини-бару и налил себе немного виски, позволив себе эту маленькую слабость. Его план не рухнул. Он просто изменил свою конфигурацию. Империя, выстроенная в тени, устояла. А один провальный ход в игре за светлое будущее лишь отдалил его, но не отменил.

Он сделал глоток, чувствуя, как согревающая жидкость растекается по горлу. На экране его ноутбука снова появилось уведомление. Под фотографией Самиры мигал значок зашифрованного сообщения. От его банкиров из Цюриха. Всё было готово к переводу средств на новые, ещё более надёжные счета.

Масуд Али Абдалла Хасан был уже не тенью. Он был хамелеоном, готовым сменить одну идеальную маску на другую. И где-то в глубине его ледяных глаз, лишённых всякой теплоты, вспыхнула и тут же погасла искорка предвкушения. Игра была далека от завершения. Она просто перешла на новый, ещё более сложный и интересный уровень. А он обожал сложные игры. Ведь только в них по-настоящему проверялась сила игрока.

***

Да, похоже, игра была далека от завершения. Она просто перешла на новый, ещё более сложный и интересный уровень. А Масуд Али Абдалла Хасан обожал сложные игры. Ведь только в них по-настоящему проверялась сила игрока.

Лёгким движением пальца Масуд ткнул в пульт и выключил телевизор, даже не досмотрев до конца выпуск новостей. Зачем тратить время на болтовню репортёров, когда всё и так под контролем? Эта его надменная самоуверенность, выстраданная годами борьбы и выкованная в бесчисленных сделках, была его главным оружием и, возможно, его ахиллесовой пятой. Он не верил в карму, считая её выдумкой для слабых духом. Но он верил в закон бумеранга, пусть и никогда не признался бы в этом вслух. И сейчас, сам того не ведая, он мысленно дерзнул бросить вызов самому принципу причинности.

А может, всё было проще и страшнее? Может, это были древние чары того самого браслета, «Девять глаз Ибиса», приносящего беды своим нечестивым владельцам? Масуд, человек сугубо практичный, всегда высмеивал подобные суеверия. Но тогда, в ту душную ночь на верфи, залитой искусственным светом, он не удержался. Прежде чем передать свёрток с драгоценностями Финехасу, он на несколько секунд задержал в своих руках именно браслет. Он почувствовал под пальцами холодное серебро, прикоснулся к гладким, словно слеза, поверхностям хризолитов. Он подержал его, ощущая тяжесть истории и власти, которую он олицетворял. Всего на мгновение. Потом, спохватившись, резко отдал его подручному.

Финехас, перепуганный и услужливый, выполнял инструкции неукоснительно. Он тщательно протирал тряпкой, смоченной в спирте, каждую вещицу, каждый пакет с «товаром», стирая возможные улики. Но протереть внутреннюю, сложную поверхность диковинного браслета он, залюбовавшись его магической игрой света под лампами, не успел. Его подгонял резкий, нетерпеливый окрик самого Масуда. Хозяин в ту ночь был рядом, как всегда, когда речь шла о самом важном. Он никогда и никому не доверял такие щекотливые поручения до конца, даже в своих владениях – на той части верфи и в ангаре, что с недавних пор официально принадлежали ему и были, как он любил, под его полным и безраздельным контролем. Он контролировал всё. Кроме того единственного и мимолётного импульса…

И, возможно, сейчас, в номере отеля, эта его самоуверенность сыграла с ним первую, но отнюдь не последнюю злую шутку. Пока он размышлял о новых комбинациях и своих блестящих перспективах, телевизор, который он выключил, уже показывал нечто, что могло перечеркнуть все его грандиозные планы.

Всего через несколько минут после того, как экран погас, в новом экстренном выпуске новостей вновь появилось взволнованное и решительное лицо Самиры Эль-Масри. Девушка, которую он считал всего лишь взбалмошной и капризной девочкой, смотрела прямо в камеру, и в её глазах горел огонь, которого он никогда раньше не видел. Она чётко и уверенно заявила, что у неё и её команды есть неопровержимые доказательства непосредственной причастности её бывшего

В следующем сюжете уже другой человек – полицейский чиновник с лицом, высеченным из камня, – после стандартной фразы о том, что «подробности не разглашаются в интересах следствия», неохотно, сквозь стиснутые зубы, все же признал то, что уже нельзя было скрыть. Да, на внутренней стороне музейного браслета «Девять глаз Ибиса», действительно обнаружены отпечатки пальцев. И предварительная экспертиза, сверенная с международной базой биометрических данных, подтвердила: они принадлежат египетскому гражданину Масуду Али Абдалла Хасану, который оперативно объявлен в международный розыск Интерполом.

Но Масуд этого всего ещё не знал. Он по-прежнему стоял у окна, глядя на залитый солнцем Каракас, и строил свои новые планы, не подозревая, что бумеранг, запущенный его собственным тщеславием, уже развернулся в воздухе и теперь летел прямо в его спину.

Кто знает, может быть, много повидавшие на своем веку, хризолитовые глаза браслета Клеопатры в этот момент с удовлетворением блеснули где-то в кромешной темноте полицейского сейфа? Ведь, их проклятие сработало снова. Оно всегда находит нового хозяина.

ГЛАВА 40. ТЕНИ ОТСТУПАЮТ

Утром команду «Кон-Тики Второго» переселили в портовый отель – безликую бетонную коробку с видом на гавань, где вместо убаюкивающего шума волн теперь был отчётливо слышен гул машин и сирен. А днём начались допросы, на этот раз – в комфортабельном офисе с кондиционером и кофе, а не в душном каземате, как на Ибице.

Агенты Рамос и Клермон были вежливы, внимательны и дотошны. Они собирали показания, как опытные садовники собирают урожай – аккуратно, не пропуская ни одной детали. Каждый рассказывал свою часть истории, от беззаботных дней на Кипре до леденящего душу свидания с волной-убийцей.

– И в какой момент вы заподозрили, что в баллоне находится нечто большее, чем воздух? – спросил Рамос у Тани.

– Когда я увидела очертания на эхолоте, – честно ответила она. – Я узнала браслет. История моей семьи, моих предков тесно с ним связана. А ещё я узнала его по музейной экспозиции. Ведь я как раз была в музее за два дня до нашего отплытия из Каира.

– И что же вы почувствовали, когда узнали его?

– Ужас, – просто сказала Таня. – И понимание, что мы все в смертельной опасности.

Самира давала самые важные показания. Она рассказывала о Масуде, о его верфи и тёмных делах, о своём страхе и принуждении к браку, об эскизе браслета. Её голос сначала дрожал, но по мере рассказа становился увереннее.

– Он использовал меня. Использовал всех нас. И я позволила этому случиться.

– Вы очень смелая женщина, мисс Эль-Масри, – сказал Рамос, делая пометку. – Ваши показания – ключ к его обвинению.

Александр и Бьорн показали уникальные данные о волне-убийце. Агенты, сначала скептичные, просматривая фото и видео, снятые во время того безумного спуска по гребню, проникались уважением.

– Возможно, ваше главное открытие – не контрабанда, а это, – заметила Клермон, указывая на графики. – Мир должен это узнать.

Когда формальности были окончены, агент Рамос собрал всех в конференц-зале отеля.

– По вашим показаниям и изъятым уликам выдан международный ордер на арест Масуда Али Абдалла Хасана, – объявил он. – Его объявили в розыск. Он скрылся, но его сеть в Каире и Александрии рухнула. Его подручные Гаяр и Жамал задержаны.

Самира, услышав это, расплакалась, но это были слёзы облегчения. Угроза, висевшая над ней годами, исчезла. Она тут же позвонила отцу. Тот, потрясённый, просил прощения, его голос дрожал:

– Я не знал, дочь, кого хотел ввести в наш дом…

– Национальное достояние «Девять глаз Ибиса» вместе с другими музейными ценностями будет возвращен в Египет с особыми почестями, – добавила агент Клермон.

– Надеюсь, его проклятия на этом закончатся, – с лёгкой улыбкой сказала Таня. – С нас хватит.

Пришло письмо и из института Александра. Профессор был в восторге от переданных данных. Их ждала публикация в международном журнале.

– Нас ждут Нобелевские речи? – вспомнил их шутку Бьорн, и впервые он сказал это без тени сарказма.

Вечером они устроили прощальный ужин в ресторанчике отеля. Тосты, смех, воспоминания. Но за весельем сквозила грусть от скорого расставания.

– Мы были семьей, – сказал Паоло, поднимая бокал с гранатовым соком. – Самой безумной семьей на свете.

***

Солнце Каракаса, яркое и начисто лишенное океанской прохлады, жгло кожу, напоминая, что земная жизнь бывает нестерпимо жаркой и определенной. Воздух порта, густой от запахов мазута, жареных бананов и выхлопных газов, казался им чужим и губительным после кристальной атлантической свежести. Их израненный катамаран, некогда белый и стремительный, а ныне похожий на гигантскую, линялую морскую птицу, стоял у причала под присмотром полиции. С ним уже было покончено – его вскрыли, как консервную банку, извлекли темные тайны, и теперь он доживал свои дни в качестве вещественного доказательства.

Для друзей же этим утром настало время последних, самых трудных маневров – маневров прощания.

Аэропорт Майкетия встретил их тропической духотой и суетой, казавшейся теперь такой чужой после океанского простора. Начались проводы.

– Знаешь, Александр, в мифах Кон-Тики иногда переводят как «Солнце, пришедшее с востока». – Тихо сказал Бьорн. – Так, во всяком случае, считал мой дед.

– А вот имя Бьорн в переводе – это медведь. Настоящий символ России! – парировал Александр.

– Смотри, Самира, они обнялись, – шепнула Таня, наблюдая за трогательным жестом мужчин.

– Довольно неуклюже, – хихикнула египтянка, обнимая подругу за плечи.

– Им так и положено.

– Почему это?

– Да потому что они – два медведя. Один по имени, другой – по духу!

Все рассмеялись.

Первым улетал Иштван, его рейс в Будапешт был самым ранним. Он тоже обнимал каждого, его глаза были влажными.

– Береги Таню, – сказал он Александру. – И себя. Ты отличный капитан. Если бы не твоё упрямство, я бы до сих пор только чертил яхты в своей мастерской и не знал, на что они на самом деле способны. И на что способен я.

– Это ты нас протащил на своей конструкции, – возразил Александр. – Ты гениальный инженер. И, уверен, отличный муж. Возвращайся к своей семье.

Иштван, улыбаясь, кивнул, поправил рюкзак и, помахав рукой, пошёл к контролю. Они смотрели ему вслед, пока его худощавая фигура не растворилась в толпе.

Следующими были Паоло и Самира. Их отлёт в Рим был настоящим спектаклем в итальянском стиле. Паоло размахивал руками, раздавая напоследок советы по поводу того, как правильно хранить оливковое масло и как отличить настоящую моцареллу от подделки. Самира, обычно такая

– Спасибо, – прошептала она на прощание Тане. – За всё.

– Пожалуйста, – улыбнулась Таня. – Пишите из Неаполя.

Бьорн отправлялся в Осло, неловко прощаясь со всеми и возвращая Анне Мари чемоданы, с которыми так неожиданно решил помочь. Лилу тоже прощалась с ним, довольно ворча из специальной переноски.

– До встречи на конференции, – сухо сказал Бьорн, но в его глазах читалось что-то похожее на тепло. – И… заходите в гости, если будете в Норвегии.

– Обязательно, – кивнула Анна Мари, поправляя очки. – Если Лилу согласится на холод.

У терминала остались последними Таня и Александр. Их рейсы в Петербург были с разницей в несколько часов. Они стояли, не зная, что сказать, чувствуя тяжесть расставания после пережитых вместе испытаний.

– Прощаться не будем, Сашура, – сказала, наконец, Таня. – …До свидания!

– До свидания, Таня, увидимся! – он обнял её так крепко, как будто она была его спасательным кругом.

Она зашла в самолет. Он махал ей, пока самолет не скрылся за поворотом. Ощущение пустоты и тишины было оглушительным. Отсутствие океанского гула в ушах казалось неестественным. Он остался один на берегу, и только посадочный талон в руке напоминал, что и у него есть билет домой, где жизнь только начинается.

ГЛАВА 41. ПЕТЕРБУРГСКИЙ БРИЗ И НОВЫЕ КУРСЫ

Петербург встретил Александра пронизывающей моросью и тяжёлым, свинцовым небом, нависшим над мокрыми крышами. Его комната в общежитии РГГМУ показалась ему игрушечной и чужой. Книги, карты, модель «Кон-Тики» на полке – всё было на своих местах, но пахло пылью и затхлостью, а не океаном. Он включил компьютер, и заставка с бескрайней голубой гладью вызвала не тоску, а странное чувство отчуждения, будто он смотрел на фотографию из другой жизни.

Встреча с профессором прошла не так, как он ожидал. Вместо выговора за самовольную экспедицию его ждали поздравления. Данные о волне-убийце произвели фурор в институте.

– Сенкевич, вы продолжаете семейную традицию, – сказал седовласый профессор, пожимая ему руку. – Ваш дед гордился бы вами. Ваше место – в новой научной группе, которую мы как раз создаём для изучения аномальных океанских явлений.

Первое свидание с Таней состоялось на набережной Невы. Дождь, серое небо, свинцовые воды реки, пахнущие не океанской солью, а тиной и городской пылью. Они пили кофе в маленьком кафе, глядя в окно, и обоим казалось, что за стеклом должна быть не река, а бескрайний океанский простор.

– Скучаешь? – спросила Таня, оборачивая свою чашку в руках.

– Ужасно, – честно ответил Александр. – По ним всем. Даже по Бьорну.

– Мы снимем квартиру вместе, – неожиданно твёрдо заявила она. – Нам нужен свой порт. Настоящий.

Тем временем со всех уголков земли приходили вести. От Паоло и Самиры – фотография из Неаполя. Они стояли у входа в маленький, уютный ресторанчик с вывеской «Кон-Тики». Самира сияла, обняв Паоло за талию, а он, с поварским колпаком на голове, держал в руках блюдо с пастой.

– Наше первое детище! – гласила подпись. – Морепродукты и паста. И никаких контрабандных сюрпризов!

От Иштвана пришло фото с сыном на руках и улыбающейся Бригиттой. Он писал, что работает над новым проектом – семейной яхты, и что его чертежи стали куда более романтичными и менее экстремальными.

От встретившихся Бьорна и Анны Мари пришло серьёзное письмо с приглашением на симпозиум в Осло, посвящённый аномальным волнам. К письму было прикреплено забавное селфи: Бьорн с каменным лицом держал на руках Лилу, облачённую в крошечный норвежский свитер. Подпись гласила: «Соавтор готовится к выступлению».

И, наконец, звонок от Юнгзе. Его отец пошёл на поправку. И он получил грант на поездку на Урал для изучения минералов и сказов Бажова.

– Следующая экспедиция будет на Урал! – радостно кричал он в трубку. – Все приглашены! Будем искать Хозяйку Медной горы и есть пельмени!

Александр, оставшись один вечером, вышел на набережную Невы. Он думал о том, что они совершили. Не подвиг, но нечто важное – они повзрослели, нашли себя и друг друга в горниле океанских испытаний. Петербургский бриз был сегодня солёным. Может, это была память об океане, а может, просто дождь. Но ему казалось, что это океан посылал им привет и напоминание: большое приключение закончилось, чтобы уступить место множеству малых.

ЭПИЛОГ

В Санкт-Петербурге, в маленькой квартирке с видом на серые воды канала Грибоедова, пахло свежемолотым кофе и старыми книгами. Александр, склонившись над ноутбуком, правил черновик своей части совместной с Бьорном статьи. На экране застыла трехмерная модель волны-убийцы – грозная, почти прекрасная в своей цифровой недосягаемости. Рядом, на столе, лежала распечатка письма из престижного международного журнала – их исследование, основанное на данных, добытых в том самом безумном рейсе, принимали к публикации.

Таня, вернувшись с последней пары из Мечниковского университета, бесшумно подошла сзади и положила руки ему на плечи.

– Все еще сражаешься с нашим монстром? – спросила она, глядя на экран.

– Он уже не кажется таким монстром, когда разложен на пиксели и формулы, – усмехнулся он, откидываясь на спинку стула. – Иногда даже кажется, что мы все придумали.

– Вот уж нет, – Таня вздрогнула. – Такое не придумывается. Такое можно только пережить. Бабушка моя всегда говорила: «Поморы знают! Океан шутить не любит. Он либо принимает тебя, либо выплевывает. А если принимает, то навсегда». Он нас принял, Сашура.

Они помолчали, глядя на дождь, затянувший окно. На полке, рядом с медицинскими атласами Тани и океанографическими трудами Александра, стояла их общая реликвия – фотография улыбающейся команды на фоне белого, еще почти целого катамарана. Снимок был сделан в Каире, кажется, целую жизнь назад.

***

В Неаполе, в тесной, но уютной кухне ресторанчика «Кон-Тики», царил священный хаос. Паоло, с лицом, пунцовым от жара и воодушевления, колдовал над огромной сковородой, где в оливковом масле танцевали мидии и креветки.

– Нет, нет, Карамба! – кричал он Самире, которая с важным видом пыталась накрыть на стол. – Вино сначала нужно проветрить! Дать ему подышать, как мы дышали океанским воздухом!

– По-моему, океанским воздухом мы скорее задыхались, особенно в тот день. И Карамба – это не итальянское, а испанское выражение! – Весело парировала Самира, но следовала его указаниям.

– Мамма мия, но оно такое морское! – Сквозь смех восклицал итальянец.

Их ресторан был их новым кораблем. На стенах висели фотографии того самого плавания, схематичные чертежи катамарана работы Иштвана

Самира, отложив салфетки, присела на минутку, глядя на мужа. Она, наследница египетских миллиардеров, с упоением вела бухгалтерию, мыла посуду и училась отличать бузиату от феттучини. Её мир, когда-то ограниченный салонами роскошных яхт и светскими раутами, теперь пах чесноком, морем и счастьем. Она ловила на себе взгляд Паоло, полный обожания и гордости, и понимала, что нашла не просто любовь, а настоящую, твердую почву под ногами, которую не смогли дать ни богатство отца, ни власть Масуда.

***

В Осло, в кабинете с панорамным окном, выходящим на фьорд, Бьорн Хейердал и Анна Мари Кусто работали над финальной версией статьи. Воздух был наполнен тихим щелканьем клавиатуры и размеренным посапыванием Лилу, свернувшейся клубком на специально сшитой для неё лежанке. Мартышка, к всеобщему удивлению, прекрасно перенесла переезд в Норвегию и даже обзавелась собственным гардеробом из теплых свитеров.

– Твой дед, – сказал Бьорн, не отрывая взгляда от монитора, – был бы доволен. Мы не просто собрали данные. Мы подтвердили, что даже в эпоху спутников и суперкомпьютеров, прямое столкновение со стихией – единственный способ по-настоящему её понять.

– Дед считал, что океан нужно чувствовать, – тихо ответила Анна Мари, поправляя очки. – Не только измерять. Он говорил, что у воды есть душа. И у нашей волны она была…

Бьорн повернулся к ней. Его обычно суровое лицо смягчилось.

– Страх – это тоже данные, Анна. Самые честные. Мы все тогда боялись. И именно это помогло нам выжить. И… – он запнулся, что было для него редкостью, – всё же я так рад, что ты была там.

Это было высшей степенью откровенности от потомка викингов. Анна Мари улыбнулась, и в её улыбке не было и тени былой неуверенности. Океан закалил её, а любовь этого сложного, замкнутого человека согрела. Они были странной парой – норвежский ученый и француженка «со странностями», включая мартышку. Но их союз был таким же прочным и надежным, как сварные швы на корпусе батискафа, спасшего им жизнь.

***

В Будапеште Иштван Лингель качал на руках своего подросшего сына, пока тот пытался дотянуться до сложной модели парусной яхты на столе. В его домашней мастерской, залитой светом, пахло деревом и лаком. На стене висел диплом – его новый проект, семейная круизная яхта, получил премию на европейском конкурсе. А чертежи того самого катамарана лежали в отдельной папке – как память и как источник вдохновения.

Бригитта, обняв его сзади, положила голову ему на плечо.

– Он похож на тебя, – сказала она, глядя на сына.

– Надеюсь, он будет умнее, – вздохнул Иштван. – И не бросит свою семью ради безумных авантюр.

– Но именно это и сделало тебя тем, кем ты стал, – мягко возразила она. – Ты вернулся не просто мужем и отцом. Ты вернулся… целым. Я поняла и приняла это.

Иштван обернулся и обнял её. Пропасть между Будой и Пештом была окончательно засыпана. Он нашел свой мост. И он понимал, что построил его не только для себя, но и для своей семьи, скрепив его не сталью и бетоном, а пережитым вместе страхом, мужеством и прощением.

Пройдет всего пару лет, и он прокатит на своей новой яхте «Бригитта» жену и сына. Мальчик с восторгом будет тянуть ручки к воде, а Иштван, улыбаясь, подумает, что самое большое плавание – это всё-таки плавание по волнам семейной жизни.

***

В Шанхае Юнгзе Чжан наконец-то получил долгожданный грант и собирал чемоданы в экспедицию на Урал, положив в рюкзак томик сказов Бажова в собственном переводе и фотографию друзей. Он с волнением ждал встречи, Сашура и Таня обещали пересечься с ним в Екатеринбурге.

Они переписывались почти каждый день. Их общий чат гудел, как улей. Туда летели фотографии Лилу в новом свитере, восторженные отзывы посетителей ресторана Паоло, черновики научных статей, советы по уходу за ребенком от Иштвана. А позже и восторженные отчеты Юнгзе с Урала. Они были разбросаны по миру, как корабли после шторма, но их связь, спутниковая и нерушимая, была крепче стальных тросов.

***

Однажды вечером, по инициативе Юнгзе, они устроили общий видеозвонок. Эфир взорвался хаотичным хором голосов, смехом, возгласами.

– Не могу поверить, что вы заставили Лилу надеть этот дурацкий свитер! – хохотала Таня, глядя на экран.

– Это не дурацкий свитер, это новейший национальный норвежский костюм для приматов! – парировал Бьорн с невозмутимым видом.

– А у нас сегодня «спешл» – «Спагетти а-ля Волна-убийца»! – прокричал Паоло, тыча камеру в тарелку с пастой, искусно уложенной в виде гребня. – С кальмарами, анчоусами и секретным соусом неизведанных глубин океана.

– Вы с ума не сошли там от этих кулинарных экспериментов?– флегматично поинтересовался Иштван, пока его сын пытался схватить мышку ноутбука.

– Это сама сущность Средиземноморья! – возмутился Паоло. – И, конечно, Волна-убийца не может быть без экстрима.

Они болтали обо всем и ни о чем. О работе, о быте, о планах. И вдруг Александр, до этого молча наблюдавший за этим безумием с улыбкой, сказал:

– А ведь Масуд до сих пор не пойман.

В эфире на секунду воцарилась тишина.

– Его сеть разгромлена, – деловито заметил Бьорн. – Он как раненый зверь в норе. Рано или поздно его найдут.

– Он призрак, – сказала Самира. – Но он больше не имеет надо мной власти. Я его не боюсь. Всем нам ничего больше не угрожает.

И это была правда. Тень отступила. Она могла где-то бродить, но больше не могла затмить их солнце.

– А что дальше? – спросила Анна Мари. – Мы ведь не можем остановиться?

– Антарктика? – предположил Бьорн. – Там тоже есть свои аномалии.

– Может, вокруг света? – перебил его Паоло. – На настоящей яхте! С бассейном и вашим выдающимся шеф-поваром!

– Сначала достройте второй зал в своём ресторанчике! – засмеялась Таня.

– Главное, – подвел итог Александр, – чтобы команда была та же.

Они снова засмеялись, и в этом смехе были радость и взаимопонимание без слов. Они стали тем самым морским узлом, который не распутывается ни при какой погоде. Их сплела не случайность, а общая цель, выстраданное доверие и океан, принявший их в свое братство.

Их было семеро. Семь отдельных, гордых и таких разных нитей. Русский мечтатель с упрямым

Океан взял эти семь нитей и сплёл из них свой узел. Не аккуратный и выверенный, как в учебнике, а живой, причудливый, с затяжками и неровностями. Он сплетался в спорах у штурвала, в молчаливых ночных вахтах, в совместном восторге перед стаей резвящихся дельфинов и в леденящем душу ужасе перед водяной стеной, вставшей на их пути. Он затягивался туже в горниле взаимных подозрений, когда каждый взгляд казался взглядом предателя, и выкристаллизовывался в алмазную прочность в момент высшего испытания, когда двое остались у штурвала, а пятеро доверили им свои жизни, запертые в стальном шаре.

Этот узел не распустился и в их новых, разбежавшихся по миру жизнях. Напротив, расстояние лишь сильнее стянуло его, превратив в нерушимую связь.

История знает примеры таких узлов. «Кон-Тики» – не просто плот из бальсовых бревен, это символ веры в безумную идею, скрепивший шестерых отчаянных романтиков. «Ра» и «Ра-2» – хрупкие папирусные ладьи, на которых интернациональный экипаж под началом того же норвежского мечтателя бросил вызов не просто Атлантике, а скепсису всего научного мира. Тур Хейердал, набирая в свою команду русского врача, американского антрополога, египетского специалиста по папирусу, итальянского альпиниста, мексиканского археолога и африканского путешественника, доказывал не теорию о древних мореплавателях. В первую очередь он доказывал, что люди, говорящие на разных языках, верящие в разных богов и выросшие в разных политических системах, способны, стиснув зубы, грести в одном направлении, делить скудную пищу и одну судьбу на всех.

Семь наших героев, сами того не ведая, повторили этот эксперимент. Они были детьми нового века, с другим менталитетом, технологиями и возможностями, но их океанское путешествие стало для них возвращением к неким человеческим истокам – к разговору глаза в глаза, к совместному труду, к общей ответственности и жажде познания мира. Они доказали, что во все времена может родиться та самая, высокая и упрямая вера в человека.

Они стерли границы. Не те, что проведены на политических картах, а те, что мы проводим в своих головах. Границы между «своим» и «чужим», между «правильным» и «неправильным», между «я» и «мы». В открытом океане, под бесконечным куполом неба, все эти искусственные барьеры рассыпались в прах, оставив лишь простую и ясную истину: ты либо часть команды, либо балласт. И они выбрали первое.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Эта книга – дань уважения, дань памяти о тех, кто осмеливался смотреть за горизонт, когда горизонт казался краем мира. Туру Хейердалу, с его упрямой верой в человека и его древние пути. Юрию Сенкевичу, чьё обаяние, юмор и стойкость скрепляли самые безумные экспедиции. Жак-Иву Кусто, открывшему для человечества целый мир под поверхностью воды, мир безмолвный и величественный. Очень хочется, чтобы их потомки, подхватили эстафету. Конечно, все современные герои, персонажи ХХI века и события этой книги – плод литературного вымысла, а возможные совпадения случайны. Хотя сейчас, вспоминая работу над этой книгой, мне кажется, что эти ребята реальны, и они теперь будут жить своей жизнью. Хотя бы в ваших сердцах. Сегодня не обязательно кому-то вновь строить плот из бальсы или плыть на тростниковой лодке. «Кон-Тики» моих персонажей был катамараном, а их «Ра» – сферическим батискафом. Но суть осталась прежней – отважиться оттолкнуться от берега и довериться океану, ветру и друг другу.

Мир, несмотря на всю его изученность, по-прежнему полон загадок. Волны-убийцы, блуждающие по его просторам, – лишь одна из них. Где-то в джунглях Амазонки шумят неизведанные реки, где-то в антарктических льдах дремлют забытые цивилизации, а скоро в космической бездне помчатся к далёким звёздам корабли, чьи экипажи ещё только учатся завязывать свои первые, крепкие узлы. Приключение не закончилось. Оно просто ждёт следующего безумца, который решится выйти за пределы карты, за пределы инструкции, за пределы собственного страха.

Возможно, вы читаете эти строки в уютном кресле, под мерный гул городского трафика, и вам кажется, что эпоха великих открытий осталась в прошлом. Но это не так. Ваше личное открытие может ждать вас за поворотом улицы, в разговоре с незнакомцем, в книге, которую вы случайно возьмёте с полки, в решении изменить свою жизнь, каким бы безумным оно ни казалось. Ваш океан – это ваша жизнь. Ваш катамаран – ваша мечта. Ваша команда – те, кто поверит в вас и пойдёт с вами до конца.

Вглядитесь в мысленный образ: потрёпанный штормами белый катамаран, затерянный в бескрайних синих просторах. Он мал и беззащитен перед лицом стихии, но он плывёт. Вперёд. Навстречу ветру, волнам и своей судьбе. На его палубе – семь фигур, семь судеб, сплетённых в один нерушимый узел. Этот образ – не просто память о былых плаваниях и память о великих предшественниках. Это приглашение. Приглашение к собственному путешествию.

Посвящается всем, кто когда-либо мечтал об океане и нашёл смелость «оттолкнуть свою лодку от берега». В самом широком смысле этого словосочетания.

Токсово, 2023

ОБ АВТОРЕ

✒ Александр Ольшанский – петербургский писатель и автор бестселлеров, член Союза писателей России с 1997 года, лауреат нескольких международных и российских литературных премий. Прозу Ольшанского отличают захватывающий сюжет, глубокий психологизм, красивый и живой язык. Нужное настроение создаёт колоритный антураж, где разворачиваются остросюжетные перипетии его произведений с непредсказуемым финалом.

Эта одна из девяти книг, которые войдут в особую серию Александра Ольшанского – венок романов «Девять Глаз Ибиса», созданных во всех актуальных поджанрах детективно-приключенческой литературы.