Байки маслопупа

Вместо предисловия

Всё это - истории, которые моряки обычно рассказывают за столом в дружеской компании. Наверное, это больше путевые записки, чем «высокая литература». Но, если вдуматься, то что такое девяносто процентов маринистики, как ни литературно-облагороженные воспоминания о своих плаваниях?

Эти случаи произошли со мной и моими друзьями в разное время, на разных судах, в разных морях и океанах. В общем-то, ничего в них, в этих историях, нет необычного. Такое случается постоянно и многократно описано в воспоминаниях многих капитанов. Отличие моих баек только в том, что они рассказаны с точки зрения «человека из-под палубы». Поэтому и называются так. Это ведь штурмана и прочая палубная братия зовут нас маслопупами. Но мы не обижаемся. Да, комбезы наши, особенно после некоторых работ, чистыми назвать трудно. Так ведь невозможно работать с механизмами и не испачкаться при этом. Ничего – воды пресной на судах много. Отмоемся и отстираемся. Зато без нас ни одно современное судно с места не сдвинется. И «братский департамент» с палубы и мостика это понимает как нельзя лучше. Да и вообще, мы делаем с ними одно дело. Ну, а морская подначка – куда ж без неё?

Рассказчик здесь – персонаж сборный. Это немножко я, немножко - те, с кем приходилось ходить по морям-океанам. Такой среднестатистический Маслопуп, со своеобразным, слегка ироничным, отношением к коллегам-штурманам, к пресловутой «загранице», к сложным механическим проблемам. Человек, которому иногда приходится решать абсолютно немыслимые задачи в одиночку, не уповая на то, что «прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте» и мановением руки разрешит посреди бушующих волн все наши затыки и неприятности. Ведь бывает и такое – чего греха таить? Самая близкая земля – та, которая под нами. До неё всего-то пара километров. До берега - намного больше. С берега помощи дождаться трудно. Вот и приходится выкручиваться самим. Бывает, работаем так, что хребты трещат. Это уж потом, сидя за рюмкой в тесной компании таких же бродяг, вспоминаем со смехом все перепетии последнего рейса. Ну, а что? Чего ж не посмеяться, когда всё благополучно закончилось?

Бывает, но, к счастью, гораздо реже, когда просто выпьем молча и не чокаясь за тех, кто навсегда ушёл в море. Бывает… А вообще, мы – счастливые люди! В нашей жизни есть место всему: и дальним странствиям, и экзотическим островам, и романтике, и любимой работе. И дружбе - настоящей, а не на понтах. И любви.

Короче, «Байки Маслопупа». Взгляд из судового «подвала». Будем знакомы!

Первомай

Произошло это на самой заре моей морской карьеры. Отслужив срочную, я не захотел снова влезать даже в такую условную униформу, какая была в мореходке, да ещё на целых пять лет, и свинтил в стольный город Мурманск. Устроившись там мотористом на одноимённый с городом дизельный ледокол, очень скоро я оказался в глубокой Арктике. Там и произошла эта история…

Мы стояли в море Лаптевых, во льдах, в ожидании каравана судов, следующих из Дудинки (порт такой почти в самой дельте Енисея). В тот день случился как раз престольный праздник – 1 Мая. По этому поводу судовые «бугры» объявили выходной, и после обязательного торжественного митинга в столовой команды все свободные от вахт и работ расползлись тесными компаниями по каютам – праздновать.

Каюты рядового состава на нашем «колуне» были не очень хорошими. Матросы, мотористы, котельные и трюмные машинисты жили в них по двое. Мне повезло: меня и ещё одного моториста поселили в практикантской каюте, расчитанной на четверых. В ней было не очень удобно спать во время движения, так как располагалась она в кормовой части корпуса, а не в надстройке, и во время движения во льдах вибрация от винтов, казалось, передавалась прямо на наши койки. Зато во время таких вот ожиданий каравана, без движения, не было лучшего места для наших сборищ. Далеко от командирских палуб, достаточно близко к камбузу и продовольственным кладовым. Естественно, что и Первомай решено было отмечать у нас с товарищем в каюте.

Часть ингредиентов (жидкая) была предусмотрительно нами закуплена ещё во время стоянки в Мурляндии, часть закусочную приволокли с камбуза. То есть стол был накрыт, как положено: тонко нарезанный мурманский палтус холодного копчения, енисейский солёный омуль и копчёный сиг истекали жиром на аккуратно расстеленной на столе газете «Арктическая звезда», на блюдце рядом сиротливо ютились выданные буфетчицей несколько кусков докторской колбасы и скрутившегося в стружку пошехонского сыра. Толсто нарубленные ломти свежего белого судового хлеба завершали композицию. Жидкости, естественно, стояли под столом. Во избежание, так сказать…

Набилось в нашу четырёхместную каюту тогда человек, наверное, с десяток. Столик небольшой, поэтому сидели кучно, чуть ли не на плечах друг у друга. Курили, естественно. Дым столбом, и очень скоро дышать в каюте стало нечем. Ну, так что – открыли круглый иллюминатор. А надо сказать, что иллюминатор этот находился на очень небольшой высоте от поверхности льда. Когда ледокол встал, ледяные поля, сжимаясь, полезли торосами вверх по его бортам (корпус арктического ледокола всегда делается яйцеобразным в подводной части, чтобы его не сдавливало льдами). Таким образом, от открытого «люмика» до верхней части торосов было немного менее метра – рукой можно было коснуться льдины. «На улице» - солнце ярчайшее, поэтому света нам хватало и лампы мы не зажигали. И вот сидим это мы, выпиваем, закусываем, трендим о том - о сём, как вдруг…

Свет в каюте внезапно померк. То есть не то, чтобы совсем мгла опустилась, но так… темновато стало. Поворачиваемся к иллюминатору и… Никогда бы не подумал, что с десяток здоровых мужиков могут в доли секунды ОДНОВРЕМЕННО проскочить через стандартной ширины каютную дверь! Тем не менее… Столпились в коридоре у дверей, заглядываем внутрь. А там!... Из иллюминатора торчит огромная белая медвежья башка. Молча так торчит, крутит чёрным носом, вынюхивает что-то на столе. Унюхал и пытается пролезть дальше, чтобы это «что-то» слопать. Но не тут-то было. Диаметр иллюминатора таков, что голова в него пройти может, а вот плечи и корма – уже нет. Мишка тянулся-тянулся к столу, понял, что всё-равно не достаёт, и решил вылезти наружу. Не получилось. Застрял, скотина!

Тут он рявкнул, да так, что мы и в коридоре чуть ни уделались со страху. Дверь захлопнули от греха подальше, стоим, совещаемся, что делать. А это упырь ревёт в каюте так, что жутко становится! Короче, позвали мы капитана. Собралась в коридоре толпа, советы разные со всех сторон сыплются, один другого заковыристей:

-Надо его чем-нибудь вытолкать!

-Ага, умник… Как ты эту сволочь вытолкаешь? Он рожей сюда торчит! Я к морде его не сунусь!

- А если вытянуть снаружи?

-За что?!!! У него хвост короче твоего… извините, товарищ первый помощник!

-А если из ракетницы пальнуть? С тылу?...

-Себе пальни! Думаешь он от этого внутрь проскочит?! А потом что?...

Гвалт, шум, крики… Даже мишка в каюте затих. Заслушался, наверное…

Буфетчица: - А может ему сгущёнки банку с борта кинуть?

Боцман: - И чё?!!

Та: - Так почует – и вылезет из каюты. Мишки сгущёнку любят…

-Дура!! Чем он тебе её почует, если он кормой наружу торчит?!

Старпом (крутивший роман с буфетчицей, и потому окрысившийся на боцмана): - Это ж не боцман тебе, Машенька! Это он всё задним местом чует!

«Дракон» (обычная кличка боцмана на судах), уже открывший было рот, чтобы достойно ответить на такой демарш, вдруг замолкает.

-Стойте, хлопцы! А чё тихо-то так в каюте?

С бесконечными предосторожностями открыли дверь… Никого! Только на задрайках иллюминатора клочки белой шерсти… Ушёл. Мы с соседом протиснулись внутрь каюты, наперегонки рванули к иллюминатору – задраить. И услышали снаружи жалобный такой полурёв – полуворчание. Поскорей захлопнули люмик и поспешили на палубу вслед за остальной бандой.

Мишка сидел под бортом ледокола, размахивал передними лапами, словно просил чего-то и время от времени жалобно урчал.

-Вот же… Жрать хочет – не иначе!

Смотались по каютам, натащили всякой еды, покидали её вниз страдальцу. Тот сначала мёл всё подряд, потом начал лопать выборочно самые вкусные по его мнению куски. Сожрал, правда, всё, что дали. Последней была банка сгущёнки, которую он расплющил ударом могучей лапы, так, что молоко брызнуло во все стороны на снег. Потом он этот снег с молоком захарчил тоже и улёгся почивать в тени тороса.

Мы простояли в ожидании каравана ещё сутки. И на следующий день во время обеда наш бывший пленник, не уходивший всё это время от судна, опять подал голос. Ну, покормили его снова – не жалко ведь! Покинул он нас только тогда, когда на горизонте показался караван и мы запустили двигатели. Смешно подбрасывая толстый зад, побежал валкой иноходью, и скоро его силуэт растворился на фоне ослепительной белизны льдов…

Такой вот у нас получился Первомай…

Лыжная прогулка

Наш ледокол стоял во льдах около портопункта Пирамида. Ждали последнее припозднившееся мурманское судно. Навигация закрывалась до весны. Мурманчанин приволок шахтёрам зимнее снабжение: овощи, консервы, солярку и ещё 100500 наименований всякой бяки, если верить грузовым коносаментам.

Причал в Пирамиде – чахлый и коротенький, только буксиру встать. Океанское судно, чтобы выгрузить, приходилось таскать вдоль него взад и вперёд. Всё это никоим образом выгрузку теплохода не ускоряло. А ледовая обстановка в районе архипелага ухудшалась день ото дня. Естественно – семьдесят третий градус северной широты! Льды начинают там образовываться в последних числах июля, а к концу сентября, когда всё это происходило, акватория порта замёрзла полностью. Лёд же в полтора метра толщиной грузовому судну преодолеть практически невозможно, даже если оно усиленного ледового класса.

Вот мы и торчали там уже вторую неделю… Все возможные работы в машине и на палубе были переделаны. Вахтенные шлялись с тоской на бородатых мордах по обеим машинным отделениям ледокола, от безделья подкрашивая и так выкрашенные в несколько слоёв механизмы. Тоска зелёная! Берег и порт – вот они в нескольких стах метров, которые очень легко можно преодолеть по крепкому арктическому льду и пешком. Но… Дело было в том, что основная масса экипажа была невизирована. Шпицберген – норвежская территория и ступить на землю архипелага могли только два счастливчика, имевшие паспорта моряков: старший помощник и буфетчица, временно пришедшие к нам с сухогрузов. Остальным это дело было заказано.

Маялись мы так до тех пор, пока мастеру не пришла в голову гениальная идея. Он связался с нашим консулом на Шпицбергене, и через сутки из Баренцбурга пришла радиограмма. Нам разрешали лыжную прогулку по острову. Правда, запретили приближаться к человеческому жилью. Ну, хоть так! И на следующий день все свободные от вахт, расхватав в спортзале лыжи, ботинки и палки, толпились у спущенного до льда шторм-трапа. Почему-то парадный трап нам тоже запретили использовать.

Спустились на лёд. Разбились на группы и потопали в сторону близлежащей горы. Меня какой-то чёрт потянул идти с группой мотористов. Видимо из сословной солидарности. Причём я ни разу не подумал о том, что мои навыки обращения с лыжами – навыки питерского жителя, не видевшего в своей жизни ничего круче кавголовских пригорков – не идут ни в какое сравнение с навыками мурманчан, с детства летающих со своих высоких и крутых сопок. Пока мы были на равнине, я ещё выдерживал заданный ими темп движения и даже пару раз нахально вырывался вперёд, но когда началось предгорье, я безнадёжно отстал от основной группы. Они уже вовсю с гиканьем и свистом летели вниз с горы, а я ещё полз наверх, упираясь в скользский склон вдруг ставшими такими неудобными палками. И зря я это делал!

Когда, наконец, с языком, мотавшимся на уровне пупка на манер галстука, я оказался на вершине, я понял, что съехать с такой крутизны просто физически не смогу. Не хватит ни умения, ни силёнок. Однако стоять на вершине в гордом одиночестве было глупо, и я начал раздумывать над тем, как-бы спуститься вниз. Пешком, без лыж – скользко. На ногах не устою… На лыжах – точно чего-нибудь себе поломаю. Видя, что я замер на вершине статуей командора, один из мотористов, Васька Довгополов, решил подъехать ко мне и поторопить. Он был в нескольких метрах от меня и уже отчётливо была видна его ехидно улыбающася рожа… Чувствуя, как уши начинают гореть от стыда за собственную трусость, я приготовился было очертя голову кинуться вниз по склону, как вдруг…

Ухмылку с Васькиной рожи как тряпкой стёрло! Выкрикнув что-то нечленораздельное, он на палках развернулся вокруг собственной оси и рванул вниз.

-Вот, блин, понтовик, - подумал я неприязненно: -Нет, чтобы помочь корешу спуститься…

Вдруг сзади меня кто-то громко фыркнул. В недоумении я обернулся и… В следующий момент, резко отталкиваясь палками, балансируя то на одной, то на другой лыже, я летел с горы. А за мной, переваливаясь и накреняясь на поворотах тяжёлой мохнатой задницей,нёсся … белый медведь.

Как я очутился на льду бухты, я просто не помню. Тело на автомате выполняло все нужные движения. Ни разу не свалившись на крутом склоне, я по инерции проскользил ещё метров тридцать и рванул по равнине к ледоколу. Группу свою я догнал довольно быстро. Ребята тоже вовсю работали палками и ногами. Мы летели к спасительному борту, а за нами с утробным рявканьем катился белый огромный шар. Один из нашей группы, оглянувшись назад, пропустил мелкий ледяной уступ и, наехав на него, грузно рухнул в снег, сломав левую лыжу. Стряхнув вторую, неповреждённую, с ноги, он тут же прыгнул за спину одному из нас, встав на его лыжи. Вряд ли им удалось бы в обычных условиях двигаться таким образом, а тут, со страха, бежали хлопцы вместе со всеми, ни на сантиметр не отстав от группы.

Первый из нас, достигший шторм-трапа, взлетел по нему не снимая лыж, цепляясь за деревянные балясины только руками. Остальные сгруздились у трапа спиной к борту, выставив вперёд лыжные палки на манер копий. Думаю, что такому строю позавидовали бы фаланги великого Александра!

Мишка, уже не торопясь, подошёл к нашей группе. Остановился на безопасном расстоянии, сел на толстую корму и сильно втянул носом воздух. Потом встал и начал обходить нас слева. В этот момент на крыло мостика вылез вахтенный штурманец, привлечённый шумом снизу. Увидев, что происходит, этот Соколиный, в бога душу, Глаз с радостным кличем сорвал с переборки ракетницу и долбанул прямо в лёд между нами и медведем…. Ракета оказалась не простой. Это был красный каскад. Сначала рвануло так, что мишка обгадился прямо на месте, а потом по льду во всех направлениях разлетелись красные огни, треща и взрываясь!...

Рявкнув, медведь резко развернулся и понёсся в сторону береговой линии. Мы же залегли прямо у борта, ожидая, пока закончится каннонада… Надо ли говорить, что, несмотря на ещё полуторанедельную стоянку, никто из нас больше не захотел повторить лыжную прогулку? А прозвище "Нат Бумпо" сохранилось за штурманцом пожизненно…

Загранремонт

Мы с Федькой Румянцевым удачно прокатили "шару" на весенней сессии и сумели одними из первых прорваться в деканате Судомеханического факультета ЛВИМУ на индивидуальную практику. Остальная толпа, не успевшая, а, следовательно – опоздавшая, пошла на учебно-производственное судно. А надо сказать, что индивидуальная практика отличалась от коллективной, как небо от земли. Во-первых, материально. Одно дело - получать курсантские гроши, и совсем другое - быть включённым в штат экипажа с зарплатой моториста, пусть даже и всего лишь второго класса. Во-вторых, в чисто профессиональном плане это было лучше. Швабра и тряпка отныне исключались из рабочего инвентаря. А значит можно было реально научиться чему-то новому за время практики.

Мы прикатили в Мурманск, отметились в отделе кадров пароходства и получили вожделенные направления на теплоход «Зареченск». Судно стояло на рейде Кольского залива в ожидании погрузки апатитового концентрата для Гамбурга. Приняли нас в экипаже «на ура», так как наступало лето, и штатные (закреплённые за судном) мотористы рвались в отпуск. Работа началась с «проверки на вшивость» - стармех загнал на с Федькой чистить льяла машинного отделения. Это сейчас на всех судах они нежно-серого цвета и абсолютно сухие, а тогда… Короче, когда мы заглянули под плиты самого нижнего яруса в машине, взору нашему предстало чёрное мазутное болото с редкими лужицами радужно переливающейся воды… Знаменитые авгиевы конюшни явно были почище этого райского местечка. И вот ЭТО нам предстояло вычистить до краски!

Драили мы с Фёдором льяла целую неделю. Мотористы еле успевали подтаскивать нам пустые 200-литровые бочки с вырубленными крышками для сбора этой шайзы. К концу рабочего дня, убитые и грязные как черти, мы выбирались на свет божий и долго оттирали коленки, локти и прочие выступающие части тела соляркой. Иначе даже не переодеться в чистое было! Но, наконец, льяла были вычищены. И не только вычищены, но и подкрашены в особо ободранных местах. Второй мех пролез их насквозь ( а что было не пролезть-то – всё вылизано!) и, удовлетворённо хмыкнув, пошёл докладывать деду. Тот пришёл в Центральный пост и выдал нам: -Ну, молодняк, проверку прошли. Можете оставаться.

И выплыл этаким дредноутом вон.

-А что, товарищ второй механик, нас могли не оставить? – несколько обескураженно спросил Фёдор.

-Ещё как могли! Не слышали, что-ли? Судно в Гамбурге в ремонт встаёт. На 15 суток с выводом камбуза. Все отпускники уже в кадрах пороги оббивают – назад просятся. Если бы шару прокатили с льялами, отправил бы вас деда в кадры назад. А так – остаётесь, салаги!

Сказать, что мы обрадовались – значит не сказать ничего. Мы просто обалдели от счастья. Советские моряки получали твёрдую валюту, как суточные в командировке: только за те дни, что реально были проведены за границей, да и то в размере 22.5% от должностного оклада. Учитывая, что оклад моториста был 105 рэ, рейс до Гамбурга и обратно длился в среднем дней десять, а за рубль официально давали 60 центов… А тут – 50 дойчемарок в день независимо от должности! Было от чего впасть в эйфорию!

А на следующий день началось… Капитаны-наставники, механики-наставники поползли на судно строем! И каждый приходил с тайной мыслью если ни сесть самому на судно, то хоть посадить на него «своего человечка». Экипаж стоически отбивался, но силы были неравны… В итоге Федьку списали, а на его место посадили старого пердуна с плавмастерской, у которого пароходские «бугры» на халяву ремонтировали и заправляли машины. Меня дед каким-то чудом сумел отстоять… В итоге мы вышли в рейс, имея на борту двух капитанов-наставников, из которых один считался вторым помощником капитана. В машине, кроме вышеупомянутого дедка, остались все свои – наш стармех ходил отбиваться аж в горком партии и частично преуспел в этом.

До Гамбурга добрались быстро. Выгрузили апатит в пригороде, в порту Хартбург, и пошлёпали в док фирмы «Блом и Фосс». В первый же день набежала орда турецких рабочих и разобрали нам половину машинного отделения, вырезали дырку в борту для установки нового оборудования и… исчезли на неделю. Всю эту неделю мы несли только пожарные вахты, чтобы где-нибудь не полыхнуло ненароком. Свободные от этих вахт вовсю тралили местные автосвалки на предмет приобретения старых автомобилей. По правилам, существовавшим в то время, можно было ввозить такие тачки безпошлинно, но… только если стаж работы в пароходстве был более двух лет. Такого стажа у меня, естественно, не было, поэтому все вахты были моими.

Машин накупили штук тридцать (весь экипаж, кстати, был 25 человек!). Ставить их уже было некуда: весь верхний мостик, корма и бак (носовая часть судна) были заставлены купленными «помойками». После этого народ вообще перестал интересоваться ремонтом судна. Все сидели в «гараже», ремонтируя и подмазывая купленное ржавое железо. Самым большим дефицитом стали пустые железные бочки. Их резали на куски и эти куски приваривали вместо сгнивших частей автомобильных кузовов. В итоге такого «ремонта» лёгкие «жигули» первой модели становились похожи больше на броневики, чем на легковушки! Вымазанные рыжим судовым суриком, они смотрелись кошмарно. В кают-компании и столовой команды только и разговоров было что о машинах.

Наконец, ремонт подошёл к завершению. Нас вывели из дока, проверили наплаву установленное новое оборудование, и выгнали под погрузку труб большого диаметра для газопровода Уренгой-Помары-Ужгород.

Самое смешное произошло уже на отходе, когда загрузившись, мы отвалили от причала и почапали по реке в сторону моря. Народ палубный, отдав концы с причальных тумб-кнехтов, традиционно рванул к своим «пепелацам». Вдруг, минут через пять, под кормой раздался тревожный гудок. Потом ещё и ещё. Мастер вылез на шум на крыло мостика и глянул назад. Через мгновение с моста с ускорением уже летели старший и четвёртый помощники, по дороге пинками и матюгами сгоняя на корму палубную команду. Оказалось, что торопясь к своим машинкам, ребята забыли отдать конец портовому буксиру, который оттягивал и придерживал нашу корму на отшвартовке. Судно уже пёрло полным ходом по речке, а несчастный немецкий буксирчик волочился на тросе у нас за кормой, зарываясь своей тупой мордой в воду! Ещё немного – и мы бы его утопили к ляху! Хорошо, что услышали всё-таки…

Надо ли говорить, что по приходу в Мурманск мы выдержали целое нашествие многочисленных пароходских комиссий и просто отдельных проверяющих? Приходивших отнюдь не на предмет проверить что-либо. Бедный наш дед жаловался потом в машине, что уже не в силах выдерживать вынужденные ежедневные застолья в капитанской каюте… А вискарь он ещё долго не переносил потом на нюх!

Каботажка

Случилось это, когда я был ещё зелёным курсантом.

После окончания третьего курса и успешной сдачи экзаменов отправили нас всех на так называемую «индивидуалку». То есть – на плавпрактику, но не в составе роты на учебно-производственном судне, а на настоящий грузовой теплоход и по одному. Свобода! Никаких старшин и командиров, настоящая работа... Эх!... сколько мечталось об этом в пыльных аудиториях во время самоподготовки!

Проходила она (практика) в этот раз не в моём любимом Мурманском пароходстве, а у соседей-северян, в стольном городе Архангельске. Визу мне после службы «под знамёнами» соответствующие «товарищи» открывать не спешили, поэтому я попал на внутренние перевозки по Арктике. У моряков такие рейсы называются «каботажными».

Льды, морозяка, следование за ледоколом в караване, редкие полыньи чистой воды… Ни экзотических портов, ни стройных мулаток с глазами испуганной серны… Та ещё романтика! На палубе – дубак, руки без рукавиц к металлу прилипают. В машинном отделении мы старались двигаться по замысловатым траекториям, чтобы как можно реже попадать под струи морозного воздуха, бьющие из приточной вентиляции. Порты… Тоже те ещё порты! Диксон, Дудинка, Игарка... и это ещё самые крупные. Цивилизация... А чаще - ползёшь по Арктике, останавливаясь иногда вообще непонятно где. Бросили якорь, пришли. Куда? Где порт, краны портовые, жильё наконец! Ага – вон там на склоне сопки два барака. Это порт?!! Оказывается – да…. Название? Да какая разница? Знаешь их сколько тут таких по побережью раскидано? Так… Сюда – десять бочек солярки, овощи в огромных авоськах и какие-то ящики. Запчасти к дизель-генератору, наверное… Скинули на лёд, оттащили подальше от борта, и – к следующей точке. Снабженческие рейсы… Рутина.

Так бы и прошла для меня эта практика в трудах физических и томлении душевном, но случилось нечто, чего никто ожидать даже не мог. Ледовый щит Арктики – это многолетние паковые льды, толщиной своей превышающие иногда пять-шесть метров. Лежит себе такой монолит в высоких широтах. Спокойно лежит, практически на одном месте. Лишь иногда под влиянием каких-то внешних условий начинают откалываться от него и дрейфовать в сторону материка мощные ледовые поля. И тогда – горе горькое для всех мореплавателей, оказавшихся по несчастному стечению обстоятельств на пути этих «льдинок». Потащит, прижмёт к береговому припаю (тоже не самые тонкие льды!)… Хорошо, если корпус выдержит!

Такая вот бяка случилась и с нами. Начал двигаться в сторону берега кусок льда величиной с три Бельгии, отколовшийся от Айонского ледяного массива. Толщина льда – четыре-пять метров, с торосами – до восьми. Такой даже атомному ледоколу не сразу поддастся, что уж о нас говорить было!... Зажало. Давление льда растёт, корпус трещит так, что в машине звук работающих дизелей этот треск заглушает. Ну и… Не выдержало железо: зазмеилась по борту трещина, со звуком пушечной пальбы оторвало от борта мощные шпангоуты, полезла внутрь корпуса сверкающая в свете машинных ламп масса льда… Брызги, водопад изумрудно-пенный… Включили все осушительные насосы, бросились к пробоине, пытаясь как-то заделать, спасти тонущий пароход… куда там! Дыра такая, что от немедленного затопления нас спасала только сама льдина, эту дыру проделавшая. Застряла в ней, как пробка в бутылке. Но края пробоины – рваные, и через зазоры между ними и льдиной внутрь машины поступало столько воды, что, несмотря на все наши усилия, скоро стало ясно – не уцелеть, надо уходить. Капитан с мостика уже давно дал SOS и связался с ледоколом… Тот – в сутках полного хода от нас. Вокруг – только лёд и никаких признаков жилья. Палубная банда посбрасывала на лёд всё, что хоть как-то могло помочь нам в этих условиях не замёрзнуть: одеяла из кают, тулупы и ватники из боцманской кладовки, какие-то доски, тросы… Мастер отдал команду выходить на лёд. Мы выскочили из машины, едва успев заглушить вспомогательный паровой котёл и стравить пар в атмосферу. Иначе ледяная вода, ворвавшись внутрь раскалённой топки, мгновенно испаряясь, вызвала бы хороший взрыв. А находиться на льду в непосредственной близости от такой бомбы- ну его к чёрту! Карабкались из машины мы по трапам, которые стояли уже почти вертикально – судно уходило под воду носом, с креном на правый борт. Выскочили на скользкую палубу, которая к тому времени находилась вровень со льдом. Мокрые все. Переодеться бы, да страшно в каюты за сухой одеждой бежать – так ведь и вместе с судном уйти можно! Перелезли на льдину, рванули подальше от борта. Туда, где сгруздились остальные члены экипажа… Нас тут же ребята закутали в тулупы и одеяла.

Дрожь била абсолютно всех. Не от холода даже… Для моряка его судно – это в последнюю очередь место работы. Это дом. С надоевшей иногда до зубовного скрежета многочисленной семьёй. Но - дом… Самое безопасное место в море. Даже полузатопленное судно – спасительный островок во время любых катаклизмов. Ни шлюпки, ни плоты такого уровня безопасности не обеспечат. Вот и бьются моряки за свои пароходы до последнего, спасая судно, чтобы потом оно спасло их. А тут вот так… Всегда больно смотреть на свой тонущий мирок. Не дай Бог никому пережить…

Ушёл наш теплоход под воду внезапно и быстро. Стоял-стоял, накренившись и зарывшись в чёрную маслянистую воду полыньи носом, вдруг вздрогнул, как смертельно раненый зверь, и быстро ушёл под лёд… Только послал нам последнее «прости» пузырями воздуха, рвущегося из внутренних отсеков… Успокоилась взбурлившая вода… На поверхности быстро затягивающейся полыньи покачались ещё какое-то время последние обломки, но и они исчезли скоро под массой надвигающегося льда.

Из досок и тросов соорудили мы подобие саней, нагрузили их своими нехитрыми припасами и двинулись в сторону кромки льда, где на чистой воде нас ждал ледокол. Близко он подойти не мог. Не та ледовая обстановка, чтобы рисковать ещё одним судном. Что ещё? Шли по торосам несколько часов. Не останавливались. Вроде, и недалеко до чистой воды, а через заструги эти ледяные не перелезешь. Пришлось обходить. Уставшие попеременно отдыхали на импровизированных нартах, но вся группа шла вперёд. Конечно, несколько раз прилетал вертолёт с ледокола, чтобы забрать экипаж, но сколько человек одновременно туда влезет? Отправили с ним наших девчонок и слабосильных из остальной банды. Самая большая радость была, когда капитан увидел в бинокль оранжевую надстройку ледокола. Даже силы у всех прибавилось! Долетели последние несколько миль до чистой воды, как на русских тройках!

Потом было всё: сауна, горячая пища, непременные сто грамм «для сугрева и с устатку», радушие спасителей и… сон. Благословенный сон на мягких судовых койках. Лично я проснулся где-то через сутки… Потом – переход до Мурманска, где мы все покинули наших гостеприимных хозяев. Разъехались по домам.

Такая вот необычная была практика… Запоминающаяся, прямо скажем.

Дырка в талоне

Если кто из присутствующих водоплавающих комрадов помнит пароходские времена, то им не нужно объяснять, что такое талон предупреждений. Для остальной сильно уважаемой, но сухопутной публики поясню: помимо обычного диплома об окончании учебного заведения, моряки торгового флота получают и так называемый Рабочий Диплом, где указывается уже их квалификация (капитан дальнего плавания, капитан малого плавания, механик 1-го разряда, механик 3-го разряда и т.д.). Вот к этому-то диплому наши боссы и придумали впендюривать вкладыш-талон с 9 группами нарушений. В талоне за козодёрство кололи дырки. Одна – и шиш тебе, а не продвижение на следующую ступень аж на год. Две – и пойдёшь пересдавать экзамены в соответствующих службах пароходства. Три – и рабочий диплом у тебя отбирают на какое-то время. Такую халяву открыли для капитанов и стармехов – жуть!... Причёска не понравилась – на, скотина такая, дыру в талон. Докопаться же, особенно до молодого специалиста, всегда возможно… и летели буйные головушки!...

Я работал тогда на т/х «Кузьма Минин» 4-м механиком и с полным правом считался «зеленью подкильной», так как в моём активе были только немногочисленные плавпрактики и никакого опыта мореходства. Пароходство – арктическое. Рейсы, так их нехорошо, в основном – «направо» (если от Кольского залива считать), то есть – в Арктику. А что в Арктике? Холодно, лёд, мишки белые по льдинам скачут, и валюты – никакой! То есть совсем никакой, голые «деревяшки», хоть и со всеми полярными накрутками. Поэтому любой рейс «налево» воспринимался, как подарок божий.

Вот… Чапаем это мы себе через Атлантику («налево» то бишь!) и через дней 15 замаячат впереди берега Острова Свободы, как тогда называли у нас Кубу. Погода – отличная, температура воды – аж к 25, настроение не может испортить даже помполит. И приходит в седую голову нашего «папика» (капитана) бредовая идея лечь в дрейф и искупаться посреди Атлантики. Сказано – сделано. Официальная отмазка для пароходства – шлюпочную тревогу проводим перед заходом на американский континент. Спустили парадный трап до воды, все свободные от вахт вылезли туда, отсвечивая на ярком тропическом солнце синюшными заполярными телами. Вахту «бздительности» выставили по бортам. А как же? Акулы ведь, тварюги, могут налететь, да и пожрать советских моряков за нефиг делать!...

Первыми запустили рядовых и мелкое офицерьё. Так, на всякий случай: ежели и пожрут кого твари морские, так и невелика потеря для судна. Народ поплескался, шлюпки помыл, нанырялись до красных глаз и звона в ушах. А надо сказать, что происходило это действо с утречка, часов эдак в десять, то есть на моей вахте. «Годковщина» на торговом флоте была хоть и помягче, чем на военке, но всё-равно практиковалась . Поэтому, ясен пень, менять меня никто не собирался. По типу: «молодой ишшо!».

Шатаюсь я со своим вахтенным мотористом по машинному отделению, делать, вроде бы, особенно нечего… И тут приходит в мою больную головушку замечательная такая идея…

-Славка, - обращаюсь я к своему вахтенному: - А ни откатать ли нам фекалку за борт? А то после обеда сработает по верхнему уровню и, один чёрт, второй мех заставит откачивать!

-И то дело, - басит Емелин в ответ: - Пошли, отваляем.

При этом ни я , вахтенный начальник, ни умудрённый жизнью «сорокот» Емеля даже не вспомнили о том, что судно в дрейфе лежит. И про причину этого дрейфа забыли. Далее – картина маслом. Настроили клапана, запустили насос и пошли в ЦПУ (центральный пост управления) на перекур. Слышим – визг какой-то раздаётся на верхних решётках. Выглядываем – а там голый стармех выплясывает, тряся толстым пузом, и чего-то орёт. А чего орёт – не слышно! Хоть главный двигун и стоит, но остальные-то механизмы продолжают работать!

-Ща, четвертной, не боись! Смотаюсь и узнаю, чего нашему баю надо ("дед" наш был родом откуда-то из Средней Азии), - говорит мне Славка и медленно, с чувством собственного достоинства, поднимается к стармеху. А у того уже – падучая! Орёт, слюной брызжет (мне аж снизу видно!), но к нам не спускается. Не дойдя до стармеха метров пяти, Емелин вдруг меняется в лице и на одних руках слетает по реллингам на нижние плиты. Я в непонятках следую за ним и вижу, как Славка со всей возможной скоростью закручивает маховик отливного фекального клапана.

-Всё... Кранты нам, четвертной!

-С какого-такого?... – не сразу врубился я.

-А-а-а… Мастер с «помпой» (помполитом т.е.) купались, а мы их!...

Что происходило наверху, мне потом ребята рассказали. Троица «верховных» - капитан, помполит и стармех решили искупаться, наконец. Торжественно спустились до нижней площадки трапа и по одному погрузили телеса в ласковую воду Атлантики. Поплавали, как три кита, и уже собирались выбираться обратно… А надо сказать, что отливная труба от насоса фекального выходила как-раз в том самом месте, где и была по несчастному стечению обстоятельств в тот самый момент нижняя площадка парадного трапа. И вот подплывает к ней мастер, как авианосец в сопровождении крейсеров конвоя, в сопровождении "деда" и помпея, отжимается на руках и пытается вылезти из воды на трап. Лыба блаженная нарисована на капитанском фейсе... И в этот момент… прямо ему в рот приоткрытый бьёт тугая бурая струя с очень специфическим запахом и кусками советской прессы (пипифакса тогда не было ещё, газетками пользовались!). Мощный торс «папика» моментально приобретает шоколадный оттенок (почти карибский загар…) и на плечах появляются эполеты из той самой прессы. А «крейсера сопровождения» с дикими криками стараются выбраться из быстро расширяющегося коричневого пятна в воде…

«Папик», отчаянно отплёвываясь и блюя на ходу, борзой птичкой свалил к себе в каюту. Помпей и дед (меньше пострадавшие, ежели честно-то! Что было так орать?!) – все в гуано и бумаге – в машину. Дед, естественно, летел первым, комиссар - за ним. Ну, он и поскользнулся на скользкой бумажке, отлипшей от могучей спины стармеха… Что тоже зачлось, почему-то, мне!... В общем, вывел я из строя весь старший комсостав…

Дыру мне в талоне пробили в торжественной обстановке, при сборе всего экипажа, чуть ли ни под барабанный бой… И питаться я ещё недели две ходил не в кают-компанию, а в столовую команды. Ну, просто так, чтоб лишний раз на глаза мастеру не попадаться…

Дырка эта «заросла» в моём талоне через год. Потом были, конечно, и ещё, но это уже – другая история…

Караколлы

Караколла – это такой моллюск, в изобилии встречающийся в тёплых водах Карибского моря и Мексиканского залива. С очень красивой раковиной. Если её отмыть от ила и тины и ободрать наждачкой старые наружные слои, которые больше похожи на осиное гнездо по своей фактуре, то под ними обнаруживается замечательная рогатая раковина цвета персика с молоком. А внутренняя часть этой раковины покрыта чистейшим перламутром. Красиво до безумия. Правда, достать эту красоту со дна морского нелегко. Не водятся караколлы на маленькой глубине и у берега. Приходится нырять за каждой метров на шесть - десять. А это сложно, особенно если ласт нет и из оборудования – одна маска без трубки. Просто воздуха может не хватить. Но ведь раковину достать хочется? Ещё бы! Вот мы и придумывали разные способы, чтобы дна достичь поскорее. В основном, мы просто привязывали к поясу тонким тросом кусок какого-нибудь коралла, да и бухались в воду с этим грузом. Махом пролетали расстояние до дна, хватали приглянувшуюся раковину, резали ножом верёвку, удерживающую импровизированное грузило и побыстрее всплывали на поверхность. С вожделенным трофеем в руках, разумеется. Потом, на судне уже, мы этих моллюсков из раковин удаляли. А иначе караколлы начинали вонять так, что в каюте было невозможно находиться. Способов для очистки было несколько. Особо ленивые просто бросали раковины в бак со злым раствором хлорки. Та сжирала моллюска почти полностью где-то через сутки. Но был один минус: цвета на таким образом обработанной раковине блекли и она становилась похожа на кусок песчаника. Другие специально изготовленным крючком цепляли и вытаскивали наружу ногу моллюска, за которую его потом и подвешивали вместе с раковиной. А та тяжёлая… Обычно часов через несколько несчастное животное уставало держать такой вес и выскальзывало наружу. Раковина падала в специально приспособленный для этого мешок. Оставалось только промыть её забортной водой, чтобы убрать остатки слизи – и всё. Только вот бывало, что нога моллюска иногда просто отрывалась и потом приходилось долго и нудно выковыривать остатки его разными хитрыми приспособами. Самые продвинутые опускали караколлу в кипящую воду. Буквально на несколько секунд. Больше было нельзя – от резкого перепада температур раковина могла треснуть. Давали немного остыть – и снова. Раз, другой, третий. В конце концов моллюск погибал, переставал крепко держаться внутри, и его можно было просто вытряхнуть из раковины. Потом очищенные такими способами караколлы полировались, покрывались тонким слоем бесцветного лака и просушивались где-нибудь на крышках Главного или на паровом котле. Отличный сувенир, ну или там подарок кому-нибудь из береговых друзей. Правда, после одного случая я перестал охотиться за этими ракушками. Дело было на Кубе. Мы стояли в порту Сьенфуэгос почти месяц под погрузкой сахара-сырца. Весь пароход вонял брагой, так как грузили сахар навалом, рассыпая его по всей палубе, а на «Острове свободы» как-раз был период дождей. Липкие сиропные потоки заползали во все щели и тёмные углы, где благополучно бродили, издавая довольно специфический запах. Запах этот не то, чтобы мешал нам жить, но наводил на очень специальные мысли. И вот, после изъятия очередной бадьи с брагой в судовой кочегарке, мастер решил занять народ хоть чем-нибудь, чтобы отвратить от винокурения. Ничего лучшего он не сумел придумать, как объявить о походе на шлюпках на ближайший пляж. Загрузились мы в две наши лайбы, пошли… Если кто-нибудь из вас бывал в Сьенфуэгосе, то, наверное, он помнит пляж с кабаком прямо у выхода из канала. Там дно очень полого понижается сначала метров до десяти, а потом резко обрывается в провал с глубиной аж в треть мили. И караколл там, на этом пологом участке – видимо-невидимо. Естественно, мы, дойдя до пляжа и рассмотрев в кристально-прозрачной воде такое богатство, стали нырять. Благо ножи, трос и маски с собой предусмотрительно захватили почти все. Но для начала вылезли на берег и насобирали камней и обломков бетонных надолб. Для балласта. Прыгали-прыгали, нанырялись уже до звона в ушах, а нам всё мало. Раковинами уже все рыбинсы в шлюпках завалены, а мы всё не можем остановиться. Вот тут-то я и совершил ошибку, чуть было ни закончившуюся для меня плачевно. Вынырнув в очередной раз с уловом около борта шлюпки, я забросил добытую кароколлину внутрь и, нацепив новый балласт, снова прыгнул в воду. Даже не посмотрев в охотничьем азарте, с какого борта и куда сигаю, потому что при предыдущем погружении увидел чуть поодаль отличную раковину, чуть ли ни вдвое превосходившую по размерам все до этого выловленные. Пока проморгался под водой, пока нацепил маску (в ней сразу прыгать нельзя – всё-равно водой сорвёт) – смотрю, а мимо меня едет какая-то корявая, вся в водорослях стена. Опустил морду вниз – а там чернотища несусветная. Дошло тут до меня, что я прыгнул прямиком в это чёртов провал. А камень проклятый тянет вниз, и с приличной скоростью. Уже уши закладывать стало. Рву верёвку, а она, скотина, не поддаётся. Про нож я как-то не сразу вспомнил с перепуга… Зато когда вспомнил, махнул им так, что чуть брюхо себе ни вспорол. Одним ударом перерубил трос и, освободившись от балласта, рванул наверх. Блин, чувствую – воздуха уже не хватает. Перед глазами круги красные и синие, в груди как-будто ёж морской ворочается. Как я оказался на поверхности – помню смутно. Мужики потом говорили, что я вылетел из воды, как американский «Трайдент» с подводной лодки. Сажёнками пропахал до шлюпки, одним рывком вскарабкался на борт и вот тут меня так затрясло, что чуть зубы в крошку ни истолок. В себя пришёл только после стакана текилы, который в меня влили кореша. Объяснил им, что произошло. Те с борта смотрят – блин, чёртова шлюпка потихоньку сдрейфовала и встала почти над кромкой провала. Прыгни я с другого борта – и ничего бы этого не случилось. Ну, что ещё добавить? Ребята ещё пару раз за стоянку ходили на этот пляж за раковинами. И я с ними. Вот только нырнуть себя никак не мог заставить. Сразу же появлялось такое безотчётное чувство страха, что я крылатой ракетой выскакивал назад… Даже потом, уже в океане, когда вся сменившаяся вахта дружно лезла охладиться в судовой бассейн, я под разными предлогами отказывался. Чёрная вода в неосвещённой купальне вызывала у меня просто животный ужас. Я и дайвингом-то начал серьёзно заниматься, чтобы избавиться от этого чувства. И очень трудно сначала было себя перебарывать. Справился, конечно, но если бы вы знали, чего мне это стоило!

А та последняя добытая мной караколла до сих пор лежит у меня дома на полке. Как напоминание, наверное.

Таня

Байка такая… В общем-то, ни о чём… Просто запомнилась нам всем почему-то эта девочка и захотелось мне про неё рассказать.

Она пришла на борт с направлением отдела кадров, когда мы уже заканчивали погрузку в порту Мурманск. Вахтенный моряк у трапа, поперхнувшись, птичкой отстрелился вниз на причал и помог ей поднять на палубу небольшой чемодан. Вызванный им вахтенный третий помощник галантно проводил девушку внутрь надстройки и дотащил её багаж до каюты.

Уже через полчаса судовое «сарафанное радио» разнесло весть о том, что у нас новая буфетчица и что она выглядит «как Клава Черепица». А спустя ещё пять минут вся мужская часть экипажа с деланным равнодушием на небритых рожах фланировала мимо открытых дверей кают-компании, стараясь разглядеть новенькую.

Мне "повезло" больше остальных. Занимая самую низкую ступень в иерархии судовых механиков, я отвечал за наиболее неприятные судовые системы: паровую, фекальную, водяную… Были в моём заведовании и механизмы камбуза и буфетов: все эти мясорубки, тестомешалки, титаны и прочая мелкая гадость. Поэтому я, проговорив про себя «тварь я дрожащая или право имею?!», раздвинул толпу тоскующих соплавателей и гордо вошёл на камбуз.

-Мария Степановна, всё в порядке? К механизмам претензий нет? – нарочито официально спросил я нашу повариху, одновременно косясь на новую буфетчицу. Ну…не Клаудиа Шиффер, конечно, но – о-очень!...

Тётя Маша понимающе усмехнулась и подтолкнула меня к девушке: -Хорошо, что зашёл, четвёртый! Вовремя. Покажи Танюше, как кипятило водой заполнить и включить.

Из коридора донёсся гул приглушённых голосов. Мне показалось, что я даже различил чьё-то «вот стервец!». Да пофиг! Улыбаясь как можно лучезарней, я повернулся к Тане.

-Прошу, сударыня! – широкий жест в сторону буфета: - Нам с вами – туда.

По дороге, как-бы мимоходом, я ещё и дверь захлопнул, отсекая недовольно наблюдающих за всем соплавателей. Показав оборудование буфета и объяснив, как им пользоваться, я, естественно, вызвался показать девушке судно. Провести что-то типа ознакомительной экскурсии, так сказать. На что получил, высказанный очень нежным голосом, но, тем не менее, твёрдый отказ. Ну, нет – так нет. Дел у любого механика всегда выше крыши, поэтому я гордо удалился. Правда, галантно расшаркавшись на прощание.

Неделю или больше весь экипаж трясло в лихорадке. Бриться стали абсолютно все. Даже те, кто отращивал бороды, посрезали свои неопрятные метёлки и щеголяли до синевы выбритыми подбородками. Если раньше капитан со старпомом исходили на фекальную массу, заставляя свободолюбивых молодых механиков и штурманов переодеваться в униформу на каждый приём пищи, то теперь от блеска золота нашивок в кают-компании можно было ослепнуть. Наглаженные брюки, вычищенные до блеска ботинки, никаких красных носков с униформой (!!!)… Да, это надо было видеть. А Танюша как-будто бы и не замечала вызванного ей ажиотажа. Порхала между столами в своей кружевной наколке на кудрявых волосах и передничке поверх строгого английского платья… На все знаки внимания реагировала вежливым наклоном головы и лёгкой полуулыбкой. Для всех – одинаковой. Народ тихо бесился и постепенно сходил с ума.

А через неделю всех убила информация судового доктора. Оказалась, что наша принцесса – на четвёртом месяце беременности. Дока чуть не побили за это. Верить отказались сразу. Но пришлось. Начальник радиостанции подтвердил, что, мол, да – ждёт ребёнка. Жених, штурман с ледокола, сейчас в Арктике. Как вернётся из рейса, у них намечается свадьба. Радиограммы, мол, каждый день принимаю для неё… Приуныл водоплавающий народ… Но моряки по своей сущности – люди отзывчивые. Так что жилось бы Тане в нашем экипаже, как у морского бога за пазухой, если бы ни старший помощник…

Почему-то он решил, что беременность нашей буфетчицы – это прямое оскорбление его мужского достоинства и вообще по тяжести последствий сравнимо с изменой Родине. Начались мелкие, но всё более злобные придирки с его стороны. И то ему не так, и это: и наколка у буфетчицы в волосах несвежая, и кают-компания грязная, и каюту ему Татьяна не убрала, как положено…

Пытались мы с уродом этим говорить, но что можно сделать с третьим по старшинству офицером на судне? Только морду набить по-мужски. И набили бы (к этому шло!), но тут произошёл один случай, который дал этому козлу необходимые козыри против нашей буфетчицы. Пришла как-то Танюха ко мне в машину, на вахту, и попросила дать ей немного сульфаминовой кислоты. Мы её применяли для очистки котельных трубок от накипи и нагара. Кислота очень сильная и разъедучая. Я, естественно, спрашиваю: - А зачем тебе кислота, красавица? Татьяна объяснила, что хочет отмыть ей капитанскую ванну. А то жёлтая вся и выглядит мерзко. А капитан сердится, если у него что-то плохо отмыто в каюте.

Дал я ей банку с этой кислотой, резиновые перчатки и объяснил, как этой гадостью пользоваться… А на утро был дикий скандал. Мастер пил чай стоя, изрыгая все возможные громы и молнии на голову несчастной буфетчицы. Оказалось, что Таня, в точном соответствии с полученными от меня инструкциями, намазала капитанскую ванну кислотой и так и оставила, чтобы та отъела всю желтизну и накипь. Но настало время вечернего чая и она побежала в кают-компанию, накрывать на столы. Капитан, не знавший о том, что его ванна намазана кислотой, придя с мостика, набрал в неё воды да и уселся туда голой кормой. Последствия – понятны: шкура с капитанского зада слезла, как у макаки-резуса. Ощущения не из приятных. В каюту был вызван судовой док, который и констатировал наличие сильного химического ожога капитанской пятой точки. Прибежавшая чуть позже чтобы домыть ванну, Таня увидела лежащего на кровати клювом вниз охающего и чертыхающегося мастера с повязкой вокруг чресел . В кресле рядом изо всех сил старался сдержать рвущийся наружу хохот судовой "пилюлькин".

Корма у папика зажила сутки на десятые. И все эти десять суток скотина-старпом был на удивление ласков и предупредителен по отношению к буфетчице. Только взял за правило по несколько раз в день забегать в каюту капитана. Проверял, видимо, сохранность папиковой кормы.

Оклемался наш верховный, вылез в кают-компанию и при всех объявил, что по приходу в порт он буфетчицу списывает в распоряжение отдела кадров. На вопросительные взгляды офицеров ответ был такой: - Да вот и старший помощник на неё каждый день жалуется!...

Мы взвились, конечно, но мастер был неумолим. За пренебрежение к своим обязанностям, неумелую работу, и т.д., и т.п….. Понятно… такой урон капитанскому престижу нанесла… практически – удар в спину. Ну, чуть пониже…

Вернулись мы в Мурманск. Таню списали с судна. Во время первого же посещения кабака старший помощник получил в рыло. Ходил потом в тёмных очках и разговаривал со всеми сквозь зубы… А Танюшку я потом встретил. Шла довольная, красивая. С мужем. Толкая перед собой коляску с двумя замечательными близнецами. Гордая своим простым женским счастьем…

Как мы рисовали стенгазету

Стенгазета… Аббревиатура малопонятная для тех, кто пошёл в школу в лихие девяностые. Как-то, вместе с крушением Союза рухнули и все общественные институты, и всё, что было связано с ними. В том числе и так называемая «стенная печать»: всякие «Боевые листки», «Молнии» и тому подобное. Но в описываемое мной время всё это ещё цвело махровым цветом. Существовал на судне такой человек – первый помощник капитана по политической части. Помполит, комиссар, помпа, помпей – как его только ни называли моряки! В обязанности его входило следить за морально-политическим климатом в экипаже и писать отчёты в соответствующие отделы пароходства. Попутно, поскольку много времени эта работа у него не отнимала, помпей занимался организацией досуга моряков. Всякие лекции, культпоходы, выпуск стенных газет – всё это тоже входило в его обязанности. Ну, а поскольку в массе своей комиссары работать не очень любили, то, как правило, помпа выискивал среди членов экипажа очередную жертву, на которую и сваливал часть своей работы.

Поэтому свои таланты моряки предпочитали не афишировать. Своей работы до дури, а тут ещё газеты рисуй, или лекцию готовь какую-нибудь на тему «Социальные язвы загнивающего капитализма на примере стран Северной Америки». Кому оно надо-то?!

Мне не повезло. Как-то на вахте я нарисовал дружеский шарж на своего моториста, да и забыл эту бумажку на пульте в Центральном посту. Каким ветром сдуло в машину комиссара – чёрт знает, но уже в этот же день я был вызван «на ковёр» и, естественно, все стенгазеты и «Молнии» стали моими. А компьютеров тогда не было, как вы сами понимаете. Всё рисовалось вручную, карандашами и гуашью. Хорошо, если помпа фломастеры выдавал – это тоже редкость была… Да и фотографии делались на чёрно-белой плёнке, которую потом ещё нужно было проявить, весь материал с неё распечатать, отглянцевать получившиеся фото, обрезать их ровно… Короче, гемморой был ещё тот! К тому же, и мою работу за меня никто делать не стал бы: вахты в режиме «четыре через восемь» два раза в сутки стоять надо было, да ещё механизмы по заведованию ремонтировать в промежутках между ними.

Ну, а что было делать? Сказать помпе, чтобы шёл по известному направлению? Так можно было и визы лишиться запросто. И кердык заграничным рейсам тогда! А в Арктике из хороших вещей было только отсутствие качки – ничего больше. Вот и делал я эти проклятые газеты. По ночам, в основном, когда все нормальные люди спали. Безо всякого удовольствия, смею вас заверить.

Исключения составляли, разве что, газеты-фотомонтажи, которые мы традиционно выпускали к каким-нибудь праздникам: Новому Году, Дню работника морского флота, дням рождений. Там не было заумных статей, стихов в стиле клубно-колхозной самодеятельности и прочей мерзости. Рисовались забавные картинки, вместо голов фигуркам вклеивались морды экипажа, заранее сделанные и вырезанные по контуру. Получалось весело. Когда такую газету вывешивали в коридоре перед столовой команды, туда собирался весь экипаж. Ржание, подначки, шутки…

В тот раз помпа приполз ко мне в машину, отозвал в сторону и заговорщицким шёпотом сообщил мне, что у старшего помощника через два дня день рождения и надо бы поздравить товарища. Понятно – опять мне клепать поздравлялку. Надо сказать, что со старшим помощником нас связывала давняя дружба. Мы вместе приехали в Мурманск, вместе начинали свою морскую карьеру на одном судне, вместе карабкались по служебной лестнице. Естественно, что для друга хотелось сделать что-то особенное.

Почесав репу немного и накидав примерный план, я озадачил своего вахтенного моториста, который по совместительству являлся судовым фотокорреспондентом. Ему нужно было сфотографировать старпома, причём в разных позах, обговоренных в сценарии. И, по возможности, с разным выражением лица. Отослав вахтенного с фотиком ловить несчастного чифа, я занялся рисованием. Но не сразу. Сначала нарезал и склеил между собой куски ватмана, сделав из них длинную бумажную ленту. Потом пробил в ней квадратные отверстия через равные промежутки. В итоге у меня получилась как-бы киноплёнка, на которой были размечены рамки отдельных кадров. Назывался этот «фильм» - «Четвёртый мушкетёр». Фамилия старпома была Каспарьян, что я и обыграл слегка. «Д’Артаньян – Каспарьян». Короче, решил изменить немного историю с подвесками королевы. Вот… Заперся в своей каюте – рисую.

А Мишка, мой вахтенный моторист, охотится за старпомом. Щёлкает его в разных позах, сверяясь с бумажкой. Тот сначала мило улыбался в объектив, но скоро ему это надоело. Да и кому это понравится? Только повернёшься – а тебе неожиданно вспышка прямо в глаза! Начал Каспарьян на моторилу порыкивать. Потом стал от него прятаться. Кульминация наступила, когда Мишка, прочитав в своей бумажке: «анфас, лицо напряжённое», не нашёл ничего лучшего как подловить такое выражение фейса у старпома не где-нибудь, а в судовом гальюне. Уже после всего, чиф мне рассказывал с возмущением: -Не, ну ты представляешь?! Сижу в своё удовольствие, никого не трогаю… Вдруг открывается дверь – и твой козёл с фотиком. Нна!!! Я чуть с толчка ни упал!

Поржали, конечно, потом, но в тот момент этот рык старпомовский был слышен даже на мостике! Фото, кстати, получилось отменным. Как-раз то, что и надо было по сценарию. Рожа у Каспарьяна была наряжённая и, одновременно, изумлённая и злая.

Часа через четыре Михаил появился в моей каюте и с чувством выполненного долга шваркнул мне на стол пачку свежеотпечатанных фото. К этому времени уже и рисунки были готовы. Вырезали мы старпомовские рожи, приклеили их на место… Всё классно, но чего-то не хватает… Решили дополнить шуточными стихами. Типа титров их сделать. И ещё целый день мучалисть с этими проклятыми рифмами.

Всю вечернюю вахту Мишка периодически возникал на пороге ЦПУ, вопрошая что-нибудь типа:

-Второй, а «армянин – дворянин» можно куда-нибудь вставить там?

-Слушай, а «шпага – отвага» - нормально?

Забодал, собака, он меня к концу вахты. Но стихи мы совместными усилиями домучали!

В день рождения старпома мне пришлось подняться в половине восьмого утра, несмотря на то, что с вахты я сменился только в четыре. Ну, нужно же было повесить эту грёбаную газету! Сюрприз же… Растянул её по всей переборке, от столовой команды до кают-компании. Длинная получилась, зараза! Присобачил кнопками и по-тихому скрылся.

Вечером в столовой команды был банкет. Собрался весь экипаж, пришли капитан с помполитом и, естественно, сам виновник торжества. У газеты опять собралась толпа, народ ржал и подначивал именинника. Только судовая буфетчица Фаина почему-то сидела хмурая. А потом и совсем ушла. Про её «военно-полевой роман» со старшим помощником не знали только те, кому по штату бы знать об этом полагалось – капитан и помпей. Остальная банда была в курсе. Поэтому всем это показалось немного странным.

Я на правах близкого друга спросил Каспарьяна: - А чего, собственно?... Тот только махнул рукой.

-Да из-за газеты! Вы же, сволочи, на последнем кадре что нарисовали?

-Что?!!

А изображено там было, как благодарная Анна Австрийская полулежит в объятиях победоносного мушкетёра. И всё!

-Так там всё безобидно, Олег!

-Ага, «безобидно»!... А морда у королевы чья?!

Пошли смотреть. Упс!... Совершенно случайно лицо нарисованной французской королевы получилось похожим как две капли воды на лицо нашей дневальной… Чёрт его знает, как так вышло! Никогда портреты рисовать не умел, а тут на тебе!... Понятно, что Файка взвилась. Приревновала, дурында. Пришлось мне, как автору, идти к обиженной буфетчице в каюту и объяснять всё как есть: что, мол, чиф не виноват ни в чём, что это случайно вышло, и так далее… Уболтал, правда. И вечер закончился мирно и ко всеобщему удовлетворению.

Мы потом ещё все вместе продолжили праздновать у старпома в каюте и изрядно похихикали над её мнительностью. Аккуратно, правда, чтобы не нарваться невзначай.

А эту газету Каспарьян до сих пор хранит. Пожелтевшая вся уже, краски потускнели… Но хранит. Как память о совместных наших с ним плаваниях и временах «когда деревья были большими»…

Бункеровка в Арктике

Мурманские атомные ледоколы, работающие на трассе Севморпути, заходят в порты очень редко. Караваны транспортников идут нескончаемой чередой, да и ледовая обстановка не всегда позволяет расслабляться. Бывает, что по полгода ползает колун по Арктике без всяких заходов. Реакторы его, конечно, перезаправки столь частой не требуют, а вот вспомогательные дизель-генераторы без топлива работать не смогут. Да и провизия, естественно, подходит к концу. Экипажи на «бомбах» огромные, сметают неимоверное количество харчей. Поэтому транспортные суда, идущие севером, прихватывают с собой снабжение и на долю ледокольщиков.

Пришлось однажды и нам снабжать соляркой и всякими прочими припасами один из ледоколов. Помнится, это был знаменитый «Ямал». Да-да, тот самый, с улыбающейся пастью акулы, намалёванной судовыми умельцами на его носовой оконечности. А знаете, почему акула улыбается? Всё просто. Это сейчас туристские круизы в Арктику и на Северный Полюс стали делом обычным. А тогда это было дикой и очень дорогостоящей экзотикой, и позволить себе такое могли только или богатенькие заморские туристы, или государственные организации с мощной финансовой поддержкой. Вот одна из таких организаций и устроила в 1994 году детский круиз. Собственно, пасть и была намалёвана боцманюгой с палубной командой для детишек. Это уж потом, по просьбе туроператоров, её оставили, как своеобразный фирменный знак.

Короче, добрались мы до кромки ледового поля, где было назначено рандеву с «Ямалом». Подошли настолько близко, насколько лёд позволил. Часа полтора маневрировали, пытаясь встать с колуном борт к борту, но не получилось. Всё-равно осталась между нами полоса искрошенного льда шириной метров двадцать. Прикинули со стармехом: длины судовых топливных шлангов не хватит, чтобы дотянуться до коллег. Значит, придётся наращивать. Ледокольщики откликнулись быстро. Притащили свой шланг. Соединили мы его с нашим – неладно. Висит соединительный фланец ровно посредине между нашими бортами. Ничего страшного, если протечек не будет, а если прокладка в соединении не выдержит? Загадим пол-Арктики, пока насосы остановим… Но бункеровать-то колун надо. Его дизеля уже последние тонны соляры доедали. Это на ходу валогенераторы обеспечивают судовые механизмы электричеством, а на стоянках в ожидании каравана – фигушки. Решили рискнуть.

Я, как третий механик, ответственный за все топливные операции на судне, находился у бункерной станции. Проверил все соединения, аварийную связь с машиной, получил подтверждение о готовности с колуна, да и дал отмашку на начало бункеровки. Качаем час, два – всё нормально. Вот только ветерок усиливается. А это нехорошо. Начнёт ледовое поле двигаться – растащит суда и порвёт наш бронированный шланг, как ниточку. Позвонил деду. Тот галопом смотался на мостик, заценил ситуацию и распорядился увеличить производительность перекачивающих насосов. Только аккуратно, а то вон – вертолёт «загрязнителей» (службы, отвечающей за охрану хрупкой экологии Арктики) круги над нами вяжет…

Увеличили. Тут-то и рвануло наше соединение. Соляра – веером, снег – оттенка такого, какой обычно бывает за пивным ларьком… И инспекторы на очередной заход идут. Увидят – штрафы колоссальные наложат. Прощай все премии. Хорошо ещё, если из зарплаты не вычтут ничего! Экстренно тормознул насосы, ударив кулаком по кнопке аварийного стопа. Душ из дизельного топлива увял и сник. Смотрю вниз – кранты. Весь снег и лёд под ним – густо-жёлтого цвета. Кликнул своих на помощь. Спустились мы на лёд с совковыми лопатами, забрасываем пятно свежим снегом. А вертолёт – вот он уже, рядом совсем. Пятно-то мы закидали снегом, но сейчас вопросы начнутся: а что это треть экипажа на льду делает? Не дай бог спустятся. Сразу же всё ясно станет…

Вдруг слышим: -Хлопцы, держите!

И на лёд к нам летит футбольный мяч. Задрали головы – у фальшборта вся судовая верхушка: мастер, дед, помпей.

-Что стоим? Играть! – рявкает кэп, опасливо поглядывая на уже близко подкравшийся к нам вертолёт.

Воткнули мы лопаты в снег, обозначив ворота, топчемся бестолково по неровному льду, пытаясь изобразить яростную футбольную баталию. Не знаю, убедительно получилось, или нет, но «загрязнители» облетели нас и по широкой дуге ушли за горизонт. Стоим, размазываем пот по грязным рожам, ждём. Нет, не возвращаются.

Поднялся я на борт, спрашиваю деда: продолжать бункеровку, или нет? Тот аж руками замахал. Типа, какая бункеровка? Заканчивать надо и разбегаться, пока не повязали за разлив топлива. И ледокольный дед с их борта руками машет: мол, отсоединяйтесь. Ладно. Начали гайки крутить, отдавая шланг. Тут-то и подкрался ко мне помполит.

Слышь, говорит, третий, ты у нас в компах рубишь? Рублю немного – отвечаю.

А нам только-только поставили первый тогда на нашем флоте персональный компьютер. По теперешним стандартам – полное фуфло, с маломощным процессором, работающий с пятидюймовых дискетт. Но тогда это был последний писк! Народ ночами не спал, в очередь записывался, чтобы хоть немного перед дисплеем посидеть. Игры тоже были ещё те, но… В общем, помпей по-заговорщицки шепнул мне, что он договорился с ледокольным комиссаром и они обещали нам новые игрушки записать.

Перебрался через высокий фальшборт к коллегам. Там меня уже ждал моряк, проводил в недра колуна. В ЦПУ машинного отделения я обалдел. Восемь компьютеров. Восемь! Такое богатство… Не на всех можно играть, как потом выяснилось – несколько штук подключены к слежению за системами ледокола, но остальные использовались «по прямому назначению». А от обилия предложенных дискетт с игрухами я просто впал в ступор. Переписывал их часа полтора. Наконец, счастливый, перебрался домой. Там уже в нетерпении подпрыгивали мастер с комиссаром. Пошли устанавливать подаренный софт. Потом была отшвартовка от ледокола, часов несколько долбились ещё, чтобы занять своё место в караване. Пошли через поле.

Естественно, что отстояв свою ходовую у колеса управления в машине, я тут же рванул в «компьютерную» - резервную каюту, где был установлен наш комп. И вижу такую картинку: за клавиатурой – обалдевший кэп, а на дисплее – мешанина из знаков и цифр. Лысина у папика мокрая от напряжения, и он в отчаянии, видимо уже в сотый раз, жмёт на Ctrl-Alt-Delete, пытаясь перезапустить мёртвую машину. Увидев меня, «первый после бога» прорычал что-то невнятное и ткнул пальцем в сторону зависшего намертво компа. Собрав в кучку все свои невеликие знания о персоналках, я тоже где-то с час мучал несчастный «ПиСюк», но безрезультатно.

Разгадку принёс радист, заявившийся с радиограммой на моё имя, в которой было следующее: «Андрюха, извини, но вместе с игрушками мы тебе случайно вирус перекатали. Доктор Веб его бьёт на раз. Лечи.». Надо ли говорить, что никакого Доктора Веба у нас на борту не было? Вообще никакого антивируса... Так мы и остались без компа до самого прихода в Мурманск. А я выслушал массу «приятных» вещей от мастера и был отлучён от компьютера навсегда.

И дед ещё добавил пистонов за разлив. Надолго я эту бункеровочку запомнил…

Попугаи

Те, кто постарше, и у кого есть друзья-моряки, наверняка хорошо знают, на что похожа квартира любого морехода. Правильно – на музей этнографии. Всякие негритянские и японские маски, бумеранги, чучела экзотических рыб, раковины диковинных моллюсков – да всего и не перечислить. У многих дома даже всякая заморская живность обретается. И лишь малая часть из этих, если можно так выразиться, «коллекций» покупается – обычно или собирается где-нибудь на пляже, как раковины, например, или выменивается у аборигенов на старые футболки и носки, как те же африканские маски.

Так происходит даже сейчас, когда зарплаты у большинства водоплавающих намного выше, чем береговые. А в то время, о котором пойдёт речь, валютная часть «зряплаты» советских моряков была столь мизерной, что купить на неё практически ничего невозможно было. Как шутили судовые острословы, её и выдавали не для покупок, а «для понюхать загнивающий капитализм». А экзотики кругом – море. И дома такого нет. Конечно, мы выходили из положения вышеописанным способом!

Особенно в моде тогда у моряков были попугаи. А говорящие – вообще считались одним из чудес света. Их пытались раздобыть всеми правдами и неправдами. Морякам южных пароходств и балтийцам в этом смысле было проще: они крепко держали все юго-восточные линии. На долю нас, мурманчан и соседей-архангелогородцев, оставались Арктика, «страны народной демократии» - Польша с ГДР, да редкие вылазки через океан на Кубу и в Канаду. Поэтому всякие там ары и какаду с Бали или с Суматры нам могли только присниться. Таскали мы попугаев с Кубы. Кубинские же власти этого жутко не любили. Проще говоря, запрещено было такое. Ослушникам грозили немалые штрафы на месте и неприятности по прибытии в родной порт. Ну, самое малое, что корячилось «нарушителю конвенции», было лишение визы, то есть отлучение от и без того редких в нашем пароходстве загранрейсов. Угроза весьма действенная, кстати. В Арктике и работа поскучнее, и климат тот ещё. Ну, сами понимаете…

Однако, даже суровость наказаний не помогала – возили мы этих попок десятками. Себе, друзьям и знакомым в подарок, детям в школу для живого уголка. А какие чудеса изобретательности проявляли, чтобы протащить птичек через кубинскую, а потом и нашу таможни! Кто-то запихивал попугая в чайник и подвешивал оный среди других таких же на камбузе, кто-то пеленал пернатого, как младенца, и закатывал под койку в каюте. Иные доходили до того, что вырезали автогеном отверстия в судовых конструкциях (например, в мачтах), приваривали изнутри крюки, на которые вешались клетки с птицами, после чего отверстие заваривалось, заполировывались получившиеся швы и всё закрашивалось. Мимо будешь проходить – в жизни не догадаешься, что в мачте что-то живое есть! Правда, с этими, последними, произошла накладка. По несчастной случайности, попки устроили дикий ор как-раз тогда, когда таможенник мимо проходил. Чуткий оказался, гад. Слушал-слушал, приложив ухо к мачте, да и заставил её вскрывать. Скандал был грандиозный. Непосредственных виновников списали, капитана понизили до старпома, помполит чуть партбилет на стол ни положил… дурдом, короче.

Я тоже однажды решил завести себе попугая. Как-раз на Кубе в Сьенфуэгосе мы тогда стояли. Да, может, и не решил бы, но местный докер предложил мне птичку всего-навсего за пару пузырьков одеколона «Шипр» и десяток кусков мыла. Дешевле было только самому ловить, но пойди его, этого попугая, ещё поймай! Решился, короче. Тем более, что уж больно красив был этот попка: весь сплошь цвета кузбасского антрацита, аж иссяне-чёрный.

Сделал этому бандиту клетку, повесил её в каюте. Весь переход до Мурманска пытался учить его говорить по-русски. Но нет – кроме сакраментального «карррррамба!» птичка ничего говорить не желала. Ну, думаю, и ладно – «карамба» тоже хорошо. Хоть что-то произносит, негодяй.

Когда на горизонте появились мурманские сопки и замаячила перспектива разборок с таможней, встал вопрос: куда спрятать «иммигранта»? Все самые козырные места уже давно были присмотрены и распределены. Думал-думал, да и решил действовать по принципу: «Самое тёмное место – под фонарём». Спрятал попугая в каюте. Но как!

Связал ему лапы и крылья, чтобы не трепыхался. Дабы не повредить красивое оперение, изорвал для этой цели махровое полотенце. Вот этими полосами и спеленал. А чтобы не заорал в самый неподходящий момент, замотал ему клюв синей изолентой. Ох, и трудно же это было! Все пальцы мне искусал, сволочь такая. Но победа осталась за более прогрессивным биологическим видом. Отодвинул я книги на книжной полке, да и поместил эту мумию спелёнутую за них. Отошёл, посмотрел – нет, со стороны не заметно. Замазал йодом нанесённые раны и сел ждать визита таможни.

Всё шло сначала нормально. Посмотрел таможенник декларацию, сверил записанное в ней с выложенным на койку, лениво приоткрыл и тут же захлопнул каютный шкаф-рундук. Пришлёпнул на мою декларацию печать и уже открыл было дверь, чтобы выйти, но тут…

С грохотом посыпались с полки книги. Не все, а только несколько, но в образовавшуюся щель просунулась чёрная башка с забинтованным изолентой шнопаком и достаточно мерзко что-то заорала. Я обмер от ужаса. Всё, прощай виза и любимый пароход! Вместо того, чтобы бороздить просторы экзотических морей, буду я теперь долбить льды Арктики…

Таможенник сначала тоже застыл от неожиданности, а потом вдруг заржал, да так заразительно, что даже я, несмотря на трагизм ситуации, начал улыбаться. Отсмеявшись, инспектор ещё долго отдувался, а потом выдал мне что-то типа того, что, конечно, я негодяй и правонарушитель, но… он так не смеялся с детства, поэтому никаких официальных бумаг писать на меня не будет. Попугая, конечно, придётся конфисковать – тут он выжидающе уставился на меня. Надо ли говорить, что спелёнутый урод был ему тут же вручён, причём с радостью? Я и не думал, что отделаюсь так легко.

Загрузил он его в свой портфель, хохотнул в дверях ещё раз и со словами: «Ну, ты, мужик, даёшь!» вышел, наконец, из каюты. Оставив меня в полной уверенности, что я заново родился. Так вот и не стал я владельцем говорящего попугая. Не вышло из меня капитана Флинта.

А мой знакомый старший помощник сумел своего попугая протащить. Спрятал его в нактоузе (стойке, если по-береговому) магнитного компаса на верхнем мостике. Таможня там даже не искала – в Мурманске на улице холодина под двадцатник. Никто в трезвом уме тропическую птицу там прятать не станет. Только чиф был хитрее: он посадил своего попку в рукав, отрезанный от старого ватника. Так тот там и просидел всё время, пока нас досматривали.

Правда, пришлось ему после с этой птичкой расстаться. Говорил попка, причём много и не по делу. А у старпома дети в доме маленькие. Зачем им такой «учитель» нужен?

Уже потом чиф мне рассказал, кто научил попугая так ругаться. Заметил он, что его вахтенный матрос, как время подходит к середине вахты, каждый раз отпрашивается с мостика под разными предлогами. И, как-то, он решил проверить – а зачем, собственно? Попросил второго штурманца подменить его на мосту на пару минут, да и спустился в свою каюту. И что же он увидел? Торчащую в дверях стапомовской каюты матросскую корму. И услышал…

-Попка, ну скажи: старпом – чудаа-а-ак!

Не « чудак», конечно… Моряк произносил другое слово, созвучное вышеозначенному.

Естественно, он получил хороший пинок «с ноги» по выступающей из двери части тела и пару хороших пинков по рёбрам, но… Всё это было слишком поздно и зря. Попугай накрепко затвердил урок. И выдал его при первом же знакомстве с семейством старпома. Шок? Это самое слабое определение того, что почувствовали прекрасная половина и отпрыски старшего помощника. Естественно, что столь откровенно говорящее «чудо» было продано на следующий же день. И мой знакомый чиф тоже не стал капитаном Флинтом.

А, вообще-то, знаете что? Лучше завести собаку, чем попугая. Она, по крайней мере, не говорит ничего лишнего, а просто любит вас, как душу.

Лада

Она появилась на борту в порту Диксон. Как вахта у трапа промухала это дело – неизвестно. Только однажды утром там, где сходятся коридоры надстройки, на месте, именуемом почему-то «Пять Углов», мы обнаружили её. Голубущие глазищи, задорный носик, аккуратные ушки домиком – само очарование! Маленькое изящное создание. Щенок лайки. Короткий корпус, могучие по сравнению с телом, толстые лапы, серо-серебрянная густая шерсть. Она тихонько лежала в уголке возле сатуратора, положив на лапы умную моську и смотрела на нас испытующе: -Ну? Я пришла. И что вы думаете по этому поводу?

Для моряков, оторванных от берега и дома, любое живое сухопутное зверьё на судне – экзотика и предмет всеобщего поклонения. Естественно, все собрались вокруг, восхищаясь и сюсюкая. Второй мех в машине и старпом на палубе, не дождавшись экипаж на утренний развод по вахтам и работам, выползли в недоумении на «Пять Углов» и, естественно, присоединились к остальным. Начало рабочего дня было скомкано напрочь! Наконец, заинтригованный полной тишиной на палубе, соизволил «спуститься в народ» и наш мастер. А он был, надо сказать, собачником со стажем. И любил это зверьё настолько больше людей (как и многие, впрочем), что словом «собака» при нём ругаться было небезопасно. Понятно, что он принял самое живое участие в нашей дискуссии. С его появлением судьба щенка решилась быстро. Судовому артельщику было приказано «поставить ребёнка на довольствие», нам всем были обещаны адские муки, «если хоть одна тварь попробует хоть пальцем тронуть…», были назначены ответственные за выгул зверя и за его кормёжку. Лаечка всё это время лежала тихо, переводя взгляд с одного моряка на другого, как-будто понимая, что именно сейчас решается её судьба.

Назвали щенка Ладой, Ладушкой… Впрочем, отзывалась она и на Тютьку, и на Лапу, и на сотню других ласкательных прозвищ. Вылизанная и зацелованная всем экипажем, Ладка очень скоро освоилась на борту. Ей можно было всё. Зверынду пускали и на мостик, и в машину, и даже на камбуз – святая святых, куда шеф не пускал никого! Все пытались всунуть в пасть-зубасть что-нибудь вкусненькое, каждый моряк, пробегая мимо щена по делам службы, обязательно притормаживал, чтобы хотя бы коснуться ладонью ушастой головы. Короче, жилось зверынде на судне, как у Христа за пазухой. Щенок рос в длину и раздавался вширь, и очень скоро из маленького шерстяного клубка превратился в стройную элегантную ухоженную лайку-подростка. Она не просто спала и ела. Днём в порту её постоянно можно было найти у трапа, где она несла вахту вместе с матросом. И не было на судне вахтенного лучше, чем она! Никто не мог незамеченным пройти на борт. Лада моментально загораживала узкий проход между бортом и надстройкой и вежливо оскаливалась, как-бы спрашивая: - Зачем, собственно, пришли?

Кормили её все, гладили и играли с ней тоже все, но хозяином она выбрала только одного из нас – старого судового сварщика дядю Рому. Жену он несколько лет назад похоронил, сыновья выросли и разлетелись из отчего гнезда. Короче, был наш дядя Рома бобылём. Спала псина только в его каюте на маленьком диванчике, специально для неё сделанном в машинной мастерской. Чем бы она ни занималась – стоило только дяде Роме появиться в пределах собачьей видимости, она тут же со всех лап кидалась к нему, повизгивая и извиваясь всем телом.

-Ах ты сучень противный, ах ты подлиза, - басил сварной, запуская пальцы в густой подщёрсток на собачьем загривке: -Ну, чего ты лижешься, дурында… У меня же руки соляркой воняют, нюх заваришь… грызло ужасное!...

А сам млел и от собачьей преданности, и от нашей зависти.

Так продолжалось несколько лет. Когда дядя Рома уходил в отпуск, Ладка скучала и замыкалась в себе. Службу у трапа она несла всё так же, но смотрела только в направлении ворот порта. Часто отказывалась от еды. Ждала…

-Сволочь ты, Ромка! – говорили сварному ребята, когда он возвращался на судно из отпуска: - Что ты издеваешься над зверем, скотина?! Бери с собой, когда с судна уходишь!

-Некуда, хлопцы…, -сварной тяжело вздыхал: - Была бы хата отдельная… а то… вы же в курсАх…

Да, мы знали: жил дядя Рома в «шанхае» - городке из старых деревянных, построенных ещё до войны, бараков. В коммунальной квартире вместе с семьёй алкоголиков, давно потерявших человеческий облик.

-Это ж мне никуда от неё отойти нельзя будет! Моментом на шапку определят… А я ышо не так стар, мне ышо и по тётенькам сходить охота быват…, - сварной оправдывался, пряча глаза.

А Ладка… Она в этот момент олицетворяла собой картину под названием «Собачье Счастье» - морда на кочегарских «прогарах» хозяина, глаза зажмурены, уши в раскоряку… Могла бы – казалось бы замурлыкала, как кошка…

Время шло, и в один прекрасный (или несчастный – чёрт его разберёт!) день нашему сварному выдали пенсионное удостоверение. Закончилось море для дяди Ромы. Мастер пошёл в профком пароходства, долго оббивал пороги в райкомах и горкомах, но выбил-таки для старого моряка однокомнатную квартиру в новом доме. «В ознаменование заслуг перед пароходством», как было сказано в приказе… Всей толпой втихаря мы перевезли Ромкины немудрящие пожитки из старой развалюхи на новую квартиру, потом носились по магазинам, разыскивая всякие необходимые и не очень для него подарки на новоселье. Наконец всё было готово, и капитан, собрав экипаж, торжественно вручил обалдевшему от такого сварному ключи и ордер на квартиру.

Тот, мигая увлажнившимися глазами, потерянно благодарил. Ладка, будто чувствуя состояние хозяина, встала на задние лапы и умывала его морщинистые щёки длинным розовым языком, убирая с них невольные непрошенные слёзы. Судовые тётки ревели чуть ли не в голос, моряки прятали глаза, нервно закуривали и смущённо матерились себе под нос…

Потом всей толпой поехали к дяде Роме. Лада вышагивала у левой ноги хозяина, гордая новым кожаным ошейником с прикреплённой к нему медалью. На медали было выбито: «Лада Романовна. Вахтенный матрос т/х “Уржум”». Эту цацку мы всей машинной бандой отливали из бронзы и прочеканивали в ночь перед праздником втайне от виновника торжества… Новоселье было отпраздновано по-морскому лихо.

А наутро мы уходили в рейс. Без дяди Ромы и без Ладки. Она обрела, наконец, свой береговой дом и своего обожаемого хозяина. А мы… мы потеряли что-то такое, что не объяснить словами. Пусто было… Неуютно и пусто.

Много потом в моей жизни сменилось и экипажей, и судов. Друзья появлялись и уходили. Собаки были тоже, мои собственные. Любимые, все до одной! Но Ладку почему-то помню до сих пор, хотя столько лет прошло. Сумел этот серый комок шерсти затронуть что-то в моей заскорузлой душе… Её, конечно, уже нет на этом свете. Ушла, как и дядя Рома… Думаю, они и сейчас где-то там, в ином мире, но непременно вместе. Она заслужила своё маленькое собачье счастье – быть нужной и быть рядом.

Не знаю, счастье ль жизнь иная,

Или загробный мир суров,

Но подождёшь ты - твёрдо знаю

Меня и в худшем из миров.

И за могилы узкой дверцей,

Где, может, нету ни шиша,

Меня согреет нежным сердцем

Твоя ушастая душа!...

Зимовка

Мы уходили из Дудинки с последним караваном. Ледовая обстановка на Енисее была сложной: торосы почти двухметровой толщины. Ледоколы пытались поддерживать канал на фарватере, но удавалось это плохо. Сильный ветер со стороны моря Лаптевых нагнал морского льда, закупорил устье. А всё то, что наколотили ледокольщики, могучим течением реки как-раз и сносилось туда, к этому затору.

В порту тогда оставались три судна: случайно забредший из Игарки архангельский лесовоз, могучая рыжая «морковка» - судно супер-ледового класса типа СА-15, и мы. У нас тоже морда была ледокольная, но силовая установка не такая мощная, как у коллег. Выйти через такой лёд, который скопился в устье реки, мы самостоятельно не могли. Оставалось уповать на помощь ледокола. Но тот тащил «на усах» архангельское судно. «На усах» - это жаргонное выражение. У каждого арктического колуна на корме есть специальное углубление, обложенное мощными кранцами. В это углубление загоняют нос транспортного судна, после чего оно и ледокол скрепляются толстыми стальными концами, «усами». Очень толстыми, диаметром более тридцати сантиметров. Так они вместе, крепко связанные, и пробиваются через ледовое поле.

Когда мы подошли совсем близко к устью, стало ясно, что всех ледоколу вывести не удастся. Капитаны наших четырёх судов связались друг с другом по радио, после чего колун с соламбальцем «на усах» и «морковка» двинулись дальше, а мы остались стоять. Своих силёнок пробить быстро сходящиеся за кормой ледокола поля нам не хватало. Было решено, что сначала выведут на чистую воду архангельское судно, потому что его корпус был самым слабым и мог не выдержать напора торосов. СА-15, с его двадцатью пятью тысячами лошадок мощности, мог ещё попробовать побороться самостоятельно, но мы, с нашим «табуном» в одиннадцать тысяч, шансов явно не имели. Оставалось только ждать, пока колун вернётся за нами.

Стоим. Ждём. Сутки, вторые, шестые… Кругом - «белое безмолвие» и полярная ночь. Только где-то далеко сзади из-за сопок пробивается слабое сияние огней оставленной нами Дудинки. А потом и вовсе пришла радиограмма о том, что никто за нами не придёт. Очень тяжёлая обстановка в восточном секторе Арктики, в ледяной ловушке оказались десятки судов, и все мурманские ледоколы отправлены к соседям на помощь. Ну, что ж? Решили пробиваться сами. Запустили Главный, попробовали двигаться. Безуспешно. Лёд плотный, речной, не колется, собака. Кое-как, работая на задний ход, сумели намыть за кормой полынью метров в сорок длиной. Соскользнули в неё, отошли, насколько это было возможно – и рывком вперёд. Удар! Всё судно содрогнулось от киля до клотика, но мы прорубились на несколько метров вперёд. Опять отошли, снова пошли на штурм ледяного поля…

Так мы долбились почти сутки. Прошли за это время кабельтова два, а топлива сожрали, как на суточном морском переходе. Ясно было, что если мы продолжим в том же духе, то нам его не хватит даже для того, чтобы на чистую воду выйти. Посовещались судовые «бугры» и решили оставить попытки пробиться самостоятельно. Связались с пароходством, обрисовали ситуацию и получили «добро» на постановку судна на зимовку. Папанинцы, блин… На следующий день на судне начался самый настоящий аврал: мы подсчитывали судовые запасы - топливо, пресную воду, провизию. Посчитали. Если расходовать экономно, то должно было до весны хватить. Потом долго и упорно утепляли пароход и готовили судовые системы к зимовке. Закрывали самодельными деревянными щитами все наружные иллюминаторы, сливали воду из пожарной магистрали, чтобы она не замёрзла в трубах и не порвала их в лоскуты. Несчастный четвёртый механик, коего на флоте в шутку звали «король дерьма, воды и пара» (по системам, находящимся в его заведовании), ползал по бортовым коридорам и донному тоннелю, в сотый раз проверяя готовность систем обогрева.

Всё, приготовились. Зимуем. То есть, тупо стоим во льдах в дельте Енисея в ожидании улучшения ледовой обстановки. Днём выполняем рутинные работы по обслуживанию судна, по вечерам собираемся в столовой команды на просмотр кинофильма. И так день за днём. Точнее – ночь за ночью, ибо темень вокруг непролазная, несмотря на время суток. Тоска зелёная… Нельзя сказать, что всё обходилось без эксцессов. Пару раз замерзали и рвались на части паровые магистрали, ведущие к балластным и топливным танкам. Естественно, это приводило к незапланированным потерям пресной воды, и скоро на судне была введена «вододисциплина» - судовые туалеты и душевые включались только по несколько раз в день, по расписанию. Впрочем, бегать в гальюн «по свистку» всем быстро надоело и была организована экспедиция за пресной водой. Бензопилой мы выпиливали кубы льда, поднимали их на палубу судовым краном и перетаскивали в машинное отделение. Там нами была сооружена из подручных средств адская машина, растапливающая этот лёд (здоровый стальной куб, опоясанный паропроводом). Вода из неё стекала в наши танки запаса. Мясо в судовых кладовых тоже в конце концов закончилось и мы перешли на тушёнку с макаронами. В оригинале такое блюдо носит название «макароны по-флотски» и весьма любимо моряками, но есть его каждый день?... В итоге название его слегка изменилось. В конце зимовки иначе как «макароны по-скотски» уже никто эту хавку и не называл.

Один раз к нам подъехали на оленях местные чукчи. Предложили поменять на водку оленину и здоровенных енисейских осетров. На водку! А где её взять-то после почти двух месяцев стоянки во льдах? Сожрали водку к этому времени… Кое-как сумели с ними договориться и взяли одну оленью тушу в обмен на просроченные ракеты и фальшфейеры из аварийного пиротехнического запаса. А оленину эту надо ещё уметь готовить, как оказалось. Попробовала повариха нам её поджарить, так народ есть не стал, несмотря на то, что макароны у всех уже поперёк глотки стояли. Уж больно вкус специальный. Да цвет у мяса какой-то фиолетово-красный. Попытались вымачивать в уксусе – ещё гаже получилось. Так и оставили эту тушу в мясной рефкамере. На чёрный день, так сказать.

Потом закончилась мука и мы перешли со свежевыпеченного хлеба на сухари и галеты. Впрочем, это никого не расстроило: съэкономленные таким образом дрожжи уже на следующий день были пущены в дело, и по судну пополз всё более заметный с каждым днём запашок свежей браги. Судовые «бугры» благоразумно сделали вид, что всего этого не видят.

Вот так мы и жили. К исходу третьего месяца проклятая зимовка осточертела всем. Поэтому, когда тьму полярной ночи наконец разорвал яркий свет ледокольного ходового прожектора, радости невольных «папанинцев» не было предела. Два дизельных ледокола обкололи нас по периметру и помогли выйти в полынью чистой воды. Потом подцепили нас «на усы» и потащили в родную Мурляндию. Ледовая эпопея длиной в девяносто семь дней закончилась.

Осталась, как напоминание о ней, только кипа чёрно-белых фотографий, да ещё памятная медаль, изготовленная судовыми умельцами.

Курить вредно!

Мы шли из Генуи в Роттердам. Средиземное море. Сентябрь. Уже было довольно прохладно, да и погода не баловала. Балкер (судно для перевозки навалочных грузов, таких как зерно, песок и прочая сыпучая гадость) валяло довольно ощутимо. А что ж ему было ни валяться даже на не очень большой волне, если корпус у него был как слегка подтёсанный по концам брус квадратного сечения? Для Арктики такой корпус – самое то. Льдами не сожмёт. А вот для открытой воды – не очень, поскольку киля нет и болтает такие суда неприятно и резко. Поэтому настроение у всего экипажа было, прямо скажем – не ахти… Усугублялось всё это тем, что на борту к тому времени не было сигарет. Как так получилось: то ли курили слишком много, то ли судовая администрация вовремя не подсуетилась и заказано их было мало – не знаю. Но факт остаётся фактом – курить на борту было нечего. Мы вытрясли уже все пепельницы, были не по одному разу обысканы все карманы в одежде и ящики рундуков и столов в поисках чудом завалявшейся пачки…да хоть и не пачки даже – одной, пусть хоть поломаной сигаретки! Ничего… Курильщики поймут наши мучения! К исходу недели общаться с соплавателями стало невозможно. Кто бросал смолить – знает, что в этот момент раздражает человека всё и вся… А тут целый экипаж бросает курить, да ещё поневоле!.... Поэтому когда начрации принёс с мостика новость, что навстречу нам идёт наше пароходское судно и мастер договорился, что они с нами поделятся своим табачным запасом, радости моряков не было границ! Добровольные вперёдсмотрящие высыпали на полубак, вглядываясь вдаль. Заметили коллег, конечно же, не они. Штурмана с мостика усекли. Легли мы в дрейф, благо погода к тому времени устаканилась и волнение на море улеглось, и была дана команда спускать шлюпку. Мурманский пароход тоже остановился недалеко от нас. Желающих поехать в гости набралось столько, что пришлось бросать жребий. Потом все, кому улыбнулась Фортуна, с гиканьем и криками загрузились в посудину и отвалили от борта. На судне осталась только вахта: штурманец и матрос на мостике и механик с мотористом в машине. Ну, и ещё стармех с боцманом. Первый – по причине преклонных лет и нежелания покидать уютную каюту, а второй – поневоле. Ведь надо же кому-то было остаться, чтобы конец у вернувшейся шлюпки принять и поднять её на борт. Сидим мы по своим «боевым постам», ждём… Штурман с моста периодически связывается с ушедшими по рации. А надо сказать, что не были мы дома в Мурманске, да и вообще в советских портах к тому времени уже почти девять месяцев. Естественно, что поездка за сигаретами плавно перетекла во встречу соотечественников. К тому же – земляков. Хоть по Уставу Морского Флота «приносить и распивать» и было запрещено, но, конечно же у всех с собой имелось кое-что… И засели наши по каютам у братьев-мурманчан. А время идёт, уже темнеть начало. Волнишка хоть и небольшая, но поднялась опять. Наконец штурман докричался по рации до нашего капитана и тот не очень трезвым голосом сообщил, что всё под контролем и они уже грузятся в шлюпку. Мол, минут через сорок ждите. Высветили мы им прожектором дорожку от одного судна до другого, с мурманчанина сообщили о том, что наши отвалили наконец. А через несколько минут и само судно, троекратно отсалютовав нам гудком тифона, дало ход и его огни растворились в ночной мгле. Мы сидим, ждём. Тридцать минут, сорок, час… Нет нашей банды! Прожектором по волнам пошарили – никого! А ещё минут через тридцать вдруг снова ожила рация в руках у штурманца. И заявила голосом капитана о том, что у них проблема с шлюпочным двигателем и запустить они его не в состоянии, поскольку присутствующие там второй и третий механики – в зюзю. И он им покажет кузькину мать, как только доберётся до борта. Мы переглянулись: делать-то теперь что?! Самое правильное – спустить вторую шлюпку и отбуксировать терпящих бедствие гуляк к родному пароходу. Вот только кто поедет? На судне-то народу и так не осталось! Штурман отказался сразу, мотивируя это тем, что он единственный навигатор на борту и если что не так, то пароход, кроме него, до порта довести некому будет. «Дед» тоже взял самоотвод. По понятным причинам: кому же охота ночью, в темноте, да к тому же в начинающийся шторм кувыркаться на волнах в достаточно утлой посудине? А идти на такую операцию должен один офицер и как минимум пара матросов… Короче, пришлось мне влезать в спасательный жилет и топать на шлюпочную палубу. Со мной вместе решено было отправить боцмана и вахтенного матроса. … Погрузились мы с моряком в шлюпку. Я, как и положено по инструкции, запустил двигатель. Боцман встал на лебёдку, крикнув нам, что опустит нас до воды, а потом сползёт к нам по шторм-трапу. И всё было бы хорошо, если бы не проклятые волны! Как только шлюпка коснулась воды, нас так шандарахнуло об борт, что стало ясно – никакой боцман к нам спуститься не сможет, да и нам надо как можно скорее от судна отходить, пока не разбило к чёртовой бабушке! Отдали мы с матросом шлюп-тали, положив руля на борт, рванули прочь. Бросало нас, конечно, адски. Пару раз накренило так, что чуть бортом не черпанули. Меня с места рулевого вниз скинуло, прямо на дизель. Приложился рёбрами и рукой так, что аж искры из глаз посыпались! Но кое-как выровнялись, встали мордой на волну и пошли наших придурков искать. Кругом мгла кромешная, разрезаемая только лучом судового прожектора и от этого становящаяся ещё более непроглядной… Ну, направление примерно известно – по нему и пошлёпали. А что делать-то? Если нас под мотором так кидает, то что же с товарищами сейчас творится, которые без хода остались?! Надо идти, хоть через «не могу»… Как я сейчас, по прошествии времени и с высоты приобретённого в морях опыта, понимаю, нам просто жутко повезло. Нашли мы вторую шлюпку как ту пресловутую иголку в стоге сена… Знаете как? Эти уроды «Варяга» горланили на всю Средиземку! Так, по голосу, их и отыскали. Подошли к ним, закрепили на носу аварийного судёнышка прочный конец и потянули их назад. Обратную дорогу описывать не буду – скажу только, что досталось нам крепко… В одиночку-то еле шли, а тут ещё полузатопленная посудина на буксире… Утонуть не могли, конечно, так как все морские шлюпки оснащены так называемыми «воздушными ящиками», позволяющими им оставаться на плаву даже в полузатопленном состоянии, когда вода уже почти вровень с бортом. Только вот тащить такую наполненную водой лохань по штормовому морю тяжеловато. Ну, допёрли кое-как… Подошли к судну с подветренного борта, чтобы не так об него волнами лупило. Боцманюга опустил нам шлюп-тали до воды, прицепили мы с моряком к ним этих аварийщиков и дали «дракону» отмашку – поднимать. Подождали, пока шлюпка со всеми в ней находящимися, была поставлена на место и пошли на свой борт. Когда мы проходили мимо кормы, внезапно взбурлившая под ней вода отбросила нас далеко в сторону. Я даже не сразу понял, что это наш пароход запустил главный двигатель… Вертело и бросало нас достаточно резко, огни судна я в этой кутерьме потерял практически сразу. А когда выровнял шлюпку, увидел, что судно удаляется от нас… Догнать на нашем слабом моторе пароход, идущий хорошим ходом – дело безнадёжное. Хотя я по инерции и направил нос своей посудины за уходящим судном. Бесполезно только это было… Остались мы вдвоём с матросом на шлюпке посреди ночного моря… Обсудили создавшееся положение. Запасы воды и еды – в наличии, как и положено. Топлива – почти на сутки непрерывного хода. Решили по возможности держаться против волны и не отходить далеко от места, где нас забыли. А в том, что нас элементарно забыли, мы уже не сомневались. Значит вспомнят, когда увидят, что шлюпка на борту только одна, и вернутся… Всё будет в порядке! Нас не бросят. Вот только рука ушибленная болела – хоть волком вой!... Собственно, так и произошло. Правда, уже наступал рассвет, когда мы услышали наконец истошный рёв судового тифона. Наши!!! Они пёрли поисковым зигзагом на полном ходу… Мы с моряком вылезли на рыжую крышу нашего временного обиталища, дали залп из ракетницы. Заметили… Судно резко сбросило ход и легло в дрейф. Вот, в общем-то и всё. Нас зацепили на тали, подняли на борт… Вылезли мы из шлюпки, как заново родившиеся из материнской утробы. И попали в объятия товарищей. Потом была водка в чьей-то каюте, приходил и хмуро извинялся капитан… Гипс на запястье – то ли сломана оказалась моя рука, то ли трещина образовалась от удара – доктора на борту не было, некому было определить… Наложили на всякий случай. После уже, когда мы отоспались и пришли в себя, боцманюга рассказал нам, как всё случилось. Поднявшись на борт и пройдя на мостик, мастер вопросил вахтенного, подняли ли «крейсер» на борт. Тот глянул с подветра и ответил утвердительно. Тогда кэп и дёрнул телеграф на средний вперёд (мы как-раз около винта в тот момент проходили…), благо машина в дрейфе была в постоянной готовности и управление - с мостика. Это уж потом старший помощник, обходя судно, увидел, что спасательной шлюпки номер два на борту нет…. Пока развернулись, пока пошли назад, пока нас нашли, прошла почти целая ночь. Такие вот дела… А знаете, что самое противное? Сигареты-то наши забыли привезти! Целый ящик оставили в провизионном лифте на том, другом судне… Допраздновались, уродцы!

И теперь, после этого случая, я твёрдо уверен – курить вредно для здоровья! Иногда даже очень…

"Золотая трость"

Здесь надо пояснить с самого начала, почему слова «Золотая трость» в заглавии взяты в кавычки: всё дело в том, что эта пресловутая трость – приз первому судну, сумевшему зайти в порт Монреаля в Новом Году. Конечно, никакая она не золотая на самом деле. Обычная деревянная трость с позолоченным набалдашником. Но приз очень почётный и бьются за него как за Гран–при Формулы-1. Гонки такие происходят в заливе, а позже и в реке Святого Лаврентия – мама не горюй!

Мы подходили к лоцманской станции Сан Максим де Мон Луи таким образом, что имели все шансы ворваться на рейд монреальского порта с последним ударом часов на городской ратуше. Причём, сделано это было намеренно – ровно за десять лет до этого дня «Золотая трость» стала трофеем мурманского судна. Мастер с комиссаром и дедом посовещались и решили повторить рекорд. Специально подгадали время подхода, в течение всего рейса корректируя скорость судна. И вот теперь нас отделяли от вожделенного приза только несколько часов хода по замёрзшему Святому Лаврентию.

Льда мы не боялись. Да и с чего бы нам его бояться? Судно – усиленного арктического ледового класса (для тех, кто в курсе – УЛА), мощность Главного двигателя – 11200 «лошадок»… В Арктике мы били метровый лёд без помощи ледоколов, неужели не справимся с речным, который даже в лютые морозы намного слабее?! Подойдя к кромке льда, мы были неприятно удивлены… Во-первых, там собралось около десятка судов-конкурентов, а во-вторых, там был канадский ледокол, капитан которого сразу же вышел с нами на связь.

Здесь опять необходимо маленькое отступление: когда суда двигаются во льду за ледоколом, то старшим в этом караване является капитан этого ледокола. В каком порядке он расставит пароходы в караване – только его дело. Мощность двигателя, крепость корпуса и т.д. не дают вам право лезть вперёд. Поставили последним – вот и ползи последним, не выделывайся! Такие порядки везде: и в нашей Арктике, и у канадцев, и в Штатах.

Нам определили предпоследнее место в ордере каравана. На недовольные крики нашего мастера ответ был один: не устраивает – идите сами. То есть у нас было право совсем отказаться от ледокольной проводки. Но! «Но», конечно же, было: в случае какой-либо бяки мы оставались с ней один на один, то есть на помощь ледокола можно было не расчитывать. Наш «папик» был старым, опытнейшим ледовым капитаном, начинавшим свою морскую карьеру на ледорезе «Литке» у Отто Юльевича Шмидта. Напугать его льдами было всё равно, что ежа голой кормой. Конечно же, он с негодованием отверг предложение канадского капитана идти предпоследними и приказал готовить судно к самостоятельному проходу по реке. На осторожный вопрос лоцмана, уверен ли он в своём судне, папик рявкнул что-то яростное и рванул ручку телеграфа на «Полный вперёд».

Мы разогнались на чистой воде и врезались в ледяное поле залива Святого Лаврентия. Гром раскалываемого льда, скрежет огромных глыб по бортам, радуга от ледяной пыли над форштевнем – картина была завораживающая!... И мы пёрли, пёрли вперёд под завистливыми взглядами с других судов! За нами оставался широкий канал, в кипени которого мелькали, крутясь и переворачиваясь, льдины, проскочившие под нашим корпусом… «Эх, раззудись плечо, размахнись рука»!... Из судовых динамиков на весь залив гремел «Варяг», новое (специально для этого случая припасённое!) полотнище «серпасто-молоткастого» рвало с гафеля встречным ветром… Да, чёрт побери, мы были красивы!..

Так прошла пара часов. Караван конкурентов вместе с чахлым канадским «колуном» давно скрылся за горизонтом. Берега придвинулись, мы шли уже не по заливу, а по реке. И вот тут началось… Скорость судна начала падать, мы уже не летели, а тащились кое-как. На возмущённые вопли с моста: мол, что у вас там, в «яме» творится?! – дед попробовал увеличить обороты главного. Но это не помогло. Мы замедлялись на глазах. А на экране радара уже появились засечки, обозначающие догоняющий нас караван.

-Что за дьявол?! – мастер выскочил на крыло ходового мостика и глянул вниз. То, что он там увидел объяснило всё: мы волокли вместе с собой огромную кучу расколотого льда! Практически, мы шли, как бульдозер…

-В бога-душу! Машина! Немедленно!!! Дизель-компрессор!!!!!...

Наше судно было оснащено интересной системой: здоровущий компрессор, приводящийся в действие отдельным дизелем, нагнетал воздух высокого (под 30 бар) давления в специальные трубопроводы, идущие в подводной части вдоль всего корпуса. Оттуда этот воздух вырывался через отверстия-сопла, смывая и отбрасывая налипший на корпус лёд. В обычной обстановке компрессор этот никогда не включали. Да он и был предназначен только для прохода по рекам. Всё дело в том, что лёд, образовавшийся из пресной воды намного более липкий, чем морской. В нём больше влаги. Вспомните, как вы лепили снеговиков: чем более сырой снег, тем легче было из маленького комочка сделать огромный шар. Так и здесь… А мы никогда не ходили до этого по замёрзшим рекам – только по морю. Вот и забыли… Как только заработал компрессор и у бортов вспухли буруны вспененной воды, мы опять рванули вперёд. Мастер на мосту вздохнул с облегчением – марки на экране радара снова закатились в область невидимости. Мы оторвались от погони.

В 20:00 наступило время моей ходовой вахты и я вынужден был уйти с мостика… В машине мне пришлось сменить второго механика у тяжеленного колеса управления нашим «МАН»ом – автоматика не справлялась с постоянно меняющейся нагрузкой, и мы шли на ручном управлении. Надо было выдерживать постоянными обороты двигателя, которые падали моментально, как только судно упиралось форштевнем в очередную льдину. Второй с облегчением уступил мне рукоятки колеса, пробурчав что-то типа «После такой вахты Шварцнейгер по сравнению со мной – щенок хилый!...» и радостно сбежал из Центрального поста. Четыре часа вахты при такой работе промелькнули как несколько минут. Сдав колесо полусонному третьему меху, я накинул дежурный тулуп и поднялся на палубу. Впереди ярко светились огни Монреаля. За нами – ни огонька. Караван безнадёжно отстал. Мы были первыми! Мы победили!

И где-то через полчаса тишина на рейде порта была разорвана могучим басом нашего тифона. Всё, «Золотая трость» - наша!!! Потом была швартовка у причала, визит портовых властей, капитан и комиссар уехали в мэрию на вручение приза. Говорят, что там был шикарный банкет с морем экзотического пойла и царским столом – мы этого всего уже не видели. Экипаж отмечал Новый Год и победу на борту судна… Папик с «помпой» вернулись под утро, кривые и счастливые. Ящик красного дерева с тростью был торжественно предъявлен нам в столовой команды, после чего закрыт в сейфе в каюте капитана.

Праздник кончился, но долго ещё после этого мы вспоминали и сумасшедшую гонку по реке, и радость победы…

Шутник

На каждом судне всегда есть как минимум один записной шутник, этакий клоун на добровольных началах. И надо сказать, что пользуются такие люди в экипажах дикой популярностью. Не, ну сами посудите: одна и та же работа изо дня в день, одни и те же до опупения надоевшие рожи вокруг… Хочется разнообразия людям! А тут вот такой замечательный человек есть. Всегда со свежими анекдотами, с подколками смешными. Да и шутят такие «деятели», в основном, беззлобно. Хотя… Исключения из правил есть и здесь! Об одном таком исключении я вам и хочу рассказать.

Звали его Валерой. Фамилия была по теперешним временам печально знаменитая – Степаненко. Должность он занимал вроде бы и не очень – начальник радиостанции всего лишь, но входил в так называемую «судовую элиту» по причине своей сопричастности ко всем тайнам переписки официальной и личной. И была у Валеры одна хреновая черта – любил он поприкалываться над товарищами. Причём, поприкалываться злобно и обидно. Помню, выходили мы из Мурманска в новогоднюю ночь. Рейс – на Гамбург. Вся мурманская часть экипажа приползла к отходу прямиком от новогодних столов. Кое-как оформив документы вместе с такими же кривыми таможенниками и погранцами, выведя судно из Кольского залива и положив на курс, капитан скомандовал продолжение банкета. Короткая официальная часть – и экипаж, скучковавшись по принципу «с кем работаю – с тем и пью», группами рассосался продолжать праздник по каютам. Ну, обычная история, в общем-то… А утром!... Пыль, вонь и огонь! По каютам носится ошалевший взъерошенный помполит с одним вопросом: - Мужики, я к вам вчера заходил?!... А выпить на халяву «помпей» был сам не свой, поэтому в новогоднюю ту ночь побывал практически у всех «в гостях». Народ ( недоумении): -А что случилось-то?! -А-а-а!.., - и коммисар, махнув рукой, бежит на полусогнутых в следующую каюту. Путём сопоставления обрывков информации из разных источников чуть позже было установлено, что помполит потерял второй ключ от спецсейфа (первый был у капитана, но открывался ящик только двумя ключами одновременно). Да, блин – это уже был криминал! Все секретные документы Первого отдела хранились там. За утерю такого ключа помпею порвали бы корму на фашистский крест! Забегаешь тут! Несмотря на сволочную такую должность, наш комиссар гадом не был и в экипаже к нему относились вполне лояльно. Поэтому все приняли живейшее участие в поисках утерянного ключа. Валера заглянул в комиссарскую каюту, когда выбившийся из сил помпей сидел на диване и вяло выслушивал утешения набившихся в каюту моряков. - Товарищ первый помощник, а вы в морозилке смотрели? – вопросил начрации, просунув голову в приоткрытую дверь. -Да пошёл ты на хрен, дражайший, со своими шутками! –взвился и без того пребывавший не в лучшем настроении помполит. -А! Ну, как хотите… Я ж только спросил, - Валеркина голова исчезла. Что было потом, описать словами трудно… Посидев ещё минуту, комиссар задумчиво так подошёл к холодильнику и со словами «Бред конечно, но хрен его знает…» открыл дверцу… В следующий миг раздался его крик «Убью сволочь!!!» и он выскочил из каюты. Мы заглянули в морозилку, и от нашего хохота вздрогнули переборки: в самом центре пустой морозильной камеры лежали примороженные к ней ключи, которые мы искали чуть ли ни весь день! Оказалось, что закрывая сейф и покидая капитанскую каюту, уже принявший на грудь комиссар сунул ключи мимо заднего кармана брюк. Проходивший по коридору Валера нашёл их… Ну, и решил приколоться…

В другой раз этот перец отчубучил ещё одну шуточку, похлестче… Поднялся на мостик и на рабочей карте, прямо на линии генерального курса, нарисовал втихаря, тварюга, значок, обозначающий плавающую мину. И свалил втихушку, плесень такая!... Капитан поднялся на мост после завтрака, подошёл к карте – глянуть… И обалдел. Крики опять, разнос несчастному вахтенному штурманцу, что не предупредил о подходе к опасному району и не вызвал «папика» на мостик, и т.д, и т.п. …. Выставили дополнительную вахту: боцманюгу загнали на самый нос, на полубак, вперёдсмотрящим (а дело было в Баренцевом море зимой! Холодина и волны с пятиэтажку…), штурманов мелких (третьего и четвёртого) расставили с биноклями по крыльям ходового мостика, старпома и второго на мостик вызвали… Короче, весь навигацкий департамент при деле. Бдят! А что? Подорваться на старой мине в зимней Баренцухе – верный кердык! Через пару часов Валера заполз на мостик с вопросом: -А чё собственно? Ну, мастер ему нервно объяснил, что, мол, мина, вот, и всё такое… Тот покивал, подошёл к карте, посмотрел на неё, да и свинтил к себе в радиорубку. А ещё через час, капитан, сверяя курс, нарисованной мины не обнаружил. Мастер у нас был старенький, здоровье подорвано всякими бяками и жизнью тяжкой кораблятской… Подумал он, что глюк у него приключился на почве вчерашнего. Сгорбился, махнул рукой старпому: мол, веди сам пароход, и ушёл к себе в каюту… Списался старик по приходу, с концами с морем завязал… А тварь эта, Валера, только через год в кабаке каком-то по пьяни проболтался… Рыло набили ему моряки, конечно, только мастера нашего мы уже не вернули. Так и не поверил нам старик, что стал он жертвой «шутки»… Потом ещё прикалывался Валера над народом. Однажды ночью в Арктике втихаря развернул на фок-мачте (носовая мачта на судне) ледовый прожектор мордой в направлении нашего же мостика и включил его… И, естественно, свалил тут же с места преступления. На мостике – паника! Штурмана мечутся от лобовых иллюминаторов к радарам и обратно и понять ни хрена не могут… На радарах – всё чисто, а какое-то судно прямо по курсу! Аварийный стоп, аварийный манёвр (это когда главный двигатель с «полного вперёд» на «полный назад» сразу толкают, для машины - перегрузки жуткие)… Разобрались, конечно, потом… Но нервы потрепал этот скот всем неслабо! Его, кстати, и тогда не вычислили. Электромеханик звездюлей получил за якобы самопроизвольное включение оборудования… Правда, бог – не микишка… Спалился этот урод всё-таки… Стояли мы в базовом порту, в Мурманске, и ждали какую-то очередную комиссию по проверке чего-то там… Естественно, судно в порядок приводили не по-детски: мыли и красили всё, что можно… Даже вахта у трапа была задействована. И вот стоит вахтенный матрос у трапа и красит белилами переборку у двери в надстройку. Оно и понятно – «театр начинается с вешалки»! А моряк этот приходную ночную вахту до того на руле отстоял. Поэтому красить-то он красит, но при этом ещё и кемарить исхитряется стоя и с открытыми глазами. Во, какие спецы на флоте тогда были!... Проходивший мимо Валера это дело усёк, взял кисть из оставленной кем-то у трапа кандейки с ярко-оранжевым суриком, да и написал прямо по свежим белилам: «Не спи, чмо, замёрзнешь!». И свалил по обыкновению… А тут и комиссия подоспела! Что проверяющие говорили капитану в его каюте – тайна сия велика есть. Но после их очень скорого ухода (проверку мы, естественно, не прошли!), мастер учинил самый настоящий допрос с пристрастием всем нам. Сгубила Валеру неаккуратность. Ручонки шаловливые он от краски отмыл, а когти не подстриг… Под ними рыжий сурик и обнаружили. По роду деятельности начальник рации с покраской дела не имел от слова "совсем", поэтому выводы кэпом были сделаны верные. Ну, дальнейшее уже неинтересно… Разборки были недолгими и очень скоро Степаненко был отправлен в отдел кадров с соответствующими бумагами вдогонку… А на судне ещё долго, если хотели кого-то остановить или урезонить, говорили:, - Ну, не будь ты как Степаненко-то!...

Винт

Произошло это всё на моей ходовой вахте. Мы бодро шлёпали по Сене в направлении Дюнкерка. Управление главным двигателем с мостика тогда уже существовало, но наш старичок-капитан ему не доверял, поэтому требовал, чтобы вахтенный механик управлял машиной снизу. У нас это называлось «стоять на колесе», потому что оснащён был пароход двигателем фирмы МАН, а элементом управления им как-раз и являлось тяжеленное стальное колесо с двумя рукоятками. Бывало, особенно когда идёшь в Арктике в караване за ледоколом (и, естественно, на ручном управлении), накидаешься этого колеса слева-направо так, что плечи гудят и руки отваливаются! И вот стою я, значит, на колесе и вдруг чувствую удар снизу по корпусу. Всеми ступнями почувствовал! И сразу судно заскакало, как норовистая лошадка. Снижаю обороты главного, звоню на мостик. Там мастер криком кричит: мол, почему в речке тормозите, маслопупы? Нас течением сносит… Объясняю: мол, так и так - похоже, что повредили винт. Он сразу заткнулся, послал ко мне вниз старшего помощника. Я между делом вызвал в ЦПУ стармеха. Те примчались почти мгновенно. Дед сразу меня от колеса отогнал, сам встал. Попробовал увеличить обороты – скачем! Притормозил, отдал мне рукоятки и стал о чём-то договариваться с мастером по телефону. Потом обернулся ко мне и сообщил, что, очевидно, так и есть – винтом задели что-то и лопасти повредили. Будем при первой возможности вставать на якорь и смотреть, что можно сделать. На мой вопрос: «А что тут вообще можно сделать?» стармех недобро оскалился и посоветовал мне не умничать. На том наша дискуссия и закончилась. Самым малым ходом мы вышли из речки и медленно-медленно поползли в направлении Великобритании, пересекая Ла-Манш. Почти сутки чапали! А обычно этот канал за несколько часов суда проходят… Пришли в Саутгемптон, бросили якорь на рейде.

А наутро – «война и немцы»! Прилетел механик-наставник из пароходства, и наши «бугры» стали решать, что же, действительно, делать. Всё-таки логика восторжествовала и порешили они сначала осмотреть винт. А как, если осадка кормой у нас почти десять метров?! Просто так не донырнёшь. А если и донырнёшь, то ничего рассмотреть уже не успеешь – воздуха на обратный путь может не хватить. Значит, нужен акваланг. Акваланг-то на борту был, но водичка забортная – градуса три всего! Ещё бы - конец ноября! Морщили начальники свои лбы недолго. На судне был один-единственный теплоизолирующий спасательный комбинезон (теперь такими оснащены все суда, и по числу членов экипажа). Вот они и решили одеть ныряльщика в него. Следующим вопросом было: кто полезет в воду? Дед сразу взял самоотвод, сославшись на преклонный возраст (паразит, ему всего-то полтинник стукнул к тому времени!). Старпом прямо заявил, что ему там делать нечего, потому что он не технарь какой-то, а штурман. И всё-равно ничего в увиденном не поймёт. Тут наш «добрый» дедушка и вспомнил про то, что я занимаюсь подводным плаванием с аквалангом (сейчас бы сказали – дайвингом). Ну, естественно, что меня в этот комбез резиновый и втряхнули тут же. Мои возражения по поводу того, что комбез – спасательный, а значит имеет положительную плавучесть и нырнуть в нём ну никак нельзя, в расчёт приняты не были. Нахлобучили на меня акваланг, перекрестили, да и спихнули с борта, предварительно привязав страховочным концом за специальный карабин на спине.

И вот плаваю я как…кхм, как цветок в проруби, и изо в сех сил пытаюсь нырнуть. Хренушки! Наверное с полчаса я так плясал красным буйком на волнах, пока командиры решали, как же меня половчее утопить в этом комбезе. Додумались, гады! Выволокли меня обратно на борт. А там уже работа кипит вовсю! Сварщик с токарем мостырят какую-то дикую конструкцию, отделённо напоминающую римский крест для распятия. Чем, собственно, она и являлась! Меня уложили на этот крест, наскоро сваренный из стальных труб, и накрепко примотали к нему пропиленовыми концами. К одной руке привязали мощный водонепроницаемый фонарь, а к другой – сигнальный конец. Технику безопасности соблюли, стало быть! Ну, а потом смайнали всю конструкцию, со мной вместе, в воду и с борта за длинную перекладину креста затолкали её под корму.

Проклятый комбез, не расчитанный на погружения, обжало вокруг меня водой так, что между ним и мной мгновенно появились зазоры, в которые начала просачиваться очень прохладная водичка. Ну, думаю, дайте только наружу выбраться, уроды! А сам оглядываюсь по сторонам, подсвечивая фонарём. Вода у берега мутная, видно хреново, да и положение вниз головой тоже не очень располагает к любованию красотами подводного царства. Поэтому я поскорее задёргал сигнальный конец, задавая своим «кукловодам» направление на наш винт.

И вот он появился из мути и мглы… Ну, да – из четырёх лопастей на месте только три, причём одна как-то странно на ступице винта расположена. Посигналил ещё – пододвинулся поближе, чтобы рассмотреть хорошенько. Так и есть! Винт у нас – ледовый, не литой, лопасти крепятся к ступице огромного диаметра болтами. Так вот: из семи болтов уцелело только три, а ещё от четырёх остались только пеньки коротенькие. Да и на торце самой лопасти появилась полукруглая вмятина! Всё ясно… Судорожно дёргаю сигналку, требуя вытащить меня на поверхность. Сначала – никакой реакции! А в башке уже ощутимо кровь шумит. Ну, сколько можно, даже в воде, вниз головой висеть?! Дёргаю посильнее. Всё, потащили… На палубе, освободившись от сбруи, доложил «буграм» об увиденном. Получил благодарственное капитанское бурчание в ответ и был отпущен с миром.

После, в ЦПУ, дед рассказал нам, что было решено на «совете старейшин». Лопасти надо было менять – это было уже понятно. Запасные две как-раз стояли у нас по обе стороны от дымовой трубы. Но вот как? Самим тут было явно не справиться, поэтому решили привлечь к действу английских водолазов. Те пришли на катере достаточно быстро и уже на следующее утро наша первая лопасть, обвязанная со всех сторон толстыми стальными тросами, исчезла в мутной воде. Вот тут-то и выяснилось, что всё не так просто! То есть, опустить её судовым краном на необходимую глубину мы, конечно, смогли, но вот как затащить её под корму? Водолазы попробовали – не выходит. Массивная слишком, не удержать в нужном положении. Думали-думали, и не придумали ничего лучше, как завести вокруг лопасти швартовный конец с лебёдок и таким образом затащить её под корму. Ну, доложу я вам, это была целая эпопея! Чуть судовой кран с колонны ни свернули… Он же тоже на определённую нагрузку расчитан! Но затащили всё-таки. Закрепили её водолазы новыми болтами – стоит. Стали снимать побитую. Провозились они с ней суток четверо, под водой высверливая обломанные болты, нарезая новую резьбу в отверстиях, снова лебёдками затаскивая новую лопасть. Наконец, сделали. Вылезли они на поверхность довольные, как сто китайцев! Подарили нам видеокассету с записью подводных своих мытарств, которая тут же стала судовым бестселлером. Столько копий с одной кассеты на моей памяти ещё никогда не делалось! Потом был лёгкий банкет в капитанской каюте. Для избранных, разумеется. Командир водолазов вышел оттуда с таким лицом, что сразу вспомнилось евдокимовское: «Морда красная такая!». Ну, а мы все отметили это дело тоже, но поскромнее и потише – на советских судах, по крайней мере официально, «приносить и распивать» было всегда запрещено. А тут ещё наставник на борту… Отпраздновали и пошли в рейс. Нормально всё англичане отремонтировали – спасибо им! Правда, так и осталось невыясненным: что же мы такое винтом своим рубанули? Народ высказывал самые разные предположения: от полузатонувшего контейнера, который смыло с какого-то судна (а как он в речку попал?!), до подводной лодки, покидавшей французские воды под нашим корпусом. А потом начались другие приключения и скоро о непонятной вмятине все забыли. Вот только у меня ещё долго после этого случая была кличка «Кусто»!...

Яшка Кнехт

Прозвище своё он получил через неделю после прихода на судно.

Сначала никто из экипажа не обратил внимания на тихого, незаметного человечка, который появился в кают-компании во время обеда в сопровождени капитана. Мало ли гостей посещает в порту нашего «первого после Бога»? Они тихо переговаривались за капитанским отдельным столом, не обращая внимания на прочих офицеров. Да и леший с ними. Нам хватало общения между собой. Но, поев, кэп поднялся из-за стола и обратился к нам: -Ну, товарищи офицеры, вот наш новый первый помощник, Яков Петрович Глымов. Прошу любить и жаловать, как говорится!

Вот так!... Ходили себе четыре месяца в Арктику без помполита, а тут его присылают вдруг. Естественно, первый заданный вопрос звучал так: -А что, товарищ капитан, мы «направо» пойдём? Загранка нам корячится?

Мастер жизнерадостно хохотнул и кивнул утвердительно. В ответ посыпались шутки, одна другой ядовитее. Да, оно и понятно: как же «за бугор» без комиссара идти? А вдруг разбегутся советские моряки или ещё того хуже – начнут морально разлагаться? Вот жуть-то будет! Целый экипаж разложившихся уродов… Помпей в нашей оживлённой дискуссии участия не принимал, как-будто она не его касалась. Сидел за столом тихонько, чуть смущённо улыбаясь и помешивая ложечкой чай в стакане.

А на следующий день его уже видели одетого в робу, деловито снующего по палубе. В руках у комиссара была маленькая клеёнчатая записная книжка, куда он, поговорив с очередным моряком, что-то быстро записывал. Что может записывать помполит? Да что угодно, кроме хорошего! Может, вынюхивает крамолу на судне… Народ слегка от такой активности помпея приуныл и осторожнее стал с ним беседовать. Ну, чтобы ненароком лишнего не сболтнуть. Кто его знает, что он там потом напишет?

А вообще, фигурой он был колоритной. И одевался с нарочитым морским шиком. То есть в то, что ему казалось таковым: в широченные клешёные брюки, тельняшку и тужурку комсостава. Видуха у него в такой одежонке была, как у матроса-анархиста. Не хватало только бескозырки и пулемётных лент. Естественно, у судовых остряков он тут же получил прозвище «Яшка с катерей» (то есть, «с катеров» - именно так это надлежало произносить с одесским прононсом, очень модным тогда на мурманском флоте).

Развязка наступила, как я уже говорил, где-то через неделю. Вылезая через узкий лаз из грузового трюма, первый помощник зацепился карманом робы за торчащий барашек задрайки люка и порвал карман. Видимо в этот момент его знаменитая чёрная записнуха и выпала. А он даже не заметил. Нашёл книжечку боцман. Настороженно оглядываясь, сквозанул под полубак, где матросы заплетали огон на новом швартовном конце. А ещё минут через десять вся палубная орда с диким ржанием читала помполитовские записки. К нам в машину эту новость принёс токарь, ходивший в носовую малярную кладовую за краской. Он же и рассказал о содержимом страшного комиссарского «кондуита». Оказывается, наш помполит жутко стеснялся своей сухопутности. По профессии он был журналистом, трудившимся до прихода на флот в редакции железнодорожной газеты. «Гудок», разумеется. Море видел только в кино и на картинках, а на палубе океанского судна оказался вообще впервые, по воле горкома партии, решившего усилить работу «с массами» и значительно увеличившего комиссарский корпус за счёт мобилизованных журналюг и телевизионщиков.

Страдая в тайне от собственной, как он считал, неполноценности, наш первый пытался как можно скорее оморячиться. Вот и бегал по судну, приставая ко всем со странными расспросами, незаметно для нас пытаясь выяснить хотя бы морскую терминологию для начала. И записывал добытые столь тяжким трудом знания в свою книжечку. Так, чтобы не забыть. Но как! Боги морские, как он это делал!...

Вот только несколько строчек из его записей, чтобы вы поняли, что вызвало такой гомерический хохот у нас всех:

«Кнехт – та чёрная фигня, на которую наматываются верёвки»

«Корма – задница парохода»

«Артелка – помесь рынка с кладовкой»

«Клюз – дырка в морде судна для якоря», ну, и так далее в том же духе.

Читая такое, морской народ ржал до икоты… «Кнехт» вообще убил всех. Ну, естественно, и стал наш помпа вместо "Яшки с катерей" Яшкой-Кнехтом. У нас ведь как? Имя с фамилией забудут, а прозвище – оно до конца карьеры морской за человеком пойдёт…

Шло время, Кнехт наш оморячился, даже походка изменилась. Семенить перестал, начал ходить, важно раскачиваясь из стороны в сторону, будто балансируя на скользкой палубе. Видимо ему казалось, что так и должен двигаться моряк, у которого вся корма в ракушках. Экипаж всё так же посмеивался над ним, но уже по-доброму. Потому что оказался наш комиссар человеком не злобным и не вредным, не то что многие из его коллег. Мутью всякой про политику партии мозги нам не пачкал, за границей отпускал на берег по одному, а не группами. Тот, кто тогда в море ходил, наверняка помнит пресловутые «русские тройки», над которыми ржали моряки всех других флотов. А и как было не ржать? На берег отпускали только со старшим. То есть шёл кто-то из комсостава, и с ним два рядовых. Причём с людьми из своего департамента идти было нельзя. Механик? Бери двух матросов, или двух девчонок с камбуза. А с мотористами – ни-ни! А то вдруг в преступный сговор вступите, да и продадите Родину-мать за банку колы? Дурь, конечно, но против циркуляров обкомовских не попрёшь, вот и ходили строго по три, вызывая жалостливые усмешки на лицах моряков других государств. Да и увольнения-то разрешались только в светлое время суток. «Во избежание», разумеется.

А наш Яков Петрович спокойно отпускал нас на всю ночь. Хотя и рисковал при этом минимум своим партбилетом – угроза по тем временам нешуточная. Если бы узнали в пароходстве о таком самовольстве помполита, не сносить бы ему его кудлатой башки.

Чем он вообще занимался на судне? Официально – отвечал за «морально-политическое состояние экипажа». А вообще – был помесью массовика-затейника и «проводника идей». Последним он особенно не увлекался, а вот интереснейшие лекции, газеты советские свежие за границей, самые новые фильмы у нас были всегда. И когда появились первые видеомагнитофоны, Кнехт выбил такой для судна тоже. И сам носился по всем кооперативным ларькам, добывая всеми правдами и неправдами новые кассеты для парохода. И это в то время, когда на большинстве судов «Ленин в Октябре» в основном смотрели! С помощью кинопроектора «Украина», на восьмимиллиметровой плёнке… И дни рождения на судне праздновались, как всенародные праздники: обязательно с концертом, с подарками, с общим столом. И по душам помполит мог поговорить с любым – не формально, не как первый помощник, а просто как понимающий и сочувствующий человек. Поэтому делилась с ним банда судовая и горестями своими, и радостями. Короче, было нам за что любить своего комиссара.

Наступили «лихие девяностые». Распался на республики Советский Союз, ушла в небытие «ум, честь и совесть нашей элохи» - КПСС. Под это было решено разогнать с флота и первых помощников. Как проводников чуждых нам отныне идей. Сказано – сделано! Разогнали. Пришлось ставшим безработными помполитам вспоминать о своих давних профессиях. Вернулся в журналистику и наш Яков Петрович. Правда, уже не в свою железнодорожную газету пошёл. Море – оно ведь впитывается в плоть и кровь и потом никого от себя не отпускает. Устроился наш бывший комиссар в бассейновую многотиражку, чтобы хоть поближе быть к тем людям, которым он отдал столько тепла своей души. Вёл он там дискуссионный клуб, где обсуждали моряки новомодные веяния на флоте. И писал стихи для последней страницы газеты, подписывая их псевдонимом «Яшка Кнехт». Хотя и было у него новое прозвище, данное моряками.

В последние годы мы звали его, кто в шутку, а кто и всерьёз - «Помпей Великий»…

Первый контракт

Свой первый подфлажный контракт я запомнил навсегда. На смертном одре вспоминать буду и внукам своим рассказывать!

В Мурманском пароходстве тогда как раз начало рушиться всё и вся… Самые новые современные суда пачками выводились из-под российского флага. Моряки (да что там отдельные моряки – целые экипажи!) месяцами сидели на берегу в резерве, ожидая возможности хоть на недельку выйти в море! Я просидел тогда в вынужденном отпуске почти год. Работы не было и в ближайшем обозримом будущем не предвиделось. Всякие сторонние халтуры не давали приличного «выхлопа» и впереди отчётливо замаячило нищебродство. Ну, тут уж во мне взыграло!... Да чтоб я?!... Да чтоб моя семья?!... Или мы не гусары?!...

Короче, на следующий уже день я тралил немногочисленные в то время круинговые агенства Питера. А надо сказать, что в среде моряков ходили самые жуткие истории об обманутых экипажах, недобросовестных хозяевах и т.д. Многие являлись плодами буйной фантазии, но многие – случались реально! Особенной нечистоплотностью в отношении нанятых экипажей отличались греки. Загоняли безработных, а потому очень сговорчивых, моряков на старые убитые, только слегка подкрашенные снаружи, суда и отправляли в рейс – без должного снабжения, без карт, иногда даже с недостаточным количеством топлива. Мол, расходуйте аккуратно, экономьте – тогда дойдёте до следующего порта. А у компании денег нет сейчас. Они будут в конце месяца, а сейчас – нет!!! Понятно, твари?! Заткнуться и работать! И работали, закатав рукава и сжав зубы в бессильной ярости. С единственной надеждой, что не обманут и рассчитаются по окончании контракта…

Кстати, с контрактами тоже всё было "весело": подписываешь контракт в круинге на шесть месяцев с окладом в тысячу «гринов», а по приезду греческий капитан подсовывает тебе другой. А там уже не шесть, а девять месяцев, да и зарплата – 600-700 баксов. Возмущаешься, орёшь? Вали тогда, русский, назад в свою Россию. Там будешь права качать. Какие тебе обратные билеты? На свои уваливай! А где эти «свои» взять-то? И соглашались, и работали на убитых ржавых корытах, и исчезали иногда вместе с судами и грузом где-нибудь посреди Атлантики… Хозяину-то что? Он своё по страховке вернёт… На свалке старых пароходов ещё много, всегда можно ещё прикупить. А стадо русско-филиппинское набрать – не проблема! Вон их сколько под окном офиса блеет!...

Ладно… Это так – лирическое отступление. А тогда мне несказанно повезло: практически в первом же круинге мне предложили работу. Второй механик? Нет, ты первый раз у нас, поэтому возьмём только третьим пока. Вот, когда себя зарекомендуешь, уж тогда!... Ну, походи ещё, поспрашивай… Только учти – с работой сейчас хреново, так что не выделывайся, парень, а хватай, что дают. Пока есть… Видишь очередь какая в коридоре? Все жрать хотят, ага…

Подписал я, короче, этот контракт и уже через неделю летел в компании радиста и старшего помощника (бывшего мурманского капитана, кстати!) в Швецию, где грузилось силикатным цементом наше судно.

Агент, встретивший нас в аэропорту Стокгольма, довёз нашу группу до электрички, сунул в руки билеты и, пробурчав почему-то «арриведерчи!», отбыл в неизвестном направлении. Сорок минут езды – и мы выползли на промокший перрон. Куда дальше двигаться, где этот порт, где это судно? Кое-как выяснив у местных направление, мы с чемоданами потащились по мокрому шоссе. Шли где-то час. А что было делать? С пятью долларами в кармане на всех… Ну, дошли в конце концов. Порт Седертельё встретил нас сырым шквальным ветром и по-подлому усилившимся холодным дождём. Судно нашли сразу – это был единственный пароход в порту. Подошли поближе – и встали в тоске, рассматривая место своей работы на ближайшие полгода. Ржавая надстройка, облупленные борта с ясно выступающими рёбрами шпангоутов, обгаженный рваный кипрский флаг за кормой…

-М-да…, - старпом сдвинул на затылок щёгольскую фуражку-гамбургку: - Попали, мля!...

Поднялись по покорёженному парадному трапу на палубу. Вахты у трапа нет. Единственная дверь в надстройку задраена. Пробурчав что-то про организацию службы на борту, старший помощник вцепился в ржавую задрайку и рванул её вверх. Раздался скрип и дверь нехотя открылась. Вошли… Сказать, что коридор был грязен – значит не сказать ничего. Когда-то зелёный линолеум на палубе был какого-то неопределённо-бурого цвета , ржавые подтёки на некогда серых переборках… А запах! Не знаю, как у моих товарищей по несчастью, а мой вредный желудок скакнул к горлу моментально! Впрочем, судя по их бледным мордам – у них тоже. Адская смесь из вони сожжённых ногтей и горелого мяса. Бр-р!

Откуда-то из глубин надстройки выползло Нечто. За человека это замотанное в несколько рваных одёжек существо можно было принять только при очень буйной фантазии! Впрочем, когда оно убрало с лица обрывок шарфа,то нам удалось разглядеть, что это всё-таки человек. На страшном «английском пингвиньем» это чудо-юдо вопросило, что , собственно, желают джентльмены? Джентльмены возжелали увидеть капитана данной галеры и были препровождены на четвёртую палубу в каюту мастера.

Учитывая предыдущие яркие впечатления от судна, мы ожидали увидеть, наверное, что-то наподобие адской загаженной пещеры гнома, но были приятно удивлены. Нас встретил седой благообразный грек, одетый в белоснежную футболку, шорты и вьетнамки на босу ногу. В каюте было чисто и довольно жарко. Предложив нам снять куртки и присаживаться (дополнительно саркастически хмыкнув при взгляде на морскую форму с нашивками, в которую был облачён наш старпом), он бегло пробежал глазами наши контракты и вписал нас в толстый гроссбух, лежавший у него на столе.

-С прибытием, джентльмены! Добро пожаловать на борт нашего «летучего голландца»!

Формальности были закончены на этом. Ни наши дипломы, ни другие морские документы его, похоже, не интересовали. Попрощавшись с капитаном, мы с радистёнком вышли в коридор. Нашли свои каюты, ориентируясь по табличкам над дверями.

Моя каюта выглядела так, как-будто в ней происходило какое-то лютое побоище: обрывки газет, грязная ветошь, разбегающиеся во всех направлениях тараканы, перевёрнутые стулья и рваный матрас на койке… Да… Если бы на советском судне старший помощник увидел каюту в таком состоянии, её хозяин был бы прибит к форштевню в качестве носовой фигуры! Акул пугать… Решив разобраться с местом обитания чуть позже, я переоделся в комбинезон и рабочие ботинки и пошёл искать машинное отделение. Нашёл я его быстро по дующему в лицо горячему ветру с запахом масла и мазута. Естественно, уплотнений резиновых на дверях машины не было, и все ароматы «ямы» разносились вентиляцией по судну, смешиваясь с тошнотворной вонью с камбуза.

В Центральном посту познакомился со стармехом и вторым. Дед был родом из Москвы. Узнав, что я – питерский, хмыкнул, сказал «ну-ну», и уткнулся в свои бумажки. Второй мех, толстый, лысоватый, в грязном, некогда белом комбезе, оказался поляком. На моё приветствие по-английски ответил на дикой польско-русской матерной смеси, вставляя после каждого слова греческую «малаку».

-Сработаемся, панове! – закончил он свою тираду и повёл меня показывать машинное отделение. Ну, что сказать? Для 37-летнего парохода машина была практически в идеальном порядке. Да, не работал опреснитель морской воды по причине сквозных дыр в стенках трубок… Да, и насосы вращались, разбрызгивая перекачиваемые жидкости веером через неплотности в сальниках валов. Да, и главный двигатель, грязный до безобразия, выглядел одним большим куском гуано. Но всё это было не так важно. Механизмы крутились и судно могло двигаться.

Рассказывать о работе на этом контракте не хочется – ни к чему утомлять читателя описанием многочисленных технических проблем и гадостей, с которыми нам пришлось столкнуться. Расскажу о другом…

Это был уже третий наш рейс с полным грузом цемента по маршруту Швеция – Канада. Выскочив из балтийских проливов, мы взяли курс на ла-Манш. Погода, согласно полученным картам-прогнозам, ожидалась нормальная. Мы тихонько чапали в направлении британских островов. Сменившись с вахты в машине, я поднялся на мостик, поболтать со старпомом. На мосту, к моему удивлению, собралась вся навигацкая служба, включая капитана. Они встревоженно расматривалт что-то в бинокли.

-Гена, что там? – я осторожно тронул старпома за рукав.

-А… Посмотри сам, - он протянул мне бинокль: - Там, прямо по курсу… Видишь?

Я глянул и обалдел… Весь горизонт перед нами был затянут чёрно-фиолетовой клубящейся стеной туч.

-Что это?!

-Шторм, мля! Причём хороший такой шторм… И не отвернуть уже, не успеем с нашим ходом…

Вал непогоды накрыл нас где-то через полчаса. Темнота сгустилась, волны вздыбились. На их гребнях выросли белые барашки, ветер надрывно свистел в антеннах и такелаже… Судно валялось с борта на борт градусов по пятнадцать, при этом иногда зарываясь мордой в очередную волну. Удар! Всё ходит ходуном, палуба норовит выскочить из-под ног, в лобовые иллюминаторы ударяет ниагарский водопад солёной морской воды… Потом судно натужно взбирается на следующий вал, соскальзывает с него в глубокую ложбину и в позиции «мордой вниз» принимает следующую волну на палубу. И так раз за разом.

Штормовали мы больше суток… Наконец, всё закончилось. Длинные пологие валы зыби, образовавшиеся в результате воздействия ветра на водную гладь и оставшиеся после того, как ветер стих, мерно покачивали нас вверх и вниз. Изматывающая бортовая качка прекратилась. Экипаж убирал с палубы обломки порушенных волнами конструкций и обрывки тросов, машинёры отмывали «яму» от выплеснувшегося на нижние плиты содержимого машинных льял. Капитан, дед и старпом, переодевшись в комбезы, пошли на обход судна, чтобы оценить ущерб, нанесённый внезапным ураганом. Припёрлись они в машину в прегнуснейшем настроении и что-то долго обсуждали, закрывшись от всех в центральном посту. Когда навигаторы ушли, дед позвал нас со вторым.

-Ну что, коллеги… Похоже, что мы отъездились, - начал он мрачно.

-По цо так? – поляк недоуменно уставился на старшего: - Всё работАет, чиф!

-РаботАет... Куда оно денется… Вот только два первых трюма водой затоплены. Уплотнения крышек не выдержали…

-Кухня!... – выдохнул второй, мгновенно посерев лицом: - И цо? Шлюпу готовить?

-Какую шлюпку? До Британии доползём. Там «яшку» бросим, будем с компанией разбираться… Мы носом сели ещё на два с полтиной метра, «свиньёй» идём…

На морском жаргоне «идти свиньёй» означает, что нос судна погружён в воду больше, чем корма. То есть судовой дифферент – положительный. Смертельного в этом ничего нет… в спокойную погоду. В шторм же такое судно принимает на палубу массу воды. В случае повреждения крышек трюмов вода пойдёт в них и тогда… Хорошо, если шлюпки удастся спустить нормально! Хоть это и мало кому удавалось в штормовом море… Короче, наш папик решил не рисковать и не идти на таком судне через зимнюю штормовую Северную Атлантику. Мы бросили якорь на рейде английского Портсмута в ожидании решения хозяина. Через пару дней прилетел суперинтендант из центрального афинского офиса. Спустился в первый трюм, походил по окаменевшему уже цементному монолиту и изрёк: - Ничего опасного, капитан! Судно может продолжать рейс.

Дальнейшая дискуссия между ним и нашим мастером проходила на греческом. Судя по обилию летающих в воздухе «малак» и «пушти», проходила с яростным накалом. В результате супер с борта немедленно свалил, а капитан собрал экипаж в столовой. Был он мрачен и немногословен. Объяснил, что компания требует возобновления рейса. Разгружать окаменевший цемент из первых двух трюмов в Англии контора не желает, принуждая нас идти в таком состоянии в Канаду. Он, как капитан, ответственный за безопасность судна и экипажа, не может взять на себя такую ответственность, так как уверен, что в таком состоянии пароход никуда не дойдёт. Погода зимой в Атлантике… ну, вы знаете, что это, джентльмены… Короче – он отказывается идти на смерть сам и не рекомендует этого делать нам. Да – ехать домой придётся за свой счёт. В общем: "кто любит меня – за мной!". Остальные – дураки, но дело ваше… Заставить уехать он никого не может.

Такие вот дела… Надо ли говорить, что русские офицеры собрали чемоданы достаточно быстро? Не потому, что трусы – нет! Нас очень хорошо учили морскому делу. И мы отлично понимали, что выжить на таком судне в зимнем штормовом океане практически нет шансов. «Меньшие братья» - филиппинцы долго галдели в столовой команды и решили… остаться. При их мизерных окладах заплатить за самолёт от Англии до Манилы было невозможно. Наши увещевания и намёки на то, что можно бы обратиться и в Ай-Ти-Эф (международный профсоюз транспортных рабочих – замечательное пугало для судовладельцев) не подействовали. Хозяин быстренько подогнал нам на замену офицеров-индусов и скоро мы уже грузились в катер со своими чемоданами…

Судно не пришло в порт… Нашли пустой плот, пару спасательных кругов. Да долго и не искали. В ту ночь у Ньюфаундленда был хороший шторм… Людей найдено не было. В большом зале гулко троекратно прозвонил колокол…*

______________________________________________

* три звона медного колокола, висящего в обширном зале древнейшей страховой корпорации Ллойда на улице Лайм-стрит, извещают дельцов и судовладельцев о гибели судна, а значит, о возможности получить в кассе Ллойда чек на всю его стоимость.

"Яннис-II"

Девяностые. Устав ждать вызова на работу от своего круинга и загнав для поддержания штанов всё, что было можно: всю аудио и видеоаппаратуру, машину, хороший кусок фамильных угодий со старым домом впридачу, я послал забывших обо мне кадровиков по известному адресу и начал рыскать по питерским агентствам, нанимающим моряков на работу. Рыскал долго. И дело не в том, что моряки были не нужны. Встречали-то меня везде с распростёртыми объятиями. Ну, ещё бы! Свободный английский, что по тем временам вообще было редкостью, да ещё в моём досье – практически полная линейка дизелей «Бурмейстер и Вайн». Международный рабочий диплом второго механика, впридачу. К тому же, насидевшись на берегу до посинения, я был готов идти на судно даже третьим инженером. Чего бы и не взять такого? Но – увы и ах! Всё накрывалось медным тазом в тот момент, когда очередной кадровик со словами «Да, ты - наш человек! Сейчас… одна маленькая формальность…» лез в свой компьютер.

Тут же слащавую улыбку стирало с его морды как-будто ветошью, и я слышал в ответ невразумительное блеяние типа: да, механики нужны, но вот именно сейчас и как-раз по твоей позиции нет абсолютно никаких запросов от судовых компаний. Ну, конечно, как только появится что-нибудь, мы тут же тебе перезвоним… Не перезвонил ни один. Я целыми днями шатался по городу, сверяясь со списком круингов в записной книжке. Результат везде был один и тот же. Зачёркнутых в записнухе названий становилось всё больше. Список съёживался на глазах, а вместе с ним и надежда хоть когда-нибудь выйти в море… Причём, объяснять мне, что происходит, никто из инспекторов не стремился абсолютно. Складывалось впечатление, что о моих визитах забывали сразу же, как за мной закрывалась дверь офиса. Так продолжалось около месяца.

Деньги за удачно проданную дачу заканчивались. Я уже был готов идти на любое судно, в любой должности – хоть тарелки мыть на камбузе. Нет, не брали и туда… Решил я тогда, как говорится, «на мотив, продиктованный отчаянием», заехать в свою бывшую алма матер - питерскую мореходку. Приехал, нашёл своего старого руководителя диплома. Сели у него на кафедре, раскатали пузырь. Ну, и пожаловался я ему на судьбину свою горькую. И вдруг слышу в ответ:

- А чего ты раньше-то ко мне не заехал, дурилка картонная? У нас при ЛВИМУ свой круинг образован, «Чайка» называется. Уж нашли бы тебе работу!

Короче, привёл он меня в эту самую «Чайку». Кадровик пробежал глазами мои бумаги, полез в компьютер… У меня аж всё сжалось внутри – ну, опять ведь выставят за дверь! Так и оказалось. Опять началась старая песня о том, что вакансий по позициям второго и третьего механиков нет никаких, и так далее, и тому подобное… Я уже готовился попрощаться и уйти, но тут мой руководитель сделал мне знак рукой: мол, подожди за дверью, ещё ничего не закончилось. О чём он говорил с кадровиком – сие мне неведомо. Вышел профессор из кабинета злой и раскрасневшийся, махнул рукой в сторону закрывающейся двери:

-Заходи. Всё утрясли. Пойдёшь в море.

Уже в разговоре с инспектором выяснилась причина моих неудач. Оказывается, мои предыдущие работодатели-греки занесли меня и всех остальных офицеров, прервавших контракт и не пожелавших утонуть вместе с их аварийным до последней степени судном, в так называемый «чёрный список». Официально отменённый и запрещённый Ай-Ти-Эф (грозным международным профсоюзом транспортных рабочих), он, тем не менее, подпольно существовал… И если моряк оказывался в нём, то шансов найти работу у него практически не оставалось. Можно было потихоньку вымарать компрометирующие моряка записи из этого списка, но для этого надо было обладать хорошими знакомствами в круинговых компаниях. По понятным причинам, у меня на тот момент таких знакомств не было и в помине. Я ведь всего год назад перед этим ушёл из Мурманского пароходства и перебрался назад, в свой родной Питер...

Короче, выдали мне направление на судно. Как кота в мешке: никакой информации о пароходе. Ни какой двигатель, ни год постройки – ничего. Только название было известно: у греков - «Яннис-II», в девичестве - немецкий "Шварцбург". Да ещё порт, в который лететь надо – Рио.

Описывать дальнейшие события – всю эту беготню с бумажками в зубах по многочисленным конторам, отвечающим за правильное оформление морских документов, не буду. Кто в теме – сами знают, а остальным будет неинтересно. Как бы там ни было, но через неделю я, в компании электромеханика и старшего помощника, уже шлялся по лондонскому аэропорту Хитроу в ожидании посадки на самолёт до Бразилии.

В самолёте чифуля, выяснив, что виски и прочие напитки разносят на халяву, самым наглым образом нажрался до положения риз. Поэтому весь полёт для нас с электроменом прошёл в напрасных попытках утихомирить буйного зомби, почему-то решившего, что он – на поезде, и порывавшегося выйти на ближайшей остановке. Замучавшись оттаскивать старпома от двери аварийного выхода, мы, с благословения и при помощи стюардесс, накачали его водкой до состояния комы. Чиф утих, но и полёт подошёл к концу. Короче, в аэропорту Сао Паоло мы остались со всем багажом на руках и слабо реагирующим на внешние раздражители телом. Слава богу, что агент встречающей фирмы приехал быстро. Загрузив с его помощью старпома и чемоданы, мы отбыли, наконец, в Ниттерой – пригород Рио-де-Жанейро, где на судоверфи стоял наш пароход.

По прибытии мы, как и положено, представились капитану и стармеху. К нашему удивлению, слегка развинченное состояние чиф-мэйта не вызвало никаких нареканий со стороны этих двоих. Просто были вызваны матросы-кирибати и тело старпома было водворено на койку в его каюту. Попутно выяснилось, что принимать дела нам не у кого: предыдущие офицеры - поляки уже отбыли домой.

Спустились с дедом в машину. Первое впечатление было, что там взорвалась бомба. Правда, после этого кто-то старательно закрасил все обломки для придания им более достойного вида. В льялах масляно отсвечивала чёрная жижа, состоящая из всевозможных протечек топлива, масла и воды. Работающие насосы постоянно добавляли в неё новые ингридиенты через неплотности в сальниках валов. Паровой котёл стоял, так как выгорел внутри и трубки в нём повисли макаронами. Ну, упустили воду из него, бывает – так нам объяснил стармех. Зато есть утилизационный котёл, нагреваемый выхлопными газами Главного. Как Главный двигун запустим, так пар в системе и появится. На резонный вопрос, как же запускать двигатель на холодном мазуте, который при комнатной температуре можно ножом резать, деда, чуть презрительно хмыкнув, свысока объяснил нам, салагам, что запускаются они на дизельном топливе и только потом резко переходят на мазут. Нам, привыкшим, что на советском флоте Главный прогревают минимум четыре часа, аккуратно поднимая температуру чуть ли ни по градусу в пять минут, такое заявление стармеха показалось верхом непрофессионализма, но… Конечно же, мы с электроменом промолчали.

На вопрос, почему судно стоит на судоверфи, чиф-инженер ответил:

-Да, винт потеряли. Ждём, когда водолазы его найдут.

И пояснил, увидев наши вытаращенные глаза:

-Ну, что тут неясного? Пришли в Рио из Сингапура. Дали задний ход. И всё улетело: обтекатель, гайка винта, сам винт… А он бронзовый и очень дорогой. Хозяин нанял водолазов. Найдут наш пропеллер – поставят на место и пойдём в море.

-А сколько они его ищут уже , чиф?

-Да почти два месяца…

Копааать… Два месяца без движения в тропических водах? Мы с электромехаником переглянулись обречённо. Потом, когда дед флагманским линкором выплыл из ЦПУ, я спросил электрического:

-Ты подумал о том же, что и я?

-Угу. Системам охлаждения – полный кердык. Ракушки высверливать будем.

Так и получилось. Стоило мне ради профилактики снять участок одного из забортных трубопроводов – и я обеспечил всю машинную команду дивной работой недельки этак на три: мы снимали трубы одну за другой, длинными железными скребками сдирали с их стенок нахально угнездившихся там мидий и прочих моллюсков. Мотористы-кирибати были счастливы и поедали халявную жрачку прямо в машинном отделении. Нас с греческим четвёртым и русским третьим механиками аж выворачивало от этого зрелища. Но пахала банда не покладая рук, поэтому мы их не гоняли: хотят есть всякую гадость – да пусть жрут, лишь бы работали.

Закончив с забортной системой, мы переползли к системе пресной воды. Там вообще был завал. Три танка запаса оной проржавели насквозь и сообщились с танками воды балластной, которая, как известно, закачивается из-за борта,а, следовательно, солёная до безобразия. По этой причине ни попить, ни помыться на судне нормально было нельзя. Мастер ввёл строжайшую вододисциплину: пресная вода в систему подавалась только по его именному распоряжению один раз в сутки. Обычно рано утром, когда камбузники готовили завтрак. Вся остальная банда (и это в Рио, летом, когда температура в тени превышает сорок по Цельсию!) мылась забортной водой. Через неделю у меня корка соли на шкуре практически отваливалась чешуйками, а волосы приобрели видуху панковского гребня. Поскольку греческий стармех машиной не занимался, предпочитая проводить все дни до вечера на пляжах Копакабаны, то всеми делами в «яме» заведовал второй мех, то бишь я.

Задолбавшись чесаться, я принял волевое решение – ремонтировать танки пресной воды. Кстати, сварщика на судне не было. Греческий суперинтендант в ответ на мой вопрос округлил глаза и выдал:

-Какой тебе фиттер, секонд? У нас на греческом флоте механики всё сами варят. Это тебе не Ю-эС-эС-А.

Пришлось вспоминать то, что факультативно проходили на втором курсе мореходки во время технологической практики в мастерских. Не скажу, что сразу, но начало получаться. А тут другая затыка – чем ремонтировать-то? Стальных листов на судне нет. В кладовках – какие-то обрезки невнятные. Супер железо покупать отказался – дорого, мол. Ну… Подумали мы с младшими механиками и сделали ночную вылазку на территорию завода. Пердячим паром приволокли на судно несколько тяжеленных стальных листов, «позаимствованных» на территории судоверфи, и работа закипела. Заварили мы все дыры, выкрасили танки свежей краской и залили (опять втихаря, ночью, нелегально подключившись к гидранту на причале завода) их аж до перелива через воздушники.

Утром следующего дня капитан, обнаружив, что вододисциплина нарушена самым бессовестным образом, птичкой слетел в ЦПУ с желанием сожрать механиков на месте. Каково же было его удивление и возмущение, когда он обнаружил, что мы не только не отключили подачу воды, но ещё и моем машинное отделение! От инфаркта папика спасло только моё торопливое объяснение и дальнейшая экскурсия к отремонтированным танкам.

Так, в работах больших и малых, прошёл ещё месяц. Наконец, водолазы нашли наш потерянный винт и прочие причиндалы от него. Нас шустро задвинули в сухой док, насадили винтяру на штатное место, закрепили, да и выгнали в море. К счастью, во время вынужденной стоянки мы успели очень многое отремонтировать на судне, поэтому вышли в рейс нормально: с паром в системе, с подогретым топливом, с полным запасом пресной воды и так далее.

Переползли через Атлантику и Индийский океаны, притопали в Бангладеш. Случилась, правда, по дороге одна бяка: потёк утилизационный котёл. Такой нехилый Ниагарский водопад вдруг обрушился ночью на Главный двигатель, закоротив практически все электрические девайсы на нём. Ну, подрейфовали в открытом море пару суток. Мы с третьим, надев по паре ватников, глушили потёкшие трубки в котле, а электромен с остальной бандой перебирали и просушивали коротнувшие релюхи и контакторы. Запустились к исходу вторых суток. Нормально – дошли до порта без приключений.

Там нам должны были загрузить на борт оборудование нефтеразведовательной компании: буровые, трактора, домики обслуживающего персонала и ещё много всяких устройств и механизмов. По окончании погрузки пароход выглядел, как плавучий город. С домиками на палубе, в промежутках между которыми была раскреплена всякая колёсная техника. К счастью, наши с электромехаником и третьим мехом контракты подходили к концу.

По дороге в Европу мы зашли за топливом в Шарджу, в Эмираты. Там нас и сменили. Старший помощник решил продлить контракт ещё на пару месяцев и остался на борту, а мы радостно забрались в самолёт, который и доставил нас в Первопрестольную.

Потом были у меня и другие пароходы. Много. Но «Яннис» помню до сих пор. И не потому, что пахать там приходилось так, что хребты трещали. Банда на борту была отменная. Все, начиная от греков-старших командиров, и заканчивая рядовыми-кирибати. До сих пор у меня сохранились самодельные визитки, которыми мы обменялись перед расставанием. Ни с одним из своих бывших соплавателей я больше не пересекался на морских дорогах, но хочу верить, что судьба мореманская была к ним милостива.

И часто, в компании таких же как я бродяг, поднимая третий традиционный за тех, кто в море, я вспоминаю их. Удачи, друзья, семь футов под килем и спокойного моря!

Интернационал

Пришлось мне как-то поработать на судне, где волею судеб и круинговых компаний собрались представители аж семи национальностей сразу. Такой Интернационал в миниатюре. Причём, если рядовые были представлены в основном моими старыми знакомыми-филиппинцами, то офицерский корпус представлял из себя настоящую гремучую смесь.

Времена были мутные. Только-только закончилась война сербов против всех и раскололась на несколько враждующих государств несчастная Югославия. И вот представьте себе, как должны были уживаться в одном экипаже хорват-стармех и сербский второй механик? Вроде бы, и говорят на одном языке…Пишут, правда, один на латинице, а второй – на кириллице, но слова-то те же! И дело должны одно делать на борту. Второй – он вообще правая рука «деда» и его первый заместитель… А тут такие дела: дома война, кровищи реки, обе воюющие стороны обвиняют друг друга чуть ли ни в геноциде противника.

Моряки, особенно вынужденные работать по контракту под чужими флагами, вообще-то, интернационалисты. Ну, как и любые наёмники. По-другому нельзя, если изгоем стать не хочешь. Никакому хозяину не нужны на борту его судна конфликты, особенно на национальной почве. Судно – сложный механизм, и на чувства человеческие у его экипажа права нет. Арбайтен, а всё остальное – от лукавого. На берегу, после рейса, позволишь себе всё. Основная масса моряков так себя и ведёт: пришёл на борт – работай, а не любить поляков там каких-нибудь или бирманцев будешь дома, в отпуске, у себя на кухне, рассказывая сухопутным корешам страшные морские истории.

В тот раз всё получилось по-другому. Наверное, пролитая кровь была ещё слишком свежа. Короче, второй зарядил старшему хук слева прямо на утреннем кофе-тайме, при капитане и остальных офицерах. Разборки были недолгими и в обед этого же дня он покинул судно, унося с собой свой чемодан и обиду на несправедливость этого мира. Машина осталась без одного из основных механиков. На счастье, судно в тот момент стояло в Гамбурге.

И, по некоему стечению обстоятельств, я тоже тёрся в головном офисе компании, проходя всякие тренажёры и дополнительные курсы для работы в первом немецком регистре. Вожделенный немецкий «сименсбук» (аналог нашего служебного Паспорта моряка, но дающий право работать под немецким флагом) был уже готов занять почётное место в моей коллекции среди многочисленных кипрских, либерийских и прочих «собратьев», но… Короче, направили меня прямо из офиса, не дав досдать всего пару экзаменов, на борт этого судна.

Стармех встретил меня настороженно. Первым вопросом его было: -Русский?

Услышав мой утвердительный ответ, он поморщился, как от зубной боли, и огорошил меня следующим: - Водку пьёшь?

Ну, на судах, вообще-то, «полусухой» закон: пиво и вино разрешены, хоть и в разумных количествах, а вот крепкие напитки – табу. Естественно, что я, непроизвольно сглотнув слюну, ответил отрицательно. Пробурчав что-то себе под нос, «дед» мрачно кивнул и повёл меня показывать машинное отделение. Так началась моя работа в этом интернациональном экипаже.

В первый же день, за обедом, я познакомился и с остальными офицерами. Такой разношёрстной компании мне до того, если честно, видеть не приходилось. Капитан был англичанин. Правда, женатый на американке и проживающий где-то в Пенсильвании, но Англичанин. Именно так, с большой буквы! Со стандатным набором привычек и качеств, присущих истинному уроженцу лондонского Сити: азартный игрок, любящий скачки, тотализатор и пари, немного сноб, немного разгильдяй, немного либерал и очень много - имперец.

Старший помощник капитана был из Гданьска. Толстый маленький человечек, очень подвижный и взрывной, этаким шариком катающийся по палубе, гоняя ленивую филиппинскую банду. Его раскатистое «Куррррва!!!» я услышал ещё с причала, не успев подняться на борт.

Второй штурман был из Бирмы. Сумев как-то избежать дома принудительного набора в армию военной хунты, он добрался до Германии и здесь, на борту, «рыл землю», по выражению старпома, стараясь получить вид на жительство.

Третий штурманёнок был португальцем. На английском практически не говорил и поэтому до конца своего контракта пребывал в некоторой изоляции.

Про стармеха я уже сказал. Хорват. Как сказал бы один из «столпов» нашей недоношенной эстрады – «Ну, кооонченный хорват!». Со всеми заскоками и «мухами в голове» представителя нации, наконец-то вырвавшей право на самоопределение.

Вот в таком экипаже мне пришлось работать.

Мастер в первый же день попытался подписать меня на какую-то английскую лотерею. Типа, давай, второй, сбрасывайся и будешь миллионером максимум через полтора-два месяца. У нас тут все офицеры играют. И нефиг так скептически улыбаться! Это БРИТАНСКАЯ лотерея, здесь всё без обмана, goddammit! Еле отбоярился, отговорившись нелюбовью к халяве и отсутствием налички, за что тут же получил: -Вы, русские, лишены спортивного азарта, поэтому и проиграли на последней Олимпиаде!…

С поляком отношения сложились удачно, причём сразу и как-то легко. На моём предыдущем судне было традицией - на любой вызов из штурманской рубки, обычно звучащий как «Мостик-машине!», отвечать с некоторой подковыркой: «Всё для мостика!». Ответив так чисто по инерции, я купил старпома, что называется, с потрохами. Вот она – разница ментальностей… Нормально завязавшаяся дружба, естественно, была в этот же вечер закреплена совместным распитием контрабандно пронесённого мною на борт «Русского Стандарта».

Хорват в машине долго приглядывался и принюхивался ко мне. Особенно работать не мешал, но и не помогал абсолютно, так что всё хлопотное машинное хозяйство мне пришлось волочь самому. Стармех практически не выходил из ЦПУ, ковыряясь в своих многочисленных деловых бумагах. Но это было и к лучшему. В «яме» должен быть один хозяин, чтобы не возникало разнобоя в приказах и народ машинный работал спокойно и без оглядки на второго командира. В личных отношениях тоже постепенно наметился перелом к полному доверию, особенно после одной дискуссии во время обеда.

Закончив с десертом, офицеры во главе с капитаном плавно переместились в курительный салон для послеобеденной сигары (ещё одна традиция, прочно укоренившаяся на том судне). Шёл обычный ленивый трёп ни о чём… Там «дед» и бросил мне фразу: «А-аа, вы, русские, всегда защищаете сербов!».

Мастер, пыхнув вонючим сигарным дымом, скептически ухмыльнулся в ответ: -Чиф, попомни мои слова: если бы Россия действительно защищала сербов, то ты бы сейчас был югославом!

Общий хохот заглушил невразумительные возражения стармеха. Это ли повлияло, или что-то ещё, но после этого он перестал подозрительно на меня коситься и даже пару раз соизволил пригласить на подпольное распитие бренди в своей каюте, что уже означало полное доверие.

Со вторым штурманом я пересекался только по службе. Свободное время тот предпочитал проводить в компании земляка-кока. Два бирманца из 30 человек экипажа, они жили очень обособленно. Даже питались не тем, что кок готовил для белых офицеров или филиппинцев. Была у них отдельная кастрюлька, в которой вечно булькало какое-то адское пахучее варево. Филиппки, кстати, кока недолюбливали и постоянно наушничали на него старпому. А тот, после, за распитием очередной бутылки «пИвка» у меня в каюте, жизнерадостно хохоча, мне это всё пересказывал.

Ну, естественно: будучи бирманцем и не боясь последующих разборок и мордобоя дома со стороны филиппинской банды, кок здорово щемил их в отношении продуктов. Никаких доппайков, никаких ключей от кладовых – ничего этого филипосы от него не видели. Вот и ярились не по-детски! Дошло до того, что шеф был обвинён ими в том, что он «даже не умеет готовить рис!». После такого обвинения коку обычно лучше просто выпрыгнуть за борт. Филлипинский бы так и поступил, а наш ответил следующее: - Моё дело - приготовить пищу, а будете вы её жрать или нет – ваш бизнес!

Судовая администрация в лице мастера и стармеха заняла наблюдательную позицию в этом конфликте, склоняясь, однако, на сторону чиф-кока. Демонстрации команды с выбрасыванием еды за борт ни к чему не привели, и косоглазая банда, поняв всю тщетность своих усилий по списанию ненавистного бирманца и замены его на более покладистого филлипка, успокоилась.

На два месяца к нам подсаживали на борт двух кадетов из Югославии. Точнее – из тех её областей, которые всё ещё продолжали держаться друг за друга. В машину прислали серба (по счастью, я, продвинувшись на одну ступеньку выше по служебной лестнице, уже сменил хорватского стармеха, закончившего свой контракт), а на палубу – черногорца. Практически земляки, эти двое всё время старались держаться вместе. Правда, продолжалось это недолго. Как-раз в середине их практики в Монтенегро прошёл референдум, по результатам которого Югославия, как союзное государство, перестала существовать. В это же день за ужином наши кадеты уже сидели за разными столами, не разговаривая друг с другом. И нам стоило некоторого труда объяснить двум молодым идиотам, что это не повод для драки.

А вообще, честно говоря, работать в экипаже, где каждый народ представлен не более, чем одним человеком, намного легче, чем в так называемых «национальных». Языковой барьер? Рабочим языком является английский, поэтому такого барьера не существует. На английском говорят все. Ну, или почти все. И все всё понимают. Гораздо хуже, когда несколько человек начинают щебетать на своём родном, хохоча и размахивая руками, а все остальные сидят, как дерьма наевшись, стараясь понять – а не в их ли адрес отпускаются шутки?

И кучкования по национальному признаку не происходит. Знаете, как старые моряки-подфлажники говорили? «Один грек – человек, два грека – уже аргонавты». И это, действительно, так. Сразу появляется кичливость какая-то левая – типа, мы по морям ходили издревле на кораблях, когда ваши предки ещё плоты строить не умели! Да и не только к грекам это относится… А так - все застолья вместе, дружить «против кого-то» никто не пытается, экипаж становится экипажем, а не сборищем «джентльменов удачи». Лепота!

Так что лучше уж - интернационал!

Панчо Вилья

Он появился в Центральном посту, как Иисус среди грешников: в белом отутюженном (!) комбезе и лакированных полуботинках, благоухая французским парфюмом. Мы, умотанные и грязные, вылезшие в ЦПУ перекурить (шла моточистка Главного двигателя), с некоторым удивлением уставились на пришельца. Сначала он отрекомендовался – Марко Удино. А потом гордо объявил нам, что он наш новый старший механик и его IQ больше, чем у Эйнштейна. Тут уж к нашему удивлению прибавилась ещё и изрядная доля досады. Турист и дурак - таким был единогласный вердикт машинёров. С таким дедом хлебнём горюшка…

И, в общем-то, мы не ошиблись. Знаний у нового «второго после Бога» было не густо. Зато апломба, с которым он раздавал «ценнейшие указания» - хоть отбавляй. И если очередная идея посещала его голову, то он требовал, чтобы все бросали свою работу и немедленно летели выполнять новое распоряжение. Слушать стармех не умел, да и не хотел. Никакие доводы механиков в расчёт не принимались, сколь бы разумными они ни были. Любое возражение вызывало у "верховного" только истерику. И скоро мы решили: выполняем всё по первому свистку и пошло оно всё. Отвечает на судне за любые технические бяки дед, так пусть сам и расхлёбывает последствия своих приказов. Короче, включили маслопупы полного дурака и начали работать по принципу «Есть, сэр! Так точно – идиот, сэр!».

А судно – механизм тонкий. Требует постоянного контроля и техобслуживания. Причём, не абы как, а со знанием дела выполняемого. Ну, и посыпалось в машине всё. Уже через месяц не работала половина резервных насосов, система ДАУ (дистанционного автоматического управления) Главного двигуна начала капризничать. А почему? Да потому только, что дедок засунул в блок настройки свои пальцы и чего-то там нарегулировал, сообразно своему пониманию. Когда на манёврах у парохода в критической ситуации вдруг отнялся задний ход, засомневался в дедовских талантах даже капитан, до этого отслеживающий развитие ситуации со своего навигацкого Олимпа с олимпийским же спокойствием. Втихаря от стармеха собрал всё маслопупское офицерьё в курительном салоне и учинил допрос с пристрастием. Почему, мол, у деда кликуха такая странная – Панчо Вилья, да как с ним работается, да что вообще в яме происходит, и почему такие дикие неисправности вдруг как из рога изобилия посыпались? Народ, которому осточертели уже дедовские выкрутасы, говорил много и охотно. По поводу прозвища объяснили сразу: несмотря на хорватский паспорт, дед считал себя гражданином Эквадора. Всё потому, что женат был на эквадорской портовой проститутке, ради которой он бросил в Сплите жену с двумя детьми. И внешним видом своим старался соответствовать волюнтаристски принятому на себя гражданству: носил в свободное время белые рубашки типа «апаш», широкие пояса-вампумы, джинсы и ковбойские сапоги. Плюс к этому, свои длинные чёрные волосы он завязывал на затылке аптечной резинкой, собрав их в длинный хвост. Видуха у него была, как у мексиканского партизана времён войны за Техас. А ещё был деда необразован и сер, как штаны пожарника. Ну, и получил прозвище по имени этого деятеля мексиканской революции, скот такой. Боевичок про этого перца как-раз был на одной из судовых кассет, и внешнее сходство стармеха с главным героем подметили все и сразу.

Результатом этого «бостонского чаепития» стало капитанское сообщение в компанию, с описанием всех «подвигов» старшего механика и слёзной просьбой прислать кого-нибудь на замену этому уродцу. Ответ офиса был неутешителен: мол, лето, все в отпусках и хрен кого уговоришь на судно пойти. Терпите, пара месяцев всего осталась. Делать нечего – терпели, хотя Панчо выдавал такие плюхи, что хоть собирай чемодан и беги прочь в первом же порту, не дожидаясь замены.

Один раз показалось ему, что дым из трубы судна слишком тёмен. В принципе, это говорит о неполном сгорании топлива. Происходит такая бяка, когда нарушается соотношение между количеством мазута, подаваемого в цилиндры, и количества продувочного воздуха. Не проверив ничего больше, он распорядился ни много, ни мало, как снимать и перебирать газотурбонагнетатель, установленный на Главном. Стоянка в порту – часов десять, а на такую работу требуется как минимум сутки! К тому же, турбонагнетатель «виноват» в потемнении дыма обычно в последнюю очередь. Мои и третьего механика возражения не рассматривались, естественно. Просто произошёл очередной скандал. Когда нам осточертело слушать брызжущего слюной сумматика, мы с трёхой просто покинули ЦПУ, отказавшись выполнять работу, глупее которой придумать было трудно. Дед остался там, судорожно печатая очередную кляузу в компанию. Не первую уже. Правда, предыдущие, в количестве нескольких дюжин, остались «почему-то» без ответа, что его удивляло не по-детски.

Собрав банду, мы с третьим проверили топливные насосы, подрегулировали подачу, осмотрели захлопки в продувочном ресивере и нашли-таки причину - расколовшуюся захлопку. Из-за неё в цилиндры поступало недостаточное количество воздуха. Сделали всё за четыре часа с небольшим. Потом связались с мостиком, попросили разрешения запустить Главный на пару минут, чтобы проверить его работу. Получили «добро», толкнули двигун с местного поста управления – всё в порядке. Никакого тёмного дыма – лишь лёгкое дрожание над трубой от выхода нагретых выхлопных газов.

Вечером рёв стоял уже в капитанской каюте – Панчо Вилья прискакал к мастеру со своей бумажкой и требованием немедленно списать всех механиков за отказ от выполнения его приказа. Кэп сначала пытался деда успокоить, потом уговорить, потом, наконец, не выдержал, наорал на него и выставил из своей каюты. Всё оставшееся время хорвато-эквадорец практически с нами не общался. Молча приходил утром в ЦПУ, падал в своё кресло у компьютера и весь день раскладывал там пасьянсы, абсолютно не интересуясь, чем мы заняты. Собственно, нас, механиков, такое его поведение устраивало. Мы спокойно занимались своими делами, постепенно вытаскивая пароход из той клоаки, в которую загнало его «чуткое руководство» деда. Панчо вообще ни во что не вмешивался. И мы уже начали отвыкать от его «концертов».

Правда, один раз рецидив произошёл. И это была ещё та залепуха! Случилось всё на заходе в порт. Маневрирование в узкостях. В такое время в ЦПУ обязаны находиться три человека: стармех, вахтенный механик и электромеханик. Мало ли что может произойти? Бывало, что приходилось экстренно перехватывать управление Главным с мостика, переводя его на машину… Короче, сидим. Вдруг дед подхватывается и почти бегом исчезает за главным распределительным щитом. А ещё через минуту высовывает из-за него морду и что-то орёт электромену по-хорватски. Тот недоумённо пожимает плечами, но встаёт, покидает ЦПУ и возвращается через несколько мгновений с пластиковой банкой. На мой вопросительный взгляд отвечает: - Да не знаю, Панчо просил банку с крышкой принести срочно.

Ладно – просил, и просил. Мне-то что? Стою у рычагов управления дальше. Вдруг слышу сдавленное «ыыы-а» за своей спиной. Оборачиваюсь и вижу упавшего на колени и блюющего прямо на диэлектрический коврик электромеханика. А над ним – стоящего с победоносным видом Панчо Вилья, сжимающего в высоко поднятой руке банку с… длиннющим червём. Мой желудок тоже невольно скакнул к горлу, но я сумел сдержаться и несколько нервно поинтересовался у стармеха: а что за нафиг и откуда сие взялось?

И тут раздался голос уже прорыгавшегося электромеханика. Мешая хорватские ругательства с английскими, он прорычал:

-Чиф, ты такой гнилой человек, что тебя уже даже глисты покидают!

Панчо метнулся из ЦПУ и был таков. Просмеявшись, я послал элетрического за шваброй и ведром с водой. Тот сходил и долго тёр палубу в центральном посту, на всех известных ему языках костеря стармеха.

Отманеврировали, получили с мостика команду:

-Механик, распрягай!

Ясно. Остановили Главный, перевели его в четырёхчасовую готовность. Поднялись наверх. Как-раз было время ужина. Приняв душ в своей каюте, спускаюсь вниз, в кают-компанию… Капитанский рёв я услышал, не дойдя до неё двух палуб. Потом хлопнула дверь и мимо меня пронёсся вверх по трапу Панчо Вилья, сжимая в руке свою банку. За ним летел капитан с вилкой в руке, изрыгая по-польски жуткие проклятия. Я посторонился, пропуская эту кавалькаду, зашёл в кают-компанию.

Мелкое офицерьё валялось под столами. Ржать они уже не могли, только судорожно икали, размазывая слёзы по щекам. Мои расспросы вызвали у них смех уже просто истерический. Наконец, электромеханик, выпив стакан воды и немного успокоившись, под аккомпанемент ржания всех остальных офицеров, рассказал мне, что произошло. Оказывается, стармех зашёл в месс-рум и поставил банку со своим солитером прямо на стол перед капитанским носом. Да ещё и начал громогласно обвинять в своей беде судового кока. Мол, тот плохо обрабатывает продукты – и вот результат! Естественно, мастер поперхнулся тем, что жрал (а это были, как назло, макароны...), ну и… Финал я видел.

Списали Панчо где-то через месяц после этого случая. Нехорошо списали – за профнепригодность. Пробегал он как-то по машине и увидел филиппинского моториста, перекрывающего топливный клапан на дизель-генераторе. По распоряжению третьего механика, между прочим. Что там переклинило в этой кудлатой башке – сказать трудно, но стармех с криком «Саботажник!» бросился парня душить. Прибежавшие на вопли филиппосы еле отбили своего товарища. После чего мы все пережили несколько неприятных часов. Судно превратилось в «Потёмкин». Нам всем стоило больших трудов успокоить взбунтовавшуюся команду и вернуть судно под свой контроль. Панчо был заключён под домашний арест в каюте. По приходу в порт начались разборки с привлечением инспектора из профсоюза транспортных рабочих и пары суперинтендантов из нашего офиса. Их вердикт был суров – гнать. И уже на следующий день мы остались без стармеха.

С тех пор никто из нас Панчо Вильо больше не видел. Списали подчистую. Когда мы - те, кто ходил с ним вместе - встречаемся иногда на перекрёстках морских дорог, то обязательно вспоминаем его.

Особенно - его подпись на документах: «М. Udino».

Невезучий

Суда, как и люди, бывают и удачливыми, и несчастливыми. Один пароход ползает всю свою жизнь по хорошим портам, не ломается, не попадает во всякие тайфуны и шторма, другой же притягивает к себе все существующие на свете неприятности.

Пришлось мне как-то раз поработать на таком «неудачнике». В рейсе пошёл у нас главный двигатель «вразнос», то есть обороты его скакнули намного выше предельных. Кое-как сумели остановить его. Вытерли холодный пот, перекрестились пяткой, и полезли внутрь – посмотреть, в чём дело и что успело разлететься вдребезги на таких оборотах. Полазили с механиками, обнюхали и перещупали каждый узел конструкции – слава богу, ничего не разбито, визуально всё в порядке. Сползлись опять все вместе в Центральном посту. После короткого обмена мнениями решили запуститься осторожно. Встал к рычагам управления, запускаю – глохнет, гад корейский. Несколько повторных попыток – и тоже безрезультатно!

Стали разбираться дальше. И очень скоро всем стало ясно, что мы остались без хода. Совсем. От удара в момент резкого увеличения оборотов провернуло кулаки на распределительном валу двигателя. Самим, да ещё в море, вернуть их в прежнее, тщательно отградуированное, положение было практически невозможно. Короче - амба. После некоторых препирательств с мастером на предмет того, кто подставит шею под топор и сообщит в Компанию о неисправности, связались с нашим суперинтендантом... Немцы, надо отдать им должное, отрегировали спокойно, без истерик и пообещали прислать морской буксир-спасатель для препровождения судна в ближайший порт.

А случилось это с нами в таком месте, которое капитаны стараются проскочить на максимальной скорости и в дневное время – в Яванском море, между Явой, Суматрой и Борнео. Там сотни мелких островов и живут на них не очень хорошие ребята. Скоты там живут, если честно! Грабят проходящие суда, как та мадам Вонг, берут в заложники капитанов и судовую «верхушку»… В общем, непотребства всякие творят! А мы – неподвижны. Не удрать, не сманеврировать. Можете себе представить, как «весело» нам было эти пару суток, пока из Сингапура буксир до нас ни добрался! Круглосуточные «вахты бдительности» (наш старпом окрестил их «вахтами бздительности»), народ со всяким дрекольем и железяками болтается вдоль бортов, ожидая визита «гостей», на крыльях мостика – заготовленные заранее бутылки с «коктейлем Молотова».

А потом ещё почти пять суток мы шлёпали с черепашьей скоростью на буксире за нашим спасателем. Доползли до Сингапура, встали на якорь. Сутки приходили в себя. Потом появился суперинтендант из гамбургского офиса. С его появлением работа закипела: прискакала банда с ближайшей судоремонтной верфи, раскидали нашего железного монстра на запчасти… Палубная команда высвистела рейдовый катер и радостно улепетнула на берег почти в полном составе. На борту осталась только вахта. А мы, также в полном составе, ковырялись в двигателе вместе с береговыми специалистами. И во время коротких перекуров на палубе тоскливо поглядывали на яркие огни Сингапура, нам недоступные. Глубокой ночью работа была закончена. А вскоре подвалил к борту и катер с нашими гуляками. Кэп спустился в машину, зашёл в центральный пост и, весело оглядев наши чумазые морды, заявил, что мы должны выходить в рейс через час.

Вышли. Идём себе спокойно. Ночь. Узкий Сингапурский пролив с его диким движением остался позади. Капитан сполз с мостика, я поднялся из машины, и мы решили с ним с устатку и для поправки расшатанных нервов принять перед сном «по рюмке чая». Сидим в капитанском салоне, курим, лениво трындим ни о чём, прихлёбывая виски из капитанской заначки (на судне-то – «сухой закон»!)… И вдруг!... Судно вздрагивает от удара, начинает валиться на левый борт, свет мигает и, наконец, гаснет, орёт сигнализация в машине, в коридоре – топот ног и испуганные крики. Естественно, мы с мастером, побросав свои стаканы, махом отстреливаемся по своим местам: он – на мост, я – в «яму».

Света всё ещё нет, хотя я слышу, что аварийный дизель-генератор уже запустился. Скачу через несколько ступенек в полной темноте, благо за день такой маршрут приходится преодолевать по много раз и пройти я его могу наощупь, ни разу не споткнувшись. Влетаю в машину. Механики и «братья меньшие» мечутся у входа. Внутри Центрального поста – пожар, его блики – единственный источник света во всей «яме», если не считать фонариков вахты. Горит хорошо, сильно. Тушить? Надо, конечно, но разгорелось уже так, что огнетушители вряд ли справятся. Посылаю своих из машины вон. В коридоре считаю по головам: все здесь, никого не забыли. Сообщаю о пожаре на мост, загоняю филиппосов закрывать лючки вентиляции и на рысях несусь в сопровождении электромена и второго меха в пост углекислотного пожаротушения. Стравливаем в машинное отделение содержимое сразу всех баллонов углекислоты. Теперь можно только ждать. Пожар должен утихнуть. Если нет, то остаётся последнее – в шлюпки.

И в это момент судно сотрясает ещё один удар, сильнее первого раза в два! Мы все летим с катушек, заваливаемся кучей в коридоре. Слышен какой-то скрежет и дикие выкрики с палубы. Кое-как выбираемся толпой наверх. В районе полубака (на носу) – высоченный ярко-рыжий факел! В его свете виден борт какого-то судна. По палубным переходным мостикам и длинным трубопроводам можно понять, что это танкер. Мы врезались в него и пропороли ему борт. Видимо, в районе грузового танка... На фоне языков пламени видны мечущиеся силуэты: палубные команды обоих судов пытаются тушить этот новый пожар. С той стороны видны струи пены, бьющие из судовых гидрантов. У нас энергии нет, пожарные насосы не работают, поэтому старпом со-товарищи пытаются бороться с пламенем с помощью переносных огнетушителей. Посылаю к ним на помощь второго с тремя мотористами. С остальными спускаюсь вниз. Вентиляция не работает, поэтому входить в машинное отделение, заполненное углекислым газом – верная смерть. Но проверить надо. Нам с третьим механиком приходится облачаться в изолирующие противогазы и защитные металлизированные костюмы. В машине полная темнота, огонь потух. Свет – только от наших фонарей. Осторожно сползаем вниз по трапам и добираемся до центрального поста. Внутри – настоящий ад. Всё чёрное, обгоревшее. Главный распределительный щит выгорел полностью. За ним, в борту – огромная дыра, через которую видно маслянно-чёрную поверхность моря. Дыра выше уровня моря. Повезло! Если бы пробило ниже ватерлинии и вода пошла в машину, то тогда спасли бы только шлюпки. Откачаться без электричества нечем, все насосы – мертвы.

Судно вздрагивает несколько раз. Это не удары уже – видимо пароходы пытаются расцепиться. Выбираемся из машины, тщательно запечатываем дверь. Оставляю «трёшника» с командой там, чтобы никто случайно в машину не залез и иду на мостик. Мастер там один, вся штурманская банда – на палубе. От него узнаю, что же произошло.

Оказывается, что в нас, как раз в районе нашего несчастного центрального поста, врезался сингапурский сторожевик. Ударил, пробил борт, врубился своим шнопаком в главный распредщит. Дальнейшее понятно: короткое замыкание и пожар. Потом сингапурец выдрал свой нос из пробоины и растворился во мраке, скотина, не заботясь о том, что происходит на борту его «жертвы». Мы, потеряв управление, на полном морском ходу совершили циркуляцию с заклинившим рулём и ударили в левый борт идущему нам навстречу танкеру. Попали удачно – чётко в пустой грузовой танк из-под высокооктанового бензина. Естественно, его пары тут же взорвались…

Рассвет застал нас дрейфующими прочь от Сингапура, с разбитой и покорёженной мордой и огромной дыркой в левом борту. Чуть в отдалении виднелся и танкер. Тоже битый. Над ним всё ещё поднимался сизый дымок недавнего пожара. А от порта к нам на рысях неслись спасатели.

Конечно, потом был ремонт в доке местной судоверфи, разборки в городском сингапурском суде и прочие «прелести». Морду нам сделали новую, борт залатали, отремонтировали и заменили сгоревшее оборудование… Нам с мастером зачётно истрепали нервы. Всё, как всегда в подобной ситуации. К счастью, к моменту окончания этого ремонта закончились и наши с капитаном контракты. Собрали мы чемоданы и разъехались по домам: он – в свою Варшаву, я – в Питер.

Больше мне на этом судне работать не приходилось, но от друзей–мореходов слышал ещё немало историй о несчастливом этом пароходе.

Фернанда

Этот история настолько непохожа на все остальные, что я долго думал: стоит ли вообще её рассказывать? Нет здесь ни суровых морских будней, ни борьбы со стихией, ни подвигов, ни просто даже весёлой кораблятской жизни. Рассказ о ... да чёрт его знает, о чём он. О любви? О дури человечьей? О жизни? Наверное, каждый волен относиться к изложенному по-своему. Короче, вот: Он был моим старым другом. Когда-то вместе начинали четвёртыми механиками ещё в пароходские времена. Потом, когда всё рухнуло с развалом страны, вместе ушли "под флаг". Вот только я докарабкался до должности деда, а друг мой – нет. Не потому что был из породы служебных тихоходов. Просто не захотел. Механик он, что назывется, от бога. И почему-то решил, что с железом ему работать интересней, чем с людьми. Так и застопорился на должности второго, начисто отметая все промоушены от изумлённых таким поведением стармехов. Судьба то сводила нас на одном судне, то разводила по разным пароходам. Если бывали дома в одно и то же время, то обязательно созванивались и встречались. Иногда в тесном мужском кругу, иногда семьями. Ну, нормальная, в общем, морская дружба. В тот раз он приехал на пароход, когда я уже отмотал два месяца из четырёх, положенных по контракту. Сказать, что я был рад – значит не сказать ничего. С таким вторым механиком в машине, как мой дружище Серёга, работы у меня убавлялось на порядок. Да и долгие вечера в компании старого товарища коротать всегда приятнее, чем с людьми, которых знаешь без году неделю. Судно нам досталось новое, проблем в машине – минимум, поэтому контракт ожидался лёгкий и приятный.

Долгое и бестолковое мельтешение по китайским портам, двадцатидневный переход через два океана – и вот на горизонте засверкал огнями ночной Рио. Подошли к лоцманской станции, мечтая поскорее ошвартоваться у причала и сквозануть в город, получили неожиданный отлуп и встали на якорь. Там и проторчали до утра. Только к завтраку у борта раздался вожделенный рык лоцманского катера. Ещё полтора часа маневрирования – и вот мы в порту. Работ серьёзных, зная, что маслопупы все поголовно рвутся на берег, мы со вторым не планировали, поэтому проинструктировали остающуюся на борту вахту и рванули следом за своей командой. Пошатавшись по Рио, насмотревшись на пляжи Капакабаны, пустынные в эти зимние месяцы, мы пришвартовались в небольшой уличной кафешке. Сидели, пили настоящий бразильский кофе, лениво покуривая и озирая окрестности и проходивших мимо аборигенов. Молчали. С Серёгой хорошо молчать, да и понимаем мы с ним друг друга уже с полужеста, так что слова часто – просто лишние. -Врал Бендер, - обронил вдруг второй: - Никого в белых штанах не наблюдаю вот уже полчаса. Помолчали опять. Беседа не клеилась. Было хорошо и так.

Так мы и сидели, пока ни стало темнеть. Кабачок начал постепенно заполняться посетителями, в основном – туристами из близлежащих отелей. Появились и «ночные бабочки». Они лениво фланировали около столиков или просто сидели на баллюстраде, окружавшей кафе. Стало шумно и неуютно, как в припортовой забегаловке. Туристы наливались местным ромом и текилой, разговоры велись всё громче и развязнее. И мы уже решили было по-тихому свалить, когда наше внимание привлекла сцена, разыгравшаяся за соседним столиком. Один из туристов, уже сильно набравшийся, схватил за руку проходившую мимо девушку, тоненькую стройную блондинку, и попытался усадить её к себе на колени. Та вырывалась, но силы были явно неравными. На ломаном португальском пьяный скот требовал, чтобы она немедленно пошла с ним и его тремя дружками к ним в номер, размахивая при этом довольно увесистой пачкой мятых долларов. Объяснения девчонки по поводу того, что она просто зашла выпить кофе, он нахально пропускал мимо ушей. Его дружки при этом ржали, как стоялые жеребцы, всячески выражая согласие с действиями своего кореша. Мы с Серёгой уже пробивались через равнодушную к этому зрелищу толпу посетителей к их столику, когда толстяк неожиданно залепил девушке пощёчину. И зря он это сделал. Кулак второго и мой ботинок врезались в его рожу одновременно. Хрюкнув, подонок рухнул под стол. Серёга успел подхватить падающую бразильянку, а я повернулся к остальным пьяницам: - Кто следующий? И, видимо, столько было в моём голосе неприкрытого бешенства, что вскочившая было из-за стола троица тихонько опустилась на свои стулья. А на улице уже вовсю заливались полицейские свистки. Разумеется, увидев нашу стычку, бдительный хозяин тут же вызвал копов. Да оно и понятно: кабак в самом сердце туристского Рио, репутацией заведения надо дорожить. В следующий момент девушка схватила меня и Серёгу за руки со словами: - Сеньоры, нам лучше побыстрее уйти! – и потянула к выходу. Конечно, мы последовали за ней. Объясняться с местной полицией у нас тоже не было никакого желания.

Выбрались на набережную. Девчонку трясло. Пришлось срочно искать какое-нибудь тихое место и отпаивать несчастную горячим кофе. Кое-как успокоили, разговорили, чтобы отвлечь её от недавних событий. Особенно блистал остроумием и эрудицией обычно неразговорчивый Сергей, чем, надо признаться, немало меня удивил. Девушка очень скоро оттаяла и часа через полтора мы уже знали о ней практически всё. Колледж в Рио, раннее замужество за преподавателем, такой же скоропостижный развод. Из Рио пришлось уехать – не было работы. Организовала маленькую фирму в приморском городишке, где строится новый порт. С интернетом и телефонной связью там плохо было, вот этим она и занялась. В Рио появляется наскоками, по делам фирмы. С бывшим мужем отношения плохие, поэтому дочку растит одна. Проболтали мы так пару часов, и Фернанда (так звали нашу новую знакомую) засобиралась домой. Ну, то есть к подруге, у которой она обычно останавливалась, когда приезжала сюда по делам. Договорились, правда, встретиться на следующий день. Она вызвалась показать нам город – не тот, который показывают туристам, а настоящий Рио. Разъехались по домам.

А на следующее утро к нам нагрянула инспекция порт-стейт контроля. Какие уж тут поездки? Но, чтобы не оказаться неблагодарными невежами, второго я в город всё-же делегировал. Телефонами-то мы не догадались обменяться – просто договорились встретиться на том же самом месте. Так что отменить рандеву было невозможно. Некрасиво получится, если девчонка будет ждать, а никто из нас не приедет.

Вернулся он уже ближе к ночи. Весь в щенячьем восторге от экскурсии и экскурсовода. И весь следующий день я выслушивал его рассказы о том, где они побывали и что там видели. А имя «Фернанда» я слышал от него даже чаще, чем его обычное «мля», которое он всегда применял для связи слов в предложении.

-Ты, часом, ни влюбился, старый пень? – подколол я его. Ответ меня поверг в ступор. -Знаешь, брат, похоже на то, - задумчиво произнёс второй: - И, кажется, серьёзно… -Креститься надо, если кажется, - я был не на шутку встревожен. Жена Серёгина была хорошей подругой моей половины, да и вообще мне нравилась их семья, а тут такое… - Не дури, Серый. Выйдем в море и всё забудется. -Может быть, - он помрачнел и перевёл разговор на какую-то производственную тему. Больше мы об этом не говорили. Сергей замкнулся и все попытки возобновить беседу пресекал мгновенно. Мы опять переползли через океан и в Сингапуре я списался с судна, отработав контракт. Второй оставался ещё на один виток. Ему снова предстояло идти в Бразилию.

Вернувшись на судно после четырёхмесячного отпуска, я с удивлением обнаружил Серёгу уже на борту. -Какими судьбами, дружище? У тебя же ещё два месяца минимум отпуск должен быть? Ну, теперь понятно, почему до тебя не дозвониться было… -Да так… Сложилось вот. Расскажу чуть позже, - он явно нервничал. Вечером Сергей постучался в дверь моей каюты. -Свободен, чиф? Есть время поговорить? -Конечно! Мог бы и не спрашивать… Мы уселись в кабинете, я достал из холодильника две бутылки пива. И вот что мой старый друг мне поведал…

После того, как судно вернулось в Бразилию, он из первого же порта позвонил Фернанде. Та, бросив все дела, прилетела из своей дыры в порт Паранагуа, где стоял Серёгин пароход. Встретились, посидели в каком-то ресторане, побродили по улицам, а когда нужно было разбегаться – поняли, что не могут расстаться. Переклинило намертво и её хорошенькую белокурую головку, и его седую башку. Закончилось всё страстной ночью в мотеле и предложением руки и сердца поутру. Которое и было благосклонно принято. Вернувшись в Питер после контракта, Серёга отдал жене заработанные деньги и на следующий день ушёл из дома. Поболтавшись по городу неделю, ночуя у многочисленных своих друзей поочерёдно, он решил ехать назад, к своей возлюбленной. Правдами и неправдами выбил в круинге направление на свой старый пароход, да и отправился самолётом в Сао Паоло. Прилетел. Агент фирмы встретил его и поселил в гостиннице, потому что судно было ещё на подходе. В первый же вечер этот влюблённый остолоп позвонил Фернанде и радостно сообщил, что с женой он развёлся и теперь свободен. Однако, вместо ожидаемой радости, его сообщение вызвало прямо противоположную реакцию. - Так ты был женат, когда обручился со мной? Ты – негодяй! – после чего в трубке зазвучали гудки отбоя. Больше дозвониться ему не удалось. Бросив всё, он рванул в тот городишко, где у неё была фирма – тщетно. Офис был закрыт, где хозяйка – никто не знал. Фернанда исчезла. В панике он обратился в полицию, но и там ему не смогли помочь. Серёга вернулся в свой отель, пил два дня, а потом сел на судно и ушёл в рейс. - Вот такие дела, брат, - закончил он свою печальную повесть. - И что собираешься делать? Вернёшься в Питер? – спросил я. Мы уже давно перешли с пива на запрещённую на судах компании водку, но ситуация требовала такого нарушения регламента. Причём, должен сказать, что сорокоградусная нас просто в этот вечер не брала. - Не смогу, чиф, - второй смотрел на меня глазами побитой собаки: - Да и некуда… - Брось, не ерунди. Жена поймёт и простит. - Даже если…Я не смогу.

Отработали мы после этого разговора ещё где-то месяца два. А потом случилось такое, во что я, если бы сам своими глазами всего ни видел, ни за что бы не поверил. Пришли мы в один из мелких бразильских портов. Встали под погрузку. Отработали мы со вторым до положенных семнадцати часов в машине, и решил я его вечером вытянуть в город – развеяться, выпить чего-нибудь. Идём по улице, видим: павильон маленький, а на нём вывеска – «Телефон и интернет». Обычный такой павильон, они в каждом портовом городе есть. Смотрю – второй мой аж в лице переменился и прямиком туда чешет. Догнал я его, за плечи обнял, объясняю: мол, и город другой, и павильон, скорее всего старый – вон, смотри, как краска на стенах облупилась… не слушает, прёт, как танк. Влетел он в дверь, я, докурив на улице – за ним, да так и застыл на пороге. Стоит мой второй на коленях перед… да, перед той самой Фернандой, руки ей целует, а у той слёзы по щекам градом. Меня увидела, улыбнулась, да так счастливо, что у меня аж мотор сбой дал. Вышел я тихонько за дверь, прикурил дрожащими руками, стою, давлюсь горьким дымом, шершавый комок, в глотке застрявший, проглотить пытаюсь.

Позади скрипнула дверь. Оборачиваюсь – стоит мой Серёга, рожа счастливая, глаза аж свет излучают. -Нашёл, - говорит: - Теперь я от неё – никуда. Как, дед, справитесь там без меня? Посмотрел я на него, хотел выругать, да только язык не повернулся. Обнял я своего старого друга, развернул за плечи и хлопком по спине отправил к той, которую он так долго искал. Вернувшись на судно, объяснил всё капитану. Хорошо, что наш старый и умудрённый жизнью папик не стал устраивать истерик. Только вздохнул тяжело и спросил: -А справитесь без второго-то? Выслушав мой утвердительный ответ, ещё раз вздохнул и выдал мне все Серёгины документы и причитающиеся ему за рейс деньги. Потом я прошёл в каюту второго, собрал все его пожитки в чемодан, который и отнёс к порогу того самого павильона…

Что ещё тут рассказывать? На этом контракте заходили мы в тот порт. Был я у Серёги в гостях. Живут душа в душу, растят дочку Фернанды и их общего уже пацана. Серёга, в дополнение к бизнесу жены, открыл мастерскую по ремонту бытовой техники. Дом – не дворец, но видно, что хозяева его очень любят. А, самое главное, очень любят друг друга. А что ещё нужно для счастья?

Вот такая история. О любви? О глупости человечьей? О жизни? Судите сами. Я не берусь.

Английский

Над тем, как филиппинские «меньшие братья» говорят на английском языке, не смеялся уже только ленивый. И дело не в том, что их плохо учат, или они тупые по определению. Встречаются, кстати, и часто, среди «филиппков» адекватные люди и хорошие специалисты. А причина в том, что нет в их родном языке – тагалоге – буквы «Ф». Нет совсем. И заменяют они все её почему-то на букву «П». А от этого постоянно происходят недопонимание и всякие обиды ненужные.

Вот, например: старшего помощника по-английски именуют chief mate (чиф-мэйт). Сокращённо – просто «чиф». В исполнении узкоглазой палубной братвы это звучит как «чип». Для людей, знакомых с аббревиатурами интернета – уже неблагозвучно! А если учесть, что «чип» по-английски – это «дешёвый» (cheap), то уже и вовсе выглядит оскорблением. Даже для русских, а что уж тут говорить о носителях языка? Наш шотландский старпом терпел неделю, а потом в ответ на очередное «чип!» взорвался с криком «I’m not cheap!!! I’m damned expensive!!! » (Я не дешёвка, я дьявольски дорогой!).

А однажды этот «пингвиний английский» на самом деле довёл три четверти нашего экипажа до тюрьмы… Не верите? А так оно и было!

Судно носило гордое название «Сафмарин Пакистан». Сафмарин – это название компании-грузоперевозчика. Таких «сафмаринов» у них было штук двадцать: «Сафмарин Аргентина», «Сафмарин Франция» и так далее.

Мы болтались на линии Сингапур – Индия. А надо сказать, что контейнеровозы обязаны строжайшим образом выдерживать расписание движения. Должен заявиться в 16:25 к лоцманскому бую – расчитывай свою скорость и приходи. Ну, плюс-минус минут двадцать. Если больше – наслушаешься всяких «прелестей» от агента, хозяина и прочих любителей испортить морякам настроение. И раньше тоже нельзя – причал занят ещё! Поэтому все капитаны стремятся максимально быстро подойти к порту и дрейфовать или встать на якорь, если глубины позволяют, где-нибудь неподалёку от лоцмана. В границы порта не заходят, чтобы лишнюю хозяйскую денежку не платить, но находятся поблизости. Вот так и мы: приблизились к рейду Мадраса, нашли мелкое место и бросили «яшку». Стоим, рыбу с кормы ловим, любуемся издалека зелёной береговой линией. День стоим, два, три – надоело! Скучно…

А капитан наш хорватский со вторым помощником вместе увлекались дайвингом и подводной охотой. На каждый контракт таскали с собой кучу оборудования: баллоны, гидрокостюмы и т. д.Неподалёку от места нашей якорной стоянки был небольшой островок необитаемый. Даже не островок, а так – скала, торчащая из океана. И вот решили наши хорваты устроить маленький пикничок для экипажа, а заодно поохотиться в водах вокруг этого островка. Сказано – сделано! Шеф-повар замариновал шашлычок, погрузили в шлюпку мангал, дровишки, мешок угля для барбекю и кликнули клич: мол, кто хочет прогуляться? Второй механик попросился на это мероприятие. А поскольку дед и второй не могут одновременно судно покидать, тем более – стоящее на якоре, то я остался на борту. К счастью, как потом оказалось!

Погрузилась наша банда в шлюпку и радостно отбыла на остров.

Что происходило потом, я узнал уже после, от суперинтенданта, прибывшего на борт в Мадрасе. Разожгли наши мангал, загорают, купаются, мясо жарят. Капитан со вторым штурманёнком быстренько переоделись и сквозанули под воду – охотиться. И вдруг на полном ходу подлетает к острову сторожевой катер под индийским флагом. Высыпает на берег толпа погранцов, наших всех кладут мордами в песок и учиняют допрос: кто такие и что делаете на индийской территории. А море – в дымке и судно почти на таком расстоянии не видно. Филиппинский третий помощник, желая объясниться, тычет пальцем в сторону моря и испуганно лепечет название судна. Причём произносит «Сафмарин Пакистан» чисто по-филиппински. Звучит это как «сапмарин пакистан», естественно. В ответ слышится рёв индийского офицера: - Что?! САБМАРИН Пакистан?!!! (пакистанская подлодка?)… А отношения между Индией и Пакистаном – сами знаете, далеки от идеальных.

Ну, дальнейшее объяснять не надо. Повязали всех любителей природы тут же. А когда ещё мастер и секонд из воды вылезли, радостные, в аквалангах, с воздушными ружьями в руках… Диверсанты…

Мы прождали этих уродов до темноты. Пытались вызывать по рации – ноль! Спустили вторую шлюпку, дошли до острова. «Следы жизнедеятельности» – вот они, шлюпка – вот она, с другой стороны острова привязана к коряге… А людей нет… Вернулись на борт, связались с компанией. И стояли на рейде, пока ни прилетели из Европы новый капитан, второй штурман, второй механик и прочие. В следующий рейс выходили уже в новом составе. Наши «охотнички» сидели в индийской тюрьме. Неделю почти сидели, пока шло разбирательство. Потом их, конечно, отпустили. А по всему флоту компании был разослан циркуляр, запрещающий подобные экскурсии на берег…

А вы говорите – произношение не важно! Одно неправильно произнесённое слово – а какой результат!

Техника безопасности

Техника безопасности. Очень важное, между прочим, понятие! В советское время при каждом пароходстве целые отделы организованы были, которые этой самой безопасностью занимались. Проклинали мы их люто! А как же? Перед каждой посадкой на судно – инструктаж, да не абы какой, а со сдачей зачёта на КИСИ. Не знаете, что такое КИСИ? Это такие полумеханические – полуэлектронные машинки: препод поднимает крышку, устанавливает перемычки в коробке контактов напротив правильных ответов и запирает эту крышку на замок. А мы потом тыкаем пальцами в кнопки, выбирая на монохромном дисплее один ответ из трёх возможных. Кердык, а не машинка! Ответишь на десять вопросов из шестнадцати (слава богу, больше туда не влезало!) – незачёт, приходите завтра. А какое «завтра», если судно сегодня в рейс уходит и тебе кровь из носу нужно допуск получить?! Вот и зубрили эти чёртовы инструкции и прочую лабуду… От зубов ответы потом отскакивали. Ночью подними и спроси, в посуде с какими пробками можно хранить аккумуляторную кислоту – отвечу, не раздумывая. Во! До сих пор помню…

Нужно ли это было? Тогда нам, молодым штурманам и механикам, казалось, что нет. Просто ещё одно досадное препятствие между вожделенным выходом в море и нами. Понимание пришло с опытом.

Любое судно – это сложнейший механизм. Механизм постоянно работающий. Всё время что-то крутится, запускается, останавливается. Причём, основная масса техники работает на автомате. Не вздумай положить руку на вал стоящего насоса – эта сволочь может внезапно запуститься, и - прощай, пальцы. Если повезёт – только ногти. Хорошо, если такое случится у причала (хотя, чего уж здесь хорошего?!), но во ста крат гаже, когда посреди моря-океана. Врачей судовых под причитания о финансовом кризисе изжили, как класс. Помочь будет некому. Максимум – жгут поставят, замотают бинтами, и будешь ждать прихода в порт. Если дождёшься, если рана не слишком обширна, если…, если…, если…

Поэтому лучше эту ненавистную технику безопасности соблюдать. Те же, кто забивает на неё, рано или поздно оказываются на берегу. Хорошо, если просто с недостающими пальцами… Хуже бывали случаи.

Однажды грузили мы на борт техническое снабжение. В больших и тяжёлых ящиках. Запчасти для механизмов, трубы, электроды, ветошь в тюках, да мало ли что ещё может потребоваться для ремонта и обслуживания судна в долгом рейсе. Грузили судовым краном. Боцманюга – в кабине крана, на рычагах, остальная палубная братия – стропит, принимает, растаскивает полученное по судовым кладовкам. А что сказано в инструкции по технике безопасности? Даже не моряк слышал неоднократно: «Не стой под стрелой». Ну, какое тут «не стой»?! Быстрее же хочется – раскидать всё, и на берег… Поэтому, не обращая внимания на медленно плывущий над головами ящик, сновал народ по палубе туда-сюда. Ну, и досновались: лопнула стрендь троса, ящик накренился, выскользнул из стропов, да и рухнул вниз. Прямо на голову пробегавшему в это время матросу. Итог? Один труп и один зэк. Потому что старший помощник, не обеспечивший безопасность при работе (то есть, попросту не следивший за тем, как и что его люди делают), сел на нары.

У меня самого был случай… Сказано во всех инструкциях: запрещено обжимать гайки на механизмах с помощью кувалды и гаечного ключа, если ключ не является специальным, так называемым «ударным». Мы с моим вахтенным мотористом обжимали горловину парового котла. Давление там – будьте-нате, 10 бар. Обжимать надо сильно, руками нужного усилия не создать. Поискали ударный ключ – не нашли. Хрен знает, куда он делся! Кто-то хапнул для работы, а на место не вернул. По идее, мне бы приостановить работу и найти проклятый «ударник», так ведь нет – взял со стенда в мастерской обычный гаечный ключ. Ну, моторист его на гайке придерживает, я кувалдой по нему луплю. Идёт гайка, как по маслу! И всё бы было хорошо, но при очередном ударе ключик наш, для таких работ не предназначенный, спружинивает. Рука моториста при этом соскальзывает прямиком под мой удар. А гаечка была большая, поэтому использовали мы «тёщу» - шестнадцатикилограмовую кувалду… Итог, спросите вы? Травматическая ампутация первой фаланги указательного пальца на правой руке у моториста, дырка в талоне и угрызения совести – у меня. Ну, и капитан с дедом много ещё чего мне сказали.

Или ещё: грузовые операции проводились. Судно шло в снабженческий рейс в Арктику. Груз – под полторы тысячи наименований. Все трюма – настежь, крышки открыты. Ограждения же из лееров, чтобы никто не свалился часом с десятиметровой высоты, поставить поленились. И вот стоит тальман (матрос, специально назначенный считать количество погруженного на борт) на комингсе трюма и, задрав голову, следит за плывущей по воздуху очередной «вирой». Шажок, другой, третий – и он с криком падает вниз. Всё, занавес. Компрессионный перелом позвоночника и инвалидная коляска пожизненно. А надо было всего-навсего потратить лишний час, чтобы установить защитное ограждение…

Не думаем о последствиях потому что… Кажется, что всё знаешь и умеешь. Стал уже таким крутым специалистом, что ничего с тобой случиться не может. Может, ещё как может! Как раз вот такие «марсоходы с кормой в ракушках» чаще всего на больничных койках и оказываются. Потому что знают всё. Потому что чувство опасности при работе со знакомой техникой притупляется. Как у того водилы с тридцатилетним стажем, который автобус с сорока людьми угробил, застряв на железнодорожном переезде. Тоже всё знал и умел и ничего не боялся…

Эх, да что говорить – сам таким был. Понимание позже пришло, через боль, через костыли и операции. Тоже думал, что морского бога за бороду поймал и ничего никогда со мной не случится. Такой крутой второй механик. Случилось!... Понадобился нам для ремонтных работ лист железа десятимиллиметрового. Сказано: при переноске и раскреплении тяжёлых грузов, в работе должны участвовать минимум четыре человека. А что нам? Или мы не гусары? Чего людей от работы отвлекать? Попёрся один. Пачка листов этих стояла у переборки в кладовке. Чтобы не рухнула она от качки, приварили мы по бокам от неё к борту две шпильки с резьбой, да и прижали весь пакет поперечным рельсом, одетым на эти шпильки. Отдал я гайку на одной из них, стою, кручу вторую. В этот момент судно ощутимо качнуло. Ну, волнишка шальная с борта зашла, бывает. Вот только всё железо незакреплённое на меня рухнуло. Попытался отскочить, но не совсем удачно. Рухнул весь пакет мне на левое бедро. А весу там было – килограмм четыреста. Меня просто снесло напрочь. Лежу: одна нога под пакетом, вторая – на нём. Хорошо, что только ногу придавило: хлопни мне таким пакетиком по башке – и не рассказывал бы я сейчас эту историю. Подёргался – нет, одному не вылезти. Орал-орал – бесполезно, механизмы шумят, народ весь на работе, рядом никого. Короче, провалялся я под этими железяками до самого обеда. Часа три пролежал, как бабочка в распрямилке, только потом хватились… Вытащили меня ребята из-под этой кучи металлолома. Нога левая смотрит пяткой вперёд. Нормально! Взвалили на плечи и попёрли в каюту. Пока по узким трапам несли, задели как-то моё копыто и оно само встало на место. Ну и что? На этом моё плавание в тот раз и закончилось. Кому нужен на борту второй механик, у которого все связки в колене порваны? Нацепили на меня оранжевую надувную шину, фиксирующую ногу, да и отправили вертолётом в ближайший прибрежный городишко. Намыкался знатно, пока с тремя пересадками до дома долетел. Потом ещё две операции, гипс на три месяца, негнущаяся левая нога, которую пришлось разрабатывать ещё с полгода – короче, все «прелести жизни». И два титановых крюка, вбитые в мои кости, как вечное напоминание о собственной глупости и безалаберности. До сих пор, проходя через рамку в аэропорту, звеню, как Железный Дровосек, наводя панику на сверхбдительных янки и европейцев! А нет, чтобы инструкции придерживаться во время работы...

Так что, техника безопасности – вещь очень нужная. И соблюдать её необходимо. Хотя бы ради тех, кто ждёт нас на берегу живыми и здоровыми. Их-то нам за что наказывать своими болячками?

Алкаш

Контракт капитана подходил к концу, а офис хранил молчание. Кто приедет на смену, когда и в какой порт, было неясно. Мастер нервничал и заваливал Гамбург паническими факсами. «А в ответ – тишина…».

Настроение и характер у папика начали портиться. Штурмана уже с неохотой оставались вместе с ним в штурманской рубке и при каждом удобном случае старались свалить на крылья мостика, используя для этого любые предлоги. Дошло до того, что и все остальные офицеры стали его избегать, и очень часто можно было видеть мастера в кают-компании, принимающего пищу в гордом одиночестве.

Меня наш несчастный капитан выбрал в качестве жилетки для плача, благо мы жили в соседних каютах. Каждый вечер мне приходилось выслушивать его жалобный скулёж по поводу того, как плохо немецкий офис относится к славянским офицерам. Причём, сбить его с этой темы было невозможно. Не помогали даже ударные дозы вискаря и пива. Поэтому день, когда, наконец, Гамбург соизволил ответить и прислать мастеру сообщение с фамилией сменщика, датой и маршрутом перелёта домой, стал почти праздником для всего экипажа. Радостный и даже как-то помолодевший капитан излучал благожелательность, целыми пачками раздавая ранее обиженным им офицерам промоушены и радужные характеристики. Посиделки в капитанской каюте теперь проходили в расширенном составе и под неумолчный перезвон гитары.

Во время одной из таких посиделок ему и был задан вопрос по поводу его сменщика: типа, а кто конкретно приезжает на замену и что он за человек? Папик беспечно отмахнулся (ну, ещё бы – ему-то с ним не работать!): - Да бог его знает! Фамилия – Кущин, а кто такой – какая разница? Капитан! По помрачневшей физиономии старпома я понял, что что-то с новым мастером не так. Поэтому, когда наш кэп полез в холодильник за новой порцией пива, тихо спросил его:

-Тёзка, колись… Нового папу знаешь, работал с ним?

-Знаю, - так же тихо ответил старпом: -Алкашня, блин… Горюшка хлебнём…

Тем временем мастер вернулся к столу со свежим «боезапасом» и наш разговор пришлось прекратить. Не принято обсуждать капитанов на флоте. Ne comme il faut, знаете ли…

Новый кэп приехал на судно часа за два до отхода. Груз был уже на борту, все коносаменты (грузовые документы) подписаны, топливо и припасы приняты, экипаж собран – судно было готово к выходу в рейс. Ждали только разрешение портовых властей на выход и прибытия лоцмана и буксиров. Так что весь процесс приёма-сдачи дел у капитанов много времени не занял: посчитали деньги в капитанском сейфе, передали из рук в руки многочисленные судовые сертификаты и подписали финальный акт передачи. После чего уходящий папик по традиции пригласил судовой менеджмент (меня и старпома) к себе, на прощальную «рюмку чая».

Тогда я впервые и увидел нового мастера. Ожидая встретиться с опустившимся бомжарой, я был приятно удивлён: новый «первый после бога» был тщательно выбрит, благоухал дорогим парфюмом и о «стрелки» на его форменных чёрных брюках можно было порезаться. Но, самое главное, он не пил! То есть абсолютно. В ответ на предложение уходящего коллеги чуть брезгливо поморщился и попросил простой воды. Мы с старпомом переглянулись. Я приподнял брови, вопрошая, чиф недоумённо пожал плечами в ответ.

Заметив нашу пантомиму, новый мастер улыбнулся уголками рта и сказал: -Я не пью, господа генералитет. Только по престольным праздникам и немного. Но для вас это не означает сухого закона. Главное – не увлекаться…

Уже потом, на следующий день, в море, я поднялся к старшему помощнику на мостик и мы обсудили этот эпизод.

-Да хрен его знает, деда! Может подшился? На предыдущем контракте пил, как конь!

-Может, и так. Подождём, посмотрим…

На том и порешили. Жизнь экипажа шла своим чередом. Были и общие празднования дней рождения, и традиционные ежемесячные барбекю на открытой палубе, и ежевечерние офицерские посиделки в курительном салоне под «вино и кино» . Мастер регулярно посещал все эти мероприятия, но не пил. Сидел тихонько во главе стола, подпевал филиппинцам в караоке, беседовал со всеми, но не пил. Мы со старпомом успокоились и, как говорится, «расслабили булки».

В профессиональной своей ипостаси капитан тоже проявил себя с наилучшей стороны. Предыдущий папик к коммуникационному компьютеру, например, не подпускал вообще никого. Все письма, включая личные послания экипажа и мои технические отчёты проходили через его руки. Он это называл «держать руку на пульсе». Честно говоря, такое поведение вызывало раздражение у многих. Особенно, когда он, с чисто капитанским апломбом, начинал править неверный по его мнению английский язык писем. Причём, правил так, что смысл написанного иногда менялся на прямо противоположный. Получив пару «фитилей» из офиса после такой капитанской правки, я выдрал из него разрешение отправлять свою корреспонденцию самому, но это стоило мне маленькой кучки сожжённых нервных клеток. С новым мастером эта проблема отпала сама собой. Доступ к коммуникациям получили все офицеры.

На мостике тоже наступила тишь и гладь: вахтенные штурмана занимались своими текущими делами прямо на ходовой вахте, после чего нормально отдыхали. До этого корректировка карт и пособий, ведение многочисленной документации и прочие мелкие ежедневные дела во время вахт были строго запрещены. Отстояв свои четыре часа, бедные навигаторы были вынуждены отрывать время от своего отдыха, выполняя обязанности, возложенные на них судовым расписанием. Такой режим в океане, где встречное судно можно встретить только случайно, где нет мелей и глубина под килём исчисляется в сотнях, а то и тысячах метров был…ну, неразумным, скажем так. Но капризы капитанские не обсуждаются на флоте, поэтому, несмотря на недовольство, ребята работали так, как было приказано. С новым мастером эта порочная практика тоже оказалась плотно похеренной. Короче, наступила новая эра всеобщего братства и благоденствия.

Срыв у Кущина произошёл внезапно и в самое неподходящее время…

В порту Ломе, в Западной Африке, сменился наш питерский второй штурман. Приехавший вместо него одессит в первый же вечер после выхода в море пригласил всех офицеров в свою каюту, чтобы познакомиться поближе за рюмкой привезённой им из дому «Хортицы». Стол он накрыл по высшему разряду: домашнее сало, малосольные огурчики, мёд в сотах, чёрный хлеб… Нам, не видевшим таких деликатесов уже несколько месяцев, всё это показалось божественной амброзией… Мастер тоже был приглашён и, естественно, пришёл. Так же, как и раньше, скромно попивал свою минералку, пока мы нахлёстывались новым в ту пору брендом.

Но потом вдруг из капитанского угла раздалось:-Ну, нет! Вода под сало – это нонсенс!

В следующий момент его стакан со стуком опустился на середину стола, сопровождаемый короткой командой: -Наливай!

Ну… Закончился это вечер без эксцессов. Выпив пару «дринков», мастер тепло попрощался со всеми и убыл в свои аппартаменты. Мы посидели ещё немного, прикончили всё, что было на столе и разошлись по каютам.

А на следующий день началось… Сухой закон на судах компании тогда ещё не был ведён и в капитанской «кантине», наряду с пивом, вином и «софтдринками», было достаточно того, что принято называть «жидкостями с крепостью до сорока»: виски, бренди, текила… Сначала все отметили, что капитан не появился ни на завтраке, ни на мостике с утренней проверкой. Отсутствовал он и на обеде. На наш со старпомом вопрос: «А ел ли капитан?» месс-бой ответил, что он относил ему обед в каюту.

-Ну, и как он там?

-Нормально. От супа отказался, второе приказал оставить и попросил принести фрукты и бутылку виски…

-Блииин! Вот оно, началось! –на лице старшего помощника появилась страдальческая гримаса: - Теперь неделю жрать будет, скотобаза!...

-Да брось ты! Может, просто запасы представительские в каюте пополняет? Мы же на капитанской передаче дел всё у него прикончили…

-Боюсь, что нет, дед. Такое уже было с ним, и не раз…

Старпом оказался прав. Неделю мы капитана не видели. Точнее, видели, конечно – периодически заходили в его каюту, но только для того, чтобы в очередной раз констатировать факт, что «мэртвы пчелы не гудуть». Все судовые дела, таким образом, свалились на плечи старшего помощника и мои. А их было немало: одних ежедневных рапортов в разные адреса нужно было отправлять девять штук. Да и наши обязанности с нас никто на это время не снимал! Гаже всего было, что суперинтендант в Гамбурге, курировавший нашу группу судов, как-будто что-то почувствовав, начал ежедневно звонить нам на борт через спутник. Его первый звонок вызвал у нас тихую панику. Что делать? Мастер – невменяем, к телефону его звать бесполезно… Старпом вызвал меня из машины…

-Слышь, дед… Тут супер звонил. Я ему сказал, что кэп на палубе и попросил перезвонить через минут пять-десять. Что делать? Этого гада не поднять!

-Так сам поговори от его имени. Голос чуть измени – и всё. Дел-то куча…

-Ага! Ты же мой уровень английского знаешь… «Уот уотч? Сач мач?». Вычислят на раз! Давай, ты поговоришь.

-Блин, а я-то что понимаю в ваших навигацких делах?! Я ему наотвечаю так, что нас всех троих за профнепригодность в ближайшем порту расстреляют…

Порешили так, в конце концов: включить громкую связь, мне – разговаривать с супером по-английски, старпому – шёпотом подсказывать мне ответы. Проскочило! Супер не понял, что с ним говорит не капитан. А некоторые задержки с ответами, видимо, списал на несовершенство индийского спутника связи. Так повторялось ещё несколько раз. В конце концов, мы с чиф-мэйтом так обнаглели, что сами стали иногда звонить в офис от лица капитана и решать неотложные дела. Дошло до того, что мы покусились на святая святых – сами заказали в Гамбурге, получили от судового агента и раздали экипажу аванс. А что было делать? Папик – в бессознательном состоянии, а экипаж сидит без карманных денег в портах захода… Несколько раз наш зомби выходил, правда, из коматоза, но лишь для того, чтобы дотянуться до телефона и позвонить на камбуз. После чего к нему в каюту опрометью нёсся «торпедоносец» - месс-бой с очередной бутылкой подмышкой. Мы пытались прятать ключи от кладовки, но у изобретательного гада нашёлся «мастер-ключ», открывавший все двери на судне…

Один раз, уже на подходе к Сингапурскому проливу, когда в ночи полыхали огни приближающегося города, мастер выполз на мост. Мы со старпомом находились там оба, потому что необходимо было связываться с властями Индонезии и запрашивать «добро» на проход через их террводы. Видуха у папика была ещё та! По всей морде аллергическая сыпь, шкура клочьями сползает со скул… Бр-р! Ужас ходячий… Опершись дрожащими руками, измазанными в какой-то селёдке, о прокладочный стол и нанеся на лежавшую на нём карту два сальных пятна, он с трудом вгляделся в лица присутствовавших на мосту, перенёс мутный взгляд прямо по курсу, и прохрипел:

-О! Дурбан!... Дед, к бункеровке всё готово?

-Готово, капитан. Настолько готово, что дурбанское топливо уже принято и наполовину сожжено, -не удержался я от сарказма.

-Как это? – мастер повернул ко мне свою страшную морду, отчаянно пытаясь понять смысл сказанного ему.

-Это Сингапур, капитан, -ответил вместо меня старший помощник, не отрывавшийся всё это время от бинокля.

-А… О!... Ну, я пошёл тогда, - и с этими словами наше привидение покинуло рубку.

В последующие минут двадцать на мосту раздавался только возмущённый рёв старпома. Хорошо, что мастер этого услышать не мог, а то бы узнал много нового о себе…

Ну, что ещё сказать? Прошли мы и пролив без капитана, и в Сингапур сами пролезли (а там не самый лёгкий фарватер на заходе!), и много чего ещё сами сделали без участия Кущина. Желание заложить этого козла с потрохами в офис возникало у нас с чиф-мэйтом многократно, но… Ну, не принято у русских своих сдавать, хоть как это назови: ложным товариществом, кастовой солидарностью или ещё как-нибудь. Так и мучались месяц где-то, до самого окончания наших со старпомов контрактов. Поэтому покидали мы борт судна с видимым чувством облегчения…

Уже дома, общаясь по телефону с круинг-агентом, я узнал окончание этой истории. Новый старший помощник из Клайпеды, не желая вешать на себя ответственность за груз, судно и людей, при первой же капитанской пьянке остановил судно в море и позвонил в офис. Реакция последовала незамедлительно. Судно было развёрнуто в сторону ближайшего порта, на рейде которого капитан Кущин и был списан.

Что с ним случилось потом, ходит ли он до сих пор в море – не ведаю. Мои многочисленные одесские друзья ответа на этот вопрос мне дать не смогли, хотя мирок у нас тесный и все друг друга знают. Наверное, получил наш папа Вова «чёрную метку» и не смог найти работы в море. Жаль. Когда он не пил, не было лучше капитана.

А, вообще-то, всё правильно. Слишком многое зависит от мастера на борту, чтобы он мог себе позволить быть только пьяным туристом…

Беглецы

Знаете, что самое неприятное в посещении разных неблагополучных стран типа африканских и латиноамериканских? Пираты? Да нет! Эти нападают, конечно, но не так часто и только в определённых районах. Ворюги, норовящие стырить с борта всё, что плохо лежит? Да, конечно, но и эти не беспокоят моряков так уж сильно, если вахтенная служба несётся нормально.

Самое гнусное и противное – это нелегальные эмигранты, stowaways, как их называют по-английски. Из Кении, из Мексики, из Нигерии и Колумбии бегут эти ребята в более развитые страны в поисках лучшей доли. Официальная эмиграция для них невозможна, потому что даже толерантная Европа уже наелась толпами неграмотных и неквалифицированных выходцев из бывших колоний. Про Штаты и говорить нечего – там сразу истерика у всего immigration department случается, если кого-нибудь выловят.

Вот и пытаются всякие Мвамбы и Хосе свалить в страны своей мечты, используя грузовые суда. А что? Они ничем практически не рискуют даже в случае обнаружения их экипажем, если это произошло уже в море. Международное право их защищает так, что мама не горюй! У всех в памяти судьба украинского капитана, который, рассвирипев (и было от чего: он в шестой раз подряд должен был в нигерийский порт возвращаться, чтобы сдать беглецов обратно властям!), приказал выдать ниггам по пустой бочке, да и смайнал их за борт в тысяче миль от побережья. Думаете утонули? Чёрта с два! Выжили все, как один. Прибились к берегу и настучали на мастера. Так что, когда он привёл судно в следующий порт, его уже ждали там с наручниками. Потом – суд и двенадцать лет тюрьмы в Нигерии за попытку убийства её граждан. Нормально?! Никто его путь повторить не хочет, естественно, поэтому все вынуждены выполнять требования законов в отношении этих ребят. А они следующие: мы обязаны предоставить им ОТДЕЛЬНУЮ каюту с постельным бельём и туалетом, кормить их не менее трёх раз в сутки по международным нормам (семь евро в день), снабжать их бесплатно питьевой водой и сигаретами и ЛАСКОВО (да-да, так и написано!) к ним относиться. Плюс по первому требованию предоставлять им возможность прогуливаться по палубе, пусть и под конвоем. Негритосы выбирают это всё по максимуму, как у нас говорят – до жвака-галса. Латиноамериканцы менее борзые. Если уж попались, то сидят тихо и не быкуют.

Но всё-равно появление таких «дорогих гостей» на борту означает дополнительную нагрузку для экипажа (сволочей же надо круглосуточно охранять!) и дикий головняк для всего судового топ-менеджмента. Потому что вернуть их на историческую родину – это бешенные бабки, которые придётся платить хозяину судна. Вот и трещат чубы у старших командиров, допустивших такой ляп. Есть у нас, правда, процедуры специальных досмотров, когда экипаж перед отходом рыскает по всем тёмным судовым закоулкам, пытаясь найти беглецов, но… Не всегда это успешно на сто процентов.

Мне приходилось сталкиваться со stowaways несколько раз.

Впервые это произошло лет тридцать назад в бытность мою вторым механиком. Осмотрели всё судно перед выходом из кенийской Момбасы, нашли под брезентом в шлюпке шестерых местных, пинками выгнали с борта и радостно отвалили. Сижу я в ЦПУ на вахте. Всё спокойно, механизмы работают – курю бамбук, короче. И вдруг влетает в центральный пост мой вахтенный филиппинский моторист. А глаза у него круглые, как две плошки!

-Секонд, я под плитами видел чёрного человека!

Проклятье! Ведь, вроде бы, всё осмотрели и не было никого! Сообщил на мостик и деду, погнал машинную банду на поиски. Раза три пролезли всё – нет никого. Что за мистика?

Спрашиваю вахтенного: - Точно видел негра?

Тот божится, что точно – под нижними плитами, в льялах. Матерюсь и лезу сам с фонариком смотреть. Нашёл гада… Он сидел в льяльном колодце, куда собираются все протечки из машинного отделения. По самые ноздри в грязном масле и мазуте. Когда моя банда мимо проползала, то он нырнул во всё это - вот его и не заметили. Попробуй заметь – чёрного в чёрном! Выволокли наружу… Пацан. На вид – лет пятнадцать. Грязный, тощий, из одежды – одни плавки. Спрашиваю: кто такой, откуда, куда? Молчит, скотина, только трясётся весь. Даже жалко его стало. Приказал своим отмыть бедолагу и переодеть во что-нибудь. Отдраили его филиппосы соляркой, загнали в душ, нашли ему в ветоши какую-то футболку и шорты…

По правилам мы должны были вернуться назад в Момбасу и сдать беглеца властям. Мастер изошёл на фекальную массу при одной мысли об этом. Потому что каждый заход на африканский континент связан с самым настоящим налётом местных властей на судовые кладовые. Нас и так уже почистили нехило, забрав почти всю выпивку и сигареты, а тут опять!... Было от чего рычать капитану, даже если не учитывать того раздолбона, который он от хозяина тут же получил по радиотелефону. Но делать-то нечего. Пришлось разворачивать судно на обратный курс.

В саму Момбасу заходить не стали, бросили якорь на рейде. Власти припылили быстро. Три толстых ниггера с нашивками от запястья до горла, как у парагвайских адмиралов, важно поднялись на борт и сразу проследовали… естественно - в провизионные кладовые. Там вопрос и решился. Когда они, забрав пацана, нагруженные ящиками с пивом и цыплятами, покинули борт, мы поскорей подняли якорь и со всей дури ломанулись прочь. А разборки потом продолжались ещё очень долго. Корму надрали и мне, и деду, и мастеру…

В другой раз мы отловили такого беглеца после выхода из Картахены. Спрашиваем: -Куда ехал, болезный? Отвечает: - В США. Мы чуть ни попадали – судно-то идёт в Европу! Тот подумал немного и беспечно согласился: типа, ну, в Европу, так в Европу. Посадили мы его под замок. Сидит в каюте, орёт песни. На второй день попросил, чтобы его допустили пред светлые очи Самого. В каюте у мастера он заявил, что совесть не позволяет ему просто так сидеть в каюте и он хотел бы быть полезен. Почесал наш верховный репу, да и послал его на палубу в распоряжение боцмана. До прихода в Антверпен. Работал колумбиец охотно и весело, а главное – со знанием дела выполнял все нехитрые обязанности матроса. Даже жалко было его по приходу сдавать. Но что поделаешь? Закон есть закон… Закрыли его опять в каюте перед швартовкой, вызвали портовые власти, чтобы забрали те его в полицию. Бельгийцы пришли, открыли мы им двери, а там – никого! Иллюминатор открыт и в каюте пусто. Удрал, мерзавец. Что тут началось! Крики, шум, беготня, написание всяческих актов и прочих дурацких бумажек…

А через час наш беглец явился сам. Замёрзший, синий весь. Сдался властям и сказал, что в гробу он видел эту зимнюю Европу с её холодрыгой и с удовольствием вернётся опять в Колумбию. Турист, блин… Посовещались бельгийцы, да и выдали нам предписание вести его назад, благо мы на этой линии стояли. И повезли – куда денешься? Правда, характер у парня оказался настолько лёгким и незлобливым, что помогли мы ему, в обход всех законов, избежать дома наказания. На подходе к Картахене мастер высвистел рыбаков, котрые в изобилии крутились неподалёку, и сплавили мы им нашего незванного гостя. Нагрузив его блоками с сигаретами. И как платой за работу, и как отмазкой от местных «товарищей», если вдруг бы его всё-таки повязали. Впрочем, в порту нас о нём даже не спросили. То ли бельгийцы не взяли на себя труд сообщить о беглеце, то ли местные гориллы не захотели лишней головной боли – сказать трудно.

Потом не раз и не два приходилось мне сталкиваться ещё с такими нелегалами. Однажды их вообще в пустом, но опломбированном контейнере нам на борт погрузили. В Африке, естественно. Мы бы и не заметили ничего, но на четвёртые сутки у них вода кончилась. А контейнер, к их несчастью, стоял на верхнем ярусе, на самом солнцепёке. Почти сутки они там просидели, барабаня во все стенки, пока мы их услышали. Вытащили, конечно… Напоили, накормили. Вот только одного спасти всё-равно уже не удалось. Умер, бедолага, от теплового удара. Сердце не выдержало. Так мы и сдали их властям: четверых – своим ходом, а одного – в чёрном полиэтиленовом мешке.

И ведь это не единичный случай! Бегут массово, прячутся в таких местах иногда, где и не выжить совсем. На другом судне нашей компании, когда вскрыли трюма в порту, аж сразу восьмерых жмуриков нашли! Задохнулись. Залезли в трюм, грузчики им там схрон выкопали, досками обложили, да и зарыли. А те выбраться потом из этого схрона не смогли. Так и задохнулись там.

Вот я и думаю: и природа красивая, и климат замечательный во всех этих экзотических странах, но как же им там хреново живётся, если они с таким риском для жизни бежать оттуда пытаются!

В Африке

Стояли мы как-то на рейде порта одной африканской страны…

Аларм прозвучал неожиданно и как-то необычно: не было звонков громкого боя, но голосишко у вахтенного штурманёнка явно дрожал.

-Alarm, alarm! All hands proceed to stbd side of boat-deck! (Тревога! Всем собраться на правом борту ботдека!).

-Какого хрена?! Что за тревоги в обеденный перерыв?! – я сунул босые ноги во вьетнамки, захлопнул лаптоп и поспешил на место сбора. По трапам, по направлению к шлюпке правого борта, уже спешила филиппинская банда, с нарочитой ленцой подтягивались славянские офицеры.

-Что за полундра, чиф? – третий помощник, протирая заспанные глаза, вывалился на трап из коридора: - Чего это старпом – обалдел? В обед тревоги играть?

-Чёрт его знает! Разберёмся, блин! – я был зол, как собака. Впервые мне почти удалось завалить в обеденный перерыв этот гнусный немецкий «тигр», не дававший мне прорваться на следующий этап, а тут эта проклятая тревога!

На ботдеке собралась меж тем вся команда. Взъерошенный старпом с рацией в руке и окружившая его орда косоглазых «братьев меньших» в разноцветных комбезах что-то бурно обсуждали.

-Хлопцы! Ну, шо вы так долго?! Мастер уже орать устал с моста! – плаксивым голосом обратился к нам chief mate.

-А что? Горим, что-ли? – зло окрысился третий: - Мне, топтать-копать, на вахту, между прочим, через три часа!

-Поори ещё, салага!- старпом явно не был настроен поддерживать демократические традиции немецкого флота: - Скажут - гуано жрать будешь!

Начальственный рык заставил ничего не понимающих в этом диалоге филиппосов образовать вокруг штурманов свободное пространство, в которое я и втиснулся.

-Толян, так что происходит?

-Грабють!!! – вдруг взвыл дурниной старпом: - На полубак обезьяны чёрные залезли! Их там вахта обложила, как медведЕй…

-Через клюз бы не ушли! – проявил вдруг беспокойство «трёшник», до этого безучастно расматривающий недалёкую береговую линию.

-Вот и беги туда! – вызверился Толян: - Какого ты стоишь тут?

-Боцман! Возьми трёх людей – и на бак по левому борту, вместе с третьим!

-Есть, сэр! – кривоногий и щуплый, боцманюга всё-таки был истинным хозяином на палубе, поэтому гипотетическое вторжение в свои кладовки воспринял, как личное оскорбление, и горел жаждой мести.

Часть банды на рысях рванула вниз. Рация на старпомовском ремне вдруг забулькала докладом.

-Чё?! Да вынь ты изо рта, блин! Ага! Понял…

-Дед, - обернулся ко мне старпом: - Они швартов через клюз стравили, твари чёрные! У них там две лодки под клюзом!... Надо шлюпку спускать и ловить на воде козлов!

-Давай! – я рванул по скоб-трапу наверх, в шлюпку, чтобы подготовить двигатель и откинуть кабели зарядки аккумуляторов.

Оставшиеся филиппинцы шустро забегали, выполняя привычные действия, и меньше, чем через десять минут шлюпка закачалась на талях.

-Дед, давай я поеду! – в люк просунулась взъерошенная голова второго механика: - Nigger hunt – мой любимый вид спорта!

Скакать с волны на волну на лёгкой шлюпке мне вовсе не хотелось, поэтому я с радостью ухватился за столь любезное предложение.

-А в «яме» кто остался? (любезность любезностью, но напомнить «кто в доме хозяин» никогда не вредно!).

-Третий в ЦПУ на связи и пожарниках. Так я поеду? – второй выпрашивал у меня разрешение на поездку, как пацан новую игрушку у строгого отца.

-Вали! – я постарался спрятать лыбу, так и лезущую на рожу. Как дитё, ей-бо! Не нагеройствовался ещё …

Огляделся: старпом стоял на лебёдке, осторожно майная шлюпку до воды. Трое филиппинцев-машинёров подпирали переборку, никому не нужные и забытые.

-Чего стоим, бойцы? Пошли на полубак!

Энтузиазма мой приказ у них не вызвал, но топот за спиной показал, что банда всё-же следует за мной.

Добравшись до бака, мы обнаружили третьего помощника, залёгшего за бортовой лебёдкой. Филиппосы затаились тоже, кто где мог.

-Чего окопались? Пошли на бак, партизанен! – я хлопнул «трёху» по плечу.

-Да ну его! А вдруг у них «пушки»?! Перестреляют к той маме!...

-Откуда у них «пушки»? Тоже мне, пираты!... Рыбачьё, нищеброды… Залезли, чтобы слямбзить что-нибудь. Сейчас тёплыми возьмём. Пошли!

Я перелез через волноотбойник и зашлёпал по трапу наверх. Сзади, матерясь и цепляясь за реллинги длинным железным дрыном, подхваченным из ящика с контейнерным крепежом, лез третий, за ним – филиппосы. Надо сказать, что эти «братья меньшие» берегут себя во всех жизненных коллизиях по-чёрному. Случись на судне реальный трабл – шиш ты их заставишь за живучесть бороться или ещё что- нибудь! Safety first, доннерветтер! Через секунду все будут в жилетах и с личными вещами в шлюпке сидеть, гнусные рожы. Типа, идёт оно всё – здоровье дороже… Ладно, это уже другая история.

Как я и думал, негрил на баке уже не было. Свалили так же тихо и незаметно, как и пришли.

-Саша!- я вызвал мастера по рации: -Где эти уроды? Ты их с моста видишь?

-Бульк-упт-бульк- чшшшш-слева! – удалось разобрать сквозь свист и клёкот рации (хозяин, гнусяра, новые не хочет покупать, скотина немецкая!).

-Ясно! – перегибаюсь через фальшборт.

Опаньки!!! Под бортом две длинные пироги, в которые четверо чернокожих выбирают стравленный ими в воду зелёный новый пропиленовый конец. Гады, старый не взяли! Чувствуя прилив здорового бешенства, ору вниз, используя все известные мне ругательства на семи языках. Смысл сказанного заключается в том, что если конец не будет на борту через секунду, то… Ну, это уже лирика. Такое можно описывать только в стихах. В ответ негрилы только начинают шустрее перебирать ручонками, стараясь закончить процесс как можно быстрее. Чёрт! Наша шлюпка ещё у борта. Трусливые филиппосы явно не торопятся отцепляться от талей, несмотря на крики, которыми их понукает с борта старпом. Он подпрыгивает и орёт так, что слышно на баке. Ржу, привалившись к борту, несмотря на серьёзность ситуации. Если нигги уволокут конец, на судно повесят «минус» аккурат в его стоимость и тогда можно забыть о заказе нового снабжения надолго… Перегибаюсь через борт снова: оба-на! Стравливая конец в воду через клюз якорь-цепи и складывая его в свои «байдарки», ворюги не заметили сами, что захлестнули его вокруг самОй цепи. Ну, и хрен вы теперь уйдёте! Сообщаю об увиденном по рации. Радостный рёв старпома доносится до полубака и я вижу, как он кубарем скатывается с трапа, направляясь к нам.

В это время одна чёрная рожа задирается к нам и её обладатель, определив по белому комбезу, кто здесь командует парадом, обращается ко мне на ломаном английском:

-Друг, мы отдадим вашу веревку, но вы должны дать нам подарки…

Договорить он, тварь, не успевает. На слово «подарок» в Африке у меня уже несколько лет срабатывает условный рефлекс. Рука самопроизвольно ищет что-нибудь тяжёлое. Так и в этот раз…

Хрясть!!! Тяжёлый твистлок («башмак» для крепления контейнеров к палубе) врезается в борт «пиратского» каное. Озадаченные ниггеры прекращают выбирать конец из воды и соскальзывают туда сами, пытаясь спрятаться за бортом своих посудин.

-А-а-а-а!!!!! - пошёл в атаку боцманюга, а за ним и вся косоглазая конница. Твистлоки летят за борт один за другим. Большинство падает в воду, но некоторые попадают с жутким стуком в деревянные борта и свистят возле самых чёрных голов.

-Блин, убьют же кого-нибудь! Потом не отпишемся!... – мелькает у меня мысль.

-Stop!!! Halt!!!!!!! Стоять, вашу мать !!!!!!! - ору уже своим.

На «вашу мать» реакция мгновенная – град метательных снарядов прерывается моментально. Негрилы , бросив и украденный швартов, и свои убогие плавсредства, удирают вплавь по направлению к ближайшей рыбачьей лодке. Наконец, раздаётся рёв мотора нашей шлюпки. Криками и пинками по копчикам второму механику удалось заставить струхнувших косоглазых отдать верёвки, и наша посудина, плюясь отработкой из выхлопной трубы, летит на всех парах вдоль борта.

Из рубочного люка шлюпки, как из боевого отделения танка, торчит потная и взлохмаченная голова второго. Он дико озирается, явно пытаясь увидеть «вероятного противника».

-Удрали уже!!! – ору ему с борта и показываю на мелькающие в отдалении среди гребешков волн чёрные поплавки негритянских голов.

-Врёшь! Не уйдёшь!!! – ревёт секонд, перекрывая даже шум двигателя , работающего на полных оборотах.

Он закладывает молодецкий вираж, чуть ни черпанув бортом, и бросается в погоню.

Я ржу…

-Константин! Костя!! Адмирал хренов, так твою!!! – ору, наконец, в рацию: - Давай назад! Они ничего слямбзить не успели!...

Бурун у носа шлюпки опадает, она оседает глубже в воду, сходя с редана, и поворачивает назад.

-Ну, вот уж хрен! У меня должны быть свои удовольствия, и я их получу! – неожиданно заявляет вдруг рация голосом второго механика. Шлюпка начинает снова разгоняться, вылезая тупым рыжим носом из воды. Летит, дура здоровая, прямо нам в борт!

-Секонд, ты что - перегрелся там?!!! – пытаюсь докричаться до второго. Ага - сейчас! Не отвечает, скотина! Шлюпка исчезает под развалом носовой оконечности, доносятся тяжкий удар и треск…

-Отъездились! – бросаюсь к фальшборту, перегибаюсь через него, ожидая увидеть рыжие обломки и плавающих филиппосов. Но нет! Этот грёбаный Гастелло врубился в брошенные негритянские лодки, но по касательной к борту. ПирОгам, естественно, пришёл конец и их обломки качаются на волнах рядом с нашей шлюпкой с заглохшим движком.

-Вылезай оттуда!!!- ору вниз довольному, как сто китайцев, второму: - Гад такой! Если разбил чё-нибудь, охотник хренов, прибью своими руками вместо носовой фигуры!!! Будешь своим рылом акул и швартовщиков распугивать, придурок чокнутый!!!

-Деда! Усё в порядке… тока краску чуть ободрали…

-Я, блин, тебе задницу обдеру, будешь как макака-резус!!! – орёт подошедший с мостика капитан: -Дед! Уйми своих маслопупов! Убивцы, мля…

-Да ладно... швартов-то спасли, всё-таки, - пытаюсь остудить капитанское неудовольствие.

-Ага, и твистлоков штук сорок утопили…, -продолжает ныть он.

Перестав, наконец, препираться, идём с мастером посмотреть, как старпом намерен выволакивать швартовный конец из воды. Весит-то он немало! Но чиф с филиппосами дело знали туго, и процесс был уже налажен. Опустили вниз лёгость (бросательный конец с грузом), привязали к плавающему швартову и лебёдкой вытянули его из воды. Потом долго и с матюгами цепляли собственную шлюпку и, наконец, выбрали якорь и отошли подальше от берега во избежание рецидивов, пока берег этот не превратился в синюю полоску на горизонте.

Ну, и ладно!... Любоваться зелёными джунглями на фоне золотистых пляжей – это здорово, конечно… Но оттуда, из джунглей этих, никогда ещё ничего хорошего не вылезало!

«В Африке акулы, в Африке гориллы, в Африке большие злые крокодилы»…….

"Мэй-дэй"*

Ничего в тот день не предвещало ещё одного приключения. Это было самое обычное воскресенье, по внутрисудовому расписанию определённое для приборки и проверок систем и механизмов. Работ никаких, толпа маслопупов шарахается по машине, дёргая за поплавки и рукоятки датчиков, отчего по всей «яме» гнусно орут ревуны аларма. Второй мех в центральном посту на клочке бумажки отмечает: сработало-не сработало. Тоска, короче..

Кое-как дотерпел до обеда, потому что раньше из машины не свалить, хоть стармеху там по воскресеньям особенно делать и нечего. Но дневной рапорт с подсчётом всех и всяческих расходов в компанию посылать всё-равно приходится, хоть тысячу раз это будь выходной день. Ну, посчитал всё, отправил народ отдыхать и пошёл на мостик, чтобы отдать штурманам результаты расчётов. На мосту – тоже тоска дикая. По физиономии вахтенного видно, что только что зевал с упоением! Отдал ему бумажку свою, стоим на крыле моста – курим. И вдруг что-то истошно заверещало в глубине штурманской рубки! Штурманёнок мгновенно в лице переменился, сквозанул туда… Я, естественно, за ним.

Из принтера блока, именуемого “distress call” (дословно можно перевести, как «зов в беде», проще говоря – просьба о помощи) лезет длинная лента с текстом. Мы прочитали и навигатор рванул к телефону, чтобы вызвать мастера на мостик. А получили мы вот что: « Всем, кто слышит: яхта “Tropical Princess” терпит бедствие в точке с координатами …..» И координаты их – в часах шести полного хода от нас!

Кэп принёсся в одном тапочке, неся второй в руке (видно так летел по трапу, что ходулей за ступеньку зацепился!). Тоже уткнулся носом в ленту. Прочитал, повернулся к штурману, скомандовал изменение курса.

Потом – ко мне: -Чиф, надо выжать из машины всё, что сможем. Сделаешь?

Что тут говорить? Конечно, сделаем. Помощь терпящим бедствие – долг святой для каждого моряка. Здесь обсуждения неуместны, надо действовать. Слетел в машину, отзвонился на мост, увеличил обороты Главного. Всё бы хорошо, но вода у экватора – под тридцатник, поэтому шли мы экономическим ходом, так как охлаждения на механизмы не хватало. А тут надо полным идти, да не просто идти – лететь! Люди в беде… Слежу за приборами, а мысли крутятся вокруг одного и того же: загреем Главный – вообще никуда не дойдём. Да ещё и волнишка ощутимая, баллов этак шесть… Однако чёрт мой железный, мощностью в хороший табун из более чем двадцати пяти тысяч лошадок, как-будто понимая, что от него зависит всё, молотил, как часики.

Доскакали за четыре с небольшим часа вместо шести! В том, что такое насилие над железякой грозит нешуточным ремонтом, я почти не сомневался, но мысли эти старался из башки гнать: речь о человеческой жизни шла, поэтому ручонки, так и тянувшиеся к рукоятке управления на предмет скинуть пару оборотов, занял (на всякий случай!) чашкой с кофе. Долетели, сбросили ход кабельтовых в полутора от терпящих бедствие. Сыграли тревогу «Человек за бортом». Досужие остряки по этому поводу шутят: «Моряка называют человеком только раз в жизни, да и то, когда он за бортом!» Не смешно? Мне тоже… Ладно, речь не об этом.

По «Расписанию по тревогам» моё место как-раз в скоростном катере, который и применяется для спасения терпящих бедствие. Прибежал на бот-дек. Все уже на месте, катер вывешен на талях за борт. Надели спасательные жилеты, залезли внутрь, и нас смайнали в воду. А волна, как я уже говорил, баллов под шесть. То есть кидает нашего малыша довольно сильно. Старший помощник – у руля, я – у двигателя, боцманюга – со спасательным кругом на длинном тросе, чтобы метнуть его тонущим. Движок ревёт, но тащит нас вперёд, по направлению к яхте...

Подошли поближе. Яхта лежит на борту, парус – всей плоскостью в воде. За кормой на длинном шкерте – ярко-оранжевый бублик спасательного плота с резиновым шалашиком. Только мы приблизились, как посудина дала в воздух высокий фонтан и начала погружаться. Из плота тут же высунулась фигура и начала с остервенением резать трос, которым плот был к яхте привязан. Слава Богу, успел, придурок такой, а то бы утащило их следом.. Мы кое-как развернулись, изрядно черпанув при этом бортом, подошли вплотную. Старпом остался на руле – удерживать наш катер мордой против волны, а мы с боцманом сунулись под тент плота, чтобы помочь бедолагам выбраться.

Их там было двое: парень и девушка. Мокрые, сильно напуганные… Отвалили мы от их временного убежища, побежали домой. Смотрю – ребята вцепились в леерные тросы по бортам, лица бледные… ну, думаю, надо из шока выводить! А для этих целей в подпольном «аварийном запасе» у нас всегда имеется хороший коньяк. Достал флягу, налил им по глотку в крышку – выпили. Немножко их отпустило – это почувствовалось сразу: головами завертели, оглядываясь на то место, где их яхта затонула, зашептались о чём-то…

Доставили мы их на борт. Мастер сразу распорядился выделить им по каюте, но парень объяснил, что две им не нужны, так-как они – муж и жена, были в своём свадебном путешествии. Ладно, нам так даже легче: поселили их в лоцманской. Как раз между моей и капитанской каютами. На всякий случай предложили медпомощь. Доктора у нас, конечно, на борту нет (эх, вот когда вспоминаются пароходские времена!), но слегка натасканный на медицинских курсах второй помощник его функции худо-бедно выполняет. Нет, говорят, не надо, всё в порядке. Ещё лучше. Довели мы их до нового жилища и оставили в покое. Пусть в себя придут. Приключение-то не из приятных, особенно в свадебном путешествии…

Легли на свой прежний курс, связались по полученному от спасённого парня адресу с его родными. Заодно сообщили о случившемся в свою компанию: спасение – спасением, а дополнительно потраченное топливо и прочие жидкости списывать надо, да и фрахтователю пускай лучше сам хозяин объясняет, почему это судно от курса отклонилось – у нас же расписание, как у поезда!

Наши «утопленники» не вылезали из каюты почти два дня. Видимо отсыпались, судя по тишине за переборкой. Потом появился парень. Осторожно постучался в косяк двери моей каюты (двери на судах, по старой традиции, всегда держат открытыми, если только хозяин помещения не отдыхает). Спросил, можно ли получить какую-нибудь еду и сколько это может стоить, а то у них денег наличных нет почти, вот только кредитка… Мы с мастером как-раз сидели за «рюмкой чая». Конечно, тут же объяснили товарищу, что морское гостеприимство ещё не умерло и никто с него денег брать не собирается, а ещё и свои можем подкинуть, если нужно. Тот расцвёл в улыбке, моментально смотался в каюту и вернулся с женой и… бутылкой джина! На наши недоумённые взгляды ответил, что, видимо, в шоковом состоянии захватил её вместе с вещами с тонущей яхты. Мастер буркнул под нос что-то типа того, что «и ещё они румынов и русских считают пьяницами» и тут же позвонил на камбуз, чтобы кок подсуетился по поводу еды и закусок. Через пару минут поварила с месс-боем припёрли целую груду тарелок со всяческой снедью.

По глазам наших гостей было видно, что они голодны, как две зверюшки. Поэтому мы с капитаном извинились и вышли, якобы по срочному делу. Ну, просто чтобы не смущать голодных людей – пусть оторвутся, как хотят. Пришли назад где-то через полчаса, нагруженные новой порцией еды. Все оставленные на столе тарелки были чистыми. А наши гости сидели счастливые и сонные. Ещё бы! Двое суток практически ничего не есть – разморит кого хочешь после обильного стола! Не стали мы их мытарить расспросами и отправили опять спать, нагрузив пакетами с провизией и забив холодильник в их каюте всякими колами и фантами.. Ну, и предупредили, конечно, что если хоть что-то понадобится, то чтобы немедленно звонили – всё будет доставлено.Те поблагодарили и уползли.

Тем временем по судну разнёсся слух, что один из двух спасённых – девушка (когда их поднимали на борт они были в таких жёлтых дождевиках с капюшонами – так сам чёрт не поймёт, ху из ху!). И нам с мастером на нашей палубе пришлось выдержать целое паломничество молодых офицеров. По делу и без дела шастали, салаги! Пришлось собрать их в кают-компании и строго предупредить, чтобы не смели гостям надоедать, а не то!... Ну, дошло до них, вроде бы. Перестали виться у их двери.

На следующий день парочка появилась уже и в кают-компании во время обеда. Видели бы вы, что творилось с мелким офицерьём! Выбритые до синевы, никаких вьетнамок на босу ногу – все, как один, в носках и приличной обуви! Ржать при гостях было неудобно, поэтому мы с кэпом отстрелились в его офис и там дали волю эмоциям. Должен сказать, что если правда то, что минута смеха продлевает жизнь на полчаса, то где-то суток по двое мы себе к сроку отведённому с капитаном добавили! Просмеявшись, вернулись. Молодая сидела, как королева, уже во главе офицерского стола (у нас с мастером – свой, отдельный, круглый), и явно млела от обилия внимания. Муж стоял за троном, изображая из себя грозного рыцаря, охраняющего честь прекрасной дамы. А наши!... такими мы не видели их даже во время празднования престольных праздников! Блистали эрудицией, остроумием и потными от волнения рожами! Переглянувшись, мы с мастерком быстро прыснули назад, в офис, досмеиваться…

Вечером того же дня Майкл и Джоанна (так он её представил, объяснив, что настоящее таиландское имя его жены даже он не умеет ещё правильно произносить), посетили капитана в его каюте. Естественно, что я был тоже приглашён. Пили спасённый джин, капитанскую ракию и мою водку, заначенную специально для торжественных случаев.

Ребята рассказали нам, что решили в своём свадебном путешествии побывать в каждой стране азиатского континента. Можно, конечно, было совершить всё это и на самолётах, но вот жена боится летать, поэтому решили на яхте… Мы с капитаном фыркнули: - мол, а что: на такой живопырке через океан – это не опасно? Майкл объяснил: Джоанна – дочь рыбака и в море выходила на деревянной лодке с детства, а он – член Королевского Яхт-клуба Великобритании. И т.д., и т. п. Ещё немного, и этот рыжий запел бы «Правь, Британия, морями», но заметив наши ухмыляющиеся рожи, замолк смущённо. Ну, да, конечно, джентльмены правы: опасно, но они хотели вдоль берега пройти – и только. Просто ночью поднялся шторм и им пришлось, зарифив паруса, держаться носом против волны. Вот и оттащило так далеко в океан.

На вопрос мастера, как же случилось так, что яхта перевернулась, ответил просто: не удержал судно на курсе, яхту развернуло лагом (бортом то есть) к волне и опрокинуло. Попытались поставить на ровный киль – не хватило силёнок. Так её, горемычную, и долбило каждой новой волной, пока ни треснули воздушные ящики, помогавшие ей держаться на плаву… Хорошо, что они успели не только сами в плот перебраться, но и часть запасов воды с собой захватить (в этом месте капитан ехидно вставил : «Ага, и джина!», за что получил от меня под столом хороший пинок по голени).

-Вообще-то, было очень страшно…,-внезапно призналась Джоанна: -Хорошо, что вы быстро успели подойти!

Ещё бы ни страшно! Я как представлю себе эту картинку: на резиновом бублике в тысяче миль от ближайшего берега, да ещё в неспокойном море… Бр-р! Не хотел бы я оказаться на их месте! Да ещё вместе с любимой женщиной… Представляю, как этот Майкл волосёнки на голове у себя рвал! «Два моряка в одном тазу пустились по морю в грозу…». Нет уж – упаси меня Боже от такого экстрима!

Потом Майкл спросил, а не будет ли так любезен капитан изменить курс и доставить их с женой на Гавайи? Капитан любезен не был, объяснив, что современный контейнеровоз – это не его собственная прогулочная яхта и связан жёстким расписанием, поэтому любое отклонение от курса – чревато… Приуныли наши гости. На вопрос: -А в чём, собственно, проблема, и почему обязательно Гавайи, если мы можем доставить их прямо, можно сказать, в лоно цивилизации?, ответили в том плане, что там им могут помочь родственники жены, очень богатые люди (ничего себе, дочь рыбака!). К сожалению, сделать для них ничего было нельзя. Мы и так уже отставали от расписания больше, чем на восемь часов и вынужденны были опять гнать на пределе возможностей… Единственное, чем мы сумели им помочь, так это связаться с их родственниками ещё раз и дать Майклу самому всё утрясти. С мостика он вернулся после этого разговора уже умиротворённым. Сказал, что они сойдут на берег в Панаме, в Манзанильо, где их будет ждать номер в гостиннице и билеты до Лондона.

-Хватит в этом году приключений! -заявил он: -Надо что-то и на потом оставить!

Вообщем-то, на этом рассказ можно было бы и закончить: дошли мы до Панамы и распростились с нашими спасёнными.

Но вот только через месяц получили мы с судовой почтой посылку из Англии. Открыли – а там бутылка из-под того самого джина, которую Майкл с тонущей посудины захватил, а в ней – маленькая модель этой самой яхты. Бутылка – на подставке из тёмного тика и табличка медная: «Майкл и Джоанна благодарят экипаж теплохода …. за своё спасение. Храни вас Бог!»

________________________

* «МЭЙ-ДЭЙ» - просьба о помощи, заменившая в эпоху прямой аудио-связи печально-знаменитый «SOS», передаваемый ключом азбукой Морзе.

Тэрри

Его полное имя было Аустерио Марино Фернандес. Правда, все европейские офицеры звали его просто Терри. Так короче. Работал Терри в самой, пожалуй, незавидной должности – месс-боя, то есть буфетчика.

А надо сказать, что обязанностей у любого месса на океанском судне – пруд пруди. Надо встать в пять утра и скипятить воду для утреннего чая. К пяти тридцати, когда на камбуз прибудет чиф-кок (шеф-повар), все столы в столовой команды должны быть сервированы и так называемый “cold cut” (нарезка – колбаса, сыр и прочее) должен быть разложен по тарелкам и приготовлен к подаче. В пять сорок пять команда пьёт чай, чтобы в шесть ноль-ноль приступить к работе: матросы – к уборке надстройки, мотористы – в машине. После этого месс моет за бандой посуду и пулей летит накрывать завтрак в кают-компании и опять же в столовой команды. К полвосьмому всё должно быть готово… Завтрак он обслуживает с семи тридцати до девяти (после восьми обычно подгребают сменившаяся вахта и капитан). Потом опять мойка посуды, и к десяти он поступает в распоряжение чиф-кока, помогая ему в приготовлении пищи. С полдвенадцатого до двенадцати тридцати – обед, опять посуда, и только потом у него есть время на короткий отдых где-то часов до двух дня. После этого – ежедневная приборка офицерских кают и, к шестнадцати тридцати – подготовка к ужину, ужин (в семнадцать), окончательная уборка камбуза. Освобождается он где-то часов в семь вечера, не раньше. А на следующее утро всё повторяется.

Если учесть, что контракты у филиппинцев по шесть-девять месяцев (в зависимости от агенства, которое их наняло), то даже неискушённый в морских делах читатель поймёт, как устаёт месс за контракт. Да и работает он, как каторжный, за какие-то несчастные семь сотен американских рублей в месяц! Рассказываю обо всём этом затем, чтобы было понятно, почему все офицеры и экипаж относятся к месс-боям достаточно бережно. Они и так несчастные люди. Правда, существует для них перспектива роста: кто посмышлёней, тот исхитряется подсмотреть у чиф-кока секреты мастерства и потом сам идёт по этой стезе, остальные всеми правдами и неправдами пытаются переметнуться в палубную или машинную команды. Там хоть и погрязней работа, но и денег больше, и времени свободного! Поэтому и нашего Терри мы особенно не нагружали. Почти все офицеры убирали свои каюты сами. Даже посуду грязную старались на столах не оставлять, принося её на камбуз после трапезы. Вообщем, относились с пониманием, так сказать…

Но очень скоро мы начали замечать за нашим месс-боем некоторые странности. Лично я столкнулся с этим в день прихода на судно. Капитан, с которым я до этого уже работал на других судах, встретив меня и обсудив самые неотложные судовые дела, бросил, как-бы невзначай фразу: -Чиф, чемодан сразу не распаковывай. Дай мессу сначала убраться в твоей каюте. Тут его отвлёк какой-то звонок от вахтенного штурмана. Я не стал дожидаться окончания телефонного разговора и поднялся к себе. На судно это я пришёл во второй раз. Осмотрелся в каюте – ничего не изменилось. Те же кактусы и пальмы в деревянном ящике у гостевого дивана в кабинете, те же бумаги на столе, те же диаграммы, присобаченные скотчем к переборкам… Как-будто и не уходил с судна, как-будто и не было этих двух месяцев дома. Решил немного прибраться. Ну, не люблю бардака в доме! Содрал с койки старое постельное бельё, оставленное сменщиком, вытряхнул и помыл пепельницы, перебрал и сложил бумаги у рабочего компьютера, полил цветы. До отхода времени было достаточно, поэтому я, махнув рукой на капитанское предупреждение, разобрал чемодан и раскидал вещи по многочисленным рундукам и ящикам кабинета и спальни. Переоделся в комбез и пошлёпал в машину, по дороге зайдя на камбуз и попросив буфетчика забросить мне в каюту свежее постельное бельё. Причём, предупредив его о том, что всё уже убрано и делать там ничего больше не надо. Ну, потом был отход, манёвры в узкостях – короче, вернулся я домой часа через три. Каково же было моё удивление, когда я увидел идеально заправленную койку и… никаких признаков моих вещей! То есть все рундуки были пусты!

Слегка озабоченный, я вызвал Терри. Тот прибежал мгновенно, но на мой вопрос: - И где всё? – забормотал что-то типа того, что он ничего не видел и не брал. Начиная свирепеть, я слегка повысил голос… «Не брал, не видел». Окончательно выйдя из себя (нет, ну , представьте – по крайней мере до ближайшего порта остаться даже без зубной щётки!), я схватил телефонную трубку и позвонил мастеру. Мол, что творится на борту, чёрт подери?! Тот хрюкнул, потом неприлично заржал. Отсмеявшись, пообещал зайти через минуту. Как только капитан пришёл, всё разъяснилось: оказывается, буфетный решил, что вещи в рундуках и ящиках принадлежат уехавшему в отпуск стармеху, и прибрал их себе. Нормально?! Чуть ли ни пинками кэп погнал его вниз и через короткое время всё было возвращено на место с извинениями типа: -Чиф, я же не знал, что это твоё! Причём мелкий мерзавец даже не чувствовал себя виноватым, считая такое мародёрство в порядке вещей. Уже потом мастер объяснил мне, что это буфетчик вытворяет в каюте каждого сменившегося офицера… Кстати, у филиппинцев это практически норма. Всё, что не прибито гвоздями и не имеет явного владельца, они считают счастливой находкой и радостно волокут в свои чемоданы.

Второй казус произошёл с Терри месяца через два. Во время обеда мастер спросил его, какое мороженое у нас есть на борту. Выяснилось, что шоколадное и ванильное. На просьбу принести ванильное последовал ответ: -Простите, сэр, но ванильного нет. Далее диалог проходил под громогласное ржание всей кают-компании. Кэп: -Как нет?! Ты же сказал, что есть шоколадное и ванильное! Терри: -Есть, сэр!!! Кэп: - Так тащи ванильное! Терри: - Ванильного нет, сэр! Кэп (зверея): - Так есть или нет?!!! Терри: -Есть, сэр!!! Кэп: -НЕСИ!!!!!!!!!!! Терри: - Ванильного нет, сэр! И так несколько раз! От апоплексического удара кэпа спас появившийся чиф-кок, который и объяснил мастеру, что ванильное мороженое есть, конечно, но подать его невозможно, потому что разгильдяй-Терри забыл вынуть его вовремя из морозильной камеры и оно больше похоже на камень, который невозможно даже топором разрубить. Конечно – в камере-то минус двадцать восемь по Цельсию…

Потом ещё был случай… Сработала ночью пожарная сигнализация. Срабатывание-то было ложным, но звонки громкого боя включились по-настоящему! Всех подняли на ноги! Ну, разобрались, конечно, быстро. Устранили причину срабатывания, да и расползлись обратно по каютам – досыпать. А утром… Пыль, вонь и огонь! Кок мечется по камбузу, проклиная лентяя-буфетчика, не вышедшего на работу, завтрак не накрыт, банда – недовольная и голодная. Кое-как утрясли всё и начали искать месс-боя. В каюте его не оказалось. Обыскали всё: судовые кладовки, спортзал, машину, палубу, резервные каюты – нет нигде нашего Терри. А надо сказать, что прецеденты подобные бывали: всё-же море вокруг, а не земная твердь. Качнуло, волнишка шальная на палубу зашла – и нет моряка. Процедура для таких случаев прописана чётко и выполняется неукоснительно: если поиск на борту ничего не дал, то через час судно ложится строго на обратный курс и шпарит по нему со всей возможной скоростью поисковым зигзагом. Что и было сделано, естественно. Конечно, скрипели мы с мастером зубами отчаянно… И так уже из-за шторма от расписания почти на сутки отставали, а тут ещё это! Но жизнь человеческая на море драгоценна, поэтому шли и искали, хоть и через «не могу». Так прошло часа четыре, а потом наш «утопленник» неожиданно появился на камбузе, таща за собой спасательный жилет и протирая заспанные глаза. Доложили мастеру, развернулись на прежний курс, стали разбираться. Оказывается, этот удод по ночной тревоге, решив, что судно горит, вместо того, чтобы бежать на место, закреплённое за ним тревожным расписанием, сразу сквозанул в спасательную шлюпку, где и просидел всё это время, ожидая, что вот-вот прозвучит команда покинуть горящий пароход. Ну, блин!... У нас даже сил его раздолбать не осталось. Ржали все так, что потом диафрагмы у всех болели!

Вот такой человек был наш буфетчик. Много раз потом он ещё чудил, но уже по-мелкому: то забудет суп принести, то оставит всех без столовых приборов… Но это уже так – фигня. Закончился этот цирк вместе с его, Терри, списанием. Отработал он свой контракт да и был отправлен домой, в Манилу. Пришёл на его место другой месс-бой. Тихий, исполнительный, аккуратный. Всё стало делаться правильно и вовремя. Но вот такой веселухи у нас уже не было больше. И запомнили мы все этого перца надолго. Где-то он и сейчас работает. Может, сведёт нас на одном судне морская судьба ещё раз? Не дай бог, конечно…

Идиот

Должен сразу оговориться: слово, вынесенное в заголовок, не имеет с бессмертным произведением Фёдора Михайловича ничего общего. Здесь это – просто клинический диагноз.

Про перца этого слухи по флоту компании давно ходили. Нехорошие такие слухи. Причём, что бывает достаточно редко, все в оценках его были солидарны: и палуба, и машина, и рядовые, и офицеры. А это уже настораживало. Поэтому, когда нашему капитану пришёл телекс с деталями полёта домой и фамилией сменщика, на судне началась тихая паника. Штурмана и маслопупы бродили с удручёнными физиономиями и проклинали тот день, когда подписали контракт на это судно. Мне было легче. Я улетал домой вместе с мастером, поэтому особо не заморачивался.

Пришли мы тогда в Панаму ночью. Агент сразу привёз нашу замену на борт и мне стало ни до чего. Надо было показать новому стармеху всё в «яме», объснить систему отчётности, пересчитать все запасы, и так далее, и так далее… Освободился, подписав акт приёма-передачи, уже под утро. Хотя сменщик меня особенно и не мытарил, но как-то подустал я слегка. Заведование уж больно хлопотное у стармеха – всё судно практически, точнее – всё, что можно отнести к технической его части. Не то, что у капитана: кассу передал, новые циркуляры довёл до сведениятоварища и кури бамбук.

Поэтому я был не на шутку удивлён, услышав из капитанской каюты дикие крики. Вопили оба. И уходящий папик, и новый. А судя по некоторым знакомым мне румынским словам, обсуждали они так горячо фамильные древа друг друга. С чего бы это? И почему перешли на личности? Дела же надо передавать… Да и что можно так активно и с такой страстью, а самое главное – столь многословно, обсуждать двум профессионалам? Двух слов достаточно, чтобы обрисовать любую ситуацию, а тут… Решил не мешать этим двоим выяснять отношения, вернулся в свою каюту. А через минут десять, что-то ещё выкрикивая через плечо на ходу, ко мне влетел наш старый «первый после бога»: -Дед, ты дела сдал? Поехали отсюда к чёртовой матери! Я больше здесь находиться не могу…

Ну, взяли чемоданы, попрощались с бандой и загрузились в машину судового агента. Всю дорогу до гостинницы мастер мрачно курил в приоткрытое окно, что-то злобно бормоча про себя. И только в номере, уже распотрошив и прикончив мини-бар, немного охолонул и смог членораздельно объяснить причину такого поведения.

Новый кэп высушил ему весь мозг мелочными придирками и объяснениями, а как бы он сам это сделал. На резонный ответ : «прими дела, и будешь делать, как захочешь», разорался, как потерпевший. А наш тоже устал после четырёх месяцев контракта, и нервы тоже – ни к чёрту. Ну, и началось… Посочувствовал я капитану и порадовался про себя, что не придётся мне работать с таким психом. Потом мы отправились в аэропорт и разлетелись по домам.

И вот, после отпуска, получаю я направление на то же судно. Естественно, сменившись с капитаном в одно время, надеюсь на то, что сумматик этот, который на борту остался, тоже сейчас свой контракт закончит и сменится. Тринадцать часов полёта до Сингапура, короткая поездка по ночному городу до отеля. Сидим с электромехаником (тоже наш, питерский) в гостиннице, ждём судна. А его нет и нет. Задерживается по непонятным причинам. Даже судовой агент не знает, когда оно в «бананово-лимонный» приползёт. Неделю просидели так. Но, наконец, пароход наш ошвартовался у причала и мы радостно покинули осточертевшие номера. Прискакали в порт. Судно ещё заканчивало швартовку. Стоим, задрав головы, смотрим…

Народ палубный мечется на корме и на полубаке, таская тяжёлые швартовные концы, а с мостика несутся дикие крики капитана. Такое впечатление, что не швартовка идёт, а убивают там кого-то. Мы с электроменом переглянулись и тут же обсудили, как хорошо, что с этим упырём вместе работать не придётся и он сейчас тоже сменится. Обломал нам весь кайф агент, стоявший тут же рядом в ожидании.

-Мне жаль вас расстраивать, джентльмены, - произнёс он вдруг: - Ещё целый месяц с этим капитаном вам придётся работать.

Мы обалдели. Как это?! Ведь стандартный контракт, четыре месяца, у этого урода уже должен был истечь? Оказалось, что новый капитан внезапно тяжко приболел и попросил о продлении отпуска ещё на двадцать-тридцать дней. А, вероятнее всего, просто схитрил, чтобы Рождество и Новый Год дома отпраздновать, а не на судне. Ну, что ж – удалось, и молодец. Вот только нам теперь придётся с дураком работать… Поднялись на борт. В грузовом бюро – вся офицерская хунта: и машина, и палуба. Механики все старые, на прошлых контрактах с ними трудился. Встретились, как родные.

Естественно, спросил их, почему они так задержались – ведь неделю назад должны были придти! А они давай тут же жаловаться на кэпа… Оказывается, этот психопат так перелаялся со всеми без исключения агентами по маршруту следования парохода, что те, в отместку, стали просто по-чёрному гнобить судно. Пришли в Мадрас вовремя, но к причалу их не поставили. Передвинули в конец очереди, даже не очень заморачиваясь с объяснениями, да и держали на рейде почти семь дней. И так происходило везде.

А потом, в море, естественно, приходилось насиловать Главный двигатель, чтобы назад в расписание влезть. Вот так они и ходили всё это время.

Дела у сменщика принял быстро. А что там было особенно принимать, если я на этой железяке уже третий контракт? Посчитали топливо-масло, рассказал он мне, какие изменения произошли за время моего отсутствия, да и отпустил я его на все четыре стороны. Видели бы вы, с какой счастливой рожей он борт покидал! К машине агента аж бежал, не оглядываясь…

В течение первых двух дней я уже сцепился с папиком раз пять. По всякой фигне, преимущественно. Первая драка случилась из-за коммуникационного компьютера. В первый же полдень, отправив, как обычно, рапорт с дневными подсчётами всех и всяческих расходов в компанию, я был вынужден минут пять выслушивать крики мастера по поводу того, как я всё там порушил. Да, пять минут, не больше. Просто на большее у меня терпения не хватило и я рявкнул в ответ. Ну, а что? Не с кадетом разговаривает, базар фильтровать должен. Объяснил бы спокойно, что ему лень в капитанский офис спускаться, поэтому он сделал локальную сеть и работал со своего ноутбука, из каюты. Конечно, открыв связь с компанией, я ему эту сеть накрыл тазиком. А с другой стороны, что за дела такие?! А как мне теперь свои ежедневные обязательные сводки отсылать? Или каждый раз на поклон ползти?

Второй раз сцепились из-за моих машинёров. На стоянке в Сингапуре мы принимали топливо. Полный бункер, под три тысячи тонн, всю ночь практически. А потом ещё в узкостях маневрировали часа четыре. И мои тоже были вынуждены в машине сидеть всё это время. Поэтому, естественно, когда дали полный морской и двигатель вышел на режим, я отпустил ребят отдыхать. Ну, не железные же они. Опять была истерика: почему машина отдыхает в рабочее время? Попытался объяснить – чувствую, что не понимает меня товарищ. А точнее – не слышит. Истерит, как институтка, потерявшая невинность, упивается своими криками, как тот глухарь на токовище… Бросил я трубку телефона, не стал ему ничего объяснять. Продолжение было за ужином. Он опять завёл свою волынку. Пришлось довольно резко ответить, что за более, чем десять лет работы стармехом, я ни разу не спрашивал совета у капитанов, как мне управляться с машинным департаментом. И впредь не собираюсь. Не нравится? Обращайтесь в Лигу Сексуальных Реформ – это только там всех удовлетворяют. На моё удивление, папик в ответ на мою отповедь сморгнул, быстренько молча доел свой ужин и отстрелился из кают-компании. Неделю после этого он меня не трогал, предпочитая общаться по службе через младших штурманов. Обиделся, типа.

Потом мои механики пожаловались, что он устроил им разнос за вечерние чаепития в моей каюте. Якобы, мы там пьём совсем не чай, и он выведет нас на чистую воду и всех спишет к чёрту с величайшим позором. Пришлось опять идти разбираться. Объяснять, что высший градус капитанской капризности ему бы лучше отрабатывать на мне, а не на младших офицерах, которые в силу своего служебного положения и ответить-то ему адекватно не могут. Не знаю, понял он, или нет, но ещё на неделю утих. По крайней мере, в отношении моих подчинённых стал более сдержанным.

Ну, про особенные его знания в области двигателей внутреннего сгорания и их возможных режимах эксплуатации распространяться здесь не буду. Пару раз тоже пришлось по рукам бить. Объяснять, что на своём автомобиле он полторы тысячи миль на первой передаче не проехал бы. Да и не стал бы он так свой движок гробить, а чего же здесь разгулялся

Штурманов своих он тиранил зверски. Старший помощник уже просто не знал, куда спрятаться на пароходе. Второй с третьим на вахту шли, как на эшафот. Мог папик дать штурманцу задание, а через пять минут раздолбать за его выполнение, потому что сам за это время забыл, что приказывал, или в его голову взбрела совсем другая идея. Навигаторы, бедолаги, без его письменного распоряжения уже и в гальюн боялись ходить.

Или вот ещё: сидим в кают-компании, обедаем. Папик что-то блажит по-румынски, по обычаю брызгая на всех слюной и остатками пищи. Неприятно, но все люди воспитанные и делают вид, что свинства этого не замечают. Третий механик попытался вставить какую-то реплику в капитанскую тираду. Тоже по-румынски, заметьте! Так этот орёл вдруг ни с того-ни с сего переходит на английский и устраивает трёшнику разнос за то, что тот «вмешивается в разговор двух старших офицеров». Причём кивает на меня. Я чуть под стул не уехал. Оказывается, эта его трескотня мне предназначалась – и пофиг, что я по-румынски всего пару слов знаю, да и те в приличном обществе вслух не произносят. Нет, ну – нормальный он после этого?

Короче, месяц совместной работы с этим чудом в перьях пролетел в постоянных драках и противоборствах как-то незаметно… И вот не знаю я, хотел бы я быть на его месте в тот момент, когда он садился в машину агента на причале сингапурского порта? Наверное, мне было бы больно и обидно. Ведь, как только он занёс свою капитанскую корму в салон автомобиля, с борта раздались такие дикие крики «Ура!» и «Freedom!», что чайки с соседней помойки в панике поднялись в воздух. Причём, народ даже из вежливости не пытался скрыть свои эмоции… Орали громко и радостно.

Не знаю… Судьба морская – потёмки. Может и придётся ещё мне пересечься с этим мастером где-нибудь на борту очередного своего судна. Хотя, если честно, то желания такого пока не возникает. Правда, и зла на ушедшего кэпа, как ни старался, не смог я в себе найти. По трезвому размышлению, он больше жалости вызывает, чем ненависти. По-своему он очень одинокий и несчастный человек. Это ж надо исхитриться так себя поставить в экипаже, чтобы с ним весь контракт никто по-человечески не общался! Трудно с таким характером в море ходить… Эх, да ладно! Морской бог милостив - может и наставит когда своё неразумное чадо на путь истинный. Удачи тебе, кэп...