Зубная матушка

Глава 1

Если вы думаете, что зубная фея — это миленькое создание с крылышками, которое ночью прилетает забрать выпавший у малыша зуб и оставить взамен золотую монетку, вы жестоко ошибаетесь. Когда-то Эаким тоже верил в эти сказки. Давным-давно, когда сам был маленьким, а Бэгги еще не было и в помине. Позже он узнал, что монетки на подушку кладут родители, а зубной феи не существует. Но оказалось, то была лишь половина правды.

Пигалицу с крылышками и впрямь выдумали люди. Но Зубная матушка — совсем другое дело. Кто скажет, что она не фея? Самая что ни на есть настоящая. И желания исполняет. Правда, просит за них намного больше, чем один-единственный молочный зуб. Обо всем этом Эакиму рассказал поддатый возчик, которому он потом купил еще два пива — в обмен на подробное объяснение пути через болота. Трактирщица, услышав, о чем они болтают, выгнала обоих взашей: «Чтоб духу этой мерзости тут не было!» Возчик уснул в грязи под окнами таверны, а Эаким со всех ног помчался домой, сунул за пазуху краюшку хлеба, посмотрел всего минуточку на спящего Бэгги, родителей, и не мешкая отправился в путь.

Перепрыгивая с кочки на кочку и с трудом перебираясь через скользкие стволы поваленных деревьев, он не раз успел подумать, что без подробных указаний, куда ступать и где свернуть, давно увяз бы в трясине. Дорога к дому Зубной матушки заняла почти всю ночь. Наконец, Эаким увидел шаткие мостки, ведущие через топь к маленькому домику с единственным мерцающим окошком. Он осторожно двинулся по ним, расставив руки в стороны. В предрассветных сумерках из тины около мостков поднимались мертвые крокодильи головы с бледными слепыми глазами. По счастью, Эаким не видел этого, потому что старался не отрывать взгляда от собственных башмаков.

Вот и трухлявая дверь, поросшая плесенью и грибами. Он осторожно потянул за ручку. В лачуге было темно и пахло сыростью. Эаким немного потоптался на пороге, вглядываясь в полумрак, потом решил подать голос: «Зубная матушка? Ты здесь?» Но ему никто не ответил. Тогда он медленно пошел вперед, молясь о том, чтоб не перевернуть какой-нибудь стул и не наделать шуму. Но, как ни странно, никаких стульев на пути не оказалось. Он все шел и шел, будто хижина внутри была не меньше мили в длину. Наконец где-то вдалеке забрезжил слабый свет. Он становится все ярче, пока Эаким не обнаружил, что стоит в просторной комнате, похожей на пещеру. У стены горел один-единственный факел, а под ним на чем-то вроде кресла, заваленного тряпками, сидела старая женщина с большим жабьим ртом. Она сморщила лицо в улыбке и поманила мальчика пальцем. Он несмело подошел на пару шагов.

— Ближе мой хороший, ближе! — старуха вскочила с кресла и нетерпеливо подбежала к нему.

— Зубная матушка… — пролепетал Эаким, глядя сверху вниз в ее живые, цепкие глаза. — Мой братец Бэгги очень болен…

— Знаю, — ухмыльнулась старуха. — Но сперва посмотрим, что у тебя есть. А то мож тебе и платить нечем, касатик?

И без всякого предупреждения залезла ему рот своим коричневым грязным пальцем. Что-то хрустнуло и челюсть пронзила резкая боль. Эаким отшатнулся, но Зубная матушка крепко держала его за руку. Оглядев добытый зуб в свете факела, она сунула его за щеку и с отвратительным треском разгрызла.

— Пресновато, но пойдет. Жаль, что мал еще, табачок не куришь. От него такой приятный горьковатый привкус.

Эаким застыл, боясь пошевелиться или проглотить кровь, которой постепенно заполнялся рот.

Старуха тем временем принялась шарить руками по всему его телу.

— Посмотрим, что еще можно взять. Мелковат ты, парень, для шестнадцати лет… Селезенка жесткая, печень жидковата…

Она резко отпустила его руку, так что Эаким едва не потерял равновесие, и отступила назад к своему креслу.

— Зубы я возьму сейчас, — сообщила Зубная матушка, глядя на него своими глазками-буравчиками. — А остальное — лет через пятнадцать. У твоего Бэгги как раз будет свадьба. В тот день и рассчитаемся. Но учти, — она предостерегающе подняла палец — вздумаешь надуть, я сразу все данное назад заберу. И помрет твой братец прям на свадьбе в страшных муках. Так что не глупи, касатик. И курить начни — без зубов как раз будет, чем рот занять.

Когда Эаким толкнул дверь хижины, солнце уже поднялось над лесом. Щурясь от яркого света, он ступил на мостки и, спотыкаясь, пошел прочь. Мертвые крокодильи головы с тоской и любовью глядели ему вслед.

***

Он не помнил, как добрался домой, как переступил порог их с Бэгги спальни, как упал на кровать и с головой закутался в одеяло. Так и пролежал до полудня, пока мать не заглянула проведать, обеспокоившись, что старший не пришел к обеду. Откинув одеяло, она невольно вскрикнула. Лежа на боку, подтянув колени к подбородку, Эаким дрожал как в лихорадке. Вся его одежда была грязной и насквозь промокла от пота, а на подушке возле рта расползлось бурое пятно засохшей крови. Будь у него зубы, они бы стучали. Но увы, ни одного не осталось.

Это мать заметила не сразу, а лишь когда попыталась расспросить его, что случилось. Обливаясь слезами, она согрела воды, усадила Эакима в кадку и обмыла, словно младенца. Потом размочила в молоке немного хлеба и накормила сына, который больше не мог жевать сам.

Этот хлеб да мятая картошка станут его основной пищей на много лет вперед, пока однажды в деревню не приедет доктор с целым комплектом замечательных вставных челюстей…

А до того Эаким, известный своим веселым нравом и едкими, не по возрасту скабрезными шуточками, надолго замкнется в себе, исхудает как скелет и привыкнет ходить, опустив голову, чтобы ни с кем не встречаться взглядом.

Зато Бэгги, который с той страшной ночи пойдет на поправку, будет становиться здоровее и сильнее день ото дня. Не раз и не два он в кровь расшибет кулаки о скулы и носы деревенских задир, решивших сделать бессловесного и безвольного Эакима куклой для битья. Не раз и не два заткнет рот девицам, вздумавшим насмехаться над старшим прямо в глаза. Эаким никогда не расскажет, как лишился зубов, но Бэгги отчего-то будет чувствовать вину перед ним и стараться загладить ее насколько возможно.

Он станет таскать брата на рыбалку, на все ярмарки и потехи в окрестных деревнях, перетирать для него материну похлебку, пересказывать шуточки, услышанные от захожих торговцев — лишь бы вызвать на бледном лице чуть заметную кривую улыбку. Но со временем, несмотря на все старания Бэгги, она будет появляться все реже.

Так продлится долгих четырнадцать лет. Ровно до того дня, пока в гостиничном номере, переоборудованном под врачебный кабинет, Эаким не щелкнет впервые новенькими фарфоровыми зубами. В тот день он передумает умирать.

***

Сделка с Зубной матушкой уже давно казалась ему несправедливой. И хотя Эаким стыдился этих мыслей, он никак не мог от них отделаться. Тогда, много лет назад, он готов был отдать свои зубы, чтобы спасти брата. Готов был отдать язык, глаза и что угодно еще. Но Зубная матушка взяла намного больше — забрала его молодость, радость, обещание первой любви, веселые попойки с друзьями. Оттянув расплату, она сделала его узником, день за днем ожидающим мучительной казни.

В детстве Эаким не раз слышал сказки о ловкачах, заключивших сделки с водяным или даже самим чертом, и сумевших остаться в живых. Правда, в них героям всегда невероятно везло: то случайно узнать имя нечистого, то прикормить волшебную птичку-помощницу, а то и вовсе встретить на лесной опушке святого. Он же не мог рассчитывать на удачу. Да и Зубная матушка — не какая-нибудь бесовка, о которых все только треплются, а в глаза никто не видел.

Поразмыслив, он взял из погреба кой-чего съестного и пошел к бабке Йоло. Ее дом, как водится у ведьм, стоял на самом краю деревни. Люди редко туда заглядывали — с одной стороны, старуху немного побаивались, а с другой считали слишком немощной и дряхлой для колдовских дел. Так что за приворотами и порчами местные кумушки бегали на другой конец улицы, к молодой и острой на язык знахарке. Но Эаким ей не доверял. Если кто и мог знать что-нибудь о Зубной матушке, то скорей уж высохшая, морщинистая как столетний дуб Йоло, а не девица в кружевном чепце, которой едва стукнуло двадцать.

Двор ведьмы густо зарос бурьяном, как неухоженная могила. У дома не было даже двери — только колыхались на ветру какие-то старые тряпки. Эаким вежливо постучал по деревянному косяку, откинул рваный полог и шагнул внутрь. Там, в крохотной комнатушке сидела у очага сама Йоло, шевеля кочергой угли. Ее длинные седые космы свисали до земли, прикрывая плоскую грудь, но не считая этого она была совершенно голой. Бельмастые глаза старухи глядели прямо гостя. Эаким вежливо, с двух шагов протянул ей угощение и рассказал, зачем пришел.

В ответ ведьма долго молчала. Когда он уже начал сомневаться, расслышала ли она его просьбу, Йоло поскребла грязным ногтем промеж грудей и глухо проговорила:

— Есть способ.

И протянула к нему узкую сухую ладонь. Эаким, решив, что она просит денег, полез было в карман, но старуха брезгливо сморщилась:

— Дай руку.

Он нерешительно подчинился. Йоло как следует прощупала линии на его ладони, а потом ткнула в нее ногтем так, что под большим пальцем выступила капля крови.

— Давай-ка поглядим, как далеко все зашло, — прошелестела она и начала обнюхивать руку Эакима, по-собачьи раздувая ноздри.

Он молча ждал.

— Плохо дело, — наконец вымолвила Йоло. — Гнилью пахнет. Это твоя плоть уже гниет в кишках Зубной матушки.

Эаким похолодел.

— Ты же сказала, есть способ!

— Да, — кивнула старуха и улыбнулась, обнажив черные зубы. — Но шанс невелик. На моем веку никто не смог уйти от нее живым. Может, ты будешь первым…

***

На этот раз Эаким вышел к нужному месту всего за пару часов. Тропа будто сама ложилась ему под ноги. Он ни разу не споткнулся, не упал в грязь, не пропустил нужного поворота.

Он чувствовал, что поступает правильно, а значит, у него должно получиться. Трухлявые мостки, ведущие к хижине Зубной матушки жалобно заскрипели под его уверенными шагами. Даже мертвые крокодилы не всплыли поглядеть на героя, испугавшись факела в его левой руке.

Первым делом Эаким тщательно заткнул щель над порогом душистыми сухими травами, которые ему дала Йоло. Углем начертил на двери колдовские знаки, окропил ее освященным вином из фляги и поджег, бормоча заклятье, в котором не понимал ни слова. Трухлявое дерево быстро вспыхнуло и запылало.

Эаким развернулся и пошел домой, слыша, как за спиной глухо, слово ветер в трубе, кричит и стонет в своей ловушке Зубная матушка.

***

С того дня он заметно повеселел и намного реже стал думать о смерти. Но тоска, что поселилась в Эакиме четырнадцать лет назад, не уходила и все также грызла изнутри, словно червяк. Чтобы заглушить ее, он пару раз сходил на исповедь, отнес ведьме Йоло мешок соли, двух куриц и поросенка. Пытался даже неумело заигрывать с девицами, но те лишь хихикали и скорее переходили на другую сторону улицы. Тогда Эаким стал прикладываться к бутылке и тяжкая серая муть, давящая на сердце, наконец отступила.

Спустя пару месяцев родители, глядя на то, как Бэгги едва ли не каждый вечер волочет домой пьяного брата, забеспокоились и стали поговаривать, что старшего пора женить — может, наберется уму-разуму. Но младший успел раньше: поехал на ярмарку в соседнюю деревню, и неожиданно вернулся с невестой — востроглазой девицей лет семнадцати. Эаким, впрочем, ее совсем не разглядел, потому что дни напролет заливался элем в таверне или умирал с похмелья.

Свадебные хлопоты тоже прошли мимо него. Кажется, по-настоящему он пришел в себя уже после венчания, стоя у церкви в толпе гостей, которые кричали, поздравляя молодоженов. Бэгги в новеньком шерстяном костюме сиял широкой улыбкой, а новобрачная, напротив, шла, скромно опустив голову и прикрыв лицо фатой. Когда Эаким по обычаю подошел обнять молодых, она смущенно спряталась за мужа, вызвав у свекрови вздох умиления.

На свадебном пиру Эаким глотал эль кружку за кружкой, но никак не мог как следует запьянеть. Раздосадованный, он встал из-за стола и пошел на кухню плеснуть себе джина. В полумраке у очага виднелась белая фигурка. Неужто молодая сама хлопочет для гостей?

Заслышав его шаги, женщина повернулась и откинула фату. Из-под белого свадебного венка на Эакима глядели черные глаза-буравчики.

— Вот и свиделись, касатик, — сказала Зубная матушка.

Он хотел убежать, но ступни словно приросли к полу. Хмель стремительно покидал голову, уступая место ужасу, от которого леденело нутро. Новоиспеченная жена Бэгги подошла ближе и взяла его за плечо холодными пальцами.

— Небось, думал, — все, пропала Зубная матушка?

Эаким судорожно дернулся.

— А ведь и правда, — продолжала она. — Кабы не наш уговор — пришел бы конец старушке. Он-то меня и вытащил с того света. Зубы, кровь, да кишки держат лучше всяких печатей. Ты обещал отдать, а я — взять. Но после всего, что было, я брезгую твоей требухой. У трусов, знаешь ли, внутри кисло. Стоило бы и братца твоего уморить в назидание, да только я ж теперь мужнина жена, — Зубная матушка хихикнула. — Так что я придумала кой-чего получше — выгоню тебя с глаз долой!

Она придвинулась к Эакиму ближе, так что он почувствовал запах тины и гниющих костей.

— Ты небось думал, — зашептала она ему прямо в ухо, — «Избавлюсь от Зубной матушки, да как заживу!» Так ведь нет, не заживешь, касатик. Правда вот она: ты мертв. Умер той ночью, когда впервые ко мне заявился. Думаешь, почему тебе ни одна девка до сих пор не дала? И не даст, уж поверь. Тухлый душок ничем не перебьешь, а людям он не по нраву. Никто, кроме псов и червей не польстится на твое гнилое нутро. Можешь попросить их помочь, коли надоест неприкаянным бродить по свету, — она снова захихикала. — А ежели захочешь дальше тянуть лямку, придется и тебе питаться чьей-нибудь плотью. Ищи кого посвежее, но на крайний случай и кладбищенские гостинцы сойдут. А теперь вон, пока муженек не хватился старшего братца!

С этими словами подошла к задней двери кухни, распахнула ее и вытолкала Эакима в темный проем.

Он в последний раз обернулся на отчий дом, опустил голову и побрел прочь из деревни.

Всю ночь и весь следующий день он шатался по лесу, чувствуя нарастающий голод. Ягоды и грибы не могли заглушить его. Тогда Эаким поймал какую-то мелкую лесную зверюшку, разорвал и съел целиком, вместе с шерстью, урча от наслаждения. Голод ненадолго умолк, и он понял, что Зубная матушка не врала: теперь он упырь, ходячий труп, жадный до чужого мяса.

Ноги сами привели его к болоту. Эаким поглядел на сгоревшие мостки, на остов хижины за ними, и медленно пошел вперед, с каждым шагом все глубже проваливаясь в черную топь. Крокодильи головы с бледными слепыми глазами неслышно поднимались из тины и молча глядели на него. Им некуда было спешить.