Зря

Глава 1

Встретишь этакое на улице - и пройдешь, не заметив. Серенькое, сморщенное, горло чем-то замотано, а голова, несмотря на мороз, босая, пего-седая и растрепанная. А приглядишься, так и сороковника не дашь. Наврал Серега, или ему наврали. Ничем она не поможет, только зря время потерял.

Когда отправил слезную смску по номеру, который еле раздобыл, и после томительных минут получил ответ: "Трам. 5, Ост. "Парк", 15:00. Стойте и ждите", себя от радости не помнил. Чего ждал? Ну, не чаровницу на метле, это точно. Но ведь и не это же... недоразумение! "Звягинцев? Идемте". И-и почесала, будто опаздывая - метровыми шагами, с прямой спиной. Небось и ноги небритые... да ладно, что ему за дело до ног! Лишь бы помогло. То есть помогла.

Пятиэтажка тоже была так себе, не из элитных. Старая, правда, лет шестьдесят точно стукнуло. Хозяйка вставила ключ в скважину дрянного замка. Э, да она и краснеть умеет. Что у нее там, за дверью? Бардак, наверное, как на голове, а то и похлеще. Может, не смущать, сказать, что передумал, пока не поздно?

Звягинцев присмотрелся, и вдруг его как обухом огрело: нет, не конфузится хозяйка нисколько, наоборот, сочится довольством. В кои-то веки заманила мужика?.. Ответ в голову словно в лифте приехал, и был он не очень-то лестным, этот ответ: хозяйке от гостя не жарко и не холодно.

За дверью - темень. "Как в ноздре у негра", - чуть не ляпнул Звягинцев.

- Входи давай... - скомандовала хозяйка и нырнула в темноту, не оглядываясь.

- А мы уже на "ты"?

- ..а не хочешь - не входи, - последовал до обидного равнодушный ответ.

Ну нет! Зря он, что ли, в свой выходной выполз из дома, после недели тяжкой офисной пахоты? Звягинцев шагнул через порог и двинулся примерно в ту сторону, откуда звучал хозяйкин голос.

Темный коридор никак не желал заканчиваться. "Четвертое измерение", - мелькнуло у Звягинцева в голове что-то булгаковское. Под ногами зашуршало и пискнуло, откуда-то с потолка посыпалась то ли штукатурка, то ли сухие листья, зловеще заскрипела дверь, невидимая рука увесистым подзатыльником повернула Звягинцева вправо, а там и свет зажегся - не электрический, а дневной, только желто-черный, как перед сильной грозой. И стало ясно, что квартира не бесконечная, просто большущая: Звягинцев пять дверей насчитал по обе стороны длинного коридора. Что там, за дверями, он не видел, а коридор был запущенный, обшарпанный и унылый, с осыпающимся потолком и ободранными зелеными обоями. Заметив засаленное пятно на обоях вокруг выключателя, Звягинцев аж передернулся. Квартирка - точная копия хозяйки.

Ан нет, хозяйку-то он теперь и не узнал бы. И когда только успела переодеться в длинный, почти до пят халат! Оказалось, она и ходить умеет плавно, по-женски, и волосы у нее не замотаны в унылый кукиш на затылке, а будто на ветру разметались... От неожиданности гость выпалил первое, что на язык попросилось:

- Коммуналка бывшая, да?

- Ага, - довольно кивнула хозяйка, и волосы из мышиных стали огненно-рыжими, а потом отчаянно седыми и сами собой заплелись в толстую косу. - Четыре семьи жило, со мной - пять.

- О, и мы так на старой квартире маялись, - обрадованно подхватил Звягинцев. - В засранный сортир захочешь - жди очереди, рожу сполоснуть - тоже, телефон всю дорогу занят, "скорую" бабке не вызовешь, а если кастрюлю оставил на плите и на минуту отошел - все, хоть выливай. Или соли бухнут, или стекла накидают. Или волосню черт знает какую. Или наплюют...

- И долго так маяться пришлось? - с неподдельным сочувствием спросила хозяйка.

- Мне-то? Да там и родился. Уже на первом курсе был, когда расселили нас. Упекли, правда, к черту на кулички из центра, зато все свое!..

- А пойдем-ка в кухню, - предложила хозяйка, почесала за рыжим пушистым ухом с кисточкой и засеменила вперед, засверкала пятками в белых носках и сандалиях, указывая дорогу.

Никакого уюта в кухне не обнаружилось: краска отслаивалась от стен гигантскими лохмотьями, на трубах покоился нетронутый слой пыли. Шкаф для посуды заменяла коробка из-под телевизора, стол был журнальный, со следами утюга на полировке, единственное кресло посередине продавила явно не хозяйка с ее бараньим весом. Гостю была любезно предложена табуретка: несомненно, еще советской закалки табуретка, кряжистая, суриком крашеная и с вырезанной посередине дырой в форме то ли неудавшегося сердечка, то ли фасолины, чтобы удобнее хватать. На холодной плите рядом с чайником восседал тощий и наглый кот дворянских кровей.

- Тебе легче было, - постановила хозяйка, абсолютно непринужденно, точно была в кухне одна, плюхнувшись в кресло. Халат задрался, на колени к хозяйке тут же полез кот. - А я с детства жила в своей комнате. Квартира у родителей была - хоть на велосипеде катайся. А как в Москву перебралась, мыкалась по съемным. Вот гадюшники были, дзя! И хозяева скоты - то явятся среди ночи, выметайся, мол, а то милицию вызовем, то своих вещей натащат, не войти... Ну, я копить взялась. А на съемных невмоготу уже жить! Волосья лезут клочьями от стресса, бессонница, руки опускаются... Плюнула и купила то, что под карману было - комнату в этой вот коммуналке. Думала, вздохну свободно...

Она умолкла, поправляя перепончатой лягушачьей лапой свесившийся до подбородка ус. Из коридора приковылял младенец ростом с десятилетнего ребенка, бритоголовый и одноглазый, ткнулся хозяйке в плечо и позеленел.

- Твой? - отважился спросить Звягинцев.

- Фантом, скоро растает, - отмахнулась хозяйка, и одноглазый действительно начал исчезать на глазах, облизывая макушку метровым языком. - Так вот, вселилась я сюда, а тут такое!.. Одна соседка - бабка в маразме, в комнате туалетное ведро держала, накопит помоев за неделю, выйдет в коридор, да все, что есть в ведре, на пол хлобысь! Или на стену. Вторая бабка вроде ничего была, но ее сын-алкаш каждый день колотил, на бутылку просил. А потом валялся весь в грязи, в дерьме. В коридоре валялся, конечно, не в комнату же его такого вонючего... Третья семья - молодая пара. Если вдуматься, то уж лучше бабка в маразме, чем это жлобье. Бабка хоть под гитару не орала блатняк. Плиту займут кастрюлями, ванну - стиркой, и так каждый день. С утра до вечера. Не знаю, куда в них столько жратвы лезло и что они там стирали. Хорошо хоть в туалете целыми днями не торчали... А четвертые соседи сами не жили, сдавали комнату тетке-белоруске. Тетка была не промах: пустила жить еще четверых...

Она опять замолчала. Клыки, выросшие при упоминании о молодых жлобах, ничуть не мешали ей говорить, а вот газельи рога были явным неудобством: хозяйка почесывала их то рукой, то об стену, из которой на минуту выступила синяя воловья морда с фиалковыми глазами, взмыкнула и исчезла. Звягинцев сам не понимал, почему не удивляется.

- И... где они все теперь? - осторожно спросил он.

Хозяйка ответила не сразу.

- Первый месяц я плакала, как никогда в жизни. Слезами исходила. И ведь никуда не сбежишь, никому не пожалуешься. Меня особо не баловали, но жить я привыкла по-человечески, а не в зверинце. На второй месяц вдруг поняла, что страшно зла, никогда еще так не злилась! Ух, сколько злости во мне было! Если бы дала ей волю, камня на камне не осталось бы в этом городе! Однажды сидела, скрипела зубами, статью срочную писала под "ветер северный" из комнаты жлобов да под алкашовское "мать, дай, кому сказал!", а тут еще слышу - бабка вышла, ведром звякает. У меня в то время слух стал такой, что точно знала, когда белорусы в дальней комнате друг у друга заначки тырят. Ну точно, с ведром. А скоро и завоняло из-за двери. Хороша получилась последняя капля - целое ведро дерьма, - усмехнулась она кровавой клыкастой пастью, чинно утерла кровь рукавом и продолжала: - Мне вдруг привиделось, как я встаю, прохожу сквозь дверь, прямо в комнату этой маразматички, которую ее дети и внуки бросили, как тряпку рваную, подхожу к ней, смотрю в упор и объявляю: "Больше ты меня не будешь мучать! Никогда!".. Кофе будешь?

Звягинцев старательно замотал головой. Жутковато ему было, но интересно, как первоклашке, который еще не знает, что училка только при родителях подзатыльники не раздает.

Хозяйка высунула из-под халата длинный хвост, поставила хвостом на плиту электрический чайник, и тот скоро закипел, хотя конфорку зажигать хозяйка и не подумала. Дешевенький растворимый кофе она размешала, мгновенно вырастив на мизинце длинный, как чайная ложечка, резной ноготь с инкрустациями. Сахаром не озаботилась.

- ..Как-то вышло, что про бабку с ее ведром я до вечера не вспоминала. А на следующий день вдруг спохватилась, что бабки не слышно и не видно. Через пару дней вся квартира переполошилась, взломали ее дверь - она всегда на три замка запиралась... Нет, она жива была, только уже совсем никакая. Родные таки приехали за ней, увезли, и больше я ее не видела. Комната долго запертой стояла, потом я ее выкупила. Но я, конечно, думала, что бабка сама по себе загнулась - шутка ли, ей же девяносто шесть было! Не прошло и месяца, как дуба дал алкаш. Выбил из матери денег, сходил за бутылкой, выжрал ее прямо у ларька, вернулся в квартиру - и все. Тут уже я не сомневалась: моя работа, я ему сердце остановила! И покатилось. Белорусы пронырливые сами поняли, что им тут не жить, а хозяйку той комнаты я и на порог не пустила - устроила ей приступ астмы, да с госпитализацией. Над жлобами измывалась долго и подробно. Живы они остались, но до сих пор не очухались, уж можешь мне поверить, а скоро конец им: сгнили оба изнутри. Мать алкаша... ну, ее я не тронула, она сама не смогла жить там, где ее сыночка единственная, рожа пьяная, концы отдала. Вот и вся история.

Она счастливо улыбнулась, и волосы взметнулись вверх, встали дыбом, изобразили вопросительный знак и поменяли цвет на фиолетовый.

- Но что на меня нашло и как так удачно получилось - до сих пор не понимаю. Раньше, конечно, в докоммунальной жизни, у меня клыки-хвосты никогда не отрастали. Превратилась, видно, в кого-то от злости...

- Не пойму только, в кого, - подал Звягинцев осипший голос. Пригляделся, заметил крючок на конце каждого волоса в пышной гриве. - Что-то я такое читал... Не в хари-онаго?

- И не только. И в тануки иногда, и в нингё... Даже в амандзяку, когда опять кто-нибудь разозлит, только теперь это редко бывает... А ты-то с чем пришел?

- С соседями, - помрачнел Звягинцев. - Вот ведь сволочные люди... Мне квартира всего год как от тетки досталась. Однушка в Бирюлево. Только-только ремонт сделал, вылизал всю, как игрушечка стала. Расплатился с долгами, купил шарманку - ну, музыкальный центр, да помощнее, я ж всю жизнь мечтал! Давно присмотрел в "Техносиле", кругами ходил, облизывался, на пиве экономил... Все думал, как привезу домой, как врублю...

Хозяйка сочувственно закивала:

- В милицию жалобу накатала?

- А то... - Звягинцев чуть не плакал, так жаль себя стало. - И ведь не среди ночи врубаю, ни разу позже девяти не включил! А эта стерва - "ребенок не спит!" Хоть меняй жилье, да кто в эти ебеня поедет...

- Выбирай, как с ней поступим. Хочешь, просто машиной переедем или сосульку с крыши сбросим? Можешь заказать любую болезнь. Или ей, или ее семье - все едино. Любую смерть. Медленную, быструю - какую хочешь.

- А.. если на меня повесят?

- Люди? Нашел чего бояться.

- А чего надо бояться? - насторожился Звягинцев.

- А не знаю, как получится. Видишь, какая я теперь? И людей видеть не могу: сейчас на тебя за час так насмотрелась, что на неделю оскомина останется. А едва за порог квартиры выйду - противно, домой хочется, нечего мне там с вами делать. Еще отрастет шея двухметровая, кого-нибудь кондратий хватит по моей вине. Мне здесь лучше. Дома. Так хорошо, что и ремонта не надо.

- Со мной тоже так будет?

- Без понятия. Может, и будет. А может, как Серега, который тебе мой телефон дал, от язвы скопытишься. Это без тебя выберут.

Так он и знал. Зря смотался. Звягинцев торопливо встал.

- Лучше я еще подумаю.

- Дело хозяйское, - развела она крыльями, между которыми сидела гигантская картофелина - вареная, в мундире, но с глазами. - Надумаешь - звони.

Выйдя из подъезда, Звягинцев запрокинул голову, отыскивая взглядом окна хозяйки. Нашел почти сразу. Окна тепло светились фиолетовым.