Зов полярной звезды

Глава 1

Телеграмму принесли прямо на работу. Работники ЖЭКа сообщали, что мне необходимо срочно прописаться на новом месте, так из прежнего адреса меня уже выписали родственники. Во мне закипела обида.

— Ну, предки, спасибо. Не успел сынок покинуть отчий дом, так сразу и выписали…

В дверь кабинета постучали.

Раздался скрип, следом прозвучали шаги нескольких человек. Я глянул на дверь. Помимо миловидной медсестры Лидочки, в комнату зашли двое мужчин в форме с погонами и петлицами василькового цвета. Лица вошедших не отражали ни одной эмоции, и на долю секунды воцарилось молчание, которое показалось мне бесконечным. За это время спину от шеи до копчика прошиб холодный пот, а в памяти прокрутилась вся моя жизнь. За эти секунды я сумел перебрать все случаи, которые могли привести к визиту товарищей. На лице Лидочки смешались испуг и любопытство.

И, хотя на дворе был уже не тридцать седьмой год, а восемьдесят первый, по слухам среди коллег я прекрасно знал, что такое аресты и обыски. И понимал, что можно, а что нельзя писать в заключениях и медицинских картах.

Я встал, неосознанно переглянулся с портретом Брежнева на стене и рукавом халата промокнул лоб и пот над губой. Меня ещё ни разу не заваливали на пол и не скручивали в узел. Почему же тогда тряслись поджилки? Во взгляде Леонида Ильича я увидел поддержку.

А может, всё и не так плохо? Я не сумел вспомнить ни одного криминального случая, за который меня могли бы привлечь.

Но тогда зачем они пришли?

— Доброго дня, — выдавил я из себя. — Чем обязан?

— Вишняков Константин Алексеевич? — спросил один из мужчин, поигрывая желваками. Глаза у него были большие, небесно-голубого цвета, но отсутствие эмоций делало его взгляд мёртвым и жутким.

— Да.

Второй гэбэшник, совершенно безликий и абсолютно непримечательный, посмотрел на Лиду и одним лишь взглядом попросил её удалиться. Дверь закрыли изнутри.

— Собирайтесь, вы едете с нами, — отрезал голубоглазый, — возьмите с собой саквояж выездного врача с базовым набором того, что требуется, для помощи больному.

— Больному? Чем? Но главврач… — озадаченно начал было я.

— Вы всё узнаете на месте. Наша задача — доставить вас по назначению. Главврач получил соответствующее распоряжение и документ.

Задавать вопросы было опасно, как и отвечать отрицательно. Мне оставалось только сложить всё необходимое под пристальным взглядом двух гэбэшников и отправиться с ними по длинному коридору, прея в зимней одежде не то от жара, не то от холода.

Не покидало ощущение, что сейчас я получу выстрел или, в лучшем случае, удар в спину. Но ничего не происходило. На удивление, в коридоре и на лестнице почти никого не было. Казалось, все специально попрятались по своим кабинетам, палатам и прочим укромным норкам, чтобы лишний раз не показываться на глаза товарищам из органов.

На улице стоял заведённый УАЗ-469, известный всем как «Буревестник». Голубоглазый подсел к водителю, а второй сопровождающий открыл мне дверь и сел рядом.

Почти три часа машина неслась по дороге, минуя Экостро́вский пролив, а за окном сменялись потрясающие виды озёр, многие из которых были покрыты льдом. Проносились мимо заливы, густые леса, запорошенные снегом, и возвышающиеся сопки. Даже в темноте полярной ночи можно было в полной мере оценить великолепие северной природы. Однако всё, что интересовало меня — это циферблат наручных часов «Ракета», куда я тайком поглядывал в ожидании неизвестного и пристально следил за стрелкой, которая никак не хотела двигаться.

Когда я, молодой специалист, попал на Кольский полуостров, в областную психиатрическую больницу Мурманской области, меня всё устраивало. Я с детства зачитывался романами о путешественниках и первооткрывателях, а любимой моей кинокартиной являлась «Земля Санникова». И пусть сам я не отправлялся в экспедицию с бароном Толлем, не открывал новые неизведанные земли, но хотя бы частично мог представить себе, что чувствовали первые великие люди, ступившие на эту холодную и опасную землю. Так думал я после университета.

Но были у меня и свои скелеты в шкафу, которые, по правде говоря, служили истинными причинами того, что я так легко принял свою вынужденную ссылку. Думал ли я тогда, что здесь, в северной глухомани, мою работу и покой нарушат сотрудники в форме?

Наконец машина достигла конечного пункта. Им оказался посёлок, затерявшийся между холмами, и уставленный малоэтажными деревянными бараками. Однако «Буревестник» продолжал двигаться дальше, пока не остановился около одинокой избы на самом краю поселения.

Из дома выбежал низкорослый мужчина в суконной красно-синей шапке с помпоном на макушке и направился прямо к машине. Странный коротышка с широко посаженными глазами и круглым лицом активно жестикулировал и нервно перетаптывался с ноги на ногу.

— Быстрее! Быстрее! Ой-ох! Ой-ох! Куйва злится! Ой, как злится! —приговаривал он отрывисто и с небольшим акцентом, когда увидел людей, выходящих из машины, а в особенности меня с медицинским саквояжем.

Затем незнакомец побежал обратно, постоянно оглядываясь назад.

— Проходите, бояться вам нечего. Во всяком случае, пока, — сказал голубоглазый. Безликий гэбэшник подтвердил кивком.

Мы зашли в дом, и низенький саам, которого звали Лёлль, побежал внутрь избы, жестами приглашая идти за собой. Я прошёл в комнату и увидел обычную для своей практики картину.

Совсем молодой человек, которому по виду не было и двадцати лет, полусидя-полулёжа, скрученный дугой, разместился на кровати, подтянув к себе руки и выгнув грудную клетку вперёд, будто изображает петуха. Особенно жутким выглядело его лицо, еле освещённое тусклым светом одинокой лампочки. На лице застыла гримаса ужаса и боли. Рот, обрамлённый сухими потрескавшимися губами, растянулся на всю высоту, а непонимающие глаза ничего не видели перед собой.

Когда с уголка нижней губы больного потянулась струйка слюны, Лёлль сразу это приметил и с охами промокнул открытый рот парня носовым платком, который, очевидно, на такой случай хранился на тумбочке рядом.

За столом сидел человек лет пятидесяти пяти в очках в толстой роговой оправе. Он был в штатском: угловатый костюм аппаратчика, на соседнем стуле — добротная дублёнка. Выправка и манера держаться выдавали в нём военного. Внешне офицер был спокоен, мимические мышцы лица неподвижны. Но я уловил тревогу во взгляде, в напряжённом положении тела.

Он обернулся ко мне.

— Вишняков Константин Алексеевич, значит… Садитесь. Увы, у нас нет времени на условности. Меня зовут Круглов Пётр Сергеевич. — Он раскрыл удостоверение и продолжил: — А это — мой сын, Евгений. Опередив ваши вопросы, скажу, что главврач получил соответствующее указание о том, что вы уходите в отпуск до той даты, до которой потребуется. Далее проблем с вашей работой не возникнет. Будьте в этом уверены.

Он откашлялся и продолжил:

— Кроме всего прочего, всё, что вы увидите и услышите, никоим образом не подлежит разглашению, даже самым близким родственникам. Хотя… Они же и так вас не жалуют… И ещё… Согласитесь, врачевать в хорошей клинике где-нибудь на юге приятнее, чем служить в военно-полевом госпитале под Кабулом.

Он задержал на мне твёрдый взгляд, отчего я почувствовал себя неуютно. Пытаясь смягчить пересохшее горло, я сглотнул. Но отогнать от себя чудовищные воспоминания о родителях и опасения за своё будущее – мне удавалось плохо.

— Понял вас, Пётр Сергеевич, — хрипло ответил я и немного нервно добавил: — Да, лучше врачевать в Бразилии, где в лесах очень много диких обезьян…

Спохватившись, что игривый тон может не понравиться собеседнику, я спросил:

— Я так понимаю, мне нужно помочь вашему сыну прийти в себя?

— Правильно понимаете. Ваша задача — привести его в чувство, и только. После того, как Евгений сможет нормально двигаться, мы его увезём.

— Я возьмусь за лечение. — Твёрдо пообещал я, начиная вникать в ситуацию. — Но для точного сбора анамнеза мне нужно знать некоторые подробности. Сколько времени он уже в таком состоянии и что случилось?

Пётр Сергеевич громко вздохнул и начал рассказывать:

— Говорил ему, чтобы не ходил туда. Не послушал… — в голосе Круглова сквозила горечь, но он быстро взял себя в руки и продолжил по-военному чётко: — Три дня назад пятеро студентов, молодых пацанов, пошли на лыжах к Сейдо́зеру. Женя оставил записку, что вернётся на следующий день. Но вестей не было, поэтому вчера его начали искать, и нашли в часу хода отсюда. Лёлль обнаружил его в полуобморочном состоянии и повёл к себе домой. А там уже мои ребята шли навстречу… Из всей группы Женя — единственный, кто остался в живых.

На этом моменте Пётр Сергеевич замолчал, потирая ладонью грудь под пиджаком. Было видно, что отец немало пережил за последние сутки и искренне беспокоился о сыне.

— Ходить Женя ещё мог, кое-как ногами передвигал, опирался на Лёлля. И говорить был в состоянии, хотя получалось у него бессвязно. Бредил про гору, которая светится, про тень на склоне, да много всякой чуши собрал. Говорил, другие ребята по земле катались и кожу со своих лиц соскабливали. Одно понятно: случилось какое-то массовое сумасшествие. Подробности — кого, где и как нашли — даже не пытайтесь выяснить… Но по всем находкам видно, что студенты потеряли разум, сняли и раскидали по снегу свою одежду. Когда сына дотащили до дома Лёлля, его начало корёжить дикими судорогами. Он закричал, забился в истерике, и в итоге вот таким и остался…

За всё время, пока Петр Сергеевич говорил, он ни разу не посмотрел на сына. Но в его голосе я чувствовал угнетение, боль и усталость от горя.

Круглов продолжал:

— Ваша сфера интересов, Константин Алексеевич, мне прекрасно известна. И думается мне, что вы, во всех смыслах, — он снова пристально посмотрел мне в глаза, — лучший кандидат для взаимного сотрудничества. Если приведёте сына в чувство, вы ничего не потеряете, а только приобретёте. Даю слово офицера.

Мне ничего не оставалось, как согласиться.

Что касается фразы о том, что родители меня не жалуют, то было чистой правдой. В голове всплыло воспоминание: пьяный отец с налитыми кровью глазами бил ногами мать, лежащую на полу кухни. Я кричал, отчаянно пытался его остановить. Но что я — ребёнок – мог сделать? Отец просто отшвыривал меня в сторону, словно беспомощную собачонку. «Это — не мой сын! От кого ты его родила?» — орал он. Когда очередной эпизод издевательств заканчивался, мать подолгу не разговаривала со мной, а только смотрела злобно, с укором. Будто я — лишний. Я никак не мог понять, почему во всём, что происходит, виноват именно я.

Но как же они, эти сотрудники КГБ, прознали про это? И когда они успели навести справки? Такие вопросы было страшно задавать даже самому себе, не то, что сотрудникам.

Отправляться в Афган мне не хотелось: о войне ходили страшные слухи, — поэтому я твёрдо решил не медлить и разобраться со всем как можно быстрее.

— Известно ли что-нибудь ещё о группе пропавших людей? Как они точно себя вели? Что делали? — Я задавал вопросы, осматривая пациента.

— Расскажи, — обратился Пётр Сергеевич к Лёллю.

Коротышка сбивчиво заговорил:

— Шаман тут нужен. Без шамана не обойтись. Юнчи́на надо звать. Я можа сбегаю за Юнчи́ном?..

Круглов резко оборвал его, указывая жестом на меня:

— Вот тебе шаман! Что́ слышал от Жени, лучше расскажи!

— Они пошли на Сейдо́зеро. Ой, опасно, ой, нельзя-нельзя туда. Только шаману туда можно. Ку́йва там жил-был, на озере-то… Спал, но проснулся. Ку́йва — это великан злой, ой немало извёл народу саа́ми… До сих пор его след на горе остался. Говорят, спит он. А как сияет небо, так он каждый раз просыпается, и все-все вокруг умирают. Только шаман умеет, шаман зна-а-ает всё, а мы не знаем. Вот и сходим с ума!

Я с интересом слушал лопаря́, как ещё называли саамов, и думал: «Да уж, стоит ли бояться там чего-то, кроме стока талых вод, лишайника и мха? Пусть даже в форме гигантского человека, отпечатавшегося на скале у озера. В космос уже полетели, а всё теней боимся…»

Лёлль продолжал лопотать:

— Пошли они. А там видят — огоньки в воздухе летают вокруг. И небо зелё-ёное, говорит, как изумруды. И забоялись они огоньков, и захотели бежать оттуда, но ноги в землю будто вросли. И, говорит, наоборот, к горе тянуло всех. Они побежали к горе — и тянет туда, и страшно идти. Потом стали по земле кататься и кричать разными языками и голосами, каких земля наша не видывала. Сами себя скребут по лицу, варежки поскидывали с себя. Лыжи побросали и разбежались. Как шёл он, — Лёлль показал пальцем на Евгения, — так сам не помнит. Кто-то замёрз. А кто-то пропал. Вот он один живой такой. Мя́ндаш, наверное, своими рогами оленьими закрыл от Ку́йвы…Там я подобрал его, а потом и они нас нашли, — Лёлль кивнул в сторону двух гэбэшников.

Объяснять и возражать что-то суеверному сааму было невозможно. Он, как ребёнок, всегда говорил то, что думал, вплетая в повседневную речь магические и мистические образы мало кому известных лапландских духов и божеств.

Я призадумался. На какой-то момент я даже забыл обстоятельства, при которых попал в этот дом, и просто начал мысленно прокручивать фразы из своей статьи на тему массовых психозов в малых этнических группах. Не было ли это меря́чением? Ещё сам Владимир Бехтерев занимался исследованием этого загадочного явления, характерным для ряда народов севера.

Эта болезнь была широко известна среди полярников и даже получила название «Зов полярной звезды» или арктическая истерия. Самые сильные и устойчивые люди могли массово сходить с ума, теряли контроль над своим телом и речью, и могли исполнять чьи-то приказы, даже самые ужасные и нелогичные.

Но что же могло вызвать такое поведение у советских студентов, не подверженных суевериям? Может, они выпили какой-то отвар с психотропными веществами? Впрочем, эту мысль я придержал при себе.

— Кататонический синдром. Причины этого синдрома могут быть разнообразны, не исключаются хронические заболевания, поэтому я бы рекомендовал немедленно отвезти больного в наш диспансер для более тщательного исследования, — выдал я свой вердикт. — Помимо препаратов следует использовать электросудорожную терапию. И надо иметь в виду: если больной не сможет есть самостоятельно, его необходимо будет обеспечивать питательными веществами внутривенно.

— Исключено, — категорично сказал Круглов.

Он не желал даже слышать о том, чтобы везти сына в клинику. Чего он опасался? Возможно, огласки, испорченной биографии и будущей карьеры сына…

Так я стал заложником в избе с двумя гэбэшниками, простодушным лопарём и, молодым, безумным на тот момент сыном начальника УКГБ по Мурманской области.

***

Дни нашей разношёрстной компании проходили всегда одинаково: Лёлль кашеварил и занимался домашними делами, а я почти не отходил от больного.

Благодаря препаратам Евгений очень быстро пошёл на поправку, смог разогнуть своё скрюченное тело, а страшное выражение ужаса на лице сменилось на равнодушное спокойствие. Лишь иногда, когда кто-то говорил вслух, губы парня двигались в безмолвном повторении того, что он смог услышать и разобрать.

Пётр Сергеевич не мог круглосуточно находиться рядом с сыном, но обещал по возможности приезжать, чтобы отслеживать результаты лечения. Однако двое гэбэшников — голубоглазый Андрей и безликий Дмитрий — были на месте почти всегда, правда уже не в форме, а в обычной одежде, и теперь никак не отличались от обычных геологов. Они съездили в диспансер за недостающими лекарствами, обеспечили наше проживание всем необходимым и заодно приглядывали, чтобы впечатлительный Лёлль не притащил домой шамана, о котором он трезвонил почти круглосуточно.

Я не знал и не спрашивал, предали ли огласке дело об исчезнувших студентах, проводится ли какое-то расследование, и что сказали родителям погибших. Не знал, да и не хотел знать. Я полностью сконцентрировался на поставленной задаче и исправно выполнял присягу советского врача. Прокручивая, то ли в шутку, то ли всерьёз, в голове слова «…Внимательно и заботливо относиться к больному, хранить врачебную тайну… Врачебную тайну…», я старался помалкивать и дальше.

Однако в этом доме скрывался ещё один секрет. Когда голубоглазый куда-то отлучился, а Лёлль отправился по своим делам, ко мне подошёл безликий гэбэшник:

— У меня есть к вам вопрос как к специалисту. Надеюсь, я могу рассчитывать на конфиденциальность разговора…

Я удивлённо посмотрел на него и поспешно ответил:

— Да, разумеется. Слушаю.

— Я служил два года… В Анголе. У меня на руках умирали товарищи. С тех пор постоянно просыпаюсь от кошмаров и прочего… Если бы об этом узнали, то комиссовали по состоянию здоровья, — признался Дмитрий.

— Понимаю… Кошмары и прочее? Расскажите подробнее, пожалуйста, — попросил я своим привычным «врачебным» тоном.

— Сон один и тот же: мой друг умирает у меня на руках, но я ничего не могу с этим сделать. Запах пороха, такой сильный, даже во сне. Каждый раз я думаю, что всё происходит на самом деле, кричу и просыпаюсь в холодном поту. Иногда теряю контроль над эмоциями… Это можно как-то вылечить?

Я призадумался. Конечно, требовались дополнительные исследования, но даже на первый взгляд диагноз был очевиден.

— Можно купировать симптомы препаратами. Я напишу вам список, съездите до диспансера…

— А знаете, что ещё? — Дмитрий смотрел на меня внимательно, будто пытался убедить в том, в чём сомневался сам. — Мне тоже снится эта тень на скале, как её там… Ку́йва. Она нависает надо мной, и смотрит будто бы сквозь меня. И она говорит… Что я не спас. Что я не смог… — гэбэшник сморщился и закусил кулак.

— Понимаете, внешняя среда и различные события влияют на нас очень сильно. Не слушайте свои сны, — я постарался поддержать гэбэшника.

После этого откровения и последующих разговоров невозможно было называть Дмитрия безликим… Всё больше и больше я убеждался в том, как много горечи и печали скрывается в людях, даже в тех, кто на первый взгляд не выглядит больным или несчастным. Так я обрёл в этом доме ещё одного пациента.

Голубоглазый гэбэшник, Андрей, практически всегда молчал, и мускулы его лица были так неподвижны, как у манекена из универмага. Большую часть наших разговоров заводил Лёлль, который по характеру оказался очень добрым и открытым человеком. Он то и дело заботился о больном. Как младенцу, подносил ко рту Жени похлёбку и утирал подбородок от пролившегося бульона. Потом давал Жене кусок вяленой рыбы, который студент, отвернувшись лицом к печке, посасывал, будто маленький ребёнок — игрушку.

Ещё через день Евгений заговорил, хотя речь его была заторможена, в том числе и от препаратов:

— Где мои товарищи? — Парень растерянно смотрел по сторонам, будто только сейчас в его голову проникла капелька сознания.

— Я не знаю, — честно ответил я. — Ты помнишь, кто ты?

— Да, помню. Я Женя Круглов.

— А что ты помнишь из последних событий?

Я тщательно записывал все ответы в тетрадь.

Парень призадумался, пытаясь отыскать в своей памяти обрывки спутанных образов, и неожиданно его лицо преобразилось: в глазах появился страшный безумный блеск, а уголки губ растянулись. Он заговорил с мечтательным видом и в настоящем упоении:

— Я помню венец над небом: сине-зелёный венец и огненный свет. И слышал, что надо идти вперёд. А там ведь кто-то звал меня, кому-то я был нужен… Вот бы вернуться туда… Ты ведь тоже там будешь, — Женя бросил на меня неожиданно зловещий взгляд.

— Как это — буду? Отчего же мне там быть? — спокойно ответил я.

— Тебя уже ждут там. Двое. Передают приветы, — договорил Женя с усмешкой.

И вдруг, совершенно неожиданно, мой пациент завыл словно волк. Вытянув губы трубочкой, он выл громко-громко и отчаянно. Однако вой продолжался недолго.

Дальше он встряхнул головой и закрыл лицо ладонями, содрогаясь от тихих рыданий. Я уже набирал в шприц препарат, когда в проходе комнаты увидел Лёлля. Он подмигивал мне, эмоционально размахивал руками и что-то нашёптывал, заглатывая воздух.

— Ку́йва это всё голову морочит! Юнчи́н нужен. Ой, без шамана Женя не сможет. За Юнчи́ном побегу!

Голубоглазый Андрей, который почти круглосуточно отслеживал обстановку в доме, грозно посмотрел в сторону Лёлля, замахал на него руками и тихо, чтобы не тревожить Женю, шёпотом прикрикнул: «Не мешай. А ну пошёл вон из комнаты! Не ходи никуда, слышишь? Развели тут бесовщину!»

Лёлль расстроенно закивал головой из стороны в сторону, и было слышно, как он, удаляясь подальше, тихонько бормотал что-то на языке, который никто из присутствующих не знал.

Когда Евгений наконец успокоился и отправился в объятия Морфея, чтобы и дальше восстанавливать свои растерянные в неудачном походе силы, я выдохнул. Сел за стол и постарался как можно точнее описать обрывки воспоминаний больного и зафиксировать внешние проявления во время резких перемен в его настроении.

Чуть позже ненадолго приехал Пётр Сергеевич. Он долго стоял у постели сына и заботливо держал свою руку на его лбу. Я наблюдал за этой картиной, и что-то внутри у меня свербело и невыносимо скреблось. Я поймал себя на чувстве зависти. Наверное, я сам был готов сойти с ума, лишь бы мои родители смотрели на меня с такой любовью.

В этот день волею случая удалось поговорить с Лёллем без посторонних глаз. Он давно порывался что-то рассказать и всячески намекал на личный разговор. И когда такая возможность появилась, он быстро-быстро затараторил:

— К Юнчи́ну-шаману ходил. Он сказал, что теперь Женя всегда будет принадлежать Ку́йве. Кто пронёс огонь священного озера внутри себя, тот навсегда должен там и остаться — на озере. И стать духом и прислужником. Но Женя выжил! Это сами боги помогли ему — не иначе как снова Ку́йву в камень закрыли. Значит, так должно было случиться. Я просил… Ой, как просил… Но шаман не знает, поможет ли. Говорит, поможет, если духи-боги захотят. А кто же их разберёт, духов то…

— Послушай, Лёлль, Евгений почти пришёл в себя. Ему хорошо помогают лекарства, и я думаю, скоро он совсем встанет на ноги. О каких богах ты говоришь?

— Айе́ке — наш спаситель от злых духов. Он давно заточил Ку́йву, злого великана, в скалу над Сейдо́зером. Метнул в него молнию-стрелу, да так сильно, что великан сгорел. Один только отпечаток на горе остался. Но тело исчезло, а дух — живёт. Мы туда — ни ногой, на Сейдо́зеро-то, туда только шаману можно. Там все с ума сходят, и никто оттуда не возвращается, — твердил суеверный саа́м.

— Как это «не возвращается»? А как же советские экспедиции? Турпоходы? — Прочно вбитый в мою голову научный материализм был непобедим.

— Кто возвращается, никогда уже себе принадлежать не будет! Так и знай! Делайте со мной что хотите! Я туда никогда не пойду!

— И не ходи, кто же туда тебя зовёт? И к шаману не ходи. Завтра Жене станет ещё лучше, и его увезут отсюда. Будут лечить в санатории. В тепле. Он будет в безопасности.

Я отчасти тревожился из-за перевозбуждённого состояния Лёлля, поэтому пытался поддержать и утешить его, и уж тем более — перевести тему на что-то иное, кроме магии, шаманства и прочего колдовства, которым нет места в современном мире.

Но мы не успели договорить. Наш короткий разговор прервал неожиданно откуда-то возникший голубоглазый гэбэшник. Подслушивал или нет? Такими темпами мне скоро самому придётся лечиться от параноидального синдрома.

Я продолжал отслеживать динамику состояния больного, записывая всё в тетрадь, которую даже не надеялся затем забрать с собой. Но так было привычно и удобно.

В это время года на улице было довольно темно. Реки всё ещё скованы льдом, а метель часто размывала пространство вокруг своим мутным сиянием. Что, если бы не эта метель? Что, если бы не этот холод? Смогли бы выжить студенты?

Я с горечью думал про молодых людей, которые вполне могли отправиться к этому странному и неприступному месту в более благоприятную погоду, когда скупое полярное солнце пригреет снега, когда потянутся к нему первые растения. Что это за Ку́йва? – спрашивал я себя неоднократно. Почему люди подвержены всякого рода суевериям, почему убеждены в том, что всё может решить какой-то шаман?! Я был решительно с этим не согласен. Но как растопить эти суеверия, я не знал.

Вот я, молодой врач Константин Вишняков, безо всяких шаманов вывел больного из острого ступора. Почему люди сами себя загоняют в подобные состояния? Почему не верят в медицину? Я злился на этих тёмных людей и был точно уверен: сам я никогда не окажусь в такой ситуации. Здравый смысл — вот моя вакцина.

Однако загадочная арктическая истерия, поражающая слабые организмы, меня очень интересовала с профессиональной точки зрения. Я хотел знать как можно больше подробностей неудачного похода студентов.

Часы уже показывали ночь, когда мы все вместе пили чай, приготовленный Лёллем. Напиток был необычен и больше походил на суп, поскольку щедро был сдобрен мелкими кусочками лука и оленьим салом, как велела национальная традиция.

— Что это за варево?.. — болтал оловянной ложкой в кружке Андрей.

— Да нормальная похлёбка вроде... — ответил Дмитрий.

Лёлль, не упустив возможности поговорить на любимую тему, продолжил:

— Надо питательное кушать. Чтобы Куйва-то в голову не пробрался. Он слабых любит… Кто не ест хорошо — тот слабый.

— Да что ты заладил! — Я с опасением наблюдал за тем, как Андрей выходил из себя из-за постоянных заблуждений саама, — Надоел уже совсем! Вот рядом сидит человек науки — врач-психиатр. Он тебе и расскажет, что никаких духов нет, богов нет, и вообще ничего нет! Советская наука всё давно объяснила, доказала! Лёлль, мать твою, ты же советский человек! — Голубоглазый гэбэшник даже вскочил.

Казалось, ещё немного, и он плеснёт вот этим самым чаем прямо в лицо расстроенному лопарю.

— Андрей, не надо. Оставь его… — Дмитрий попытался успокоить товарища.

— Ладно! — Отрезал голубоглазый. — Пора спать.

Евгений давно спал крепким сном, и все остальные решили последовать указаниям гэбэшника. Я рассчитывал, что уже утром состояние больного студента совсем выровняется, и он сможет рассказать более подробно о том, что случилось.

Было очень тихо, и даже глухой ветер стих, будто говоря всем: «Вот это — ночь, чтобы ты не запутался, и лёг, когда нужно». В ежедневной почти постоянной полярной темноте только наручные часы могли указать верное время дня и ночи.

Я моментально провалился в безмятежный сон. Снилось звёздное небо. Будто лечу на космической ракете прямо к звёздам, а мимо проносятся светящиеся хвосты комет. Огоньки мелькают так быстро, что голова начинает кружиться. Но так спокойно и уютно, никогда бы не просыпался…

Раздался неожиданный грохот и ругательства. И это уже не было сном. Яркий полёт закончился так же внезапно, как и начался. Я увидел, как голубоглазый гэбэшник, который был уже одет, тряс Лёлля за грудки:

— Где он? Куда ты его дел?! Под статью пойдёшь вместе со своим шаманом!

Я вылез из-под оленьей шкуры, служившей одеялом, и попытался понять, что происходит.

Рядом стоял Дмитрий и тихо спрашивал:

— Скажи правду, Лёлль, не бойся. Ничего не будет, ты его не слушай, — Он указал на Андрея. — Мы просто Женю найдём и всё. Увезём его, а ты останешься жить, как и жил до встречи с нами… Просто скажи, где он?

Лёлль растерянно смотрел по сторонам, не понимая, чего от него хотят.

— Я же говорил! Я говорил! – испуганно залепетал он. — Женя пошёл обратно к Ку́йве. Ку́йва его захватил своим светом! И нас усыпил, чтобы Женя смог вернуться! Надо идти с Юнчи́ном на озеро! Он снегоступы мои забрал! Одежда тоже пропала! Я ничего не знаю, я спал!

— Это ты нас усыпил своей отравой. Признавайся, иначе я сейчас тебя сам к твоему Ку́йве отправлю!

— Нет-нет! Не надо меня отправлять! Всё, что угодно, только не отправляйте! Да посмотрите же! Снегоступы пропали! А я — тут. Куда мне его уводить? Он сам ушёл! Догнать его надо!

— Ладно-ладно, Андрей, отпусти его. Надо искать Женю, — вступился Дмитрий.

Наконец голубоглазый успокоился и вытер пот с лица тыльной стороной ладони, после чего решительно сказал:

— Мы сейчас пойдём его искать. Ты и твой шаман идёте с нами, проводниками. Хотя погода сегодня хорошая, но там темно, и одни мы не выйдем на правильную тропу.

— Нет! Что хотите делайте! Я не пойду! К шаману отведу вас! А туда с вами не пойду!

Ничего не говоря, гэбэшник достал пистолет Стечкина из кобуры-приклада и приставил к груди Лёлля. Было видно, как этот маленький простодушный человек боролся сам с собой, слёзы текли по его отчаянному лицу, он тихо постанывал от обиды и страха. Должно быть, в этот момент он решал, что хуже: оказаться у склонов горы, где живёт страшный великан, или умереть.

Я замер, не смея шелохнуться и что-либо сказать.

Наконец, Лёлль кивнул. После этого, не убирая пистолет, голубоглазый повернулся ко мне:

— Вы что-то слышали?

— Нет, сегодня очень крепко спал, — ответил я, мысленно прикидывая, будут ли из меня вытряхивать информацию подобным образом. Однако ничего такого не последовало.

— Берите всё, что нужно. Мы не можем его упустить. Вы идёте с нами немедля, чтобы оказать ему первую помощь. Проедем, сколько будет возможно, дальше идём на лыжах.

— А как же снаряжение… — начал было я.

— У нас есть необходимое.

Тон гэбэшника не терпел возражений. Собирались наскоро, но оделись тепло. Лёлль напялил на себя сапоги из оленьего меха, шубу и варежки. Каждому причиталась пара лыж, которые разместили на накрышные штанги «Буревестника» и крепко зафиксировали. Взяли с собой и базовое походное снаряжение, занявшее немало места и веса, и одежду для Жени — на всякий случай.

И хотя я ходил в походы в студенчестве, сейчас чувствовал себя немного не в своей тарелке. Студенческие путешествия обычно проходили в большой компании, с инструктором, по хорошо нахоженным туристским тропам. А тот путь, что предстоял сейчас, был очень опасен. При этом не было никакой уверенности, что Женя не лежит где-нибудь мёртвый, припорошенный колючим снегом.

Путь к Сейдо́зеру проходил через деревню саамов. С трудом заведя машину с помощью всяческих ухищрений, наконец, два гэбэшника, Лёлль и я отправились в сторону поселения. Проехать дальше не удалось: дорога закончилась. Пришлось снимать с машины лыжи и остальные вещи.

Лёлль как проводник шёл спереди по проложенной лыжной колее. Он всё ещё был подавлен, и не мог смириться с тем, что его заставляют идти к священному и страшному месту, которое совсем не предназначено для обычных людей.

Издалека показался ряд маленьких деревянных изб, построек и оленьих загонов. Наконец мы подошли к прямоугольному вытянутому дому небольшого размера чуть поодаль от поселения. Не стучась, гэбэшники открыли незапертую дверь и увидели коридор, где хранились многочисленные бочки, рыболовные сети, дрова, зимняя одежда и шкуры. Словом, весь скарб, который мог сослужить отличную службу в быту любого северянина.

За коридором следовала единственная комната с большим и тёплым камином. Пол был скудно устелен берёзовыми ветвями и оленьими шкурами. Шаман сидел в центре комнаты на небольшом топчане из шкур и смотрел на своих нежданных гостей без капли удивления.

Его гладкое, лишённое волос лицо было таким же красным, как и яркая одежда, в которую он был облачён. На правую руку у него были намотаны оловянные цепочки, позвякивающие от малейшего движения. Завершала образ традиционная саамская шапка на оленьем меху — каппер.

Шаман заговорил первым:

— Знаю я всё, зачем вы пришли. Я вас ждал и постился весь день, чтобы быть готовым. Ку́йва сегодня проснулся и хочет забрать свою жертву. Но я говорил с духами. Они не хотят этой смерти и не примут её. Они будут бороться.

Лёлль отчаянно замолил:

— Юнчи́н, идём с нами! Без тебя мы все погибнем!

— Я иду, но знайте, если вы идёте со мной, то можете не вернуться, — просто и безо всяких эмоций ответил шаман.

— Мы идём, — твёрдо сказал гэбэшник.

— Это ваш выбор. Тогда всё время следуйте за мной. Я отведу вас, куда нужно.

Лишних слов не требовалось. Юнчи́н был уже собран, и теперь мы все вместе отправились в путь, который проходил через Ловозёрские тундры, укрытое снегом мелкое криволесье и неизвестные тропы.

Казалось, мы шли бесконечно долго. След в след, по колее Юнчи́на, мы старались двигаться быстро, но тяжёлые рюкзаки не давали полной свободы. По пути встречались низкие худые берёзы в зимнем одеянии, выглядывали из-под белого покрывала редкие кустарники. Вдали виднелись гладкие склоны гор, и чем ближе они были, тем спокойнее становилось на душе: возможно, скоро всё закончится. Так или иначе, но закончится.

Юнчи́н шёл по некоей только ему известной тропе, однако в какой-то момент он остановился и крикнул позади идущим спутникам:

— Он здесь проходил. Следы от снегоступов!

Свежие, не успевшие покрыться снегом следы шли откуда-то со стороны. Мы решили сменить курс и отправиться прямо по ним.

Лицо покалывало мелкими иголочками от холода и ветра, хотя погода была на удивление спокойная. Спина, напротив, взопрела от движения и тёплой одежды. Я не сомневался, что и остальные участники этого отчаянного похода испытывают то же самое. Но, как известно, лучше семь раз вспотеть, чем один раз покрыться инеем.

Наконец в поле видимости стала различима замёрзшая река под склонами заснеженных скал, подпираемых острыми макушками деревьев. Даже в темноте виднелся большой тёмный выступ-силуэт на скале, словно великан с огромным бубном припал к склону и растворился, впитался в породу безо всякой надежды высвободиться.

— Вот он, Ку́йва, — прокомментировал шаман.

Все вглядывались в даль, пытаясь разглядеть Евгения, и только Лёлль не смотрел вперёд. На его лице читался страх. Первобытный страх, перерастающий в настоящую паническую атаку, потому что дыхание испуганного саама стало глубоким и частым, он по-настоящему задыхался.

Я уже начал подходить к нему, чтобы сделать успокоительную инъекцию. Но Юнчи́н меня опередил, сказав паникующему какие-то непонятные слова, отчего тот моментально успокоился. И, конечно, я как врач не мог не отметить такое любопытное явление — искреннюю веру в шамана и его магические силы. Вера такой силы, что могла остановить столь острое паническое состояние!

Какое это бесконечное раздолье для исследования в сфере психиатрии. Во мне зародились мечты о новом исследовании. Вернусь и всё опишу… Или не опишу?.. Глаза устремились в сторону гэбэшников, и надежда снова померкла. Что будет? А что будет, если мы не найдём Евгения?

Надо было торопиться. Мы снова двинулись навстречу Ку́йве. Глаза устали от напряжения и недосыпа. Мне даже стал мерещиться какой-то свет над горой. Приглядевшись получше, я понял, что это полярное сияние. Так вот же он, тот сине-зелёный венец, о котором говорил Женя! Всё ярче и ярче проявлялось сияние по мере того, как мы продвигались вперёд по следам.

— Я вижу его! Женя! — крикнул Дмитрий, но ответа не последовало.

Парень лежал под низкой сосенкой без чувств. Мы поспешили к нему. Под лыжами поскрипывал снег, тонким слоем укрывший лёд реки. В некоторых местах виднелась совсем гладкая и блестящая поверхность, в которой отражались скалы.

Я подмечал все эти детали машинально, в основном прикидывал, как помочь парню, если тот по счастливой случайности ещё не успел замёрзнуть.

Неожиданно шаман остановился, снял лыжи и сказал:

— Я остаюсь здесь. Лёлль будет рядом со мной. Вы идите и принесите студента сюда. Ку́йва вам будет мешать, когда будете возвращаться — не оборачивайтесь. Идите вперёд, что́ бы вы ни услышали.

Казалось, все, кроме меня, пропустили этот комментарий мимо ушей и уже вовсю стремились помочь молодому беглецу. Однако Юнчи́н всё ещё продолжал кричать вслед:

— Это не полярное сияние! Это Ку́йва борется с духами!

А затем началась протяжная песня. Юнчи́н предварительно выстелил на землю свой пояс в виде круга и разложил сверху металлические диски разного размера. Затем начал стучать резной колотушкой по металлу. Шаман камлал изо всех сил, а затем оставил свой импровизированный бубен и пустился в дикий и безудержный пляс. Лёлль стоял поодаль и качался в ритме песни, будто сама генетическая память подсказывала ему, что делать.

Когда мы нашли Женю, на всех накатило облегчение сродни эйфории. Женя неподвижно лежал на земле, всё ещё живой и тёплый. На нём были традиционные оленьи варежки и сапоги, благодаря которым его конечности не отмёрзли. Создавалось ощущение, что студент потерял сознание совсем недавно. Но не успел я оказать ему первую помощь, как…

Вдруг раздался выстрел. Совершенно оглушительно, рядом, грянул выстрел, от которого вздрогнули все, кроме стрелявшего голубоглазого гэбэшника. Он направил пистолет в сторону тени на скале. Дмитрий тотчас отвлёкся от Жени и стал кричать:

— Что там? Что ты делаешь, Андрей, очнись!

Голубоглазый неотрывно смотрел в сторону Ку́йвы, отчего все остальные обратили туда свои взгляды, чтобы понять, что же случилось.

А случился настоящий полярный ужас. Неожиданно раздался высокий и страшный звук, будто писк или помехи, только в сотню раз хуже и громче. Неясно было, откуда раздаётся этот звук, но мы, все трое, упали на колени и схватились за головы. Пытка не заканчивалась, а писк только усиливался.

Мне в какой-то момент захотелось оторвать себе голову, лишь бы не слышать… В глазах мелькали синие, зелёные и ещё какие-то огни, яркие, как звёзды. В этом диком звучании где-то на заднем плане слышалось камлание шамана, которое, казалось, то усиливается, то приглушается.

Я посмотрел в сторону Ку́йвы и не поверил сам себе. Там, где на скале была изображена голова великана, теперь что-то шевелилось. Будто рельеф очерчивался всё чётче и чётче, пока наконец на тёмном лице не проявились глаза. Два ярких огонька, пронизывающие душу насквозь. Полярное сияние над ними не поддавалось никаким законам физики. Огни бушевали, борясь между собой, сплетаясь или отскакивая друг от друга.

Гэбэшники отчаянно палили в воздух, пока ещё были патроны. Лица их искажали ужас и боль. Я, словно загипнотизированный, смотрел на глаза неведомого чудища в скале, не в силах оторваться.

Вдруг страшный звук покинул голову. А в следующее мгновение в моей голове раздался голос матери:

— Сынок, прости меня за всё. Иди ко мне, сынок, я жду тебя. Иди сюда, тут хорошо. Тут так тепло, совсем не холодно. Сынок… — Голос мамы плакал, разрывал на части сердце, умолял идти за ним и жестоко давил по больному.

Я чувствовал, как взопрели ладони в варежках и вспотели ноги. Стало невероятно жарко… И правда, тут совсем не холодно. Надо остудиться… Непреодолимо захотелось раздеться и пойти вперёд.

И хотя было неясно, что звучит в головах гэбэшников, но они поползли в сторону скалы, как собаки, на четырёх лапах, попутно стягивая с себя одежду и даже поскуливая тоже как-то по-собачьи. Я всё ещё не двигался с места, но уже поймал себя на том, что пытался стянуть с себя левый сапог.

Теперь уже в моей голове говорил отец:

— Сынок, ты всегда был моим сыном, им и останешься. Приходи. Мы ждём тебя. Прости за всё. Я был неправ. Прости меня, сын мой… Я люблю тебя, сын. Я горжусь тобой…

По моему лицу катились слёзы, мне нестерпимо хотелось туда. К ним. Стало ещё жарче, дышать совсем нечем, я так и стоял на коленях, пока горячие обжигающие слёзы катились по обветренному лицу. И когда я уже нагнулся, чтобы окончательно разобраться со своим сапогом, мой взгляд упал на светлое и спокойное лицо Жени. В этот самый момент парень открыл свои глаза и спросил:

— Где мои товарищи?

Эта фраза прошибла, встряхнула, всколыхнула и окатила ледяной водой.

— Где мои товарищи? — повторил я.

Затем взглянул в сторону шамана, который, оказывается, всё это время камлал, указывая, в какую сторону нужно идти. Я слышал его голос.

— Оставить сапог. Взять Женю. Смотреть на Юнчи́на. Слушать Юнчи́на. Не оборачиваться. Не оборачиваться! Главное — не оборачиваться! — повторял я мысленно за шаманом, борясь с самим собой.

Я скинул с себя все лишние вещи, включая лекарство для Жени, схватил парня за руки и поволок его, как мог. Голоса трубили, мешали, сбивали с толку. Я всё ещё плакал. Плакал как ребёнок, брошенный родителями, но не останавливался. Запинался, но не смел оглянуться. Ноги подкашивались, а в глазах сверкали разноцветные мушки.

Женя тоже плакал и тяжело дышал, но молчал, пока я волочил его беспомощное тело по льду.

— Главное — выйти отсюда. Выйти из этого озера. Не смотреть назад.

— Сынок! Не уходи от нас! Оставайся! Бросай его! Главное, чтобы ты остался! Оставь его! — теперь голоса родителей слились в единой целое и звучали потусторонне и жутко, пока наконец не превратились в угрожающее рычание.

Я знал, что Ку́йва смотрит нам вслед. Но раз за разом прокручивал в голове образ: чистое и беспомощное лицо Жени, его глаза, наполненные недоумением и тревогой. И вопрос, который молодой парень задавал уже дважды, когда находил свой разум. Ведь он не спрашивал о себе, а всегда интересовался только тем, где его товарищи. И когда я думал об этом, у меня хватало сил сделать ещё один шаг. Я шёл вперёд и вперёд. Навстречу жизни.

***

Я открыл глаза в доме шамана.

— Что это было? — задал вопрос, обращённый неизвестно к кому.

Рядом с собой увидел Женю, который полулёжа пил горячий чай. Счастливый и довольный Лёлль тоже был тут, и его улыбка растянулась до ушей при виде того, как врач-спаситель пришёл в себя. Но ответ розвучал от Юнчи́на:

— Ты выжил. Ты — сильный. Не смог Ку́йва тебя заморочить. Но и мне пришлось над тобой хорошо поработать. А Женю второй раз отбивают духи. Значит, он зачем-то нужен в мире людей…

— А где ребята? – спросил я.

— Они теперь принадлежат Ку́йве. Ушли на зов, и не вернутся больше. Пропали без следа. Ты пытался вернуться за ними, но мы тебя смогли удержать — а то бы и ты сгинул. Не помнишь?

Я провалился в свои мысли, и потому не ответил шаману. Мир, кажется, перевернулся. Но рассуждать ни о чем не хотелось. Хотелось просто радоваться, что жив, и что жив Женя. Я думал и про Дмитрия, которого так и не успел вылечить, не смог ему помочь, не смог спасти. В плену ли он у Куйвы? Я гнал эти мысли прочь в то время, как на глаза накатывались слёзы, а к горлу подкатил ком. В голове сами по себе крутились слова: «Дима, надеюсь, ты нашёл свой покой».

Лёлль поднёс мне горячую кружку.

— Тебе бы воспитателем работать или за стариками ухаживать… — Я слабо улыбнулся.

— Пей, пока горячее. Нам ещё обратно возвращаться, — ответил счастливый Лёлль.

Впоследствии выяснилось, что отец Евгения, который приехал утром в избу, не обнаружил ни своего сына, ни сотрудников, ни машину. Он рвал и метал. И быстро поставил всех на уши.

Однако когда в итоге Пётр Сергеевич узнал всю историю от свидетелей этого происшествия, в том числе от меня, он крепко пожал мне руку.

— Константин, я безмерно вам благодарен за сотрудничество и за сына. Если бы не вы…

— Пётр Сергеевич, я сделал всё, что мог. Все рекомендации Евгению я прописал. Только скажите, пожалуйста, что стало с Дмитрием и Андреем? — поинтересовался я.

— Образцовыми офицерами были, и будут награждены орденом красной звезды… Но увы… Посмертно. — Далее последовала минута молчания, и вскоре Пётр Сергеевич продолжил, — Но вы — живы. Через две недели вы полетите на вертолёте, который доставит вас на корабль.

Я с недоумением взглянул на собеседника:

— На корабль? Но у Афганистана же нет выхода к морю…

— Дошутитесь, молодой человек. — Петр Сергеевич улыбнулся.

И тогда стало ясно, что такое слово офицера: оказалось, что меня отправляют в долгую командировку на Кубу, где хоть и не живут дикие обезьяны, но тоже очень тепло. И это был поистине драгоценный подарок!

Через многие годы я узнал, что Евгений Круглов стал знаменитым альпинистом-спасателем, спасшим немалое количество жизней и покорившим не один сложнейший пик.

Значит, прав был старый шаман Юнчи́н. Нужен Женя этому миру… Сам я, конечно, не стал мистиком и не потерял свою внутреннюю силу, базирующуюся на научном материализме. На север я так и не вернулся, и больше не занимался исследованием массовых психозов.

Но даже в тёплых краях, когда ночью так тихо и ясно, что видно каждую звёздочку, я иногда смотрю на небо, и слышу еле различимый зов… Зов полярной звезды.