Золото и медь

Глава 1

Осень в Забайкалье непредсказуема. Она может долго дразнить и не отпускать от себя лето, а может обрушиться нежданно, без приглашения. Вот и в тот год, буквально еще вчера солнце немилосердно жгло спину, а сегодня утром, можно закашляться, поймав первый глоток непривычно холодного воздуха, который стал густым, колким. Он наполнен запахом затопившихся печей, стылой воды и прелого листа.

Тайга переоделась за одну ночь. Золотые свечи берез вспыхнули на фоне темного, угрюмого кедрача. Березовое золото пронзительное, звенящее под немыслимо голубым забайкальским небом.

А по утрам на пожухлую траву ложится первый утренник — седой, хрусткий иней. В такую пору в лесных падях начинается гон. Изюбрь ревет.

Зверь, так у нас уважительно называют изюбря, кричит не просто так. Его голос тянется из самой земли. Сначала это глухой, утробный стон, будто сама сопка тяжело вздыхает перед долгой зимой. Потом стон переходит в раскатистый, бархатный рев, от которого вибрирует воздух, и обрывается высоким, тоскливым свистом.

В нашем селе лучше всех делал звериные манки дядька Игнат. Был он мужик коренной, из настоящих гуранов. Лицо ветрами таежными дубленое, морщины глубокие, как распадки на хребте. Ему уже перевалило за шестьдесят, а он всё ещё промышлял и знал тайгу, как собственную ладонь. От него всегда пахло крепким табаком-самосадом, дегтем и сухой хвоей.

Бывало, зайдешь к нему в избу — печь жарко натоплена, на столе чайник пыхтит. Нальет он чаю, густого, черного, забелит молоком по-нашему, по-забайкальски, и начнет неспешно говорить.

— Ты, паря, тайгу слушай, — учил он, прихлебывая из блюдца. — Она шибко суеты не любит. В лесу как: поспешишь — людей насмешишь, а то и сгинешь.

Бересту для манка он сначала вываривал, потом ловко сворачивал и крепко стягивал суровой ниткой. Когда Игнат трубил в свой манок, даже бывалые охотники крестились. Он настолько чисто и страшно передавал голос изюбря, что по коже пробегал мороз.

В тот год осень стояла на удивление красивая, но очень суровая. По падям тянул такой хиус, что из глаз выжимало слёзы, а берёзы, будто не желая сдаваться, пылали жёлтым огнём и всё не спешили ронять листву.

Всё началось в середине сентября. Мы с Игнатом сидели во дворе и чинили упряжь. Уже вечерело. На сопки опускалась сизая дымка. И вдруг из-за хребта, со стороны Чёрной пади, раздался рёв.

Мощный, звонкий, он прокатился над макушками сосен и стих. Игнат тут же замер. Шило выскользнуло у него из огрубевших пальцев.

— Слышишь, паря? — тихо спросил он, глядя куда-то мимо меня.

— Изюбрь, — пожал я плечами. — Крупный, видать. Завтра пойдем?

— Не корову он зовет, — Игнат медленно поднялся, вытирая руки о суконные гачи. — Тоскует зверь. Слышишь, как плачет? Лето провожает.

С того вечера дядьку Игната словно подменили. Охотники говорят, что если слишком долго слушать тайгу, она начнет говорить с тобой.

Игнат перестал спать. Ночами я слышал, как скрипят половицы на его половине избы, как он выходит на крыльцо в одной исподней рубахе, не накинув курмушку, и стоит на морозе часами, вслушиваясь в темноту.

Он забросил хозяйство, не колол дрова, не давал сена корове. Днем он уходил на край села, садился на поваленную лесину и смотрел на золотые березы. В его глазах, всегда цепких и прагматичных, появилось что-то чужое. Они словно выцвели, впитали в себя холодное осеннее небо.

— Дядь Игнат, ты бы в дом шел, — сказал я ему, поеживаясь от пронизывающего ветра. — Застудишься.

Он посмотрел на меня так, будто я был деревом или камнем.

— Красиво как, паря, — прошептал он сорванным, сиплым голосом. — Аж дышать нечем. Золото кругом. А скоро снег всё укроет. Зверь это понимает. Он не соперника ищет, он с Хозяином прощается. И мне... ответить надо. По-честному ответить.

Он начал мастерить новый манок. Но не из бересты. Он срезал кору с молодого кедра, долго вымачивал ее в ручье, пока руки не покраснели от ледяной воды и не покрылись цыпками. Он не разговаривал со мной, только мычал что-то себе под нос, низко, утробно. От него перестало пахнуть табаком и домашним хлебом. Теперь от Игната несло прелой хвоей, смолой-живицей и первым снегом. Он дичал на глазах, растворялся в этой звенящей, равнодушной красоте.

Поверье у нас есть: нельзя откликаться зверю просто так, ради забавы или из любопытства. Если позовешь ради потехи - отдашь тайге свою душу.

В ночь на Покров ударил мороз. Луна висела над сопками огромная, белая, как ломоть соли. Двор заливало мертвенным светом, каждая травинка в инее искрилась.

Я проснулся от того, что хлопнула дверь. Выглянул в окно и обомлел: Игнат шел к лесу. Без ружья. Без шапки. В руках он сжимал свой новый кедровый манок.

Я накинул тулуп, сунул ноги в ичиги и бросился за ним.

— Дядь Игнат! Стой! Куда тебя леший несет?!

Он не обернулся, шел быстро, как рысь, бесшумно ступая по мерзлой земле. Я едва поспевал за ним.

Мы вошли в березовую рощу на склоне сопки. В лунном свете золотые листья казались выкованными из меди. Стояла такая звенящая тишина, что было слышно, как осыпается иней с веток.

Игнат остановился на поляне, поднял лицо к луне. Было в его фигуре что-то такое первобытное, величественное, что у меня перехватило горло. Я спрятался за стволом старой лиственницы, не смея подойти.

Из глубины тайги донесся зов. Зверь был близко. Рев ударил по ушам, заставил вибрировать грудную клетку. В нем была такая невыносимая, дикая тоска по уходящему теплу, по этой осыпающейся красоте, что у меня на глаза навернулись слезы.

Игнат поднес манок к губам и ответил.

Это не был звук охотничьего манка. Это был голос самой тайги. Игнат вложил в этот выдох всю свою жизнь, всю боль, всё восхищение этим суровым краем. Звук взмыл над сопками, закружился среди медных берез, слился с лунным светом. Он ревел, прощаясь с человеческим миром, с избами, с печным дымом.

Тайга замерла. А потом кусты стланика впереди раздвинулись.

Я не увидел зверя целиком. Только огромную, царственную тень с раскидистой короной рогов, выступившую на край поляны. Изюбрь стоял неподвижно, глядя на человека.

Игнат медленно опустил манок. Он скинул с плеч курмушку, бросил ее на мерзлую землю. Затем сделал шаг навстречу тени. Потом еще один.

— Дядь Игнат... — одними губами прошептал я, но голос меня не слушался.

Уходя, он не обернулся, просто исчез, сливаясь с тенями деревьев, с золотом и медью опадающей листвы. Зверь развернулся и бесшумно поплыл сквозь подлесок, уводя его за собой.

Утром я нашел на поляне только брошенную куртку, покрытую толстым слоем инея, да кедровый манок. Игната искали всем селом неделю. Не нашли даже следов. Старики тогда шептались, что Хозяин забрал его к себе в свиту.

А я каждую осень, когда березы вспыхивают золотом, а воздух становится колким от первого мороза, выхожу на крыльцо и слушаю. И когда из-за хребта доносится рев изюбря, мне чудится в нем знакомый, сиплый человеческий голос, который наконец-то обрел покой в самом сердце забайкальской тайги.