Знаток. Свадьба

Глава 1

Смешная чё-ё-ёлка,

Половина неба в глазах!

Идё-ёт девчо-онка

С песней на устах…

Анна Демидовна подпевала Кобзону, басившему из радио, и привычными движениями крутила ручку немецкого «Зингера» – подарка от бабушки. Шить и вязать её тоже научила бабушка; женщины Задорья язвительно называли Анну Демидовну за глаза «модницей», видя очередное платье или зимний полушубок. А школьной учительнице Анне Гринюк льстило быть модницей, нравилось ощущать себя женственной и красивой, щеголять по деревне в новых платьях, пошитых по выкройкам не из «Колхозницы», а из ГДРовских журналов – благо, профессия позволяла их выписывать без лишних вопросов. Поэтому раз в два-три месяца Анна Демидовна ездила в райцентр и покупала на невеликую учительскую зарплату отрезы поплина, ситца, шёлка и крепдешина, а по выходным дням сидела за «Зингером», стрекотала иглой, жала на педаль и создавала себе новые наряды. На пальцах не успевали заживать тёмные укольчики – напёрсток мешался и не давал чувствовать ткань.

Десять лет назад в Союз приехал Иосип Броз Тито в компании с женой Йованкой, и все советские женщины повально подхватили броскую моду югославской «первой леди». Аня ещё помнила, как мама, вздыхая, смотрела на фотографии Йованки в газетах; с первых же заработанных на стажировке денег тогда ещё Аня – никакая не Демидовна, не доросла – купила отрез ткани и сшила матери ровно такой же жакет, как у югославской первой леди. Ей после того в семье прочили карьеру великого советского дизайнера, но Аня продолжила учиться на педагога – шить ей нравилось под настроение, не хотелось превращать увлечение в рутину.

Именно карьера педагога и привела ее сюда, в Задорье. По распределению.

Критически рассмотрев получившийся кусок поплинового платья, Анна встала, потянулась до хруста — размять затёкшую спину. Шутливо обозвала себя старухой, со вздохом распустила волосы и критически поглядела в зеркало. «Ну а что, вообще зря я так о себе!» — подумалось с усмешкой. В зеркале отражалась худенькая, как камышовый стебель, блондинка с задоринкой в глазах и вздёрнутым кверху носом. И не скажешь, что двадцать восемь лет и замужем была…

Вдруг в дверь постучали.

На пороге стоял мальчишка из школы, сын работников колхоза Земляниных. Землянин-младший переминался с ноги на ногу и поправлял большую не по размеру кепку.

— Тебе чего, Лёш?

— Дзень добры! Анна Демидовна, вас там того, эт самое, к председателю вызывают.

— К председателю? – удивилась Анна. – А товарищ Кравчук уже поправился?

— Та не к тому-у! К Сизому Но… к Макару Санычу, он у нас таперь за председателя! Вы в клуб идите! – бросил мальчишка напоследок и рванул прочь – играть в лапту с друзьями.

Репутация у Макара Саныча была… своеобразная. «Макаркой Сизым Носом» местная детвора его прозвала недаром — трезвым его видели, пожалуй, только если в люльке. Нигде не работал, тунеядничал, ходил по Задорью и окрестным деревням, канючил бражку. А потом в одну ночь будто подменили человека – ни капли в рот, за себя взялся, приходил к тогдашнему председателю и прямо-таки требовал дать ему работу, любую, хоть самую сложную. Нынче Макар Саныч уже не алкаш подзаборный, а народный депутат, но у людей память долгая – так и остался за глаза Сизым Носом, тем более, что нос у него и правда был крупный, пористый, фиолетовый – как перезревшая клубника.

До клуба Анна добралась быстро — благо тот в трех домах. ИО председателя ждал в коридоре, обмахивая кепкой потное от жары лицо. При появлении учительницы он подскочил, зашептал:

— Анна Демидовна, вы мине выбачьте, шо так атрымалася…

— Макар Саныч, вы о чем? И чего в коридоре стоим?

— Да там того, энтот, гость из столицы, поразумлять с вами желает… Вы, главное, не волнуйтесь! Добре?

Из кабинета раздался громкий окрик, будто сторожевая овчарка залаяла:

— Товарищ исполняющий обязанности председателя, разговорчики! Долго вы будете женщине голову морочить? Приглашайте ко мне!

— Пожалуйте… – Макар Саныч указал на дверь и утер лоб платком из нагрудного кармана.

Анна тоже, не пойми зачем, достала из сумочки платок и принялась комкать его в руках. Вошла в кабинет.

За письменным столом, спиной к окну, сидел китель – с погонами, блестящими пуговицами, широкой ременной пряжкой, а на столе лежала страшная васильковая фуражка с красной кокардой. Всех мыслей у рассудка Анны хватило лишь на то, чтобы пискнуть три пугающие буквы: «КГБ». Когда глаза попривыкли к бьющему из-за спины кителя слепящему солнцу, над наглухо застёгнутым воротником вырисовалась тёмная безликая голова, на столе появились руки – крепкие, узловатые, с крупными костяшками; одна нетерпеливо поигрывала карандашом.

— Гражданка Гринюк? – тем же гавкающим тоном осведомился незнакомец.

— Я… – пискнула Анна.

— Данке шон. Зитцен, битте! Присаживайтесь, говорю, вы что, немецкий забыли?

— Зихь зетцен, – машинально поправила Анна блеющим голоском, присела на краешек стула.

Теперь она смогла разглядеть лицо жуткого чекиста, но лучше не стало – у того по щеке змеился белесый шрам, обычно, наверное, незаметный, только сейчас человек немного улыбался, и шрам превращал его улыбку в сардонический оскал. От её взгляда улыбка поблекла, вытянулась в тонкий дефис.

— Что, пригож? – хмыкнул чекист и смущённо отвернулся – полез за какой-то стопкой бумаг. – Это мне немчик под Берлином сапёрной лопаткой подрихтовал.

— П-простите. Вы герой. Мабыць, и не бывает героев без шрамов, – от волнения в речь влезли просторечия, за которые Анна Демидовна сама ругала учеников.

— Забудем. Моя фамилия Жигалов, зовут Глеб Петрович, майор Комитета Государственной Безопасности. Слыхали про такое учреждение?

Анна сглотнула.

— Да вы не переживайте так. Воды? – он налил в стакан из стоящего на столе графина.

— Нет, спасибо, – платочек в руках Анны уже представлял собой жалкое зрелище.

— Вы не волнуйтесь, я не кусаюсь, – грустно усмехнулся Жигалов, на мгновение опять будто оскалившись. – Хотя, честно сказать, по делу я сюда приехал серьёзному и важному.

Майор взял из стопки небольшой бумажный треугольник и положил на стол. Анна тупо уставилась на него, не узнала сразу — такие треугольники слали солдаты за неимением конвертов, а спустя секунду прочитала адрес и вспомнила – письмо Хиршбека, точно!

— Вы написали? – мягко и даже будто сочувственно спросил Жигалов.

— Я… Нет, я перевела.

— Ага, перевели, значит… Вы же учительница немецкого, так?

Она кивнула. Жигалов откинулся на спинку стула, почёсывая пальцем усы под переносицей и думая о чём-то. Отпил из стакана, пригладил тёмные с сильной проседью волосы.

«Лет сорок, а уже седой...»

— Жара-то какая, да? – после минуты молчания произнёс Жигалов.

— Да, жарко... Товарищ майор, меня теперь арестуют? Я разве что-то нарушила? В ГДР же отправляли…

— Вы поймите, гражданка Гринюк…

— Можно Анна Демидовна, мне так привычнее.

— Так вот, вы поймите, Анна Демидовна, что отправлять-то в ГДР письма можно и даже нужно. Мы теперь по одну сторону, так сказать. Но вот содержание… Да вы вот вслух прочитайте! Только переведите, пожалуйста, обратно на русский.

Анна вытащила письмо из конверта и прочла:

«Семейству Хиршбек.

Ваш любящий муж и отец Пауль Хиршбек нашёл упокоение на поле битвы 17 мая 1943 года. Он не был палачом и погиб как воин, быстрой и безболезненной смертью за благородный поступок. Просил передать Элизе, что мамины драгоценности спрятаны в доме под полом, где старый комод. Малышу Стефану – чтобы всегда оставался человеком и никогда не смел поднимать оружие на безвинных.»

С каждой прочитанной строчкой Анна приходила всё в больший ужас — какую несусветную глупость совершила, отправив это странное письмо. Ещё и с фотокарточкой.

— Ну и как вы это объясните? – хмыкнул в усы майор Жигалов, забирая письмо.

— Я… я не знаю, что сказать, товарищ Жигалов, – первоначальный испуг прошёл, сменившись настоящим страхом — теперь, когда Анна понимала, по какому поводу приехал чекист. А тот, в свою очередь, будто пытался усыпить её бдительность – смягчился, не гавкал и не ухмылялся по-волчьи, как в начале разговора. Стал похож на обычного чиновника – усталого немного, но с угрожающими васильковыми петлицами на форме.

— Мне кажется, Анна Демидовна, вы – хороший, честный советский гражданин и вряд ли затеяли какую-нибудь антисоветскую агитацию. Характеристика у вас безупречная, пионерка-комсомолка, отличница… разве что развод, конечно. Да и обидно за вас немного – столько лет учились, преподавательская практика, а там, в Магадане, кому немецкий нужен? Сами подумайте? Вы вот мне скажите, Анна, вы деревья рубить умеете? Умеете?

— Нет, – горло ей будто перетянуло удавкой, «нет» вышел еле слышный.

— Мда-а-а. А вот, может быть, стряпать умеете, а? На ораву зеков? Справитесь? – тёмные глаза сверлили без тени пощады; Анна с ответом не нашлась. – Похоже, Анна Демидовна, в Сибирь вам никак нельзя, вы вон, девушка южная, солнцелюбивая, на вредителя непохожая. Думается мне, что вы стали жертвой чьих-то злонамеренных манипуляций. Вы же сами сказали – вы письмо не писали, только перевели, так?

— Так, – робко кивнула Анна.

— Вот и ответьте мне, пожалуйста, на вопрос – кто ж вас надоумил написать эту чушь и отнести на почту?

И Анна рассказала про Демьяна с Максимкой, про их визит и просьбу отправить письмо семье Хиршбек в Лейпциг. О том, что, по сути, совершает на них донос, она поймёт лишь запоздало – выйдя из кабинета, а сейчас у неё в голове была картинка одинаковых бритоголовых людей в серых ватниках, что валят бесконечный, безбрежный лес. Жигалов кивал и быстро черкал в блокноте, вдруг перебил:

— Как фамилия у этого вашего Демьяна Рыгорыча?

— Климов…

— А у мальчишки?

— Губаревич.

— Чем Климов занимается?

Анна пожала плечами.

— Он вроде как знахарь местный, вместо фельдшера – амбулатории-то у нас нет. Люди к нему обращаются, он помогает...

— Ага, а должность у него какая?

— Нет у него должности. Просто знахарь; его ещё по-другому местные знатким называют или знатком.

— То есть нигде не числится? Антисоветский мракобесный элемент, так и запишем. Ещё и тунеядец. А вы с ним в каких отношениях состоите?

— Ни в каких, просто знакомы, – по непонятной даже для себя самой причине Анна зарделась.

— Ладно, Анна Демидовна, мне с вас нужно расписку взять и вот тут в бланке увидеть вашу подпись. Это подписка о невыезде; в течение месяца вам запрещено покидать Задорье. В город не требуется, я надеюсь?

— В город нет. А надолго это? А в райцентр?

— В райцентр можно, – секунду подумав, ответил майор. – Но не часто. Насчёт того, как долго, ничего не могу сказать, пока с Климовым не разберёмся. Мальчишка чего с вашим знахарем дружит? Родственник?

— Нет, там у мальчика в семье всё сложно, поэтому Демьян… Климов ему с учёбой помогает, чтоб тот на профессию врача потом пошёл.

— Вот как, да… Тогда, Анна Демидовна, больше к вам вопросов не имею.

— Всё, я могу идти? – робко спросила Анна, поднимаясь со стула.

— Ступайте. И впредь думайте, что и кому вы пишете. Ах да, Макар Саныча позовите, пожалуйста. Всего доброго!

Учительница удалилась, и в кабинет из-за двери сразу сунулся сначала нос, а потом и лицо ИО председателя целиком.

— Вызывали, Глеб Петрович?

— Вызывал, товарищ Петренко. Давай без панибратства, мы с тобой в баню не ходили, чтоб по имени-отчеству якшаться. Проходи, присаживайся.

Макар Саныч сел туда, где минуту назад была Гринюк, но держался он явно увереннее. Налил воды и двумя глотками осушил стакан, тем самым показывая – вообще-то это мой кабинет. Жигалов ухмыльнулся своим фирменным оскалом и уставился пристально, как голодный ящер; Петренко немного побледнел.

— Климов Демьян что за птица? Не тот ли гражданин, из-за которого месяц назад два трупа образовались при загадочных обстоятельствах? Твой предшественник ещё после того в дурдом отправился? А ты, значит, обязанности исполняешь. Тот Климов-знахарь?

— Дык, знамо дело, он.

— Та-ак, интересные дела у вас тут творятся. Круговая порука, штоль? Рука руку моет, да, Макар Саныч?

— Мы ж не по имени-отчеству, – парировал председатель. – И никаких рук никто у нас отродясь не моет. Всё честь по чести – я своё место сам працавал.

— Да не напрягайся ты! Шутковать я люблю. Говорят, ты раньше любитель выпить был?

— Что было, то быльем поросло. – Макар Саныч гордо поднял выбритый до синевы подбородок.

— Уважаю, коли не звездишь. Значит, слушай сюда, дел у нас сегодня с тобой невпроворот, так что неча рассиживаться. Приведи-ка мне… – майор выложил на стол листок с выписанными фамилиями жителей Задорья, – вот этих вот товарищей. Прям семьями. И Климова, Климова-то перво-наперво, с мальчонкою сразу. Не будем филонить – до темноты управимся.

— Не здолею сегодня. И завтра никак. Послезавтра.

Столь бескомпромиссный отказ до того удивил Жигалова, что он даже разозлиться забыл, лишь спросил:

— И чем обосновано?

— Свадьба сегодня у дочки, – пояснил председатель. – Не придёт никто, товарищ майор. И завтра полдня откисать будут, после принятого, значит. Дочка уже в ЗАГСе с зятем будущим, в райцентре. Зараз домой едут, справлять будем. Там столы ужо накрыли, гости пачакают…

— Хм… Культурное мероприятие, значит? Так и я прогуляюсь, погляжу, как вы тут живёте. Какие анекдоты про генсека в ходу, а, председатель?

— Анекдотов не жалуем, товарищ майор.

— Вот ты так всем и скажи – песни можно, анекдоты сегодня в загашнике чтоб держали.

— Тогда вы бы без формы приходили, шоль… Не то народ вас побачит да бояться буде.

— В штатском приду. А ты мне угол выделил для ночёвки? Молодец, благодарность тебе от органов внутренних дел! Дочке-то сколько лет?

— Двадцать сполнилось, Василиной звать.

— А жениху? Хороший парень-то?

Макар Саныч почему-то едва заметно поморщился.

— Да хлопчик-то гарный… Двадцать шесть ему, егерь местновый, в лесхозе работает. Валентин Эдипенко.

— А чего так морщишься, будто лимона сожрал? – удивился Жигалов.

— Та сирота он, без роду, без племени. И дурной малясь. Был жених полепше, да Васька вцепилась в Вальку своего – его, грит, батька, кохаю. Ну а я кто, шоб супротив любови идти? Она у меня дивчина горячая, глядишь, в петлю ещё залезет. Так шо мир им да любовь, как грицца.

— Вижу, хороший ты мужик, председатель. Кликай таки Петровичем наедине. Ну и напоследок покажи, где телефон тут у вас.

Дождавшись, пока Макар Саныч уйдет, Жигалов снял черную эбонитовую трубку и набрал странный номер. На другом конце провода ответили мгновенно.

— Алло, Минск на связи? Майор Жигалов беспокоит! Код: «Ключник вскрыл замочную скважину». Остапчук, ты чтоль? Здоро-ово, брат! Да по-прежнему, как говорится – у нас всё впереди, и эта мысль тревожит. Слышь, Остапчук, Гавриленко у себя? Соедини с ним, будь добр. Давай, брат, и тебе здоровья, – послышались щелчки, Жигалов послушно ждал. Щелчки кончились. – Алло-алло! Товарищ полковник, здравия желаю, майор Жигалов на связи! Да, так точно! До Задорья добрался, выявил взаимосвязь с другим делом по двойному убийству, Кравчук и второй. Так точно… Да, думаю, с письмом это как-то связано – отправителю Гринюк передал письмо наш фигурант. Так точно, подозреваемый есть. Демьян Григорьевич Климов, 27-ого года рождения. Да, тот самый, сын полка который. С мальчишкой тоже связан, посмотрите в деле... С Гринюк говорил, насчёт неё подозрений не имею – она здесь явно невольный исполнитель. Она письмо переводила. Никак нет, товарищ полковник, помощь пока не требуется. Религиозный культ? Бес его знает, конечно, но в целом похоже. Бардак здесь какой-то нехороший, приглядеться надо. Да-да, так точно, никаких бесов, товарищ полковник. Вас понял, продолжаю работу, переключаюсь на дежурного. Остапчук, брат мой, номер запиши – это клуб местный. Как трубку возьмут, Жигалова зовите, я под своим именем. Код: «Мастер замков запер дверь». Давай, удачи. Маришке привет!

Чекист повесил трубку и посидел немного, поглаживая усы, скрывавшие уродство – неудачно прооперированная разделённая губа. Постарался фриц на славу, хоть бы пулей или снарядом, а то – сапёркой, сам теперь ходячий анекдот. Усы на службе носить можно, а вот бороду никак, так что второй шрам от симпатичных учительниц не скроешь.

«А жаль» – мысленно посетовал Жигалов.

***

Майору предоставили маленький угол при бараке – хоть и комната мала, зато в одиночестве, вход отдельный да все удобства имеются. За стенкой выл соседский ребёнок, на улице мычала корова, жрущая редиску с чужого огорода. Гуси гогочут, собаки лают. Майора вновь посетила навязчивая мысль, что его сюда спровадили с глаз долой, подальше от начальства. Ну и чёрт с ними, он отпуск давно не брал, а тут деревня – загляденье, как на картинах Репина.

Он достал из чемодана штатскую одежду, снял и аккуратно повесил форму. Фуражку с васильковым околышем положил на печку, рядом – кобуру с ПМ. Надел брюки, рубашку, коричневый клетчатый пиджак. На лацкан прицепил «Орден Красной Звезды», который в пехоте ласково звали «Красной Звёздочкой». Вот и всё, можно и на свадьбу. Он почему-то надеялся увидеть там Анну Демидовну – больно в душу запали её синие глаза.

На спортплощадке возле школы поставили несколько столов буквой П, обильно накрытых соленьями, вареньями и, конечно же, пузатыми бутылями с горилкой. С соседних домов шли люди — с домашним квасом, караваями, креплёными настойками. Жигалову подмигнул сидящий на пеньке безногий дед с баяном в руках – седой как лунь и вдобавок одноглазый.

— Папироски не будет, сынко?

— Держи, отец, – Жигалов дал папиросы со спичками. – Где ж тебя так потрепало?

— На Белорусском фронте, где ж ещё. Осколками. А табе? – дед указал на шрам.

— Меня подальше, под Берлином. И смех и грех — сапёрной лопаткой, прям по всей фотокарточке.

Дед протянул крепкую ладонь.

— Знакомы будем, вояка. Афанасий Яковлевич, Землянин я. Не с планеты Земля, а фамилие такое – Землянин.

— Глеб Петрович, Жигалов. Весёлый ты старик, однако.

— А то! Ща рюмашку опрокину и забауляцца буду – заслухаешься, все девки в пляс пойдут, – Землянин рванул баян, тот траурно вздохнул — «тря-я-ям». – А ты чьих будешь?

— Да я так, отца невесты знакомый. – покривил душой майор. – А что, Афанасий Яковлевич, молодожёны-то где?

— Дык с райцентру едут поди, у нас-то расписаться негде – токо тама. Ща приедут и – эх – гульнём, как встарь!

У школьного крыльца Жигалов приметил Анну Демидовну – яркую, стройную, заметную в своём изящном платье цвета молодой листвы. Она о чём-то перешептывалась с бородатым мужиком. Тот опирался на трость, но как-то неестественно — большая часть веса всё равно приходилась на ноги, будто тот и не хромой он вовсе, а прикидывается. На пиджаке у мужика висела медалька «За отвагу»; сам он был рослый, крутоплечий, но сутулился, что твой горбун. И борода клоками — как у лешего, будто нарочно растрепана.

«Ба! Да это ж и есть знахарь!» – понял Жигалов. А у училки, видать, совесть взыграла – догадалась, что сдала сегодня Климова, прискакала с повинной. Или советуются о чём-то? Неужто и впрямь пособники? Вон у Климова какой вид озадаченный. Майор решительно направился к парочке.

— Здравия желаю, Анна Демидовна. Вижу, не рады меня снова видеть. Но придётся, работа у меня такая, – хохотнул Жигалов, обращаясь к девушке, но разглядывая её собеседника. – Познакомите с товарищем?

— Здравствуйте… Да, Демьян, познакомься, это Глеб Петрович.

— Демьян Рыгорыч, – коротко представился знаток, не менее пристально оценивая Жигалова. Глаза его не понравились майору – хваткие, внимательные, но постоянно ускользающие. – Вы к нам по службе, Глеб Петрович, али как?

Жигалов покрепче сжал ладонь знахаря, норовя покатать костяшки, но тот не давался – надо ж, лапа как тиски железные. Несколько секунд они мяли друг другу руки, а потом одновременно отпустили. Анна Демидовна едва заметно закатила глаза, вздохнула.

— А от вас ничего не спрячешь, да? Так точно, майор госбезопасности Жигалов, – выложил он все карты на стол. – По делу к вам в Задорье. По вашу, кстати, душу, Демьян Рыгорыч, тоже…

Но тут со всех сторон раздались крики – «Едут-едут!», и всё поглотила радостная какофония; разговор пришлось прервать. Звенели колокольца, бешено ревел клаксон, тарахтели моторы. На школьный двор вынырнула «полуторка» поселкового почтальона с развевающимися позади кабины разноцветными лентами, следом – новенький ЗАЗ-966, а уже за ними – мотоцикл с люлькой. Там, в уже порядком запыленном белом платье визжала радостно невеста – свисала по пояс, показывая всем тонкую полоску золота на пальце, а жених едва-едва удерживал новоиспечённую супругу, чтобы та не выпала под колеса, и придурковато улыбался. В самом конце свадебного «поезда» плелись запряженные в украшенные телеги клячи. Гости в телегах кричали, колотили в бубны, звенели снятыми с велосипедов звонками, отчего у Жигалова мгновенно заложило уши – точно снаряд где вблизи ухнул.

Из люльки выпрыгнул жених, здоровый как выпь белобрысый паренёк в нарядном костюме. Следом без видимых усилий вытягал из невесту, подбросил на руках – та расхохоталась; у самой волосы – как солома, и смех звонкий, как ручеек или колокольчик.

Тут же и дед Афанасий растянул баян и удивил майора неожиданно молодым звонким голосом:

Как-то летом на рассвете Заглянул в соседний сад, Там смуглянка-молдаванка Собирает виноград. Я бледнею, я краснею, Захотелось вдруг сказать: "Станем над рекою Зорьки летние встречать".

— Про партизан песня, – с грустной улыбкой сказала Анна Демидовна.

— А по мне – так про любовь, – отозвался знахарь.

«Ну точно пособница. Жаль», – подумал Жигалов.

Из «Запорожца» выбрался весь блестящий от пота Макар Саныч. Майор уже знал, что служебный автомобиль достался Санычу от Кравчука, того, что теперь стены в психушке калом мажет. Следовательно, что? Следовательно, у Петренко может быть свой интерес в происходящем – вон, какой карьерист, аж пить бросил.

— Ну-кась, кольца покажь! – крикнул Петренко, и невеста с улыбкой продемонстрировала кольцо, а жених чего-то засмущался. – Ну всё, таперича точно – обручилися! Ты, Валентин, дочу мою береги, зразумел? – Макар Саныч так хлопнул жениха по спине, что тот, здоровенный бугай, пошатнулся.

— Разумею я, батько…

— Медовухи пожалте, – сунулась сбоку грузная некрасивая тётка – жена Макара Саныча, Людмила. Молодые пригубили медовухи, остаток выплеснули за плечо; поднесённый каравай оба поцеловали. От фотографического взгляда Жигалова не ускользнуло рассеянное состояние жениха – пару стопок уже замахнул, штоль на радостях? Двигается как сомнамбула, под ноги пялится…

Подошёл и Демьян, поздравил молодых, пожал руку жениху, кивнул невесте. Шепнул что-то председателю, тот порозовел от удивления:

— Шо, правда? Можно?

— Пей, – сказал Демьян, – но токмо до завтра.

«Ого, да у них всё серьёзно – борьба с алкоголизмом!»

Молодожены, взявшись за руки, под выкрики и поздравления исполнили обряд: прошли вокруг стола по часовой стрелке и сели рядышком на скамью. Перед ними стояла одинаковая посуда и столовые приборы, два фужера красного цвета. Две горящие (так рано?) свечи. И зачем-то яичница в сковородке; Жигалов спросил у тётки рядом, на кой ляд, та пояснила – традиция, мол, надо им одной ложкой все яйца съесть. На крепкий и счастливый брак.

«Да, не добрался ещё просвещённый атеизм до сельской местности!»

К молодожёнам незаметно подошел знахарь, кашлянул еле слышно, и свадебная суматоха подутихла: на Климова уставилось множество глаз. Даже баянист перестал играть и приподнялся на пеньке в попытке разглядеть Климова из-за спин собравшихся.

— В общем, кхм, я шо хотел казать… Вы за дурость не принимайте, но меня сегодня Макарка… Макар Александрович попросил.

— Свадебный заговор надобно прочесть! Пред Богом шоб, как молитва! – вставила жена председателя.

— Да, Людмила Олесьевна… А я заговоры знаю малясь, так шо вот. Заместо попа побуду сегодня.

Жигалов аж присвистнул – тут до Минска-то сто километров всего, а мракобесие цветёт и пахнет. Тем временем, новоиспечённая теща, обжигая пальцы и успевая кое-как креститься, сняла горящие свечки, слепила их в одну и быстро подожгла. Демьян одобрительно кивнул, принимая воскового уродца. Повернувшись к молодоженам, он вложил свечу им в руки – так, чтобы воск потек и склеил их руки вместе, а после – быстро-быстро затараторил, так, что до Жигалова донеслись лишь последние строки:

— Я не свечки палю, а два сердца соединяю, на хлеб-соль за столом, на хорошую жизнь, на семейное счастье. Аминь.

— Ура-а-а! – завопил одноглазый баянист и без предупреждения заиграл «Свердловский вальс».

Всё-таки удачно подвернулась эта свадьба – раз в десять эффективнее любых допросов. Жигалов, как обычно на оперативной работе, старался лишний раз не делать поспешных выводов, а просто собирал информацию – сопоставлять факты он будет потом. Но уже сейчас было ясно, что версия полковника Гавриленко про религиозный культ имеет смысл. Уж больно это двойное убийство (или самоубийство?) напоминало какой-нибудь языческий ритуал, да и слухи про Задорье ходили один другого гаже – мол, и нечисть тут под каждым кустом, и «блазнится» здесь чего-то на пепелище, что после немцев осталось, и в пруд носу сунуть не смей. Всё это походило на какой-то намеренно дурацкий и бессмысленный, а оттого лишь более действенный устав секты – «Верую, ибо абсурдно». И, похоже, центральную фигуру этакого «иерофанта» здесь занимал Климов. Вон, у него и мальчишка-алтарник имеется – некий Губаревич.

«Так и запишем: промывает мозги молодёжи» – мысленно отметил майор.

Где Губаревич, кстати? Никакого пацанёнка поблизости не видать.

Гости стали рассаживаться. Тем временем Макар Саныч оттянул жениха в сторону и, держа того за пуговицу пиджака, что-то втолковывал. По глазам было видно, что ИО председателя уже принял на грудь грамм сто, а то и двести.

«Вот тебе и трезвенник!»

Жигалов прислушался.

— Ты, Валя, пойми, это ж доня моя, я ж её на вот этих вот руках… Я как щас помню, домой пришел – а она там в люльке колупается, слюни пускает, пузыри…

— Макар Саныч, свадьба же, – слабо сопротивлялся жених.

— Да ты послушай! Чтоб ты понимал, на что я ради нее… Я вам квартиру выхлопотал. В райцентре. Однушка – с унитазом, балконом, ванной. Налей – и хошь плещись як дельфин. Я сюрприз хотел, ты не говори только…

«Где квартиру взял?» – хотелось майору заорать в красную рожу народного депутата, да ещё лампу в зенки его бысстыжие направить, но он сдержался – продолжил слушать. Жених, кстати, почему-то довольным не выглядел, скорее даже огорошенным.

— Макар Саныч, да мы бы здесь у меня как-то сами… – отнекивался он.

— Да знаю я, как вы сами! Ты ж при лесхозе! У вас там барак на десять человек мужичья, носки и табак! Я ж знаю, что ты сирота, откуда тебе жилье взять?

— Ну поначалу так, там простынкой отгородились, потом может быть…

— Ты, зятек, заканчивай. Не обижай меня. На-ка лучше выпей со мной, всё ж-таки я табе таперича за отца, считай.

И от избытка чувств Макар Саныч прослезился.

Жигалов перестал подслушивать, отошёл в сторону; со всеми здоровался, запоминал имена и лица – будто фотограф. Гости уже вовсю выпивали, чокались рюмками за здоровье молодых; жениха, наконец, отпустили, и теперь они с невестой ели яичницу одной ложкой. От майора не укрылось, что на женихе будто лица нет – точно ему не квартиру посулили, а путевку в Соловки. Под столами шныряли собаки, подбирая объедки. Потихоньку темнело, закатное солнце окрашивало белые скатерти в ярко-багровый цвет. Подняв взгляд, майор увидел сидящего на дереве чумазого пацана – тот болтал голыми пятками и грыз стибренное со стола яблоко. А под деревом, опёршись на ствол, бранилась, на чём свет стоит, пьяная баба с жёлтым, уже заживающим, фингалом.

— Ты негодник такой, а ну слазь, кому говорю!

— Мамко, та не пойду я домой. У нас с дядькой Демьяном уговор.

— Ты гляди, он мать не слушает! Твоему Демьяну Свирид накостыляет щас!

— Так няхай попробует, вон он стоит, чего искать? Мамо, ты иди домой, а? Поспи маленько, а, пожалуйста?

— Максимка!

— Ну мама!..

От грустной сцены Жигалова отвлёк безногий дед, которому поставили на пенёк бутыль горилки; пришлось выпить, за Победу, конечно же.

Стоило опрокинуть рюмку, как гортань ожгло, а под ложечкой крутануло – забористая. Вдруг в ту же секунду крутившиеся у столов шавки, будто сговорившись, как оглашённые ломанулись с воем по улице. Нежившийся на солнышке толстый чёрный котяра вдруг зашипел на майора и сиганул к школе. Упорхнула прочь стая птиц. Жигалов удивлённо огляделся – чего это с животными? Тем временем Климов, стоявший поодаль, подобрал с земли какой-то предмет.

— Максимка, ты видал, чего они спужались? – крикнул он мальчику на дереве и только тут заметил стоящего неподалёку Жигалова. – О, здрасте снова, товарищ майор.

— Что это там у вас?

— Так, фитюлька, – знахарь сунул найденный предмет в карман пиджака – что-то похожее на маленькую, из тонких прутьев, метёлку.– Следите за мной, шоль?

— Работа у меня такая – следить. Надо всегда быть настороже.

— Ну да, знавали мы вашего товарища…

— Это вы на что сейчас намекаете? – сощурился Жигалов.

— Да так…

— Нет уж, договаривайте, товарищ знахарь.

— Знаток я, зна-ток! Когда ж вы, ёк-макарёк, научитесь?

— Не переводите тему. Что вы имели в виду?

Жигалов и сам не заметил, как оказался с Климовым в словесном клинче, хотя и планировал лишний раз не «светиться»; на них уже оборачивались. Знахарь, или знаток, как его там, ухмыльнулся в бороду, но глаза у него были холодные, злые – как шляпки гвоздей, какими гроб заколачивают.

-Ты ж в НКВД служил, майор, на войне-то? Ну так ты разумеешь, о чём я… Заградотряды – знашь такое слово?

— Демьян Григорьевич, прекратите! – подошедшая Анна Демидовна потянула Демьяна за рукав; тот не шелохнулся.

— Да что ты знаешь обо мне, мракобес деревенский?

— Кой-чего знаю… О таких, как ты. Чего шныряешь тут, кого шукаешь, гэпэу на выезде?

— Демьян Григорьевич!.. Глеб Петрович!

— Анна Демидовна, прошу, не влезайте в мужской разговор! – прикрикнул на девушку майор, и сразу пожалел об этом – та отступила назад, глядя на них обоих с отвращением.

— Ну и дураки! Обоим по сорок лет в обед, а сами хорохорятся как петухи в курятнике!

Резко повернувшись на каблуках, она пошла прочь. Тем временем, свадьба набирала обороты. Наконец, захмелевшие гости созрели – послышались первые выкрики «горько!», а вскоре они слились в грохочущий хор. Майор и Демьян еще недолго посверлили друг друга взглядами – точно в гляделки играли, а после, не сговариваясь, тоже принялись наперегонки драть глотку – «горько! горько!» Неловко поднялись со своих мест молодожёны, кое-как взялись за руки, но гости требовали большего. До Жигалова донеслось смущённое невестино:

— Народу-то сколько… Неловко как-то.

— А ты фатой прикройся, чтоб срамоту не разводить, – квакнула сидевшая рядом теща.

Молодые улыбнулись друг другу, Василиса накинула на голову жениху фату – из дешёвой ткани, а оттого непрозрачную, плотную, что твоя скатерть; два силуэта под тканью слились в один.

— Эт чего там, товарищи? – крикнул кто-то. – Чой-то там деется?

Гости заохали и принялись креститься, позабыв напрочь о научном атеизме: фата надулась в сизой полутьме, как воздушный шар, а потом опала вниз. Через секунду, запутавшись в фате, показалась и невеста – цветом лица она теперь сравнялась с платьем, большие темные глаза испуганно бегали, будто кого-то или что-то искали.

— А где Валька-то? Под стол убёг? – пьяно хохотнул Макар Саныч.

-А я… А он… Мы… — беспомощно пролепетала невеста. Тесть, ничтоже сумнящеся, заглянул под стол. Никакого жениха там, конечно же, не оказалось. Принялись вертеться, оглядываясь, и прочие гости.

— Ой божечки! Иисус Спаситель! – всплеснула руками Людмила Петренко. – Пропал!

-На Кавказе, я слыхал, обычно невесту похищают, а у вас...– пробормотал Жигалов, вроде как обращаясь к Климову, но тот, оказывается, уже целеустремлённо куда-то топал, едва опираясь на свою клюку. Мальчишка спрыгнул с дерева и догонял знахаря.

А гости уже вовсю хохмили про украденного жениха. В общем-то, убежать Валентин мог легко – нырнул под стол, а там, пока суматоха – в кусты, через забор и привет. Только вот как это сделать незаметно от невесты? Жигалов прошёлся до забора, с интересом поковырял наполовину отломанную доску. Дела-а…

— Неужто сбёг зятёк? Со свадьбы? – за спиной появился председатель. – Вот те на-а, Люська! А я ж говорил! И тебе, Васька, говорил! – крикнул он невесте.

Васька-Василина размазывала по лицу потёкшую тушь; гости наперебой пытались утешить невесту, выдавая шутки одна другой скабрезней. Несостоявшаяся теща и вовсе покраснела, надулась, ловила ртом воздух, как рыба, будто сейчас взорвется от возмущения. Жигалову подумалось, что ситуация пусть и нехорошая, но по-своему комичная.

— Па-а-па!

— Ну ты чего, доча? – Макар Саныч побежал к Василине.

— Батько, не убежал о-он! Бать, найди его, пожа-алуйста! – рёв невесты поднялся на октаву выше – да так, что резануло по ушам. – Папа, я его люблю!

Макар Саныч, немного протрезвев от произошедшего, вперился в Жигалова и принял максимально серьезное выражение лица.

— Товарищ майор, тут…

— Да-а-а, ситуация. Что, жениха отыскать надобно?– спросил он у невесты, та кивнула, всхлипнув. – А куда он сбёг-то?

— Не в лесхоз точно, закрыт он на ключ, – отозвался кто-то из гостей.

— В общем, давайте так. Гости пусть пьют-гуляют, и вы тоже нюни не распускайте, особенно вы, девушка, – Жигалов потрепал невесту за безвольную ручку. – Никуда ваш супруг уже от вас не денется – всё, окольцован. Да и разве от такой красы убежишь? Ну-ка отставить слёзки, у нас же свадьба, а не похороны!

«Надеюсь» – мысленно добавил Жигалов. Все эти ритуалы со свечами, странная смерть жены и матери Кравчука, а теперь еще это исчезновение откровенно дурно пахли. Очень дурно – чертовщиной. Или даже хуже того – антисоветчиной.

Майор присел на коленки перед невестой, заговорил тихо – так, чтобы прочие гости не слышали:

— Вы не волнуйтесь главное – найдётся жених, уж от меня-то не скроется. Вас же Василиной зовут?

— Больше Васькой кличут… – невеста смотрела на него как завороженная. Вернее, на шрам на щеке.

— Бросьте, ну какая вы Васька! Уже замужняя почти женщина, вам не к лицу. Он сказал хоть чего? Ну, Валентин, когда убегал.

— Дядько… да не казал он ничего! И не убегал он никуда. Его покрали!

— Что? – Жигалов невольно хохотнул от абсурдности услышанного. – Покрали? Кто покрал?

— А я не бачила… Ручищи сунулись под фату, вооот такие длинные, волосатые, и шмыг! Дёрнули, а его как не бывало! Вот вам крест! – Василина мелко перекрестилась, и за ней жест повторила мать. Жигалов поморщился.

— Ты шо мелешь, доча? – возмутился ИО председателя. – Какие руки, куда дёрнули?

— Лучше уж не крест, а честное пионерское, – майор махнул рукой Санычу, призывая того заткнуться. – Та-ак… Значит, руки дёрнули жениха? А дальше что?

— Ничего… Я из-под фаты вылезла, и всё.

— Василина, а вы выпивали сегодня? – Жигалов посмотрел на стол – да, выпивала.

— Да она на донышке только! – воскликнула несостоявшаяся теща. – У нас токмо Макар пьющий!

— Чего-о? Да я уж лет десять как…

— Молчи, ирод! Весь день квасишь! А вы, товарищ майор, мине послухайте. В сторонку вас можно? А ты не мешайся, дочу утешай! – жена Саныча отвела майора на пару шагов и прошептала: – Нехороший у нас зятёк-то, Валька, дурной. С нечистью якшается!

— Да что вы говорите? – Жигалов изобразил живой интерес. – Каким же образом?

— Каким-каким… В лес он ходит, ясно? Ох, сердце моё материнское… Говорили мы Ваське, что не дело это, но не слушает она стариков. Сколько уговаривали, а ей всё побоку – люблю его, грит, жить без него не могу. Она Макара уболтала, а я ж тоже не железная...

— А нечисть ваша тут причём?

— Та притом! Вы слухайте серьёзно, товарищ майор, не смейтесь – тут вам не Минск. В общем, есть у Вальки место заколдованное в лесу, туды он гуляет, и все о том знают. Проклятое место, нехорошее – топь это.

— И что за место, где?

— Да там, откуда он вышел!

— В смысле? – Жигалов окончательно запутался. Опять заиграл вальс неугомонный дед Афанасий, и люди пошли в пляс; крикнули тост, майору и теще сунули в руки по рюмке – ничего не поделаешь, пришлось выпить. В голове зашумело, ударило в ноги приятной слабостью. Жигалов приземлился за стол рядом с угрюмым мужиком в синих наколках, жевавшим курицу.

— А вот в том смысле! – по-мужски занюхав луковицей со стола, продолжила жена Саныча. – Сирота ж он. Вышел с лесу, когда годков пять было – чистый, упитанный, будто на убой его там кто кормил. Родителей его мы знаем – мать в том сарае пожгли, а отец у него партизан был, унёс с собой в лес младенчика ещё – успел забрать с дому. Там-то в лесу отца и прибили, а мальчонка пропал – як подземь сгинул. Война как кончилась, так и вышел он из лесу, с топкого места за ручьём. Все то место знают, проклято оно…

— И что, часто он туда шастает?

— Да только там и бывает! Макар говорит, за тем и в егеря пошёл, шоб из лесу носа не казать. Оборотень он! Волки его выкормили! Всё верно про него говорят!

— Оборотни только в погонах бывают, Людмила Олесьевна, – отшутился Жигалов и развернул женщину за плечи. – Вы лучше Василину успокойте, совсем девка раскисла. Гостей по домам не распускайте, думается мне, я с вашей бедой быстро разберусь. Будет женишок вам!

— Да вы уж постарайтеся зробить, а уж за нами не заржавеет…

— Ступайте уже, гражданка.

Жигалов вздохнул и вытер пот со лба. Да уж, и впрямь не столица, про диалектический материализм тут и слыхом не слыхивали. Майор наложил себе в тарелку пару картофелин, котлету – хоть перекусить перед розыскными мероприятиями. А может, ну его?.. Нет уж, Жигалову теперь самому стало интересно, что там за место такое, куда жених ходить повадился. Может и знахарь здесь как-то повязан. Кстати, а куда это он делся?

— Уважаемый, что за место такое топкое у вас в лесу? За ручьём которое? – обратился он к мрачному мужику по соседству.

— Уважаемые у вас в кабинетах сидят, а мине Свирид звать. На север по главной дороге направление, там налево сворот, его сразу видно. Как через ручей переедешь, там пешком в лес километр, вот и болото. В общем, недалёче тут. А табе оно на кой?

— Военная тайна.

— Та-айна… – протянул Свирид, облизывая жирные пальцы, исколотые синими перстнями. – Тож мне тайна! Вальку-фраера пошукать решил? Не надо оно табе. Не наш он хлопчик. Мож оно так и лучше.

— А чего так?

— Так кто ж ещё-то в лесу аки лешак какой сидит? Его, грят, и зверь слушается, и волк не тронет. Он жеж в лесу как дома, а у нас ему как на киче – радости никакой.

— Так егерь же, – растерянно протянул Жигалов.

— Какой егерь! Да баба у него там! Лесная баба в болоте живёт, страшенная стерва, кажут; вот он к ней грешить и повадился. Обручен с ней фраер браком бесовским – с ней Валька на болотах позабауляцца, та она после чертенят рожает. Вот табе и весь расклад, служивый, – Свирид шумно высморкался и кинул куриные кости под стол, вытер руки о штаны.

— Так а сбежал тогда зачем? – наплевав уже на диалектический материализм, Жигалов честно пытался разобраться хотя бы в этой мракобесной логике.

— Дык обручен же с той бабой! Какая ему свадьба, раз он сам бес почти? Мож спужался, что она его в бараний рог… Ты лучше это, выпей со мной. За нас с вами, за хер с ними!

Пришлось и с этим накатить. Чувствуя уже не совсем приятное опьянение, Жигалов направился к председателю – попросить ключи от машины или мотоцикла, когда его опять окликнул неугомонный дед-баянист.

— Афанасий Яковлевич, я больше не пью.

— Та не-е, сынко, я табе сказать кое-что хотел. По великому секрету!

— Весь во внимании.

— Слухай сюды, – дед понизил голос. – Ты ж жениха искать собрался?

— Ну да.

— Не ищи его.

— Чего бы это?

— А то! Ты меня как фронтовик фронтовика выслушай. Гиблое то место, там и до войны всякое творилось, а уж после… Табе Олесьевна небось наплела, что Валька-егерь оборотень или ещё чего, да?

— Ну было такое. С атеизмом вы тут в посёлке не дружите, я погляжу.

— А як же с ним подружишься, коли чертовщина кажный день творится? Вот Валька чего туда пошёл, как думаешь?

— Ну?

— Так силы свои пополнять, чтоб Васька не очухалась. Ведьмак он, точно тебе говорю, колдун гребучий, Василинку заворожил.

— Зачем?

— Так як жеж! За ним ни гроша, а она за ним як кошка волочится! А Макарка Сизый Нос-то нонче за председателя – там сразу и жильём обеспечит и должность подсуропит послаще. А когда-то на бутылку наскрести не мог…

Жигалов поморщился. Деревенские байки начинали ему надоедать.

— Эдипенко там может быть?

— Это уж ты сам смотри, но не советую я табе по ночи никуда ехать, послушай дедушку Афанасия. Сиди водку пей – завтре жених сам явится. Чего соляру жечь зазря?

Отмахнувшись от очередного предложения выпить, майор отправился к Макару Санычу за ключами. Тот уже был вдрызг пьян, сидел и рассказывал безутешной дочери, как он её «во-о-от такую крохотулю на руках носил». Не допросившись ключей у пьянчуги, майор получил их в итоге от тещи. После тихонько прокрался к мотоциклу, пока снова кто-нибудь не предложил «накатить за здоровье молодых». Свадьба, слегка поутихшая после бегства жениха, входила в пьяный раж – кто-то ссорился, другие веселились; билась посуда «на счастье», раздавались пьяные крики и радостный гомон. За пределами спортплощадки, освещённой школьными фонарями, было уже темно – хоть глаз коли.

Жигалов завёл мотоцикл «Минск», поехал по деревне. Кто не гулял, разошлись по домам – в некоторых окнах уже горел свет. Майор остановился возле лесхоза, проверил замок, поглядел в окна. Обошёл вокруг и заглянул через дырку в заборе во внутренний двор. Пусто, один трактор стоит. Придётся, видать, до лесу таки прокатиться, благо недалеко.

В наступивших сумерках лес казался гигантской чёрной стеной, окружившей Задорье. От поднявшегося ветра деревья угрожающе кивали макушками, мол, иди-иди, дурак, себе на погибель; слышался утробный свистящий гул, словно где-то бесконечно далеко великан играл на трубе. Дорога истончилась до тропинки, а вскоре и вовсе пропала. Жигалов доехал до поворота, остановился у ручья – дальше пришлось идти пешком. Мотоцикл глушить не стал – оставил гореть фару, чтоб хоть что-то видать: меж сосновыми стволами было темно, как в подземельях Лубянки. Жигалов хмыкнул, увидев пятна грязи с ручья, ведущие в чащу. Всё сошлось, дуралей и впрямь отправился в лес – и на кой только?

— Эй! Эдипенко, ты здесь? Женишок, ау!

В ответ ухнула неясыть, перепорхнула с ветки на ветку. Выругавшись, майор прошёл немного по тропинке вглубь леса: луч света от мотоциклетной фары здесь будто отрезало, и Жигалов оказался один в кромешной темноте. Пришлось поджечь спичку.

— Эдипенко! Я знаю, что ты здесь, выходи! Это Глеб Петрович, я на свадьбе у тебя гулял. А ну кончай дурить!

Глаза немного привыкли, майор углядел петляющую меж стволов тропу. Туфли увязали в размякшей почве, проваливались в мох. Жигалов чертыхнулся – не хватало ещё в топь залезть. Он спустился, скользя по грязи, со склона в прогалину, огляделся. Здесь деревья стояли реже, выглянул полумесяц, озарив мертвенным сиянием заросли кустов, валежник, упавшие деревья с корнями, торчащими, как старушечьи пальцы. Дальше лес редел, виднелось широкое тёмное болото, покрытое ряской.

— Эдипенко, твою мать! Слушай сюда – я майор госбезопасности! Если не выйдешь на счёт «три», я твою задницу на британский флаг порву. Ра-аз! Два-а!.. – считал майор, осторожно продвигаясь вперёд со спичкой в пальцах.

Дохнуло ветерком в спину, и спичку задуло. На секунду показалось, что не ветер это – будто дыхнул кто, стоя аккурат за плечом. Чувствуя, как мурашки прокатываются по позвоночнику, майор поджёг ещё одну спичку; прямо из-за плеча вновь шутливо дунули, и огонёк погас.

По привычке хватаясь за пояс, где должна была висеть кобура с оружием, он резко развернулся и уткнулся носом в мягкую темноту. Почувствовал кислый запах застарелого пота и сырой земли; прижавшаяся к лицу темнота на вкус была как грязные пальцы, за которые мамка била, если Глебка начинал их сосать – в далёком-далёком детстве. Из глаз сами собой брызнули слезы, отчего-то захотелось рыдать, и майор в самом деле завыл – что младенец, но тут его погладила по голове нежная ладонь. Прикосновение было такое ласковое, что любые страхи и горести развеялись, в голове стало пусто-пусто и наконец-то можно вдоволь сосать грязные пальцы, и никто не шлёпнет по губам. Жигалов повис на руках у странного молчаливого существа, макушкой достающего до нижних ветвей сосен.

Существо с улыбкой покачало уснувшего майора, тыкая ему в лицо огромным, в палец, соском. Жигалов, не открывая глаз, слепо нашарил сосок губами и жадно зачмокал.

Лесная баба потеребила вторую грудь, набухшую от молока, и медленно побрела в болото. Сквозь негу краем глаза майор видел её тумбообразные и покрытые чёрным волосом ноги; от ступней оставались глубокие отпечатки – как человеческие, только раза в три больше.

***

— Дядько, а чего она его сиськой не пришибла? Вы ж говорили, так буде? – спросил Максимка. Среди деревьев белела, отороченная жировыми складками, широкая спина уходящей гыргалицы.

— Фронтовик он, видать, а гыргалица сама воевала. Он ей как сынок. Ты лучше скажи, соль рассыпал, где я сказал? А то сами сейчас сиськой огребем.

— Так точно, дядько!

— Глади мне! Ну, пошла потеха! – выпрыгнув из засады, Демьян зычно крикнул. – Эй, дылда! Человека брось!

Гыргалица остановилась, неторопливо повернулась к людям. Осклабилась: с перекошенных синих губ повалила пена. Майор на её руках захныкал и покрепче ухватился зубами за сосок.

— Куда Вальку дела, дура? – негодовал знаток. – А я ж ему говорил! Со свадьбы утащила, это ж надо учудить! Ладно этот, он сам пришёл, а к людям-то на кой лезть?

Лесная баба завыла горестно, опуская майора на землю. Тот свернулся в клубочек и, не найдя сиську, захныкал, снова принялся сосать палец. Гыргалица, набычившись, враскорячку пошла на противников; огромные груди раскачивались при каждом шаге, а ноги утопали по щиколотку в болотистой почве, выворачивая комья грязи.

— Слушать она не собирается… Работаем, хлопче!

Максимка достал кадку запасённой из дому соли и быстро высыпал остатки, замыкая защитный круг. Гыргалица карабкалась вверх по склону, ставила ноги меж обнажённых древесных корней, чтобы не скользить в грязюке. Тут она резко остановилась, будто ударившись лбом о твёрдое стекло. Взвыла и взялась обходить – вдоль её пути то и дело встречались полосы щедро рассыпанной соли.

Знаток в это время достал с кармана мешочек и высыпал из него на ладонь ингредиенты для заговора, за которыми пришлось заскочить до дому: сушёную калину и отрезанный у Полкана клок шерсти. Рычащей от злости гыргалице приходилось идти по узкой тропинке меж белых дорожек. Максимка старался не смотреть на пугающую своими размерами фигуру чудовища; белесые глаза лесной бабы бешено вращались, обещая лютую смерть любому, до кого та доберется.

— Максимка, ну-кась подсоби!

Ученик с третьего раза поджёг спичку – руки тряслись от волнения. Приблизил огонёк к ладони Демьяна, взглянул вопросительно:

— Больно ж будет?

— Жги давай! А потом замыкай её, как я тебе сказал. Не оплошай токмо, не то враз сиськи отведаешь.

Сор на ладони Демьяна вспыхнул от огонька, знаток поморщился и быстро забормотал заговор:

— Чернобога псы стерегут врата,

Мост меж Навью и Явью,

Придите, псы, за ночную хмарью,

За убёгшей тварью…

Гыргалица упёрлась в очередную невидимую преграду – буквально в пяти шагах от них. Максимка схватил кадку Демьяна, бросился вкруг жуткой бабы, следившей за ними мёртвыми белёсыми зенками. Знаток от боли повысил голос:

— Остры клыки,

Лапы быстры,

Придите из тьмы...

Прежде чем гыргалица успела сообразить, Максимка высыпал соль, замыкая второй защитный круг – вокруг неё самой. Лесная баба бросилась на ученика, но ударилась лбом о невидимый барьер и отшатнулась. Демьян уже почти кричал; сор на его руке догорел, превратился в сажу.

— Приходите, псы,

За мясцом нечистым,

По берегам каменистым,

По ямам смолистым...

Максимка услышал страшный грохот, как если бы сотня солдат маршировала подкованными железом сапогами по тротуару. Мрак сгустился, полумесяц в небе потускнел. Среди древесных стволов заметались тени, ещё более густые, чем тьма, и раздался гулкий собачий лай.

— Смотреть на них не вздумай! – прервал заговор Демьян, и Максимка тут же зажмурился, но так оказалось еще страшнее. Запахло дохлой псиной, уши прорезал страшный, неестественный вой — так, наверное, выла бы собака, если ее разрезать надвое да вывернуть наизнанку. От этого воя хотелось опростаться всеми кишками и помереть, но почему-то Максимка был уверен, что и в этом случае почувствует на себе остроту их клыков.

Где-то рядом корчился от боли Демьян – калина и шерсть должны прогореть до конца, иначе заговор не сработает. Пустота, наполненная звуками чуждого мира, продолжала расширяться, оттуда рвались в Явь создания, ещё более кошмарные, чем гыргалица.

— Стойте! Хорош! Да спыняй ты, Демьян!

Кто-то кричит. Зачем, что ему нужно? Максимка с трудом поднял голову, остороэно разлепил глаза, чтобы остались только щёлочки, и увидел жениха, Валентина. Его нарядный свадебный костюм был напрочь изгваздан – с плеча свисала какая-то тина, на лицо налипла болотная ряска. Жених тормошил знатка за плечо и причитал:

— Демьян, остановись! Молю, прекрати!

Знаток умолк. Навь ещё угрожающе побурлила совсем рядом, но звуки становились тише, а силуэты псов заскулили, потеряв ориентир. Топот сапог будто свернул в сторону, начал затихать. Холодная тьма отступила, заструилась чёрными ручьями дыма под ногами.

— Спасибо, спасибо тебе, Демьян Рыгорыч, – с широкой улыбкой Валентин тряс здоровую руку знатка; тот еще мало соображал — приходил в себя после ритуала. – Не погубил мамку. Век должен буду!

Гыргалица застонала, протянув длинные руки к Валентину. Тот безбоязненно заскочил в защитный круг и обнял чудовище – насколько хватило рук. Головой он едва доставал ей до груди.

— Ну шо ты, мамо, испужалась? Всё хорошо буде, не палохайся. Тьфу ты, упеленала, як младенца, насилу выпутался. Ну тише-тише…

— Слышь, Валя… – угрожающе начал Демьян, баюкая обожжённую руку.

— Прости, прости, Демьян Рыгорыч! И ты, малой, прости. Виноватый я, и она виновата!

Гыргалица сунула жениху сиську, тот со смехом увернулся.

— Уж скоро сам отцом стану, а она меня всё накормить пытается! Ты пойми, Демьян Рыгорыч, она ж меня спасла от немцев, выходила, выкормила. Не хочет сына отпускать, вишь как.

— А меня ваше горе колышет? Нельзя ей к людям, а людям сюда нельзя – таков уговор был!

— Не повторится такого, от те крест! Она, мабыць, на свадьбу тайком прошуршала – поглядеть да благословить, видать, а там тесть про квартиру в райцентре ляпнул – вот она и не удержалась, свистнула прям из-под фаты. Боится, верно, что уеду в город, одну её оставлю.

— А как она проникла-то? Пригласить её должны были. Это ты подкинул? – Демьян показал найденный на свадьбе предмет – веточки чертополоха, скреплённые вместе человечьими волосами.

— Шо это? – прищурился Валентин.

— Скрутка ведьмина, дурак! Подбросили её, шобы твоя мамка навестить смогла. Иначе никак она явиться не может, без разрешения. Кто напакостил так?

— Мамо, кто ж тебя пригласил? – жених задрал голову посмотреть гыргалице в глаза, но та по своему обыкновению молчала. Максимка поёжился при мысли, каково это – стоять так близко к лесной бабе. А Валентину ничего, будто и впрямь мать обнимает, а не чудище какое.

А лицо у того чудища было мокрое от слёз. Великанша всхлипнула и погладила «сына» по голове. Поглядела волком на Демьяна, прижала к себе покрепче Валентина. Без слов было ясно, что она хочет сказать – не отпущу!

— Ну ты чего, мамо, я коли перееду, то буду в гости ездить, гостинцы привозить…

Гыргалица замотала головой и зарыдала пуще прежнего.

— Дядько Демьян, не пустит она его, – тихо сказал Максимка, – так и будет нам в Задорье концерты устраивать.

— Да-а… – смущённый слезами женщины, даже такой, Демьян почесал бороду. – Нехорошо это – мать с сыном разлучать. Мать не бросают…

Валентин крепко обнимал гыргалицу, шепча что-то успокаивающее, словно уже прощаясь; та по-медвежьи не то рычала, не то всхлипывала. Знаток решительно сказал:

— Слышь, Валентин! Ты ей кажи, шоб больше такого не повторялось. А я с Макаром сегодня побалакаю – должок за ним. Авось чего и зразумеем, шоб табе не уезжать никуда. Тем паче на тебе лесхоз, куда ехать, верно?

Жених от избытка чувств смог только благодарно кивнуть.

— Дядько, а с ним чего делать будем? – Максимка кивнул на сладко посапывающего в рогозе чекиста.

— Шо-нить придумаем. Есть у меня идея…

***

Раздался громкий звон, отозвавшийся в похмельной голове похоронным набатом. Жигалов еле разлепил глаза, огляделся в недоумении. К горлу подкатила тошнота, майор с трудом удержался, чтобы не стругануть прямо на скатерть. Оказалось, он спал, сидя на стуле и повесив голову на грудь.

Звенел пустой стакан, по которому колотил вилкой сидящий напротив за столом ИО председателя. Макар Саныч встал, пьяно пошатнувшись, и громко оповестил:

— С-секундочку внимания, та-ва-ри-счи!

Оставшиеся гости – многие уже разошлись – повернулись к председателю. Во главе стола сидели молодожёны – счастливая невеста и жених в свежем костюме явно с чужого плеча. Жигалову сунули в руку залапанный стакан вина, при виде которого он с трудом подавил очередной приступ тошноты. Это ж сколько он вчера выпил?..

— Как я здесь… Гхм... Что случилось?

— Тс-с, тост говорят! – зашикали на него.

В Задорье уже светало – наступило утро, и громко заголосил петух в соседнем дворе. В умат пьяный Макар Саныч высоко поднял рюмку.

— В о-общем так! Свадебный подарок от меня! Ва-алентин, ты мне таперь хто? Праильна, сын! А я заради деток во, любому! – Макар Саныч потряс кулаком в пустоту. – Так шо, сына и доча, вам жалую от отцовского сердца… дом в Задорье! А табе, сына, да-авно пора должность, шоб начальством был, а не этим, как его… игорем…

— Егерем, – подсказали ему со смехом.

— Во, да! Так шо, сына, будешь таперь начальником лесхоза. Или ишшо каким начальником… Ко-ороче, за молодых! Го-орько!

Нетрезвые жених и невеста принялись целоваться – уже без фаты. Жигалов недоумевал – вроде же Саныч квартиру подарить обещался. Хорохорился перед зятем? Или он это и вовсе выдумал? Мысли слиплись как остывшие котлеты на блюде. Все выпили, Жигалов тоже пригубил в надежде избавиться от головной боли, но зря – от вкуса алкоголя желудок взбунтовался и бил полундру. Не смог почему-то выпить и Макар Саныч – дважды подносил стопку к губам, морщился, потом всё же сдался, поставил обратно на стол; тоскливо поглядел на рассветное зарево. Жигалов подавил очередной бунт во внутренних органах, огляделся: гости болтали, смеялись, тянули какую-то заунывную песню. У пенька в обнимку с баяном громогласно храпел Афанасий Яковлевич.

— Ну шо, как состояние, товарищ майор? – на скамью рядом приземлился Демьян. Он так ехидно улыбался в бороду, что у Жигалова аж кулаки зачесались.

— А, знахарь… А что вчера было?

— Знаток, а не знахарь! А вчера ты напился в крендель, майор. Шо, непривычный к нашей горилке? Давай лучше самогону, от него башка не так хворает, – Демьян разлил по рюмкам мутной жидкости из бутылки. Левая ладонь у него была перебинтована. – Ты-то вчера и водки бахнув, и винища сверху накатил!

— Мы с вами… на «ты» не переходили.

— А вот давай по одной пропустим и перейдём. Шоб поправило тебя, а?

— Не хочу… – вяло отказывался чекист. Демьян ухмыльнулся, в его глазах заиграли весёлые искорки.

— Как это не хочешь? А за здоровье молодых?

Вновь раздались пьяные крики «Горько! Горько!». Майор обречённо поглядел на рюмку.