Знаешь, я больше не скучаю по временам, когда мы были детьми

Знаешь, я больше не скучаю по временам, когда мы были детьми

Выйдя из ванной, она обнаружила, что всё вернулось на круги своя. Комнату залили лучи раннего солнца, рассеивая сумрак. Шум просыпающегося города и птичий щебет, доносившиеся из открытого окна, смешивались с мерным потрескиванием проигрывателя — игла продолжала вхолостую скользить по давно отыгравшему винилу.

О пережитом ужасе напоминала лишь вязкая багровая лужа в центре комнаты. От неё тянулись следы: размытая красная полоса уходила в ванную, а цепочка кровавых отпечатков босых ступней заканчивалась у стены возле окна. Там сидел он — обнажённый по пояс, с лицом и руками, вымазанными в высохшей крови, устремив в пустоту привычно равнодушный взгляд. В углу рта тлела окровавленная сигарета. Он сидел абсолютно неподвижно, излучая странное, глубокое умиротворение.

Она подошла и села рядом. Грудь прикрывал пропитанный кровью бюстгальтер, несколько тёмных капель упало и на серую юбку.

Утренний свет скользнул по их усталым лицам.

Он молча протянул ей сигарету. Она взяла её пальцами, бурыми от запёкшейся крови, глубоко затянулась, выдохнула и, когда дым окутал их, произнесла:

* * * * * * *

Перед глазами пролетал город, не вызывая ни одной интересной ассоциации: простые серые бетонные коробки, без вкуса, без излишеств — исключительная функциональность. Именно поэтому она любила южную часть города — пёстрые кварталы, где не найдёшь двух одинаковых домов, стоящих рядом, где улицы расплывались в палитре цветов: от по-осеннему тёплого жёлтого на фасадах до кислотного неона вывесок. Пульсируя, будто сердце, юг города источал жизнь: она закипала и бурлила посреди блёклого моря промышленных и спальных районов.

Как только автобус приблизился к заветным улицам, она начала подмечать детали: разрозненные строения и их фасады, в каждом из которых была своя архитектурная причуда, а также пёструю толпу, лишённую даже намёка на визуальное единство. Этот хаос, рождённый в плавильном котле противоречий и несочетаемых стилей, ломал каноны и разрушал привычные паттерны, настолько, что невозможно было определить ни время, ни место. Ветхие деревянные дома стояли впритык к массивным зданиям из красного кирпича, за которыми внезапно возвышался стеклянный офисный комплекс, — эклектика эпох была настолько разительной, что граничила с сюрреализмом.

Заворожённо наблюдая через окно автобуса за проплывающими мимо улицами, она на секунду сфокусировала взгляд на стекле. Из отражения на неё смотрела молодая девушка лет шестнадцати с чёрными волосами, едва касавшимися тонкой шеи, зелёными впалыми глазами, подчёркнутыми тёмными кругами, чуть вздёрнутым носом, покусанными губами и лёгким румянцем на щеках.

* * * * * * *

Играя с собой в гляделки, она увлеклась и не заметила, как из крана хлынула обжигающе горячая вода. Резко отпрянув от струи, она убавила воду и, словно очнувшись, перевела взгляд на полку под зеркалом, вспомнив, ради чего она здесь. Перед ней лежала вся косметика, которую удалось найти, а некоторые вещи вроде туши и бордовой помады она и вовсе стащила у старшей сестры. Конечно, можно было просто попросить, но ей не хотелось расспросов о том, куда и с кем она собралась. Впрочем, всё это сейчас было неважно: на полке уже выстроились кисточки, карандаши, тюбики и флаконы, палетка теней, тушь и несколько помад, словно ожидая, когда же она наконец приступит к делу.

Пальцы дрожали, а внутри зрело странное чувство, мечущееся между порханием бабочек и гулом осиного роя. Неуверенными взмахами кисти и линиями карандаша она наносила штрихи на холст собственного лица, создавая на нём новую себя. Старательно работая над преображением, она не решалась взглянуть на своё лицо целиком, боясь раньше времени увидеть результат. С каждым неловким движением она будто растворялась в новом образе, и, когда закончила, из зеркала на неё смотрела уже совсем другая девушка, с которой, казалось, у неё не было ничего общего. То, что получилось, сперва удивило её. На мгновение в душе поднялось тихое удовлетворение, но его тут же захлестнул стыд за этот пошлый, излишне вульгарный образ. Глаза, обрамлённые плотными тенями, теперь смотрели колюче, надменно. Длинные неровные стрелки добавляли остроты чертам лица, обнажая в них что-то хищное. Губы, подчёркнутые грубым контуром, блестели тёмно-бордовой помадой — этот цвет резко оттенял бледность кожи, обращая лицо в холодный мрамор.

«За этой маской едва ли скроешь робость, она не сделает тебя храбрее», — холодный, строгий и преисполненный мудрости голос, будто не принадлежавший ей, прозвучал внутри.

Слёзы катились по щекам, пока она судорожно стирала макияж, мысленно проклиная себя. Вскоре, взяв себя в руки, она лишь слегка подвела глаза, тронула ресницы тушью, тональником замазала пару красных угрей на коже и накрасила губы светло-бежевой помадой. Теперь из зеркала на неё смотрела знакомая девушка — невзрачная, неуверенная в себе, зато настоящая…

Закончив с макияжем, она вернулась в комнату и на несколько минут задумалась, выбирая что-нибудь подходящее из разложенной на кровати одежды. В конце концов она остановилась на нежно-голубой футболке, свободной светло-серой юбке и вязаном жакете на пару тонов темнее. Выставленные у кровати лодочки точным пинком были отправлены под неё. Вместо них она достала со шкафа пару видавших лучшие времена, но очень удобных и по-винтажному стильных чёрно-белых кед.

«Ладно, сойдёт», — заключила она, напоследок окинув себя критическим взглядом.

* * * * * * *

«Надеюсь, он не решит, что я выгляжу слишком заурядно», — обожгла тревожная мысль. Она ждала на месте уже больше десяти минут, но он так и не появился. «Похоже, это и вправду была злая шутка», — с горечью подумала она, но в то же мгновение заметила его на другой стороне улицы.

В проулке между двумя домами, на нижней ступени пожарной лестницы, откинувшись назад, сидел он, с запрокинутой головой и тлеющей в губах сигаретой. Дым клубился над ним, серым вихрем завиваясь в пробивавшихся между крышами лучах заходящего солнца. Сам он казался центром этого водоворота, неодолимо затягивавшего в себя, и ей хватило одного взгляда, чтобы ощутить это притяжение. На его фоне она чувствовала себя ничтожной: он был красивее, увереннее и бесконечно загадочнее.

Заметив её, он не сразу подал вида. Лишь выждав короткую паузу, он поднялся и лёгким шагом пересёк дорогу, направляясь к ней. Она жадно всматривалась в его лицо, боясь, что сейчас он усмехнувшись просто пройдёт мимо и навсегда исчезнет. Резкие скулы придавали его лицу строгость, а чёрные брови подчёркивали холодный, абсолютно безучастный взгляд.

«Интересно, он тоже волнуется? — задумалась она, чувствуя, как учащённо бьётся сердце в груди. — По его виду так не скажешь… разве что где-то внутри, под этим толстым слоем ледяной отрешённости».

* * * * * * *

«Он подошёл ко мне!» — внутри всё затрепетало от внезапного острого ликования. «Он пригласил меня?» — замерев посреди коридора, она старалась восстановить в памяти ускользающие детали произошедшего. «И я ответила — да!» — с изумлением констатировала она. Всё произошло на самом деле.

Прежде она была уверена, что он даже не подозревает о её существовании, и такое положение дел её как будто устраивало. Половина школы сходила по нему с ума, и она, к собственному стыду, не стала исключением. Но даже на фоне самых заурядных сверстниц она казалась себе бледной тенью, а потому душила любую надежду в зародыше. Даже если бы она внезапно обрела уверенность или разительно изменилась внешне, это ничего бы не изменило: вокруг него постоянно крутились заискивающие толпы, но он оставался отчуждённым, отвечая всем холодным равнодушием. Он казался абсолютно самодостаточным и не нуждался ни в ком — а если у него и были друзья, то далеко за пределами школы.

Всё произошло так быстро, что она не запомнила ни его слов, ни взгляда, ни собственного ответа — а сам момент, когда он перехватил её на выходе из класса, словно выпал из памяти. Осознание настигло её только тогда, в паре метров от дверей кабинета. Однако эйфория длилась недолго, уступив место ядовитым сомнениям. «Это шутка? Он издевается? Дразнит меня? Что он вообще во мне нашёл?» Как она ни старалась, ей не удавалось найти ни одной причины, зачем она ему сдалась.

«Может, отказаться, пока не поздно?»

* * * * * * *

— П-п-привет, — с трудом выдавила она.

— Привет, — холодно бросил он в ответ, даже не взглянув на неё.

Вслед за приветствием повисла тишина. Пауза затягивалась, и вскоре ей стало ясно: он не намерен помогать поддерживать этот разговор. Нужно было брать инициативу на себя, но от страха перед его близостью она не то что говорить — забыла даже, как дышать. «Выдави хоть звук! Боже, какая же ты дурочка — двух слов связать не можешь! Он наверняка уже решил, что ты полоумная!»

Казалось, секунды растянулись в часы, а они так и стояли друг напротив друга посреди оживлённого тротуара. Боясь встретиться с ним взглядом, она принялась разглядывать снующих мимо людей. «Ну почему он молчит? Разве не парни должны проявлять инициативу? Ведь это он меня позвал! Почему теперь я должна отдуваться?.. Ладно, придётся говорить первое, что придёт в голову…».

Стоило ей открыть рот и попытаться выдавить из себя банальное “как твои дела?”, как он перебил её на первом же слове.

— Если тебе так трудно подбирать слова, не стоит утруждаться. Мы можем понять друг друга и без них, — с лёгкой снисходительностью обронил он и протянул руку.

От неожиданности она оцепенела, глядя на его ладонь. Заметив это замешательство, он без лишних слов взял её за руку и увёл за собой. Она не стала протестовать, и они двинулись в том направлении, которое она назвала бы просто «вглубь» — в самое сердце оживлённого квартала.

Будто кровяные клетки в тесной артерии, они пробивались вверх по улице, сталкиваясь с десятками других спешащих куда-то людей. Изрядно перенервничав, она мысленно отгородилась от этой неловкой близости и переключилась на окружающий фон — теперь вовсе не замечала тянущего её спутника, следуя за ним, точно привязанный к его руке воздушный шарик. Двигаясь на шаг впереди, он разрезал человеческий поток надвое. Лица — с бликами улыбок, тенями грусти или всполохами страсти, где-то хмельные, где-то маниакально сосредоточенные, а где-то просто отстранённые — проплывали мимо, мелькая то справа, то слева.

Даже воздух здесь будто бы вибрировал от избытка жизни — несравнимой с той, что вязко протекала в заурядных, грузных промышленных и жилых кварталах. Прохожие казались странными, явно отличающимися от тех, кого она привыкла видеть под уходящими в небо монолитами из стекла и бетона. Там, в деловых кварталах, люди, подобно неприкаянным воробьям, суетливо перепрыгивают с места на место, разговаривают по телефону, неловко прижимая его плечом, пока одна рука занята кожаным портфелем, а вторая — бумажным стаканом с кофе, и постоянно сверяются с наручными часами, чтобы, не дай боже, не пропустить момент окончания обеда. Здешняя толпа не имела ничего общего и с серыми, изнурёнными рабочими, чьи лица сливались по цвету с дымом из труб, торчащих над бесконечными промзонами. Нечего было и говорить о жителях спальных районов, бредущих от автобусных остановок или поднимающихся со станций метро. Мысли их заняты лишь тем, как бы не упустить эти заветные, быстротечные два часа до сна, когда можно побыть свободными от гнёта долга и ответственности, прежде чем суточный цикл рутины неизбежно перезапустится.

Сейчас, всматриваясь в лица прохожих, она наконец, как ей казалось, нащупала тот разлом, что делил мир на две непримиримые части. По обе стороны — всё те же людские потоки, но одни — несуразные или статные, небрежные или безупречные до мелочей, пёстрые или до смешного простые — пылают эмоциями, дышат полной грудью, а другие остаются лишь усреднённой человеческой массой, единым материализовавшимся нервным комом, медленно дотлевающим отведённый им срок. Было важно увидеть и понять этот контраст, ведь совсем скоро придётся выбирать между стабильной, но крохотной зоной вязкого комфорта — будь то серые перспективы карьеры в душном офисе или пропахший заводским дымом общественно полезный труд — и красочной, непредсказуемой, дикой бедностью среди ярких фасадов. C высоты её лет казалось, что мир сводится исключительно к этим крайностям.

— Мы пришли. — Он остановился так резко, что она едва не ткнулась ему в спину.

Вернувшись в реальность, она обнаружила, что перед ней, нависая над тротуаром, застыл массивный металлический навес, который своим острым углом будто указывал на них. В тени фасада этот усеянный сотнями лампочек венец горел торжественно и ярко, заливая окрестности желтоватым светом. От основания навеса вверх по фасаду сияющим столбом тянулись объёмные буквы «CINEMA», обрамлённые белым световым ореолом. На зеркальных гранях самого навеса это же название пульсировало алым неоном. Ниже, на ярко подсвеченном фоне, ровными рядами застыли выставленные вручную чёрные буквы афиши.

Сам фасад был под стать этому сияющему венцу: строгий, прорезанный четырьмя рядами окон и разделённый грандиозными пилястрами, он походил скорее на дворец, чем на заурядное место развлечений.

— Ух ты! — выдохнула она, заворожённая увиденным. — Я и не знала, что здесь есть такой невероятный кинотеатр! Неужели мы пойдём сюда?

— Да, — сухо бросил он. Его тон был настолько будничным, будто они стояли на пороге супермаркета.

В ответ она лишь широко улыбнулась, прикусив губу, а её глаза заблестели, как у ребёнка, впервые оказавшегося в магазине сладостей.

Когда они зашли под козырёк, в глаза ударили сотни сверкающих точек, заставив её на мгновение зажмуриться, пока зрение не адаптировалось. «Как же тут прекрасно!» — подумала она, вдруг осознав, что тревога отступила. Её место занял лихорадочный и пьянящий восторг. «Никакой рутины, суеты, серости, дыма — я ни капли не жалею, что пришла».

Они подошли к внушительный входным дверям, пылающим полированным золотом. Он потянул за ручку, и громадная створка, вопреки своей кажущейся тяжести, поддалась ему на удивление легко. Придерживая дверь, он пропустил её вперёд.

За порогом открылся длинный узкий переход, ведущий к вестибюлю. Под ногами тянулась красная ковровая дорожка с золотистой каймой, а на стенах в ряд висели плакаты в рамах. Её внимание полностью захватило содержимое этих полотен: оказалось, это были не просто печатные афиши, а написанные кистью постеры. Медленно продвигаясь по коридору, она пыталась рассмотреть каждый из них. На одном из первых постеров был изображен белый на чёрном фоне силуэт балерины, замершей на пуантах с поднятыми над головой руками. Из её шеи струилась кровь; ручьями стекая по телу, в районе бёдер поток разделялся надвое, густо облегая ноги и сливаясь у ступней в огромное багровое озеро посреди непроницаемой тьмы.

Висевший неподалёку ещё один крайне причудливый постер был выполнен в более светлых тонах: на пастельно синем фоне застыл образ обнаженной женщины, с запрокинутой головой, на которой вместо волос извивался густой клубок чёрных щупалец, напоминавших змей. Цвет кожи почти сливался с фоном, выделяясь лишь призрачной бледностью. Вывернутые назад руки будто бы были связаны, а на видимой части лица застыла гримаса, природу которой было трудно определить: она казалась одинаково близкой и к боли, и к наслаждению. Финальным, особенно выделяющимся штрихом была одна из «змей», обвивавшая тело от шеи до соска левой груди: она имела странный медно-золотой цвет, резко контрастирующий с чёрным и синим.

Ни на первом, ни на втором постере — как и на остальных, где её взгляд задерживался лишь на долю секунды, — не было названий фильмов, имён режиссёров или актёров: вообще никаких надписей, привычных для киноафиш. Ей стало досадно оттого, что она не узнала ни одного кинофильма; возможно, названия могли бы ей что-то подсказать.

В конце коридора, всего в паре метров от вестибюля, её спутник застыл перед одним из постеров. Из-за обрамления в виде чёрной рамки, казалось что изображение срисованным прямо с кадра кинопленки — на нём повторялись детали, которые она уже видела несколько постеров назад. Меж двух белых занавесок, напоминавших шторки в ванной, мужчина удерживал со спины женщину, перехватив её одной рукой чуть выше груди. Из её горла ровными линиями текла кровь — вычурная и неестественная, будто бы нарисованная кистью поверх готовой картины. «Опять этот мотив…Перерезанное горло... Кровь...» — эта мысль отозвалась уколом тревоги. Вторая рука мужчины оставалась за пределами «кадра», а лицо женщины было скрыто спадающими светлыми локонами. Эта сцена казалась неразрешимой загадкой, не дающей покоя: было совершенно неясно, наносит ли он смертельную рану или, напротив, отчаянно пытается помочь. Что-то инстинктивное требовало во что бы то ни стало разобраться в увиденном — только так она могла бы укротить медленно нарастающее беспокойство.

Но с мысли сбил раздавшийся рядом едва уловимый смешок. Она повернулась к своему спутнику и заметила, как уголок его рта на мгновение дрогнул в улыбке.

— Дежавю... — тихо проговорил он и пошёл дальше.

«Может, он видел этот фильм? Стоит ли спросить?» — подумала она. «Нет, не хватало ещё расписаться в собственном невежестве», — мгновенно ответила воспалённая мнительность.

Последние четыре афиши она окинула лишь беглым взглядом. На ближайшей справа был изображён сжатый серый кулак на тёмном фоне с вытатуированными на костяшках буквами — разглядеть их она не успела. На постере напротив чернел силуэт бычьей головы в ракурсе сверху. В этот контур была вписана женщина, усыпанная красными цветами. Издалека этот образ сливался в единое пятно, и поначалу она вновь приняла яркие бутоны за кровь. Следующим шёл портрет мужчины с застывшей на лице не то улыбкой, не то гримасой отвращения. Овальная рама на фоне холодного гранита... «Надгробие», — догадалась она. Последний постер слева изображал семерых мужчин в костюмах, идущих навстречу зрителю. Между ними виднелись тонкие обнажённые деревца, а земля, возможно, была усыпана снегом — в контрастной чёрно-белой гамме разобрать детали было трудно.

Увиденное показалось ей, без сомнения, работой очень мастерской и красивой, но сами образы словно транслировали настолько тревожные настроения, что становилось немного дурно. Будто за слоями красок скрывались готовые вырваться наружу невыносимая боль и неописуемый ужас. Тем не менее она подбадривала себя мыслью, что всё это — лишь плоды её разыгравшейся фантазии, не более. «Я не позволю своему больному воображению испортить этот вечер!» — как мантру, повторяла она про себя.

Наконец они вошли внутрь. Просторный вестибюль был выдержан в том же классическом стиле, что и фасад здания. В интерьере преобладало сочетание белизны стен и потолков, густо-красного коврового покрытия и золота, проступавшего в напольных узорах и ступенчатых орнаментах на стыках стен. Помещение было поделено на три зоны: слева размещались касса и буфет, справа — кафе с россыпью столиков, а посередине оставалось свободное пространство, которое плавно перетекало в большую лестницу, выше плавно расходившуюся двумя полукруглыми ветвями. Прямо в центре с потолка свисала колоссальная каскадная люстра; её десятки застывших капель хрусталя почему-то не искрились огнями, а лишь изредка отбрасывали тусклые блики. Тут и там сновал персонал в алых, наподобие швейцарских, ливреях и форменных шапочках-таблетках — такая униформа показалась ей забавной, но уместной.

Они двинулись к кассе, где за высокой стойкой стояли девушки-билетёры в красных жилетах поверх белых блузок, с туго собранными в пучки волосами и плотным макияжем. С их ярко-красных губ широкая улыбка не сходила ни на секунду. Пока он покупал билеты, она просто стояла и оглядывалась. Воздух вокруг постепенно нагревался, а в нос бил резкий запах прогорклого масла от работавшего неподалёку аппарата для попкорна, перемешанный с кислым запахом пота. Подняв глаза, она увидела, что пожелтевшие от времени створки кондиционера были плотно закрыты. Вскоре даже дышать становилось затруднительно, и она поняла, что не ей одной некомфортно: на белой рубашке кассирши проступили большие тёмные ореолы под мышками, а с виска одна за другой срывались капли пота, огибая лицо и стекая по шее за воротник.

К счастью, ждать пришлось недолго: получив билеты, он повёл её дальше. Она напоследок окинула взглядом девушек за стойкой и заметила, как их широкие улыбки мгновенно растворились, стоило им только отвернуться. Теперь на влажных от пота лицах застыли измученные гримасы, а в глазах читалась жгучая ненависть ко всему миру. Ей стало их жаль.

Когда они подходили к лестнице, их окликнул стоявший у подножия «швейцар». Вблизи она заметила, что ливрея на его локтях протёрлась до дыр, сквозь которые белела рубашка, а верхней пуговицы и вовсе не хватало.

— Молодые люди, позвольте взглянуть на ваши билеты! — чеканя каждый слог, почти пропел он, улыбаясь так, что обнажились едва ли не все его коричнево-чёрные зубы. В ту же секунду ей в лицо ударил исходивший от него тошнотворный запах. «Неужели никто не догадался сказать, что ему лучше не открывать рот?» — подумала она.

— Ага! Зал номер пять! — громко провозгласил «швейцар», долго вчитываясь в текст — то ли по неграмотности, то ли из-за слабого зрения. — Вам налево! Приятного просмотра!

— Спасибо! — ответила она. Хотя этот мужчина и смутил её своим видом, он всё же был добр и подсказал им, куда идти.

Она покосилась на спутника — выражение его лица оставалось неизменным. Самоуничижительные мысли о собственной нерешительности и унылости вновь заняли её голову, и вместе с тем ей всё больше становилось неловко от мысли, что они так ни разу нормально и не поговорили. В грустных раздумья она поднималась по большой лестнице, то и дело поглядывая на него — не открыто, а скорее невзначай, всё ещё боясь пересечься взглядами. «Интересно, о чём он думает? Наверняка жалеет, что позвал именно меня. Будь на моём месте любая другая, она бы без умолку болтала с ним о всякой ерунде — легко и непринуждённо. А я? Жизнь даёт мне такой шанс, а я просто иду, повесив голову и проглотив язык», — заключила она. «Ну какая же я….»

Внутренний монолог резко оборвался: ковровая дорожка прямо перед ней оказалась порвана, а её край задран. Витая в собственных мыслях, она не заметила этого и зацепилась ногой. Падение вышло жёстким. Основной удар пришёлся на бедро — она сильно приложилась об угол ступени. Чтобы эта постыдная ситуация не затягивалась, она, игнорируя боль, тут же попыталась подняться. Левой рукой она схватилась за перила, но те задрожали и начали раскачиваться, выходя из креплений. Казалось, ещё немного усилий — и они вовсе обрушатся по всей длине лестничного пролёта. Испугавшись, она отпустила перила и вновь упала на ступени. Перед ней появилась его рука — она ухватилась за ладонь, и он помог ей встать.

— Не ушиблась? — спросил он всё тем же невозмутимым тоном, будто ничего и не произошло. Но она была рада и тому, что он хотя бы не проявил раздражения из-за её неловкости и вообще не рассмеялся над ней.

— Нет, нет, — отозвалась она, одной рукой отряхивая юбку, а другой массируя ушибленное бедро. — Здесь не помешала бы предупреждающая табличка. А ещё лучше — ремонт.

Как ни в чём не бывало они миновали остаток лестницы и вышли на антресольный этаж, опоясывающий центральную часть вестибюля. С этого ракурса люстра напоминала вершину перевёрнутого айсберга, проступившую сквозь потолок. Оказавшись вплотную, она разглядела её до мельчайших деталей. Сразу стало понятно, почему конструкция, состоящая из множества отражающих элементов и, казалось бы, обязанная сверкать, словно диско-шар, смотрелась снизу так блекло. Все хрустальные капли покрывала густая шуба пыли, так что они стали матово-серыми и совсем непрозрачными. В некоторых рядах и вовсе недосчитывались нескольких капель, и пустоты зияли, будто отсутствующие зубы в широкой улыбке.

Бурный восторг, охвативший её ещё у входа в кинотеатр, с каждой проведённой внутри минутой неумолимо угасал.

Антресольный этаж заканчивался переходом в холл. Над входной аркой были выведены числа: 5, 1, 13, 7, 31. Эта хаотичная последовательность цифр озадачила её: она не сразу сообразила, что это номера залов. Первый и седьмой залы располагались тут же, у входа, а на остальные указывала большая белая стрелка, направленная вглубь холла, к уходившему влево коридору. Туда они и повернули.

Стоило им выйти из просторного холла, как пространство резко сузилось. Стены и потолок стали бордовыми: сливаясь с полом, они превращали коридор в бесконечный тёмно-красный тоннель. Навалилась давящая тишина: плотный ковёр без остатка поглощал звуки шагов. Единственное, что она слышала, — это собственное дыхание.

Впереди коридор снова сворачивал налево. Миновав его, они прошли около пятнадцати метров до следующей развилки, но теперь коридор перестал быть прямым: он плавно изгибался и заканчивался — к её большому удивлению — очередным поворотом вправо. Первых поворотов она даже не замечала, но чем дальше они продвигались, тем сильнее её охватывало чувство абсурдности. За следующим углом открылся прямой проход длиной метров в сорок. По спине пробежал холодок, ноги стали ватными. Помимо собственного дыхания всё отчётливее становились слышны учащённые удары сердца. Этому коридору не было видно конца. В голове не укладывалось, как подобная планировка вообще возможна в этом здании. Временами у неё кружилась голова от неизменного красного окружения. Возникало иллюзорное ощущение, будто она топчется на месте внутри чьего-то чрева. В конце этого невероятно длинного прохода волнение окончательно переросло в тревогу. Коридор не заканчивался — он снова уходил направо.

— Мы как будто ходим по лабиринту... Правда, тут ни одного разветвления, но это чувство всё равно не покидает... — произнесла она, отчаянно надеясь хоть на какую-то реакцию.

— Почти пришли, — хладнокровно бросил он, не оборачиваясь. Его слова ничуть не успокаивали, а безучастность лишь усиливала тревогу.

Повернув за угол, она невольно вздрогнула: справа вдоль стены на постаментах стояли два белоснежных гипсовых льва. Она бы удивилась любому изменению в интерьере этого монотонного коридора, но эти хищники, наблюдавшие за ней свысока, почти выбили почву из-под её ног. Изваяния будто охраняли скрытый за ними вход под номером 31.

Она шагнула ближе. Напряжение нарастало, и она даже не заметила, как он отпустил её руку. Воздух вокруг резко остыл. Из-за дверей зала доносился тяжёлый гул. Сверху на плечо что-то капнуло. Она вскинула голову и увидела то, что вырвало бы у неё крик, если бы грудь не сковало, словно железом. Потолок принял оттенок бледной человеческой кожи: во всю его длину тянулся грубый неровный шов, из которого медленно сочилась кровь. Ей казалось, что потолок шевелится, сокращаясь, подобно живым мышцам.

Раздался крик, но принадлежал он не ей. Из кинозала слышались ужасные вопли, от которых стыла кровь в жилах.

— Наверное, показывают хоррор. — Донёсшийся из-за спины голос заставил её вздрогнуть.

— Что это? — устремив взгляд вверх, произнесла она с дрожью в голосе и тут же заметила, что смотрит на совершенно обычный белый потолок.

«Оно исчезло! Неужели привиделось?» — она лихорадочно осмотрела свою одежду, но не обнаружила ни одного следа. «Нужно сесть. Срочно. Кажется, я схожу с ума».

— Пойдём, я не хочу пропустить свой любимый момент. — Словно не заметив отразившихся на лице эмоций, он вырвал её из ступора и увлёк за собой.

Следующим оказался нужный им зал под номером 5. Он был на удивление небольшим — не тесным, но после просторного вестибюля и длинного коридора его масштабы не впечатляли. Узкий проход делил зал надвое, оставляя по обе стороны короткие ряды кресел — само собой, красных. Что-что, а их цвет она могла бы угадать ещё до того, как переступила порог. Впереди, во всю стену, светился серебристый экран, края которого скрывались за сатиновым занавесом — разумеется, тоже красным. Воздух был затянут дымкой, сквозь которую, пронзая полумрак, пробивался мерцающий луч проектора. Сеанс уже начался, и они сразу принялись искать свои места. Проходя мимо последнего ряда, она на секунду занервничала, боясь, что они сядут здесь, но он повёл её дальше — к местам в середине зала, в правой половине. С одной стороны, она испытала облегчение, с другой же — едва заметную досаду.

Вслед за ним она заняла своё место и попыталась сосредоточиться на фильме, но её отвлекли странные звуки, доносившиеся откуда-то снизу. Присмотревшись, она заметила, как сидящий в нескольких рядах ниже мужчина приставал к женщине, которая довольно вяло отбивалась от его наглых выходок. Закинув руку ей на плечо, он пытался впиться поцелуем в шею, но девушка лишь посмеивалась и раз за разом отталкивала его. Увиденное смущало, но она убеждала себя, что в этом нет ничего предосудительного, и в конце концов переключила внимание на экран.

Вникнуть в сюжет оказалось непросто — фильм шёл уже какое-то время. В центре кадра, прямо навстречу камере, по оживлённой улице уверенно шагал мужчина в ярко-красном вельветовом пиджаке. Десятки прохожих превратились в безликую массовку, расплывавшуюся вне фокуса нечётким фоном, — всё внимание зрителя было приковано только к главному герою.

В следующей сцене уже сгустились сумерки. Герой встретил девушку в длинном белом платье: облегающая ткань подчёркивала фигуру, а закрытые рукава и воротничок придавали образу строгость. Пока пара на экране оживлённо беседовала, она, сидящая в зале, совершенно не понимала, о чём. Фильм, к её удивлению, шёл на английском и без субтитров, поэтому улавливать смысл приходилось интуитивно.

Посреди тротуара, ожесточённо выбивая ритм, играл уличный музыкант, весь мокрый от пота. Огни ночного города на заднем плане расплывались крупными светящимися дисками. За спинами героев проносились автомобили, мимо суетились прохожие. Мужчина передал спутнице большой картонный квадрат в прозрачной плёнке с изображением сидящего человека, снятого со спины. «Возможно, картина или что-то подобное», — подумала она, но, присмотревшись, поняла, что это виниловая пластинка. Обменявшись парой фраз и улыбками, они двинулись дальше.

Затем в кадре возник светящийся в ночи металлический навес — почти такой же, как над входом в этот кинотеатр, разве что другой формы и чуть меньше.«Они тоже идут в кинотеатр, — отметила она про себя. — Надо же, какое совпадение». Камера плавно опустилась на героев. Оказавшись внутри, девушка огляделась и, заметно помрачнев, что-то с сомнением сказала герою.

На несколько секунд она перевела взгляд с экрана на своего спутника: он сидел неподвижно, поглощённый сменяющимися кадрами, и, казалось, даже не моргал.

Вернувшись взглядом к экрану, она увидела, что киногерои уже внутри зала — они протискивались между креслами к своим местам. Короткий кадр удерживал в фокусе только героев: разглядеть детали интерьера она не успела, но цвет кресел мгновенно бросился в глаза. Красный. «Всего лишь совпадение… — успокаивала она себя. — Попробуй найти хотя бы один кинотеатр, где кресла другого цвета».

На экране появился ещё один экран, где замелькали кадры другого фильма. Фильм внутри фильма — это казалось абсолютным безумием. Всё началось с безобидной сцены: мужчина и женщина средних лет сидели за столом и что-то обсуждали. Но вскоре их сменил вид пульсирующих внутренностей какого-то живого существа — одно это зрелище вызывало тошноту. Затем возникло изображение яйцеклетки, а камера резко переключилась на крупный план героини в кинозале: на её лице застыла смесь отвращения и стыда.

В темноте зала, но уже настоящего, раздался истерический женский смешок. Внизу тот самый нахальный мужчина уже наклонился к груди сидящей рядом девушки — его движения выглядели суетливыми и странными.

На экране появилась пара, занимающаяся любовью. Кадр снова сменился крупным планом героини — её лицо исказилось отвращением. Вскоре вместо пары на экране возникла толпа переплетённых обнажённых тел, слившихся в однородную массу. Девушка в фильме не выдержала: она встала и направилась к выходу, игнорируя попытки героя окликнуть её. У выхода из кинотеатра между ними вспыхнула ссора. Они стояли друг напротив друга на фоне огней ночной улицы. Из их разговора она уловила лишь одно слово — fuck, резко брошенное героиней. Разочарованная и разгневанная, героиня поспешила прочь. Мужчина попытался удержать её за руку, но она резко вырвалась — напряжение между ними достигло предела. Остановив такси, девушка запрыгнула в машину и уехала. Из брошенного ей вслед выкрика удалось разобрать лишь упоминание такси.

Странные звуки сбоку отвлекли её от экрана. Она повернула голову и снова отыскала взглядом тот самый ряд внизу слева. Рука мужчины скрылась под юбкой девушки; закинув голову, та лишь с силой впивалась пальцами в его волосы. Зал заполняли стоны, пугающе нарастающие с каждой секундой. Ей стало окончательно не по себе.

* * * * * * *

Настолько не по себе, что это мгновенно вырвало её из сна. Она приподнялась, протёрла глаза и прислушалась. Из коридора доносились странные звуки: один походил на скрип мебели, а в других она едва различала мычание. Сама не понимая почему, она ощутила жгучее любопытство. Тихонько откинув одеяло, она опустила на пол маленькие ступни и нащупала пушистые тапочки. Осторожно повернув ручку, она открыла дверь и вышла в коридор.

Из-под двери родительской спальни, откуда доносились звуки, пробивался тусклый красный свет. Крохотными шагами она подошла ближе и заметила, что дверь приоткрыта. Из узкой щели падал луч, окрашивавший половину стены в багровый цвет. Казалось, её любопытству нет предела, но к нему примешивались новые чувства, природу которых она не могла осознать: лёгкий страх — оттого что её могут заметить, хотя она и не могла понять, почему должна этого бояться; и стыд — её щёки буквально горели, хотя она и не знала, из-за чего ей стыдиться. И последнее чувство — она даже не знала, что это, — лишь подталкивало подойти ближе и заглянуть внутрь, разжигая её любопытство.

Она шагнула вперёд, и её взору открылась комната. Горевший алым светом ночник окрашивал в красный кровать, стоявшую в центре, и силуэты двух тел, наполовину скрытых одеялом. Они обвивали друг друга и, ритмично двигаясь, с каждым мгновением сплетались всё теснее. Она замерла, слушая стоны и глядя на извивающиеся на стене тени.

Её захлестнул вихрь эмоций, но мощнее всего было то незнакомое прежде чувство — оно пригвоздило её к месту, не давая отвести взгляд. Внезапный всхлип заставил её вздрогнуть. Она испугалась, но не сдвинулась с места.

«Что они делают?» — подумала она.

Тяжёлое дыхание и стоны становились всё громче. По голосу она узнала собственную мать.

«Мама… Тебе больно?».

Движения ускорились, а стоны почти перешли в крик. Она почувствовала, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Ужас сковал её, когда силуэт сверху приподнялся и принялся душить маму: в нём она узнала отца. Дрожь охватила всё тело, ступор постепенно отступил. Попятившись, она запнулась и, стараясь сохранить равновесие, так резко опустила ногу, что в тишине раздался отчётливый, громкий удар. Глаз в темноте было не разглядеть, но она заметила резкий поворот головы: отец смотрел прямо на неё. Охваченная ужасом, она бросилась прочь. Проскочив коридор и лестничный пролёт, она ворвалась в первую попавшуюся дверь — в ванную. Оказавшись внутри, девочка запрыгнула в ванну, сжалась в комок и зарыдала, обняв колени.

Через несколько секунд вспыхнул свет, заставив её зажмуриться. Прямо перед собой она увидела зеркало — в нём отражалась маленькая заплаканная девочка в розовой пижаме. Увиденное окончательно сбило её с толку.

«Что-то не так... Что-то не сходится. Где я?»

Застыв перед зеркалом, она не заметила, как открылась дверь. Чей-то силуэт оказался рядом с ней, и родной мягкий голос вывел её из оцепенения. Она с трудом оторвала взгляд от отражения и посмотрела в испуганное лицо отца, упавшего рядом на колени.

* * * * * * *

Он обеспокоенно заглянул ей в глаза.

— Тебе здесь не нравится? — в его голосе проскользнула неожиданная, почти нежная забота.

Этот вопрос заставил её окончательно прийти в себя. Ещё мгновение назад ей казалось, что она далеко отсюда, но теперь она снова сидит в кинозале. А рядом — парень, о встрече с которым пару дней назад она не смела и мечтать. Не дожидаясь ответа, он поднялся, протянул ей руку и бросил:

— Пойдём отсюда.

— А как же фильм? — искренне удивилась она.

— Я люблю его только до этого момента, а дальше он мне неинтересен.

— Ну хорошо, — смиренно ответила она.

Уходя из зала, она всё ещё слышала оглушительные стоны, доносившиеся с нижнего ряда. Оглянувшись, она поразилась спокойствию зрителей: никто будто и не подавал вида, что прямо перед ними происходит нечто постыдное. Ей хотелось закричать в лицо каждому: «Разве это не ужасно? Разве вы не видите, что они делают?»

Когда они покинули зал, ей казалось, что им предстоит целую вечность плутать по извилистым коридорам. Однако, миновав всего два поворота, они покинули холл и сразу вышли к лестнице в вестибюле.

Она так и не рискнула заговорить ни об увиденном по пути в зал, ни о происходящем внутри, поэтому до самого выхода они шли молча. Но, проходя через коридор с постерами, она всё же решилась нарушить эту тишину и спросить о фильме, которую они только что смотрели.

— А ты уже видел этот фильм раньше?

— Конечно, разве ты нет? — это был один из тех редких случаев, когда он проявил в голосе хоть какую-то эмоцию, и ею оказалось лёгкое удивление.

— Нет, никогда о нём не слышала. Он, видимо, очень старый, а я обычно такое не смотрю.

В ответ он лишь тяжело и глубоко вздохнул. Этот вздох больно задел её, вновь пробудив чувство вины за собственную заурядность.

— Что будем делать дальше? — почти безнадёжно спросила она, уже не надеясь на продолжение этого странного свидания. Внутри неё разрасталась борьба: с одной стороны, произошедшее за последний час всерьёз пугало и все чувства сигнализировали, что нужно уходить, но с другой — она убеждала себя, будто просто воспринимает происходящее слишком остро, порой до такой степени, что начинает казаться то, чего быть не может.

— Зайдём ещё в одно место… Или, может, тебе уже пора домой? — спросил он, и этот вопрос вернул ей надежду.

— Нет-нет, конечно, пойдём! — едва сдерживая почти детскую радость, отозвалась она. — А куда?

— Узнаешь, когда придём, — ответил он, заинтриговав её ещё сильнее.

— Значит, сюрприз…

— Что-то вроде того, — подытожил он и снова повёл её за руку по вечерним улицам.

Солнце уже скрылось за горизонтом, едва угадывавшимся за высокими зданиями; улицу заливали огни вывесок, многократно отражаясь в лужах на асфальте. «Прошёл дождь», — отметила она. Эта свежесть была как нельзя кстати: дневной зной уступил место мягкой прохладе, и от влажного дождевого воздуха дышать стало необычайно легко. Пульс выровнялся, тревоги развеялись, а мысли наконец прояснились.

Шли они совсем недолго. Всего пара улиц, один светлый переулок — и перед ними выросло строение, резко контрастировавшее со всем, что они видели до сих пор. Кирпичное, словно покрытое копотью здание с закрашенными наглухо окнами стояло в лунной дымке, и весь его вид внушал тревогу. Оно казалось совершенно заброшенным: над четырёхэтажной чёрной глыбой возвышалась двускатная крыша, прорезанная трубами — ни одна из которых не источала дыма. В сумерках силуэт здания напоминал хребет огромного ископаемого зверя, застывшего навеки.

«Надеюсь, он не поведёт меня туда», — подумала она, замирая от страха.

Он повернул к зданию, и ей пришлось признать: они идут именно туда. У торца ей бросилась в глаза табличка, закреплённая на кирпичной кладке, — ветхая на вид, из материала, похожего на обожжённую глину. Из-за сколотых неровных краёв казалось, будто её вырезали прямо из стены другого здания. Всю поверхность таблички разбивали неравные ячейки, испещрённые знаками неизвестного языка. Эти символы состояли из множества острых засечек и пересекающихся прямых линий. Однако сильнее всего выделялись две фигуры: треугольник и прямоугольник. Фигуры не просто высекли в глине — их борозды заполнили краской, поблёкшей и местами осыпавшейся. Первая была красной, вторая — синей.

— Что здесь написано? — спросила она, не скрывая любопытства.

— Когда-то давно на этом месте стоял храм, возможно, ещё до появления города. И, похоже, это всё, что от него осталось… — ответил он, будто проигнорировав её вопрос.

Обойдя здание, они нашли лестницу, ведущую к глухой железной двери, контур которой во тьме очерчивало лишь красно-синее неоновое свечение по бокам. Закрашенные окна не пропускали лунный свет, и внутри царил мрак. Лишь дорожка решётчатого настила, словно зависшая в воздухе, тянулась сквозь темноту — её очерчивали ряды ламп на поручнях, слабо светившие мертвенно-синим слева и тревожно-красным — справа. Стоило ей ступить на настил, как вся конструкция задрожала, и где-то глубоко внизу, в густой тени, куда уходили несущие опоры, отозвался протяжный гул металла.

Путь заканчивался массивным решётчатым кубом, внутри которого она разглядела кабину лифта — словно замершую в испещрённом коконе личинку. Над входом пульсировал символ, выложенный из неоновых трубок: три красные складывались в треугольник, словно пронзавший квадрат из четырёх синих.

Первым внутрь шагнул он, показывая, что опасаться не стоит, и ей ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Он со скрежетом задвинул дверь-шторку и нажал единственную кнопку, горевшую на панели. Подёргиваясь, лифт медленно пополз вниз, завывая, словно раненый зверь.

Они погрузились в темноту. Чем ниже спускалась кабина, тем отчётливее она ощущала мерную, ритмичную вибрацию от окружающих поверхностей. Сквозь щели в полу пробился свет. Знакомое красно-синее свечение разгоралось всё ярче, заливая тесную кабину. Она стала отчётливо различать хлёсткие низкочастотные удары, вплетавшиеся в поток синтетических звуков. Лифт замер так резко, что на миг ей показалось, будто ноги оторвались от пола. За решётчатой дверью виднелся тускло освещённый узкий коридор, из глубины которого прорывались вспышки света. Они вышли и, миновав короткий коридор, оказались на площадке, возвышавшейся над огромным, уходившим вдаль помещением, где угадывались черты бывшего цеха.

Первое, что бросилось ей в глаза: пространство было разделено на две части. Ближняя половина, прямо под ними, тонула в синем свете потолочных прожекторов; между рядами высоких прямоугольных колонн — голубых, словно высеченных изо льда, но далеко не достигавших потолка, — были расставлены квадратные столики из бирюзового стекла, диваны и стулья с синей обивкой. Границы этой зоны строго очерчивала яркая лазурная светодиодная лента.

Вторая половина полыхала алым заревом из глубины помещения. Там в безумных конвульсиях бурлило море танцующих тел, вздымавшее волны из вскинутых рук. Однако в самом центре оставался свободный островок: на нём возвышалась внушительная красная пирамида, чьи глянцевые грани отражали падающие с потолка острые оранжевые лучи.

На стыке синей и красной зон своеобразным водоразделом пролегала барная стойка.

Лишь теперь, окинув взглядом бушующий вокруг праздник, она окончательно осознала, куда именно он её привел.

Когда они стали спускаться по крутой винтовой лестнице, у неё слегка закружилась голова, а в висках отчётливо чувствовалась пульсация: казалось, сердце подстраивается под такт музыки, сотрясающей помещение. Пересекать синюю зону из-за тона освещения, бликов и падающих сверху рассеянных лучей было всё равно что идти под водой. Сквозь слепящий свет было трудно что-то разглядеть, но, прищурившись, она заметила: весь потолок расчерчен длинными лампами, светодиодными лентами и мотками гирлянд. Соединённые в прямоугольники разных размеров, они складывались в сложную световую мозаику из десятков оттенков синего. Опустив взгляд, она заметила, что стены густо увешаны пустыми рамками случайных размеров: одни выкрасили люминесцентной краской, другие — оклеили светоотражающей лентой. Вокруг, за сдвинутыми столиками, шумели разношёрстные компании. Люди беззаботно откидывались на спинки диванов; их смех и бурные обсуждения были едва слышны за громкой музыкой. Из графинов непрерывным потоком лилась лазурная жидкость, которая, казалось, излучала собственное сияние в приглушённом свете.

Она заметила, что они уверенно идут к углу на стыке с красной зоной.

— Пойдём, я хочу поздороваться, — сказал он и неожиданно притянул её к себе за талию.

Залившись краской, она почувствовала, как в животе разлетаются бабочки.

— Это твои друзья? — спросила она, заметив большую компанию в углу.

В ответ — молчание.

«Не услышал, наверное… Или просто проигнорировал».

Почти в самом углу, у квадратного столика, расположилась компания из пяти человек. Внимание сразу привлекла одна из девушек: она сидела прямо на спинке кресла, закинув на стол ноги в тяжёлых высоких ботинках. Ядовито-зелёная куртка из прозрачного и гибкого, похожего на пластик, материала едва прикрывала острые рёбра, проступавшие, словно акульи жабры. Под ней виднелся короткий тёмно-малиновый топ, резко контрастировавший с чёрной кожей обтягивающей юбки. Ей хватило одного взгляда, чтобы ощутить укол зависти. Было сложно вообразить себя на месте этой незнакомки — их разделяло абсолютно всё, от раскованного стиля одежды до точёной спортивной фигуры. Слегка выгнув спину, она с кошачьим изяществом сидела на своём постаменте. Возвышаясь над остальными, она надменно наблюдала за спутниками сквозь полуопущенные веки, за которыми скрывались лишь пренебрежение и скука.

Справа от неё на диване расположились две совершенно непохожие друг на друга девушки. Та, что сидела слева, лениво смотрела по сторонам, прикрывая ладонью едва заметный зевок, — весь её вид говорил, что ей не слишком интересно здесь находиться. И если возвышающаяся над ней девушка, казалось, скучала лишь из-за собственного высокомерия, то эта была просто безучастна. Сидевшая справа от неё тучная особа тем временем непрерывно что-то жевала, отчего её обвисший второй подбородок мерно колыхался из стороны в сторону.

Напротив сидели два парня. Один казался предельно взвинченным, точно натянутая тетива: мышцы шеи одеревенели, на виске пульсировала вздувшаяся вена, а к лицу прилила кровь. Второй, сгорбившись и не поднимая головы, сосредоточенно изучал какой-то клочок бумаги.

Несмотря на стильные причёски и безупречный вкус в одежде, на фоне девушки в ядовито-зелёной куртке все они выглядели лишь её свитой. Во всяком случае, именно так ей показалось с первого взгляда.

Словно почуяв их приближение, девушка в куртке резко обернулась и впилась взглядом в подошедших.

— Только посмотрите, кто решил почтить нас своим присутствием! — громко бросила она с хищной улыбкой.

Девушка в куртке смерила их долгим взглядом с ног до головы и с ленивым изумлением протянула:

— А эта серая мышка с тобой?

Опешив от такого приветствия, она не нашлась что ответить. Внутри разом смешались злость на беспричинный выпад, обида от холодного приёма и страх перед язвительным тоном улыбающейся девицы.

— Перестань, — вступился он за спутницу, хотя голос его прозвучал абсолютно бесстрастно.

— Простите, — отозвалась та тоном, в котором сквозило чистое ехидство. — Ой, это что же у вас — свидание?

— Угадала, — отозвался он, на ходу обмениваясь рукопожатиями и объятиями с друзьями.

Лишь в самом конце он приблизился к этой девушке. Она соскользнула со своего места и упала в его объятия, казавшиеся скорее вульгарными, нежели дружескими. И снова укол — на этот раз ревности — оказался ещё болезненнее прежнего. Разомкнув объятия, они разошлись: он вернулся к своей спутнице, а девушка — на свой постамент.

— Раз твои манеры оставляют желать лучшего, я сама всех представлю твоей подруге, — усаживаясь обратно на место, произнесла девушка.

«Кто бы говорил о манерах», — подумала она, всё ещё задетая «серой мышкой».

— Значит, девочек зовут Акедия и Гула, — указав в их сторону, проговорила она. — А вот этих мудаков — Мамона и Ирам.

Названная компания одарила её предельно равнодушным взглядом. Они смотрели прямо на неё, но этот взгляд проходил словно насквозь.

— А ко мне можешь обращаться просто: Люци, — закончила она.

— Или по полному имени, — перебил Мамона с такой же ехидной ухмылкой.

— Да заткнись ты, — резко ответила Люци, даже не изменившись в лице.

Все одновременно засмеялись. Лишь она одна, похоже, не улавливала ни сути шутки, ни того, как звучит полное имя Люци, а потому лишь растерянно улыбнулась в ответ.

«Такие странные имена, — подумалось ей. — Кажется, будто они выдумали их только что, чтобы поиздеваться надо мной».

Её и без того весь вечер не покидало чувство, будто она не в своей тарелке, а в эту минуту она ощущала себя и вовсе лишней. Хотелось развернуться и сбежать, но она оставалась ради него.

Украдкой посматривая на Люци, она ощущала, как внутри зреет странная смесь зависти и восхищения, придающая ей сил. Ей до боли хотелось подражать той во всём — так же смотреть на всех свысока, одним присутствием оказывая им честь. Может быть, тогда и она смогла бы с такой же лёгкостью оказаться в его объятиях.

После короткого знакомства возникла неловкая пауза: все оценивающе рассматривали её, а она, потупившись, замерла. Промелькнула мысль, что сейчас подходящее время, чтобы представиться самой.

— А я...

— Может, пойдём выпьем чего-нибудь? — грубо перебила её Люци. — У нас тут как раз новенькая, и давненько не было initiatio.

Улыбка не сходила с её лица, а глаза по-озорному бегали, ловя взгляды окружающих — по их лицам, словно вирус, расползалась та же ухмылка.

— Как тебе идея? — на этот раз Люци обратилась к её спутнику.

Он не спешил с ответом. Прищурившись, окинул взглядом спутницу, затем наклонился к её уху и почти шёпотом, нежно спросил:

— Ты готова?

В его взгляде она прочла серьёзный вызов. Ей хотелось засыпать его десятками робких вопросов, обнажая перед всеми свой страх, но, посмотрев на предмет своей зависти — излучавшую уверенность Люци, она решительно ответила «да». Адреналин притупил все сомнения, и она наконец переступила через себя, даже не успев этого осознать.

Вместе со всей компанией она шагнула к бару в центре зала, потонув в пульсирующих красных и синих отблесках.

— Приветствую! — протянул колоритный бармен с длинными закрученными чёрными усами, расплываясь в широкой улыбке и не прекращая протирать стойку.

Её усадили у стойки, он же встал у неё спиной, а Люци, закинув ногу на ногу, уселась на соседнее место. Остальные заняли места по обе стороны от них.

— Неужто новые лица? — усмехнулся бармен.

Она так и не поняла, что его позабавило.

— Ты же знаешь, нам как раз не хватало одного для полного комплекта, — ответила Люци.

— Впишется в вашу компанию?

— Очень даже может быть… — кокетливо протянула Люци, подавшись к стойке. — За этим мы и пришли к тебе.

Бармен оценивающе взглянул на объект испытания.

— Separation?

Люци громко рассмеялась.

— Ну нет же, она ведь не настолько ребёнок. Думаю, можно сразу margo.

Бармен отвернулся от Люци и обратился к ней:

— Дай угадаю: ты совсем не понимаешь, что здесь происходит?

Вопрос застал её врасплох. Она изо всех сил пыталась подавить страх, но эти разговоры загадками и странные смешки только подпитывали паранойю.

— Боже, ты такой скучный! — закатив глаза, вмешалась Люци. — Никто из нас ничего не знал, когда пришёл сюда впервые. В этом ведь вся суть — быть непосвящённым…

— Непосвящённым… — с наигранной таинственностью проговорил бармен. Остальные залились смехом.

«Может быть, не стоило соглашаться неизвестно на что? — тревога вновь захлестнула её. — Уйти, пока не поздно? А что подумает он?» Она встретилась с ним взглядом и прочла то, чего раньше не замечала: абсолютное доверие и уверенность в ней. «Он хочет, чтобы я сделала это. И верит, что я справлюсь», — эта мысль передалась ей без единого слова.

— Ладно, — проговорил бармен, подхватив бутылку с прозрачной жидкостью без этикетки. — Портить момент не буду, но кое-что всё же поясню.

Люци демонстративно фыркнула.

— А может, закажем ещё что-нибудь из еды? — раздался со стороны голос Гулы.

— Только если ты, свинья, будешь платить за себя отдельно, потому что жрёшь за четверых! — резко ответил Мамона.

Видимо, эти слова сильно задели её — она резко поднялась и направилась прочь, расталкивая собравшихся у бара людей.

Бармен, будто не заметивший произошедшей сценки, начал свой рассказ:

— Видишь ли, это заведение — по крайней мере, я так считаю — нечто большее, чем просто клуб… И всё дело в самом здании, а точнее, в месте, где оно стоит.

— Я видела странную табличку снаружи…

— Да… К сожалению, это единственное, что осталось от храма, который когда-то здесь стоял. Зато до нас дошли легенды о нём.

Достав из-под стойки рокс, бармен поставил его перед собой.

— Этот храм построили ещё до того, как сложилась христианская ортодоксия. Он принадлежал одной из ветвей раннего христианства, и через несколько веков их признали ересью и вычеркнули из истории, чтобы создать образ церкви, которая с самого зарождения была монолитной.

Пара крупных кубиков льда упала в стакан. Взяв длинную ложку, бармен начал медленно перемешивать лёд. Как заколдованная, она наблюдала за его движениями.

— Ты знаешь о концепции семи грехов?

— Ну да… Они же из Библии, так?

— Нет, тех грехов, о которых ты подумала, в Библии нет. Их сформулировали христианские монахи гораздо позже создания самого Писания.

— Но если они взяты не из Библии… Неужели их просто придумали?

— Скажем так: слово «придумали» слишком плоское для такой истории. Версий и гипотез множество, и то, о чём говорят общепринятые источники, — лишь верхушка айсберга. Но есть легенды, которые ведут гораздо глубже… прямо сюда. И вот что любопытно: предание о существовавшем здесь учении гласит, что именно в стенах того храма впервые сформулировали семь знакомых нам грехов. Века спустя ортодоксальная церковь присвоила эту концепцию, предварительно стерев само учение из истории. Оно разительно отличалось от привычного христианства и других религий своим отношением к чувствам и поступкам, которые принято считать греховными. Здесь их воспринимали как естественную часть мирской жизни — не как проклятие или болезнь, которые следует выжигать и отсекать, но и не как то, чему можно отдаться без остатка. Последователи учения верили: чтобы совладать со своими страстями, нужно познать их, и лишь тогда ты сможешь бороться с ними или даже обращать их себе во благо. Мне кажется, для древности это были невероятно смелые идеи — особенно учитывая, как даже сегодня общество с его христианской моралью продолжает делить мир на чёрное и белое. И тем удивительнее главный постулат этого учения: человеческая тяга к греху — это не что иное, как ещё один дар Господа, доказывающий, что человек воистину создан по его образу и подобию.

— Как это?

— Разве ты никогда не черпала силы из гнева, чтобы преодолеть трудности? Или страсть не толкала тебя на риск ради того, о чём ты боялась даже помыслить? Не пыталась стать лучше из зависти к другому?

— Но если это действительно дар, почему нам стыдно испытывать эти чувства?

— Может быть, стыд и совесть — лишь инструменты для познания греха, способ нащупать границы дозволенного. А может быть, мы просто взращены людьми, которые за нас решили, что мы должны чувствовать, когда идём против их правил.

— Я никогда не думала об этом с такой стороны… И даже гордыня — это дар?

— Гордыня — самый сильный и опасный грех. Первородный. Именно он делает нас людьми, созданными по образу и подобию Господа. Ибо как можно познать Создателя, не уподобившись Ему?

Охлаждённый стакан помутнел от осевшей на нём влаги, а на гранях начали собираться мелкие капли.

— Увы, это течение, как и многие другие, предали анафеме и уничтожили. Но до нас всё же дошли описания ритуалов, которые проводили здесь, в прежнем храме.

— И что же это за ритуалы?

— Через них проходили все последователи учения. Долгое время их считали обычными обрядами посвящения, которые знаменовали переход на следующий жизненный этап или новую ступень иерархии. Но позже появилось другое мнение: эти практики служили для познания себя через искушение пороком. И здесь кроется ещё одна — пожалуй, главная — особенность. Они не просто выделили эти семь грехов, а разделили их на два вида… Ты не замечала ничего странного в интерьере?

— Повсюду квадраты, прямоугольники и ромбы… — неуверенно ответила она. — На стенах, на потолке…

— Да, именно прямоугольники. Но присмотрись ко второй половине за моей спиной.

Она перевела взгляд ему за спину. В отличие от синей половины клуба, в мозаике на стенах красной зоны преобладали треугольники. И ей снова бросилась в глаза та самая красная скала-пирамида, выросшая посреди танцпола.

— Треугольники… — пробормотала она, вспомнив знак над шахтой лифта. — Точно! Красный треугольник и синий прямоугольник. Этот символ был и на входе... И что же он означает?

— Подумай.

Она нахмурилась и опустила взгляд, задумавшись.

— Значит, каждый из семи грехов соотносится с одной из фигур… — заговорила она вслух. — Может, три с первой и четыре со второй? По числу сторон! — воскликнула она, ликуя: первая же зацепка приблизила её к раскрытию этой тайны.

— По крайней мере, так мы судим по тем обрывкам информации, что удалось перевести с уцелевшей глиняной таблички. Чудо, что за столько веков пигмент на глине вообще сохранился.

— Но тогда какие грехи олицетворяет синяя фигура, а какие — красная?

— Никто не знает. Либо ответ затерялся в веках, либо его вовсе не существовало.

На её лице отразилось разочарование. Секунду назад казалось, что разгадка близко, но ответ бармена отбросил её к самому началу. Пазл снова рассыпался на детали, которые никак не складывались воедино.

— И как всё это связано с ритуалом? В чём он вообще заключается?

— Тебе предстоит сделать выбор… — Он выдержал драматическую паузу. — …Между синим и красным.

— Но как мне выбирать, если я даже не понимаю, что это значит? — в её голосе снова проступила дрожь.

— Nosce te ipsum. — Увидев её растерянность, он пояснил: — Это означает «Познай себя».

— Я не понимаю…

— Эй! — резко прервал он её, заставив очнуться. — Ты хочешь слишком много ответов. Я дал более чем достаточно. По-моему, в этом и кроется суть: сопоставить всё, что ты видишь и о чём тебе рассказали, и найти в этом смысл.

Он наполнил стакан бурлящей газировкой, скрыв кусок льда и оставив пару сантиметров до края.

— Либо всё это — претенциозная чушь для девочек, приходящих сюда, когда зудит между ног, — раздался неподалёку монотонный, усталый голос Акедии.

Она совершенно забыла, что вокруг есть кто-то ещё, кроме бармена, рассказывающего странные легенды. Сидящие рядом были полностью поглощены рассказом: хоть они наверняка слышали эту историю не в первый раз, всё равно заворожённо ловили каждое слово с нескрываемым трепетом. Исключением были лишь Акедия и Люци. Первая уже выразила отношение едким комментарием, хотя по её виду было ясно: подобный цинизм у неё распространялся на всё в этом мире. Люци же на протяжении всего рассказа не спускала глаз с новоприбывшей, пристально оценивая каждую её реакцию и наслаждаясь растерянностью. Она ощущала этот взгляд, словно тонкое, впивающееся сверло.

Бармен пододвинул к ней стакан.

— А теперь настало время выбора, — негромко произнёс он.

Она испуганно взглянула на бармена, совершенно не понимая, чего от неё ждут. Из-под стойки он извлёк два стеклянных сосуда — красный и синий. Нарочито грубая, причудливая форма и пыль, осевшая в неровностях стекла, придавали им по-настоящему древний вид.

— Красный или синий?

— Но… что это?

— Красный или синий? — настойчиво повторил он, проигнорировав её вопрос.

Сидящие вокруг перевели взгляд с бармена на неё. Показалось, будто в эту секунду на неё уставились абсолютно все в помещении, хотя оглянуться она так и не осмелилась.

«Это бессмыслица! Что им всем от меня нужно? Меня вообще не должно здесь быть. Я обманываю их… Я даже себя обманываю!»

* * * * * * *

«Кого я обманываю? Настоящая я сейчас должна плыть по книжным строчкам: вдыхать осевшую на переплете пыль, перелистывая страницу влажными пальцами, оставляя её уголок навсегда загнутым.»

— Меня здесь будто бы и нет…

— Но ты здесь, — неожиданно отозвался голос изнутри: в нём она узнала того, кто провёл с ней весь вечер. — Сомнения разъедают тебя, как щёлочь бумагу. Ты распадаешься на песчинки; они кружат, как пузырьки вокруг льда, рвутся вверх и, достигая границы, исчезают навсегда. Сквозь тебя проходит обжигающий свет, отравляя нутро; ты проклята каждой клеточкой своего тела, опорочена. Ты — лист, упавший на воду и медленно гниющий в ней. Ты настолько незначительна, что даже следа на водной глади не оставляешь — тебя как будто и нет. Но сейчас, подхваченную порывом, тебя несёт сквозь пространство и время, выбрасывая на крутой скалистый берег. Ты собираешь грязь и пыль, тебя рвёт на части, но тем не менее ты наконец-то движешься…

Она почувствовала кожей тепло, будто медленно приближалась к костру. Алое зарево манило её: хотелось подойти как можно ближе, сбросить одежду и всем телом ощутить этот жар. Но ступить вперёд не позволял страх — страх, что, подойдя слишком близко, она не сможет отступить и ей останется только гореть.

— Стоит ли оно того? — прозвучал детский голос, который будто когда-то принадлежал ей самой. — Ты хрупкая, как скорлупка, ты нежная, как цветок. Ты — маленький мотылёк, привязанный к ниточке, которого впервые отпустили на волю. Не лети к жгучим лучам, укройся в шёлковом лунном свете: здесь ты можешь ничего не бояться, здесь ты можешь быть спокойна. Иначе опалишь крылья и больше никогда не сможешь взлететь.

Нежный, как шёлк, свет укрыл её; дыхание выровнялось, в голове прояснилось, и всё будто пришло в равновесие. Эти лучи не грели, а скорее обдавали холодом — приятным, умиротворяющим. Под ними казалось, что в жизни её уже ничто не может взволновать. Но эта мысль показалась печальной: в свете луны она будто превращалась в скучающую и дряхлую старую деву, предел ощущений которой — лишь короткая, мелочная радость.

Она не могла решить, какую из сторон принять: страх ошибиться парализовал разум, не давая вырваться из порочного круга сомнений.

И пока она разрывалась между двумя крайностями, неожиданно раздался третий голос — он тоже походил на её собственный: холодный, строгий и преисполненный мудрости.

— Успокой свой разум. Главное — не то, что ты выберешь, а то, что ты способна сделать этот выбор и принять его последствия.

Слова отозвались эхом внутри: все цепи, что доселе сковывали её волю, разорвались одна за другой, и больше её не терзало ни одно сомнение.

* * * * * * *

— Красный, — решительно ответила она.

Бармен уверенным движением вынул пробку из сосуда и аккуратно наклонил его над стаканом. Несколько капель упало в напиток. Словно чернила, капли медленно опустились ко дну, расползаясь в прозрачном напитке и окрашивая его в густой алый.

На лице её спутника возникла едва уловимая улыбка: он явно гордился сделанным выбором. Остальные отреагировали по-разному: Акедия равнодушно пожала плечами, Мамона опешил, открыв рот от удивления, а сама Люци похолодела, и лёгкая тень разочарования легла на её лицо.

Но резче и неожиданнее всех отреагировал Ирам, сидевший поодаль. Его лицо побагровело, а взгляд стал бешеным; ещё мгновение — и, казалось, из ноздрей повалит пар.

— Красный? — проговорил он и ядовито расхохотался. — Да вы посмотрите на неё: не до хрена ли эта мышь на себя берёт?

— Заткнись! — выпалила Люци. — Твоего ущербного мнения никто не спрашивал!

Его подбросило от ярости — Ирам вскочил и рванулся к ней, выкрикивая на ходу:

— Следи за языком, горделивая сука!

Несколько парней, теснившихся у стойки, резко вмешались в происходящее: они разом перехватили Ирама, грубо осадив его и вернув на место. Всё произошло так стремительно, что она даже не успела испугаться, лишь поразившись, как быстро окружающие отреагировали на выпад в адрес Люци. «Видимо, Люци здесь не последний человек», — подумала она.

— Не обращай внимания, — проговорила Люци и заботливо положила руку ей на плечо, хотя в голосе всё ещё слышалось разочарование. — Никто не может отнять у тебя право выбора. Что ж, осталось познать себя — пей, наконец.

Перед ней поставили напиток, уже принявший глубокий красный оттенок. Она нерешительно протянула руку к запотевшему роксу. Когда пальцы коснулись стекла, от режущего холода по телу, точно электрический разряд, побежали колючие мурашки. Чтобы поднять стакан, пришлось приложить немалое усилие — то ли руки внезапно обессилели, то ли он оказался невероятно тяжёл.

Поднося стакан к губам, она побоялась, что они примёрзнут к ледяному стеклу. Но едва жидкость коснулась языка, вместо холода её обдало густым теплом, через горло разлившемся по всему телу. Вкус был настолько приятен, что не хотелось останавливаться. Но с каждым новым глотком тепло перерастало в разгорающееся внутри пламя. Оно вовсе не обжигало — напротив, вместе с жаром росло и наслаждение, охватывавшее её всё сильнее.

Время будто замерло. Не в силах оторвать губы от стакана, она ощущала, как напиток сам тёк в неё — не потому, что она делала глоток за глотком, а словно жидкость была живой. Она подумала, что нечто подобное чувствуешь во время французского поцелуя, когда чужой язык настойчиво проникает внутрь.

«Откуда у меня такие мысли? И почему стало так жарко? Что я вообще пью?» — лавина вопросов вновь попыталась накрыть её разум, но мгновение спустя бесследно растаяла в разрастающемся внутри пламени.

«К чёрту вопросы, ведь это так приятно».

Сделав последний глоток, она увидела искажённое отражение на зеркальном дне стакана: лицо плыло и переливалось красными оттенками, а глаза лихорадочно блестели безумием. Увиденное открыло прежде неизвестную сторону её натуры — неприглядную, постыдную, но столь свободную, что от одного осознания перехватывало дыхание. Она отпустила всё, что годами подавляла в себе; вырвавшись с неутолимой жадностью, оно полностью завладело ею.

Она не помнила, как встала из-за стойки и оказалась в самом центре красной зоны, вскидывая руки под оглушительную музыку. Не помнила, как перед ней возникла красная зеркальная пирамида, как заворожённо смотрела на эту зеркальную поверхность и почему ничуть не удивилась собственному одинокому отражению посреди переполненного людьми танцпола.

Она пришла в себя, лишь когда почувствовала, как на талии настойчиво сомкнулись его руки.

— Кажется, я поняла, почему ты так обрадовался моему выбору, — прошептала она на ухо, окончательно растворяясь в этих объятиях. — Ты принадлежишь этой половине? Точнее... твой грех?

— Да, — ответил он, смотря на неё глазами, пылающими страстью.

Когда его губы коснулись шеи, она ощутила всё то, что годами запирала внутри и чего так отчаянно стыдилась. Но теперь преград не осталось — стену, отделявшую её от мира, снесло тяжёлым чугунным шаром.

Она резко отстранилась, и на его лице тут же промелькнуло недовольство. Именно этой реакции она и добивалась: усмехнувшись с непривычной хищностью, сама прильнула к его губам. Она чувствовала, как он изучает её тело, как нежно гладит бедро, притягивая к себе левой рукой, пока правая прижата к груди — будто пытается уловить бешеный ритм сердцебиения. Неистовое пламя внутри разрасталось в необъятный пожар, который, казалось, уже вышел за пределы влажного от пота тела. Оторвавшись от его губ, она заглянула ему в глаза — теперь он смотрел совсем иначе, будто перед ним стоял кто-то совершенно иной. Самое удивительное, что она и сама себя не узнавала: её переполняли уверенность и задор, прежде ей не свойственные. Ощущение абсолютного блаженства оборвалось в один миг, когда их бесцеремонно прервала Люци.

— Не увлекайтесь, ещё успеете насладиться друг другом! — перекрикивая музыку, бросила та. — Идёмте ближе к сцене, сегодня должен быть крутой сет.

Она посмотрела на Люци глазами, полными злости, но от внутреннего взрыва спас его успокаивающий взгляд. Он привлёк её к себе за талию и потянул вслед за подругой. За вспышкой гнева пришло разочарование: прежней ей всё происходящее показалось бы чересчур, но теперь она жаждала большего и была готова идти до конца.

— Чего она к нам прицепилась? — не скрывая раздражения, спросила она.

— Думаю, из-за того, что проиграла спор, — невозмутимо ответил он.

— Спор? — переспросила она, стараясь перекричать музыку.

— Да. Ставила на то, что ты выберешь синий.

«И когда только они успели поспорить?» — подумала она.

Они подошли почти к самой сцене и переключили всё внимание на диджея за пультом. Музыка оглушительно била по ушам. Достигнув пика агрессии, вибрации пронзали тела, растворявшиеся в конвульсивно бьющейся в такт толпе. В свете красных прожекторов пот, стекавший с лиц, казался кровью, а сами люди — варящимися заживо в кипятке. Ощущения несли её так стремительно, что она перестала их анализировать и просто ушла в поток. Мягкий туман разливался в голове, и она поняла: напиток начал действовать по-настоящему только теперь. Всё вокруг сделалось пугающе чётким: она видела каждую пору на лицах окружавших людей. Звуки тоже обрели невероятную отчётливость, и ей казалось, будто она слышит, как воздух входит и выходит из сотен лёгких.

Темп нарастал с каждым ударом, превращаясь в безумную звуковую вакханалию; музыка звучала всё быстрее, а её тон становился настолько высоким, что в ушах оставался лишь пронзительный писк. Вспыхнули стробоскопы: в общий ритм вплелись всполохи красного и белого света с провалами в полную темноту.

Сердцебиение синхронизировалось с музыкой и ускорилось настолько, что слилось в непрерывную вибрацию — она больше не могла вычленить отдельные удары. Это напряжение изнуряло: силы покидали её с каждой каплей выступившего на коже пота. Во рту мгновенно пересохло, раскалённый загустевший воздух обжигал горло — дышать становилось тяжелее с каждой секундой. Казалось, глаза вот-вот вылезут из орбит или из них брызнут струи крови. Она оглянулась и не смогла найти своего спутника, хотя ещё минуту назад он держал её за руку. Она попыталась развернуться к выходу, но голова пошла кругом, и ноги подогнулись. Не дав ей упасть, её подхватили, словно волны, тесно извивающиеся в танце тела.

Ослепительная вспышка заставила её зажмуриться. Когда она открыла глаза, перед ней предстала гигантская красная пирамида, чьи масштабы выросли десятикратно. Вершина фигуры терялась в непроглядном мраке, поглотившем потолок, и этот титанический монолит внушал ей животный страх.

Медленно пятясь, она не могла отвести взора от пирамиды, которая гипнотизировала её. Неожиданно в углу слева она заметила Ирама: на его лице застыла самая пугающая из всех возможных ухмылок, и он ритмично кивал, будто приговаривая: «Да-да». По этому жесту она поняла, что он что-то знает — вернее, знал изначально. Он знал, что она совершила ошибку, знал, что произойдёт дальше, и теперь упивался собственной правотой, получая почти физическое удовольствие.

Наблюдая за ним, она заметила, как частота вспышек стробоскопа нарастала: теперь перед глазами будто мелькала киноплёнка с недостающими, вырезанными темнотой кадрами. От этого движения окружавших людей стали рваными, дёргаными и пугающе неестественными, а неподвижное, застывшее в ухмылке лицо Ирама в мерцании вспышек казалось ещё более жутким.

На мгновение свет померк, а вместе с ним нахлынула оглушающая тишина, словно в здании пропало электричество и все находившиеся внутри одновременно замолчали.

Белая вспышка озарила помещение. За мгновение она увидела зрелище, способное повергнуть в ужас любого: вместо танцующей толпы перед ней предстали десятки тел, хаотично сросшихся в бесконечную цепочку сиамских близнецов. Свет замерцал, чередуясь с непроницаемой темнотой. Сросшиеся тела пытались сдвинуться с места, но всё сводилось к жутким дёрганым конвульсиям.

Всполох красного света ударил по глазам и вернул привычную картину: перед ней снова были танцующие люди с охваченными экстазом лицами.

— Мне это померещилось... показалось... — она вслух пыталась успокоить себя, но за грохотом музыки не слышала собственного голоса.

«Воды, нужно выпить воды, умыться... Холодная вода... Нужно искать выход», — лихорадочно соображала она, пытаясь оправиться от пережитого ужаса.

Раздвигая толпу, она пробивалась сквозь плотные ряды танцующих, но её постоянно затягивало в вихрь из тел и кружило так, что она окончательно теряла ориентиры. Туман, разливавшийся по телу, теперь превратился в жгучий пар, отзывавшийся острой болью: её ломало, суставы ныли, а мышцы непроизвольно сокращались. Вместе с физической болью росла необъяснимая тревога, но та часть разума, что ещё не поддалась панике, не могла понять, в чём именно заключалась угроза. Она попыталась закричать, но перекрыть нарастающий шум не удавалось: никто не обращал на неё внимания — все были без остатка отданы танцу.

Вновь опустился мрак. Вновь её окутала тишина, в которой она слышала только собственное сердце, бешено колотившееся в груди. Следом полыхнула череда красных вспышек, в провалах между которыми мир перед ней исчезал.

Белое мерцание. На миг вокруг неё вновь возникли те ужасные, будто бы грубо сшитые между собой люди.

Череда красных вспышек. В ужасе она попятилась.

Темнота. Провал, в котором она опять не видела ничего.

Красные вспышки. Лучи осветили лица танцующих перед ней девушки и парня, слившихся в страстном поцелуе.

Белые вспышки. Половины их лиц срослись. Также и их тела. У общего тела было три ноги и четыре руки, со спины оно врастало в третье тело, то — в два других, из тех двух — в ещё четыре и так далее, ветвясь подобно разросшимся корням, охватывавшим всех вокруг. Всех, кроме неё.

Темнота накрыла танцпол, давая ей короткую передышку. Она переводила дыхание, в оцепенении ожидая нового погружения в кошмар. Красные вспышки. Она вновь увидела пару: прижавшись друг к другу, они синхронно двигались в такт музыке. Их движения были быстрыми и плавными — они ощущали музыку так же чутко, как друг друга. Белые вспышки. Перед ней — бившаяся в конвульсиях сросшаяся масса, неловко ступавшая бесчисленными ногами. Красные вспышки. Всё мгновенно вернулось к норме. Белые вспышки. Чудовища обступали её со всех сторон. Красные и белые вспышки начали чередоваться с высокой частотой. Перед глазами проигрывалось слайд-шоу из трёх сменявших друг друга кадров: красного, чёрного и белого. Безумный стробоскоп не останавливался, и кошмарные образы сменялись видом обычных людей, перемежаясь тьмой, пока мерцание внезапно не прекратилось. Последнее, что она успела увидеть, — две сросшиеся в локте руки, тянувшиеся к её лицу. Она рухнула на пол и в страхе зажмурилась. Её истошный крик заглушил музыку, и всё внезапно смолкло.

Дрожа всем телом, она не решалась убрать ладони от лица, долго выбирая, что же страшнее — видеть то, что происходит вокруг, или только воображать это. В конце концов она всё же открыла глаза и обнаружила, что на неё смотрят все: сотни глаз, в которых читалась целая палитра эмоций — от ненависти и презрения до ядовитого глумления. Среди них она выхватила взгляд, источавший лишь разочарование. Это был его взгляд.

Сперва слёзы подступили к глазам и покатились по бледному лицу. Вслед за ними пришло осознание самого большого позора в её жизни. Наконец оцепенение спало: она вскочила и бросилась прочь от осуждающих взглядов, расталкивая людей.

Влетев в туалетную комнату, она споткнулась о порог и упала. На колене выступила ссадина, из которой тонкой струйкой потекла кровь. Одна капля разбилась о нежно-голубую плитку, которой была выложена вся уборная, и расплылась контрастным ярким пятном.

Она забилась в угол, не видный из прохода, и, обхватив колени, прорыдала несколько минут. Во рту всё ещё было сухо: последние капли влаги ушли вместе с потом и слезами. Она глянула на раковину у противоположной стены, но не успела подняться — совсем рядом прозвучало:

— Ты это заслужила.

Она вздрогнула.

— Ты никогда не будешь нормальной, как мы, — подхватил второй голос, прозвучавший будто прямо из стены за её спиной. — Тебе здесь не место!

«Приди в себя! Там никого не может быть. Тебе это просто кажется!»

Она вскочила и бросилась к раковине. Открыв кран, она почти поднесла ладони, но вместо воды потекла густая красная жидкость: с трудом просачиваясь в слив, она постепенно наполняла чашу.

«Что со мной происходит? Я сошла с ума?» — отпрянув от раковины, она подняла взгляд к зеркалу и увидела, что лицо покрыто пятнами крови. Из груди вырвался сдавленный крик. Она прикрыла рот ладонями, но и на пальцах увидела кровь. Лишь опустив взгляд, она поняла: это была кровь из раны на ноге, которую она задела ладонями.

Неожиданно раздался всплеск; она шагнула к раковине и увидела, что из крана течёт обычная вода.

«Спасибо, спасибо, спасибо…» — она припала губами к струе, сама не ведая, кого благодарит. Утолив жажду, она окатила лицо водой: от холода перехватило дыхание, а голову будто сдавило железным обручем, зато это наконец помогло прояснить мысли.

Она внимательно оглядела своё отражение. На неё смотрели красные, распухшие глаза, полные слёз. Следом по лицу стекала тушь, доходя до уголков дрожащих, бессильно опущенных губ.

«Омерзительна», — подумала она.

Собственное отражение вызывало у неё тошноту. Внезапный порыв заставил её встать коленями на раковину. Превозмогая боль в ране, она поднялась и вцепилась обеими руками в раму зеркала. Не моргая, она медленно подалась лицом к стеклу, а затем резко качнулась назад.

На мгновение она заглянула за пелену транса, охватившего сознание, и поняла, что намеревалась сделать. Разбить лицо о зеркало. Но попытки остановить себя были тщетны: она не владела собой, а тело повиновалось этому импульсу. Мышцы рук напряглись, как натянутая перед выстрелом тетива. Она уже готова была рвануться, но из транса её вырвал ужасный звук — утробный, раскатистый, хлюпающий, словно кого-то тошнило.

Опомнившись, она соскочила с раковины. Кровь из раны алой спиралью медленно утекала в слив.

Тишину вновь прорезало натужное, болезненное клокотание, завершившееся тяжким стоном. Поглощённая любопытством, она направилась к источнику шума, но, сдерживаемая страхом, ступала медленно и осторожно, почти беззвучно. Мучительные всхлипы доносились из конца уборной, со стороны кабинок. Подходя ближе, она заметила, что одна из дверец распахнута и от неё тянется тонкая линия желтовато-зелёной жидкости. В нос ударил резкий кислый запах.

Не в силах побороть любопытство, она подошла и заглянула внутрь: на полу, вцепившись в унитаз, сидела та самая полная девушка, которая десять минут назад убежала в слезах, оскорблённая парнем по имени Мамона. Она непрестанно издавала утробные, тошнотворные звуки, перемежая их истерическими всхлипами.

«Гула» — всплыло в памяти её странное имя.

Удовлетворив любопытство, она пожалела, что поддалась этому порыву, и решила тихо уйти, но, пятясь, наступила в жёлтую лужу: нога поскользнулась, и, хотя удержать равновесие удалось, вышло слишком громко.

Гула подняла измождённое лицо и взглянула на неё.

— Нельзя было так много… — произнесла она надрывным, пугающе низким голосом. — Почему всегда это происходит? Я же знаю, мне нельзя столько! Господи, почему же так больно?!

Ещё недавно налитые щёки обвисли и дрожали, как желе. На позеленевшем лице выделялись выпученные глаза, покрасневшие от слёз, с сеткой кровавых нитей в помутневших белках. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов из неё вырвался натужный спазм, шедший из самых глубин нутра. Распахнутый рот наполнился рвотой, которая через мгновение хлынула. Хлюпанье, с которым вырывались рвотные массы, смешалось со сдавленным криком — натужным мычанием животного, испытывающего нестерпимую боль и бессильного перед ней. Поток не прекращался ни через пару секунд, ни через пять, а через десять вместо рвоты хлынула густая кровь.

Парализованная ужасом, она стояла и смотрела, как Гула захлёбывается сперва рвотой, а затем и кровью. Ноги обдало чем-то тёплым. Опустив взгляд, она увидела, что кеды по щиколотку увязли в тошнотворной жёлто-красной жиже. И закричала.

Выскочив из туалета, она кинулась в синюю зону, лихорадочно высматривая столик компании. Тот пустовал, и в этот же миг на её плечо опустилась чья-то рука. От испуга она вновь издала короткий крик, обернулась и поняла, что это была Люци.

Вскрикнув от испуга, она обернулась: перед ней стояла Люци.

— Успокойся, бога ради, — властно проговорила та, видя её панику. — Ты совсем не в себе?

— Там… там… ваша подруга… Кажется, она умирает… Гула… Ей о-о-чень плохо! — с трудом выдавила она, проглатывая слёзы и судорожно хватая ртом воздух.

— А! Ты про мадам Жирную Задницу? Она каждый раз обжирается до беспамятства, а потом часами стонет, запершись в туалете. Не переживай, — смеясь, ответила Люци.

Она хотела бы ей возразить, но, опустив взгляд, обнаружила, что её потёртые чёрно-белые кеды чисты, и потеряла всякую уверенность в том, что видела за последние минуты.

«Что же со мной происходит…»

Обернувшись, она увидела, что за стол вернулась компания, наблюдавшая за её ритуалом и последующей припадочной сценой. Не было только его…

Люци, заметив её блуждающий взгляд, произнесла:

— Он сейчас немного не в духе, сама понимаешь. — Она подошла вплотную и поправила на ней помятый серый кардиган. — В таком состоянии тебе лучше его не видеть, мало ли что произойдёт...

От этих слов ей стало совсем дурно. Сознание захлестнула паника, ноги задрожали от бессилия, а к чувству одиночества примешался острый стыд перед ним. Казалось, ещё немного — и сердце разорвётся.

Указав на дальний угол синей зоны, Люци предложила:

— Пойдём, уединимся и поболтаем по душам.

«Какая же она двуличная: то относится ко мне как к пустому месту, то изображает благодетельницу…» — подумала она.

Расположившись за уединённым столиком, Люци сразу же закурила.

— Будешь? — Люци кивнула на сигарету.

— Н-н-нет, — всё ещё дрожа от пережитого ужаса, ответила она. — Спа-спасибо, что увела оттуда. Мне очень плохо…

— Ах, ты думаешь, я тебе помогаю? — Люци едва сдержала смех.

Она не знала, что ответить, и лишь молча смотрела на неё, ошеломлённо хлопая ресницами.

— Вот видишь, что случается, когда слишком много на себя берёшь, — начала Люци, вальяжно откинувшись на спинку кресла. — Эх, так дерзко перешла черту, а теперь бегаешь взглядом в поисках обратного пути. Кем ты себя возомнила? Думала, всё будет так просто? До таких игр ты ещё не доросла.

От этой безжалостной прямоты она поникла, чувствуя, как с каждым новым словом тело будто сжимается в тугой клубок.

— Что ты вообще здесь забыла? Тебя пригласил симпатичный мальчик, который тебе не пара, и теперь ты из кожи вон лезешь, лишь бы угодить ему и не заставить его краснеть за тебя? Что-то мне подсказывает, что это лишь отчасти правда… Может, порыв смелости? Желание сойти за свою и казаться интереснее, чем ты есть? Я думаю, это уже ближе к истине. Но, нацепив чужую маску, себя не изменишь. Притворство тебя не спасёт: ты не такая и никогда такой не будешь.

В памяти эхом отозвались знакомые слова, услышанные утром перед зеркалом в ванной. Это пугающее совпадение окончательно выбило почву у неё из-под ног.

— Я вижу тебя насквозь: ты жалкая мышь, чей удел — ютиться в тени, — продолжала Люци. — Даже не думай высовывать свой нос из этой синей черноты. Укутайся в неё, как в бархат, сделай своим коконом. Ты меня поняла?

Ответом послужили лишь слёзы, покатившиеся по щекам. Удовлетворённая Люци затянулась сигаретой и с наслаждением выдохнула дым.

— Запомни мои слова, потом ещё не раз скажешь мне спасибо — если, конечно, до тебя наконец дойдёт, что с тобой происходит. Ты ведь хочешь узнать? — подавшись вперёд, спросила Люци.

— Я просто хочу домой… — захлёбываясь слезами, ответила она.

— После произошедшего — немудрено… Но ещё десять минут назад, когда ты сидела у барной стойки, в твоих глазах читалось лишь одно желание — и, готова поспорить, ты горишь им до сих пор, — продолжила Люци.

— И что же это? — К собственному удивлению, она и правда задумалась об этом.

— Это заметно по твоим украдчивым взглядам и по тому, с какой злобой ты смотришь на меня. Невозможно не заметить, как ты мечтаешь только об одном: хоть на мгновение почувствовать, каково это — выглядеть, говорить, двигаться и даже думать так, как я. Не этого ли ты больше всего хочешь?

Слова Люци били без промаха, задевая самое уязвимое. В памяти всё ещё было свежо ощущение того, как она, лишённая тягот своего характера, плыла, преисполненная уверенности, легко и непринуждённо и марево сомнений больше не застилало глаза. Она наконец поняла, какое чувство жгло её, когда смотрела в его глаза и видела в них не своё отражение, а той девушки, что сейчас сидит напротив и крутит между пальцами сигарету. Оно не покидало её даже в момент эйфории, сопровождая с самого начала вечера. Зависть — вот что по-настоящему двигало ею. Одного взгляда на излучавшую уверенность девушку оказалось достаточно, чтобы целиком отдаться этому чувству. Теперь она осознала, что совершила ошибку: тогда, у барной стойки, не понимая, что её гнетёт, она не смогла познать себя, свои мысли и ощущения.

Но что было корнем этой зависти? Она попыталась спросить себя: а действительно ли хочет быть той девушкой напротив? И без колебаний ответила себе: нет. Причина крылась не во внешности, не в статусе и не в чём-либо ещё. В Люци восхищало другое: она говорила и действовала без оглядки на чужие мнения, страхи и обстоятельства, руководствуясь лишь собственными соображениями, принципами и желаниями. Но откуда в этой девушке такая решительность и смелость? Возможно, всё дело было в гипертрофированном эго — непроницаемой броне, защищавшей её от любого внешнего давления. Это была истинная свобода — та, о которой она не могла и мечтать, и единственное, чему завидовала.

Теперь, когда источник зависти был найден, мозаика внутри неё сложилась и произошедшее наконец обрело смысл. Вслед за осознанием на душе воцарился долгожданный штиль.

— Да, ты видишь меня насквозь, — ровно и спокойно ответила она, вставая из-за стола. — Но теперь вижу и я.

— Испытание пройдено, поздравляю! — сквозь хохот крикнула Люци.

Она медленно направилась к выходу, но, сделав пару шагов, обернулась и произнесла:

— И, кажется, я больше тебе не завидую.

Люци наблюдала, как её фигура удалялась через синюю зону, и когда та, поднявшись по винтовой лестнице, скрылась, тихо произнесла:

— Жаль… Иначе ты бы нам прекрасно подошла.

Оказавшись на улице, она сразу ощутила ночную прохладу. Немного поёжившись, она глубоко вдохнула, поражённая тем, насколько свежим был воздух после удушливого клуба. Свет всё так же многократно отражался на влажном асфальте, создавая узор из бликов. Присев на бордюр, она растирала озябшие руки, наблюдая за ночным городом.

Кто-то сзади аккуратно накинул ей на плечи чёрную джинсовую куртку. Обернувшись, она увидела его — он казался немного виноватым. Он ничего не сказал и сел рядом, сохраняя небольшую дистанцию. Она приняла этот жест за извинение.

Ставшее привычным за этот безумно длинный вечер молчание вновь повисло в воздухе, но сейчас она не чувствовала неловкости: скорее наоборот, пауза была нужна как никогда.

— Прости, не стоило приводить тебя сюда, — сказал он, первым нарушив тишину.

— Не извиняйся, я ни о чём не жалею, — спокойно ответила она.

— Правда? — он поднял на неё взгляд.

Она кивнула.

— Жаль, конечно, что я не понравилась твоим друзьям.

— Вот об этом уж точно не стоит переживать. Ты просто им не подходишь, твоей вины тут нет. — Он помрачнел, когда речь зашла о его товарищах. — Я бы и сам хотел больше никогда с ними не видеться, но между нами слишком крепкая связь.

Она не нашла, что ответить, но, заметив, как он поник, накрыла его ладонь своей. Почувствовав это прикосновение, он заметно оживился.

— Пока поднимался, почти не надеялся застать тебя: думал, прыгнешь в первое попавшееся такси. Как в том фильме, — сказал он и посмотрел на неё.

— Так бы и случилось, не будь разговора с Люци.

— И о чём говорили? — настороженно спросил он.

— О моём выборе. Я поняла, что он был неправильным… но всё это было не зря.

— В этом и весь смысл. Ты молодец, — произнёс он мягким, бархатным голосом.

Уголки рта невольно тронула улыбка, которую она едва могла сдержать. Кажется, это был первый раз, когда она услышала от него комплимент, и, возможно, любой другой подумал бы, что это пустяк, но для неё эти слова прозвучали как треск льда.

Просидев ещё несколько минут, он всё же поднялся первым и, предложив руку, помог ей встать. Лёгкий ветерок подхватил её локоны, заставляя их биться о лицо, и она заметила, как заворожённо он наблюдал за этим танцем. Он отвёл пряди за ухо, коснулся её щеки и, притянув к себе, поцеловал. По сравнению с её обветренными губами его губы были нежны, как шёлк. Она не сопротивлялась ему, но чувствовала себя уже не так раскованно, как десять минут назад.

— И что дальше? Поедешь домой или заканчиваем антракт и переходим к последнему акту? — тихо проговорил он на ухо.

Его слова позабавили её, и она коротко усмехнулась.

— Ты такой странный, порой я совсем тебя не понимаю. — Она улыбнулась. — Ладно, пойдём. Только надеюсь, на этот раз ты отведёшь меня куда-нибудь потише, а то у меня до сих пор, кажется, уши заложены.

Он взял её за руку и повёл по ночным улицам, где в свете вывесок и фонарей всё казалось знакомым. Миновав кинотеатр, она поняла: они возвращаются тем же путём. Через пару кварталов они вернулись к той самой пожарной лестнице, где она увидела его сегодня в первый раз. Опустив её руку, он сделал шаг вперёд и замер, склонив голову.

— И всё же, может, мне поймать для тебя такси? Пока ещё не поздно… — проговорил он, так и не обернувшись.

— Тут ты не прав, уже довольно поздно, — усмехнулась она, удивившись тому, как легко теперь чувствовала себя рядом с ним.

— Я серьёзно. Ты так много пережила за этот вечер… — Он обернулся, и в его голосе сквозили вина и сочувствие.

— Очередной выбор, — тяжело вздохнув, проговорила она. — Почему с возрастом выбор даётся так тяжело? Столько тревог и страха совершить ошибку. В детстве весь мир казался открытым и полным чудес, а сейчас я вижу в нём только бесконечный источник угроз. Вернуть бы ту детскую наивность или снова оказаться там… Что ж, как минимум один неправильный выбор сегодня я уже совершила, так что пойдём дальше и узнаем, каким окажется следующий.

Он сдавленно хмыкнул, едва заметно улыбнувшись.

— Тогда прошу, — сказал он, протягивая ей руку и указывая на лестницу. — Окно на третьем этаже.

— Почему бы просто не зайти через дверь?

— Я… — Он сделал странную паузу. — Я никогда не захожу через дверь.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы кто-то видел, как я захожу. — По выражению её лица он понял, что этот ответ не удовлетворил её любопытства. — Мне нравится думать, что, когда люди слышат звуки за стенами, они представляют, будто там живёт призрак, ведь они никогда не видели, чтобы кто-то входил.

— Это странно, — заключила она . — Но сегодня было столько всего странного, что, кажется, у меня выработался иммунитет.

Они поднялись на третий этаж. Он открыл окно и помог ей забраться внутрь. За спиной раздался щелчок выключателя, и свисающая с потолка лампочка зажглась холодным белым светом. Взору предстала просторная, но пустоватая комната с пастельно-жёлтыми стенами и поблекшим светло-ореховым паркетом. Между двумя окнами стояла непримечательная двуспальная кровать с блестящими металлическими изголовьем и изножьем, на которой лежал белый матрас без постельного белья. В противоположном углу, на единственном комоде, стоял новенький виниловый проигрыватель нежно-голубого цвета. Слева от него на полу стояла высокая стопка пластинок. Стопка и проигрыватель — единственные вещи, выделявшиеся цветом на фоне светло-жёлтых стен, — словно контрастные точки на фотографии, углубляли пространство комнаты..

— Аскетично, — заключила она.

— Жилище, достойное Диогена, — согласился он.

Её взгляд задержался на кровати, и она занервничала. Он медленно подошёл, но не стал приближаться вплотную. Они встретились взглядами; у обоих участилось сердцебиение. В пустой комнате было отчетливо слышно его тяжёлое дыхание. Она не понимала, что творится у него внутри, но казалось, будто в нём идёт борьба. Он попытался отвести взгляд, но она приблизилась почти вплотную, и избегать её глаз стало невозможно.

— Почему ты не смотришь на меня? — подрагивающим голосом спросила она.

— Я… я не уверен, что тебе стоит оставаться… — обречённо ответил он.

— Почему?

— Потому что это уже слишком для тебя, — неожиданно агрессивно возразил он.

Она почувствовала, как глаза застилают слёзы, но не позволила себе проронить ни слезинки.

— Тебе страшно! Я вижу это весь вечер. Чего ты так боишься? — он почти перешёл на крик.

— Всего! Я боюсь абсолютно всего! — выкрикнула она с такой силой, что он отступил на шаг. — Я всегда думала, что немного мнительная, но сегодня поняла: я самая настоящая, жалкая, трусливая мышь. Я боюсь того, что меня ждёт за поворотом, того, что окажется за спиной, если резко обернусь, да даже собственной тени! И мне всегда было так стыдно за свой страх, что я не знаю, что парализовало меня сильнее — сам страх или стыд за него. Но сейчас, когда я стою здесь, после всего того дерьма, что мне пришлось пережить, я могу сказать: мне больше не стыдно. И без этого камня на душе преодолевать море страхов — словами не передать, насколько легче!

Они замолчали, но её слова всё ещё эхом разносились по комнате.

— И меня ты боишься? — проговорил он так тихо и слабо, что даже скрип половиц мог бы заглушить его слова.

— Да. С того самого дня, как ты подошёл ко мне, — она старалась говорить шёпотом, будто они боялись кого-то спугнуть.

— Почему?

— Я совсем не знаю тебя. Ты такой непроницаемый, будто стоишь за стеной; я не знаю твоих мыслей, не понимаю, что ты чувствуешь — никаких эмоций, никаких реакций.

— Потому что я тоже боюсь.

— Чего боишься?

— Твоей реакции…

— На что?

— На меня настоящего…

— Может, тогда развеем свои страхи и ты откроешься мне?

— Тебе не понравится, — проговорил он, повернув голову в сторону и забегав взглядом по стенам.

— Может быть, и так... — Она взяла его лицо в ладони и повернула к себе. — Но я устала бояться.

Посмотрев ей в глаза, он тяжело вздохнул и после долгой паузы ответил:

— Хорошо.

Он подошёл к проигрывателю в углу. Достав из стопки пластинку, положил её на диск и бережно опустил тонарм на дорожку. Комнату заполнила музыка с мягким потрескиванием винила. Отдавшись моменту, он прикрыл глаза, откинул голову и медленно задвигался в такт.

Она стояла в дальнем углу, наблюдая за его трансом и пытаясь унять дрожь в теле. Словно паук, почуявший попавшую в сети добычу, он мгновенно развернулся и в упор посмотрел на неё. В его взгляде промелькнуло что-то первобытное — так смотрит охотник на загнанную добычу. Он быстро приблизился и впился в её губы. Его ладони скользили вверх от талии, почти касаясь груди, но каждый раз он упрямо уводил их в сторону. Ей нравилось это томление в ожидании, когда же он перейдёт черту.

От резкой боли она дёрнулась назад, но он удержал её, не позволяя отстраниться. Мгновение спустя она поняла, что он прокусил ей губу. Когда из ранки выступила капля крови, он слизнул её языком.

«Ты будешь смелой до самого конца», — успокаивала она себя.

Он отпустил её, зашёл за спину и снова прижал к себе, чувствуя, как она дрожит в его руках. Серый кардиган соскользнул с плеч. Пальцы блуждали по телу, пока не нащупали край футболки. Коротким движением он снял футболку, оставив её в одном белоснежном бюстгальтере.

— Ты готова? — прошептал он на ухо.

— Да.

* * * * * * *

Это был сон? Или же это было наяву? Столь абсурдно и столь реально.

* * * * * * *

Всё, что случилось дальше, врезалось в память смазанными, рваными кадрами.

Первое, что запомнилось, — лишь трепет, с которым она ждала его касаний. Но когда холодные пальцы вдруг сжались на горле, тело сковала крупная дрожь. В другой руке на долю секунды блеснул металл, но поняла она это, лишь когда лезвие полоснуло по шее. Сталь оставила на горле ровный след. Кровь хлынула вниз, и на бледной коже замерли тяжёлые капли, вспыхнув на шее, точно рубины.

Во рту появился железный привкус, рот заполнила тёплая густая жидкость. Пытаясь вдохнуть, она почувствовала, как захлёбывается. Ощущения притупились. На первый план вышли инстинкты.

Она не помнила, как оказалась на полу и ползла по паркету, отхаркивая кровь. Всё распадалось на вспышки, а темнота между ними с каждым разом становилась длиннее. Реальность гасла. Тело билось в конвульсиях, слепо толкая себя вперёд.

Он же запомнил всё: запах её кожи, каждый прерывистый вдох, судорожный трепет в ладонях и глухой стук сердца, угасающий под пальцами на её горле. Время для него будто растянулось. Музыка из проигрывателя замедлилась, превращаясь в тягучий, утробный вой. Одно точное, быстрое движение — и лезвие оставило на шее глубокую красную полосу, вспоров плоть до кости.

Опустив взгляд, он увидел под ногами лужу крови, из которой на него смотрело собственное искажённое лицо. Потянувшись к заднему карману брюк, он нащупал пачку и вытянул сигарету — пальцы оставили на коричневом фильтре багровый след. Он упал на колени и наклонился вплотную к луже. Зажав сигарету в зубах, он стал втягивать кровь, будто через соломинку, и остановился, лишь когда белая бумага полностью окрасилась в красный. Влажные от пота волосы липли к лицу; пытаясь убрать их, он только размазывал кровь по коже. Он поднялся и замер посреди комнаты, разглядывая пропитанную кровью сигарету. В левой руке блеснула бензиновая зажигалка.

Она не помнила, как выбралась из комнаты. Промежутки тьмы между кадрами ясности становились всё длиннее. Только что она посреди комнаты ползла по полу, а теперь оказалась в ванной: опираясь на унитаз, пыталась встать на ноги, чтобы подойти к раковине.

Темнота. Проблеск. Она стояла у раковины напротив зеркала, всматриваясь в отражение. В нём — бледно-синее лицо, мутные белки глаз, спрятанные за сеткой лопнувших сосудов, расплывшиеся зрачки, вытеснившие зеленоватую радужку, и огромный разрез поперёк горла, из которого кровь больше не шла, будто застыла в артериях.

Словно по наитию она приоткрыла зеркальную дверцу и увидела за ней катушку красных ниток с воткнутой в неё иглой. Не отдавая отчёта в том, что делает, она схватила её. Паника никуда не делась, но сознание словно отдалялось от тела: сама она оставалась лишь зрителем, чьи чувства больше не передавались пугающе спокойной плоти. В правой руке она зажала нить, в левой — иглу. Уверенным движением она приблизила кончик нити к ушку, и, когда тот почти прошёл сквозь него, мрак вновь застлал глаза.

Он все так же стоял посреди комнаты. Свет от потолочной лампы продолжал литься, но его природа разительно изменилась: теперь он не разгонял тьму, а напротив, заволакивал всё непроглядным туманом.

Он затянулся — и огонёк разгорелся красно-оранжевым заревом. Этот свет вместе с дымом проник внутрь: сначала ярко озарил щёки, затем скользнул ниже, просвечивая сквозь шею, и окончательно застыл тёплым сиянием в лёгких. Внутри разлилось густое тепло, но по коже одновременно хлестнул холод. Напряжение ушло, и тело мгновенно обмякло. Из руки выскользнула зажигалка и с глухим ударом упала на пол. Ноги подкосились, тело отклонилось назад, но стоило носкам оторваться от пола, как он плавно замер в воздухе. Он достиг пика блаженства, и в этот миг для него не существовало ничего, кроме эйфории.

Не в силах больше удерживать внутри этот свет, он разжал губы. Сигарета упала, брызнув по полу искрами. Он выдохнул — и изо рта медленно поплыл дым, собираясь под потолком в огромное красно-оранжевое светящееся облако. Дым клубился, словно живой, напоминая подсвеченную закатом грозовую тучу. Раскинув руки, он плавно закружился в воздухе, исчезая в сияющей мгле.

Когда её тень упала на залитую красным светом стену, она увидела, что всё-таки продела нить в ушко. Вглядываясь в края раны, она почувствовала, как зрение обострилось, различив мельчайшие анатомические детали. Хотя она и не контролировала свои действия, но чувствовала, как рука подносит иглу к краю раны. Внезапно контроль вернулся: пальцы задрожали, и паника ледяной волной прокатилась по телу.

— Ты будешь смелой от начала и до конца! — произнесла она чужим, но смутно знакомым голосом — холодным, строгим и преисполненным мудрости.

Дрожь мгновенно унялась. Она принялась методично сшивать рассечённые края — красное с красным, синее с синим. Движения оставались уверенными и плавными до последнего стежка. Закончив, она оборвала нить, смыла с лица и шеи кровь и только тогда осмотрела шов. Он выглядел грубым, кривым и уродливым. И всё же она осталась довольна.

* * * * * * *

Выйдя из ванной, она обнаружила, что всё вернулось на круги своя. Комнату залили лучи раннего солнца, рассеивая сумрак. Шум просыпающегося города и птичий щебет, доносившиеся из открытого окна, смешивались с мерным потрескиванием проигрывателя — игла продолжала вхолостую скользить по давно отыгравшему винилу.

О пережитом ужасе напоминала лишь вязкая багровая лужа в центре комнаты. От неё тянулись следы: размытая красная полоса уходила в ванную, а цепочка кровавых отпечатков босых ступней заканчивалась у стены возле окна. Там сидел он — обнажённый по пояс, с лицом и руками, вымазанными в высохшей крови, устремив в пустоту привычно равнодушный взгляд. В углу рта тлела окровавленная сигарета. Он сидел абсолютно неподвижно, излучая странное, глубокое умиротворение.

Она подошла и села рядом. Грудь прикрывал пропитанный кровью бюстгальтер, несколько тёмных капель упало и на серую юбку.

Утренний свет скользнул по их усталым лицам.

Он молча протянул ей сигарету. Она взяла её пальцами, бурыми от запёкшейся крови, глубоко затянулась, выдохнула и, когда дым окутал их, произнесла уже знакомым голосом — холодным, строгим и преисполненным мудрости:

— Знаешь, я больше не скучаю по временам, когда мы были детьми.