Зимний гость профессора Булгакова

Глава 1

1

Дом № 13 по Андреевскому спуску выстроили так, что со стороны двора он являлся одноэтажным, со стороны парадного входа – двухэтажным, а стоило пройти вниз по улице до его угла, как этажей в нем обнаруживалось целых три. Но на том углу к концу января 1907 года намело порядочный сугроб, так что разница высот не слишком бросалась в глаза.

Этот желто-белый оштукатуренный дом с красивой лепниной над окнами верхнего этажа явно заинтересовал господина, собственный вид которого тоже был весьма примечателен. Плечистый, довольно высокий мужчина со смуглой кожей, толстыми вывернутыми губами и широким носом, тот будто ниоткуда возник в одиннадцатом часу вечера на Андреевском спуске. И дважды прошелся мимо удивительного дома – оглядел его весь: от фундамента до четырехскатной крыши с белеными кирпичными трубами. Для удобства обзора он даже снял с головы шляпу-котелок – совсем не по сезону головной убор. Причем выяснилось, что яйцевидная голова неизвестного начисто лишена растительности.

И разгуливать на морозе прохожему явно было не с руки: поверх синего суконного сюртука на нем не было надето даже тонкого пальто. Так что, пробыв на улице около десяти минут, лысый господин зашагал к двухэтажной части дома – к парадным дверям, над которыми выступал балкон с кованой балюстрадой. Со своей безволосой головой и котелком в руке мужчина походил на богатого негоцианта откуда-нибудь из Маньчжурии, переодевшегося в европейское платье. Щеголеватый его костюм сиял чистотой и обладал всеми признаками недавней утюжки, а ворот сорочки ярко белел на фоне темно-синего сюртука.

Азиат позвонил в электрический звонок. И, когда профессорская горничная отперла дверь, произнес на чистейшем русском языке, без малейшего акцента:

– Добрый вечер! Могу я видеть статского советника Булгакова?

Молодая служанка секунд пять или шесть безмолвно разглядывала смуглое бритое лицо посетителя. Потом заученным тоном выговорила:

– Афанасий Иванович хворают. Не принимают никого.

Но посетитель мгновенно протянул девушке через порог белый конверт – невесть откуда возникший в его руке, обтянутой тонкой перчаткой из серой замши. И с приличествующим сочувствием произнес:

– О болезни Афанасия Ивановича мне известно. Потому-то я и прибыл сюда. Вот, прошу передать вашему хозяину: рекомендательное письмо от Петра Александровича Бадмаева. Он знаком с работами профессора Булгакова, и потому, узнав о его недуге, попросил меня приехать сюда.

Лицо горничной отобразило недоумение: ни о каком Бадмаеве она явно слыхом не слыхивала. Однако письмо она взяла и впустила посетителя в дом.

– Благоволите подождать, – сказала девушка, указала азиату на стул в прихожей и поспешила к лестнице, ведущей на второй этаж.

Оттуда, с верхней лестничной площадки, за этой сценой наблюдал пятнадцатилетний Миша – старший сын профессора Булгакова.

2

– Глаша! – Михаил окликнул девушку, как только она начала подниматься. – Кто там пришел?

– А кто ж их знает? – Служанка пожала плечами, бросила на Мишу короткий томный взгляд. – Приехали – от какого-то, говорят, Петра Александровича. Иду батюшке вашему докладывать. – И она, постучав в дверь профессорского кабинета, превращенного в подобие больничной палаты, дождалась разрешения и вошла.

Миша свесил голову в пролёт – поглядел на гостя, который не присел на предложенный стул: стоял неподвижно, чуть ссутулившись. И две вещи в нем поразили мальчика. Во-первых, не представлялось никакой возможности определить возраст азиата. На взгляд Миши, ему могло быть и тридцать лет, и шестьдесят. А, во-вторых – что это за татуировка была у азиата сзади на шее? От взгляда горничной её скрывал ворот сорочки, но Миша сверху отлично разглядел наколотый многоцветный рисунок.

Татуировка изображала кинжал с трехгранным клинком, на котором свернулись узлами сплетшиеся змеи. Вместо рукояти кинжал увенчивала тройная голова какого-то злобного идола: в три рта скалящего зубы, в трех коронах, изукрашенных крохотными человеческими черепами. Краски рисунка были столь яркими, что профессорскому сыну на миг показалось: трехголовый демон и змеи на кинжале шевелятся, как водоросли в морской воде, исполняя замедленный, но явственный танец.

Мальчик вздрогнул и отвел взгляд.

– Поднимайтесь, сударь, профессор вас ждет, – проговорила за Мишиной спиной служанка, вышедшая в коридор из кабинета Афанасия Ивановича.

Говорила она вполголоса: все остальные в доме уже спали – и хозяйка, Варвара Михайловна, и младшие дети. Лишь хворый хозяин страдал бессонницей, да гимназист Михаил допоздна корпел над уроками. И теперь он отступил в сторону от лестницы, в тень: ему вовсе не хотелось, чтобы странный посетитель увидел его. Но тот, казалось, смотрел прямо на Мишу, пока поднимался; по крайней мере, глаза его обшаривали именно тот угол, где мальчик стоял.

«Заметил, бес, как я его разглядывал!..» – решил Миша, и, шагнув к занавесям, что отгораживали от лестницы двери гостиной, встал за ними. И лишь чуть-чуть их раздвинул, чтобы не упускать из виду гостя, который уже здоровался с его отцом.

– Благодарю за посещение, милостивый государь, – говорил профессор Булгаков: высокий мужчина с густой бородой, в очках с затемненными стеклами – он теперь всё время их носил. – Извините, что принимаю вас в таком виде – в халате. Но я, как вы и сами знаете, не вполне здоров. Идемте в гостиную, переговорим там.

Не вполне здоров – это был жалкий эвфемизм. Миша знал, что его отец обречен. И сам Афанасий Иванович это знал – равно как и все в доме. Нефросклероз – эта болезнь свела когда-то в могилу Мишиного деда, сельского священника Ивана Авраамьевича. А теперь добралась до его отца. И доктора ничего поделать не могли. Тем удивительнее было, что Мишин отец – уже с трудом передвигавшийся и стремительно терявший зрение – затеял в начале этого года переезд сюда, на Андреевский спуск. Хотя перед тем они и года не прожили на прежней своей квартире – в доме № 4 по Дионисьевскому переулку. Да еще отец сам ходил осматривать этот дом – обошел его, опираясь на Мишу и на свою массивную трость. И чем-то остался очень доволен.

А теперь и Мишин отец, и посетитель-азиат направлялись прямо к портьере, за которой стоял Миша.

Того прошиб холодный пот: его могли заподозрить в шпионстве. Он молниеносно проскользнул в гостиную, пронесся мимо дивана, кресел и стола, а затем – в одной вельветовой домашней курточке – выскочил на балкон. Отпереть дверной шпингалет он едва успел, а уж на то, чтобы плотно прикрыть за собой двери, времени ему не хватило: в гостиную уже входил его отец в сопровождении ужасного гостя. Между балконными дверьми осталась щель сантиментов в пять, которую лишь чудом прикрыли со стороны гостиной балконные гардины. Дрожащий от холода Миша видел, как их колышет сквозняк. И уповал лишь на то, что папа и его поздний гость этого не заметят.

3

Они уселись возле чайного столика, и у Миши сжималось сердце, когда он смотрел, как отец его ищет дорогу к креслу ощупью. Посетитель, пришедший к ним без пальто, отказался от чаю, который предложил ему хозяин – хотя, должно быть, продрог изрядно. Миша, которого уже почти трясло на балконе, ему даже посочувствовал.

– Я, увы, не могу прочесть ваше рекомендательное письмо. –Афанасий Иванович вернул белый конверт азиату, и тот его принял, убрал в карман сюртука. – Но, полагаю, в этом нет необходимости. И я признателен вам, что вы сказали мое служанке, будто господин Бадмаев сам узнал о моей болезни – умолчали о моем к нему обращении. Однако я попрошу вас представиться – ибо не знаю вашего имени.

– Вы можете именовать меня Пхур-Бу, – произнес азиат после короткой паузы. – На санскрите это означает – гвоздь.

Мишин отец удивленно приподнял брови – этого и темные очки не спрятали. Но тут же он совладал с собой, учтиво кивнул:

– Как вам будет угодно. Вы не можете вообразить, как я рад вашему визиту. Жаль только, вы не сообщили о своем прибытии заранее – я бы послал кого-нибудь за вами на вокзал.

– На вокзал? – Вот тут уж гость не выдержал – рассмеялся.

И Миша вздрогнул уже не от холода: во рту господину Пхур-Бу сверкнули, как заостренные колышки из отполированной слоновой кости, мелкие зубы – числом явно более тридцати двух. Однако Мишин отец, хоть и сидел от азиата в двух шагах, этого не увидел.

– Простите меня. – Азиат оборвал свой смех и чуть склонил голову в покаянном поклоне. – Дело в том, что я железнодорожным транспортом не пользуюсь никогда. Но давайте перейдем к нашему делу – время позднее, а на улице крепчает мороз.

Он бросил кратчайший, мимолетный взгляд в сторону балконных гардин. И Миша, как и давеча, мгновенно уверился в том, что этот гвоздь, шпень или как его там, отлично знает о его присутствии. Он едва удержался от того, чтобы сделать шаг в комнату – прекратить балаган, каким бы позором для него это ни обернулось. Но тут заговорил Мишин отец – и мальчик застыл на месте.

– Да, давайте перейдем, – сказал Афанасий Иванович. – Я выбрал этот дом, строго следуя полученным инструкциям. Непросто было отыскать подходящий. Надеюсь, вы находите его приемлемым? Он поможет решить дело с моим сыном?

– Дом выбран идеально, – сказал гость. – Но вот насчет вашего сына… Он не должен был узнать о моем прибытии раньше времени.

– Он и не знает – я ничего ему не говорил!

– Он знает, – произнес азиат.

И на сей раз Мише захотелось спрыгнуть с балкона – на обледенелую мостовую с высоты второго этажа – лишь бы избежать того, что случится дальше. Но – никуда он не спрыгнул. Не успел бы, даже если бы всерьез это замышлял. Вот только что – азиат сидел возле чайного столика в кресле. А в следующий миг он уже распахивал двери балкона.

– Зайдите в помещение, молодой человек, – сказал азиат и сделал рукой в замшевой перчатке приглашающий жест – как если бы он был здесь хозяином, а Михаил Булгаков, учащийся Александровской гимназии – его гостем.

Миша ощутил, как лицо его заливает краска. Но его стыд почти тут же вытеснило иное чувство: изумление. Комната за спиной у азиата словно бы плыла: утрачивала ясные очертания, а потом снова возвращала их, но уже в несколько измененном виде. Вот – рояль с опущенной крышкой стоявший у стены, как бы принял другую позу: медленно передвинулся, встал к стене под острым углом. Вот – оставленная на диванчике кукла самой младшей Мишиной сестренки, четырехлетней Еленки – Лели, сама собой приподнялась над диваном, согнулась пополам и ударила себя матерчатыми ручками по лицу. И, хоть удар никак не мог выйти сильным, на фарфоровом кукольном личике образовалась огромная трещина – от носа до уха. Но это было еще что! Балконные гардины, только что раздвинутые азиатом, словно бы подтолкнули Мишу под локти с двух сторон – отпихнули его от дверей балкона и отстранили от ледяной, но всё же спасительной улицы.

Миша шагнул в комнату – пристыженный, потрясенный и напуганный в совершенно равной мере. Но, когда он увидел выражение лица своего папы, одно из этих чувств мгновенно возобладало, вытеснило все остальные. И это чувство было – страх.

– Миша, ты здесь? – спросил Афанасий Иванович – каким-то заискивающим и даже виноватым голосом. – Сделай, пожалуйста, то, что скажет тебе этот господин.

Лицо профессора Булгакова отображало стыд – этого не могли скрыть даже очки с затемненными стеклами. И, чтобы только этого не видеть, Миша зажмурился и держал глаза закрытыми секунд, наверное, десять. А когда он снова их открыл, то прямо за спиной своего отца, в углу гостиной, где сходились оклеенные полосатыми обоями стены, узрел дверь.

Мишу не удивил бы спрятанный под обоями дверной проем. Булгаковы совсем недавно переехали на Андреевский спуск, и неизвестно, что тут могли учудить прежние жильцы. Но эта дверь мало того, что появилась ниоткуда – она оказалась еще и с изломом: так, где располагался угол комнаты, был и угол двери. Никогда в жизни учащийся Александровской гимназии таких дверей не видел.

Когда она открылась – внутрь, – этот угловой излом помешал Мише разглядеть, что за этой дверью находится. Он увидел только сумрачное пространство, по которому метались тени – странного грязно-красного оттенка. То ли их отбрасывали ветви деревьев на ветру, то ли чьи-то руки яростно жестикулировали.

Миша в неверии потряс головой, думая: он переохладился на балконе, а потом резко перешел в тепло, вот ему теперь и мерещится невесть что. Но дверь с углом никуда не исчезала. И мальчик снова услышал голос своего отца:

– Просто верь ему.

А в следующий миг юный гимназист получил сильнейший толчок в спину – от лысого господина. И полетел руками и головой вперед в угол: туда, где мельтешили тени.

4

Он ожидал что, при падении треснет, как Еленкина кукла – на такой скорости он влетел в дверной проем. Мише показалось: влетел с посвистом воздуха, как на мчащихся с горы салазках. Но – он нисколько не ушибся: упал на что-то рыхлое и податливое. Это сухо зашелестело под ним и слегка просело под его весом, а на ладонях и на лице Миша ощутил колючую щекотку.

А потом он услышал хлопок закрывшейся двери и тихий шелест позади себя: господин Гвоздь вошел за ним следом.

В помещении не было темно – а иначе и тени там не возникали бы. Однако свет, пробивавшийся неизвестно откуда, имел какой-то диковинный грязно-зеленый оттенок – как у болотной воды. Такой свет обеспечивал сносный обзор на расстоянии сажени в три, а дальше всё выглядело смазанным, размытым. Миша чуть приподнялся на руках, посмотрел на тыльные стороны своих ладоней – и рассмеялся резким, нервическим смешком: при таком освещении цвет кожи у него был, как у русалок из оперы Даргомыжского. А когда он оглянулся на своего недруга, то решил, что зрение уж точно обманывает его.

Спиной к изломленной двери стоял уже не мужчина маньчжурской наружности. Там стояло нечто, более всего похожее на многоцветную татуировку, которую Миша углядел давеча на шее гостя. У этого создания, правда, была одна голова – не три. Но зато его скалящаяся физиономия смотрела как бы в три стороны сразу: вперед, на Мишу; вправо, где грязно-зеленый сумрак разъедали, словно щелочь, бесформенные красные тени; и влево, куда эти тени перебегали – с теми самыми метаньями, которые Миша наблюдал еще из семейной гостиной.

Вместо щеголеватого синего сюртука на трехголовом господине был теперь длинный, до пола, халат из тускло-серой материи. Его сплошь покрывали чешуйчатые узоры в виде извивающихся змей, которые переливались так, словно среди них и вправду происходило беспрерывное шевеление. А на голове у преобразившегося азиата красовалась то ли шапка, то ли корона, украшенная небольшими человеческими черепами. Не детскими – Миша это мгновенно уразумел. И предположил: шапку-корону венчают черепа мифических пигмеев – людей величиной с кулак, о которых гимназисты читали в «Илиаде» на уроках греческого языка.

Якобы трехголовый сохранил и сходство с гостем профессора Булгакова: на Мишу смотрели всё те же выпуклые глаза с того же губастого, широконосого лица. Но этим, пожалуй, сходство исчерпывалось. Миша, который так и не встал с рыхлого пола, глядел через плечо, снизу вверх, на человека в халате. И с такого ракурса тот выглядел еще и треугольным: его несоразмерно широкие плечи нависали, будто поля шляпы, над его узкой талией и почти журавлиными щиколотками, из-под халата торчавшими.

А потом гимназист Булгаков опустил взгляд еще ниже – и подумал, что его сейчас вытошнит. Он увидел босые ноги трехголового – с заостренными, покрытыми серебряной краской ногтями. При своей невероятной длине они не загибались книзу, как следовало бы ожидать – шли горизонтально. Ни одну обувь невозможно было бы с такими ногтями надеть. Но – не их вид вызвал приступ тошноты у Миши.

Он разглядел наконец-то, что сам он лежал, а трехголовый стоял на сотнях тысяч коричневатых хитиновых личинок. Они походили на тех наяд, из которых вылупляются стрекозы: были такие же пучеглазые, с такими же цепкими лапками. Только были крупнее: каждая личинка примерно равнялась по длине Мишиному указательному пальцу.

Ни одна из личинок не двигалась – сама по себе. Так что Миша решил бы: все эти наяды погибли, чего еще можно было ожидать в январе? Вот только – у каждой пучеглазой твари в полупрозрачном брюшке что-то двигалось. И это что-то походило совсем не на стрекоз.

Миша вскочил на ноги, словно его дернули за воротник вельветовой курточки. И ноги его провалились чуть ли не до середины голеней в личиночный покров на полу. С десяток мнимых наяд при этом лопнуло, но Миша ощутил не запах водорослей и речной воды – как бывало, когда он насаживал настоящих личинок на рыболовный крючок. Нет, ему ударил в ноздри медный запах крови. «Скольких же я убил? – ошеломленно подумал Миша. – И кого я убил?»

А вот когда человек в халате шагнул к нему, то не навредил ни одной из хитиновых тварей.

– Ваш отец сказал вам – верить мне. – Голос трехголового звучал так же, как прежде; разве что, появилась в нем какая-то сухость – словно бы ржавчина. – Надеюсь, вы его просьбу исполните.

Стояли они друг против друга как бы в подобии длинного коридора: личинки лежали так, словно их ограничивали с двух сторон стены, не давали им рассыпаться. Но – либо эти стены были прозрачными, либо – просто состояли из воздуха. Тени, продолжавшие летать справа налево, проскакивали сквозь них, будто их и не было вовсе.

Миша сделал шаг назад, с хрустом раздавил еще несколько личинок и содрогнулся, представив, какое содержимое выдавливается из их брюшек. А от ног его визави, когда тот двинулся к Мише, опять-таки ни одна личинка не пострадала. Могло показаться: его ноги с когтистыми пальцами вообще движутся по воздуху – не касаются хитиновой подстилки. Руки он при этом держал за спиной, возможно – сцепленными в замок, как это нередко делали Мишины гимназические преподаватели. Происходящее явственно отдавало дурным сном.

Из-за этого-то ощущения – что он в кошмарном сне – Миша и не пустился бежать сразу же, как только азиат перестал закладывать руки за спину, опустил их вдоль туловища. Так что они стали хорошо видны в болотистом свете.

С отрешенной ясностью гимназист Булгаков понял, почему азиат и в доме не снимал замшевых перчаток. И подумал, что, должно быть, в его перчатках внутри каждого пальца имелось что-то вроде длинного наперстка. А не то они вмиг прорвались бы. Ибо на руках человека в халате блестели уже не посеребренные роговые наросты, как на ногах. К каждому его пальцу было намертво приделано что-то вроде миниатюрного кинжальчика. И лезвия их сверкали в грязно-зеленом свете острейшей сталью.

– Господин Пхур-Бу? Что вам угодно? – Миша ощутил, как хрипло и тоненько прозвучал его голос, устыдился этого и попытался откашляться; но в горле у него как будто застряло несколько наяд, раздавленных им – там словно бы дергался какой-то полуживой комок.

– Да, – кивнул азиат, – мое имя – Пхур-Бу. Я правильно назвал его вашему отцу. Но добавлять к нему господин совершенно неуместно. Ибо господином надобно именовать того, кто является человеком. А я, видите ли, никогда им не был – хотя и научился притворяться.

И он, издав какой-то короткий горловой звук, выбросил вперед обе руки – так что его руки-кинжалы вспороли воздух справа и слева от мальчика. Выброс адреналина ожег Мишу, он развернулся и с усилием, как по глубокому снегу, побежал прочь – не зная куда, лишь бы подальше от двери с углом и от не человека с остриями на пальцах. А под его ногами хлюпали кровью мнимые стрекозьи личинки.

«Будет просто чудо, – мелькнуло у Миши в голове, – если я и сам не истеку кровью сегодня – как эти роженицы…»

5

Миша еще в конце лета принял твердое решение: как только он получит аттестат зрелости, сразу же подаст прошение в Киевский университет с просьбой зачислить его на медицинский факультет. Тогда он думал, что успеет и гимназию окончить, и университет, а после этого отыщет способ вылечить своего отца. Это уж потом, пару месяцев спустя, он узнал от матери правду о состоянии здоровья Афанасия Ивановича – и рыдал потом в своей комнате всю ночь напролет.

Однако идею насчет профессии врача Миша не оставил. И старательно проштудировал все статьи медицинской направленности в отцовской энциклопедии Брокгауза и Ефрона. Так что имел представление о том, как выглядит эмбрион человека. И теперь, когда брюшки мнимых наяд лопались под его домашними туфлями, его желудок скручивало узлом. Слишком уж походило то, что из каждой наяды выдавливалось, на не вполне развившийся человеческий зародыш. А само это выдавливание являло собой подобие искусственно вызванных родов: каждое выходящее на свет существо начинало корчить гримаски и подергивать тонюсенькими конечностями, словно новорожденный младенец.

Но – это были отнюдь не младенцы. Даже в своем паническом бегстве, едва успевая взглядывать себе под ноги, Миша это понимал. Во-первых, при наличии человеческого тельца, покрытого темно-розовой кожей, размером новоявленные существа были не больше речной стрекозы. А, во-вторых, у каждого из них имелось по две пары тоненьких ручек. Что составляло – вместе с их сучащими ножками – шесть конечностей. Шевелились эти конечности недолго: очень скоро псевдо-младенцы окостеневали без движения, прижав к тельцу две пары ручек и пару ножек – точь-в-точь как мертвые жуки.

Однако крохотные головки у погибающих созданий были хоть и лупоглазые по-стрекозиному, но явно человеческой формы. И Миша подумал: когда эти человекоподобные существа подрастали, их головы вполне достигать тех же размеров, что и черепа, которые носил на своей короне папин зимний гость. «Зимний гвоздь», – не ко времени скаламбурил Миша, оборачиваясь через плечо – поглядеть, как далеко находится его преследователь. И – охота шутить и каламбурить у него мгновенно пропала.

Преследовавший его не человек был так близко, что легко мог бы ухватить Мишу обеими руками за плечи. Или – несколькими взмахами своих пальцев сделать его спину похожей на британский Юнион Джек. А то и вовсе – полоснуть его сбоку по сонной артерии (Миша знал теперь, где она пульсирует).

Но почему-то зимний гость не спешил с Мишей разделаться. А личинки у него под ногами всё так же оставались неподвижными и нетронутыми – как будто он и не задевал их при ходьбе.

Да, он именно шел за мальчиком – даже не бежал. Тогда как сам юный гимназист уже выбился из сил, продираясь сквозь глубочайший ковер из хитиновых существ. И Миша принял решение. Ясно было, что не господин и не человек настигнет его в любой момент, как только сам того пожелает. Но оставалась еще возможность соблюсти хоть какое-то достоинство. И Миша остановился, повернулся лицом к своему преследователю.

– Что вам угодно, сударь? – повторил он свой прежний вопрос; и на сей раз голос ему не изменил.

А трехголовый изобразил на жуткой роже подобие улыбки – вновь показал два бесконечных ряда заостренных зубов.

– Мне – ровным счетом ничего. Но вашему отцу угодно, чтобы я сделал кое-что. И тот, кто меня к вашему батюшке направил, велел его просьбу исполнить.

– Вас послал Петр Александрович Бадмаев? – Миша знал это имя: читал всё в том же Брокгаузе и Ефроне о калмыцком докторе, который лечит пациентов какими-то порошками и травами. – Он думает, моего отца можно вылечить?

– Боюсь, – трехголовый Пхур-Бу перестал скалить свои бесчисленные зубы, – это за пределами моих возможностей. Но речь сейчас не о вашем отце, а о вас, молодой человек. Вы должны позволить мне совершить то, для чего я прибыл сюда.

И он снова выметнул вперед обе руки – с острейшими кинжальчиками на пальцах.

«Не может быть! – подумал Миша, но тут же себя одернул: – Нет, всё может быть. И, наверное, это та цена, которую я обязан уплатить». Он вспомнил лица их всех – кто так же сокрушен теперь грядущим горем, как он сам: лицо матери, лица братьев Ивана и Николки, лица сестер – Веры, Надежды, Варвары и Еленки. И решил: он старший – он защитит их всех.

– Хорошо, – кивнул он и заставил себя сделать полшага к трехголовому, – если вам нужна от меня жертва, чтобы мой отец мог жить – делайте, что должны. Я готов.

И Пхур-Бу медлить он не стал. Мгновенно очутившись подле Миши, он нанес удар с четырех сторон: обеими руками и обеими когтистыми ногами. В высоком прыжке он словно бы завис в воздухе. Да еще издал при этом утробный ухающий звук, напоминающий то ли простое хмыканье, то ли резко выдохнутое хум, которое вылетело из его рта, как облачко пара на морозе.

6

Афанасий Иванович Булгаков терзался, как никогда прежде ему не доводилось за все сорок семь лет своей жизни. Ни страдания, причиняемые ему болезнью, ни даже горе Вареньки, его жены, не мучили его так сильно, как осознание того, что он сделал сегодня. Да что там – сегодня! Он замыслил всё еще много недель назад, когда отправил в Петербург первое письмо Петру Александровичу Бадмаеву.

Профессора Булгакова совершенно не смущало, что господин Бадмаев, получивший при рождении имя Жамсаран, был калмыцкой национальности и практиковал тибетскую медицину. Во-первых, доктор Бадмаев принял крещение и, согласно законам Российской империи, обладал теперь всеми теми же правами состояния, что и сам Афанасий Иванович. Во-вторых, Петр Александрович Бадмаев прошел курс обучения в Медико-хирургической академии и получил право врачебной практики. И самое главное: лечение от тибетского доктора принимал сам отец Иоанн Кронштадтский! Так что, если бы Афанасий Иванович попросил доктора Бадмаева о врачебной консультации, ничего зазорного в том, уж конечно, не было бы.

Однако до статского советника Булгакова дошли и кое-какие странноватые, ничем не подтверждаемые слухи о Петре Александровиче. Тот якобы являлся, в дополнение ко всему прочему, известным в узких кругах эзотериком и состоял в тибетском мистическом Ордене Зеленого дракона. Афанасий Иванович поначалу понятие не имел, содержат ли эти слухи хоть толику правды, или они – вымысел и бред? Однако он просто не представлял, к кому еще он мог бы обратиться.

Он смирился с тем, что его уход неизбежен. И молился только, чтобы его друзья в Киевской духовной академии успели завершить свои хлопоты – добиться присвоения ему звания ординарного профессора. Это дало бы приличную пенсию его жене и детям после его кончины. Так что Афанасий Иванович положил для себя: он ни за что не умрет, не дождавшись этого. Будет держаться из последних сил. Но – он твердо знал: исцеление для него невозможно.

А потом он увидел ту фотокарточку – на которой они всей семьей были запечатлены на их даче под Киевом, в Буче. То есть, он её видел и до этого – просто не присматривался толком. Но в сентябре прошлого года он ощутил, как слабеет его зрение – буквально с каждым днем. И ему захотелось еще разок пережить моменты их последнего счастливого лета на даче.

На том снимке сам Афанасий Иванович сидел в первом ряду, рядом с женой Варварой Михайловной и с младшей дочкой Еленкой на коленях – в семье её называли Леля. А у него за спиной, между сестрами Варей и Надей, стоял Миша: коротко стриженый, в рубашке-косоворотке, которую он любил носить за городом. И профессор Булгаков впервые заметил то, мимо чего прежде его взгляд пробегал: поразительную деталь сходства между собой и своим старшим сыном. Состояла она не в схожести черт лица: Миша больше походил лицом на мать, чем на него. Другая общая черта потрясла Афанасия Ивановича: и за спиной у себя, и за спиной своего старшего сына он разглядел продолговатую, уходящую справа налево темную тень. Совершенно одинаковой формы у них обоих, но у Миши – существенно светлее оттенком. И никто больше на той карточке подобных теней не отбрасывал.

Однако не из-за этого Афанасия Ивановича прошиб холодный пот.

Он вызвал тогда горничную Глашу, и та, вся перепачкавшись в пыли, вытащила с антресолей старинный фотографический альбом, доставшийся профессору Булгакову от отца. И в нем статский советник, быстро пролистав первые картонные страницы, отыскал его – тот дагерротип. Чтобы сфотографироваться вместе, они с отцом ездили в Орел – где Афанасию Булгакову еще только предстояло учиться в духовной семинарии. Сам он тогда был примерно возраста Миши, а его отец Иван Авраамьевич – его собственного возраста.

На том дагерротипе Иван Булгаков восседал в кресле в парадном священническом облачении, а юный Афанасий стоял от него справа, чуть облокотившись одной рукой на кресельную спинку. И у них обоих – и у отца, и у сына, – выглядывали из-за спин теневые двойники. Как и теперь у Миши, у Афанасия тень была менее насыщенного оттенка, чем у его отца. И они с Иваном Авраамьевичем оба когда-то эти тени заметили. Однако списали их на дефекты освещения в орловском фотоателье.

Сопоставив эти две фотокарточки, Афанасий Иванович и вступил в переписку с доктором Бадмаевым.

7

Кинжалы (а, может быть, гвозди), блестевшие на руках трехголового, явственно взрезали что-то. А потом жуткий Пхур-Бу отдернулсяназад – молниеносно, словно кобра. Миша боли от порезов не почувствовал и подумал: эти острия были наточены до такой остроты, что входили в тело человека неощутимо.

«Он решил убить меня милосердно, не причиняя страданий», – решил Миша. И на миг даже испытал что-то вроде благодарности к азиату.

Но тут он услышал стон: свистящий и какой-то скорбный – так ветер завывает в кронах деревьев поздней осенью. И застонал не он сам – хотя сперва Миша так и решил. Нет, это взвыло нечто, вдруг отлепившееся от его спины. Причем отлеплялось оно явно с неохотой: болезненно вздрогнуло, как-то судорожно мотнулось и только после этого отпало. Мишу при этом повело вбок, и он, пожалуй, еще раз упал бы на подстилку из мнимых наяд. Но трехголовый, который снова стоял рядом, успел его поддержать.

– Дело решено, – произнес он. – Теперь смотрите, что будет.

Миша в первый момент не понял – на что убийца предлагает ему смотреть? На то, как ему, гимназисту Булгакову, он будет перерезать горло? Ведь пока что этот самый Пхур-Бу ни царапины ему не нанес.

Он проследил направление взгляда трехголового – тот глядел ему за спину. И только потом повернул голову сам – да так и застыл с по-детски разинутым ртом.

Позади него колыхалось в воздухе нечто, напоминающее тень – но только самостоятельную, не имеющую к Мише никакого отношения, и осязаемую на вид. Цвет её был красным с грязно-зеленым отливом – из-за освещения в коридоре, должно быть. А её контуры представляли собой вытянутую копию тех четвероруких псевдо-младенцев, которым Миша устроил сегодня преждевременные роды. При росте примерно в полметра теневая сущность имела крохотную, как у обезьянки Cebuella pygmaea, головку. А выражение на её пигмейском личике представляло собой смесь непереносимого разочарования с яростной злобой.

Но уже в следующий миг это лицо – равно как и очертания всей четверорукой фигуры – резко смазалось и расплылось, как если бы на акварельное полотно плеснули водой. Это создание стало просто тенью – одной из тех, коих имелось тут великое множество. Её окончательно от Миши оторвало и понесло в сторону: слева направо, как метались все теневые обитатели, наполнявшие это место. И, благодаря прозрачности здешних стен, Миша сумел проследить круг перемещений отделившегося от него объекта.

Грязно-красная тень поначалу ринулась вверх – туда, где должна была бы находиться трехэтажная часть дома на Андреевском спуске. Потом, пронесшись по третьему этажу, тень пролетела весь второй этаж – мелькнув мимо Миши и Пхур-Бу подобием хвостатой кометы. И, наконец, тень очутилась на первом этаже – который был подвальным в большей части дома № 13. Но и там явно не отыскала того, что ей требовалась – поскольку проделала тот же самый путь в обратном порядке. А потом повторила свое движение снова – но уже в многократно ускоренном темпе, так что движение её стало едва различимо для глаза.

И Миша понял непреложную истину: эта сущность ищет выход отсюда.

– Вот потому-то, – услышал он голос отцовского гостя позади себя, – и нужен был именно такой дом: не одноэтажный, не двухэтажный и не трехэтажный. Но чтобы он был и тем, и другим, и третьим одновременно. Из такого дома оно никогда не выйдет самостоятельно.

Миша мгновенно повернулся к трехголовому – который таковым больше не выглядел. На нем снова был синий сюртук, застегнутый на все пуговицы. На ногах блестели щегольские туфли, на руках – мягко отливали серым замшевые перчатки. А его единственную голову вместо короны с мерзкими черепами венчала теперь самая обычная шляпа-котелок.

– Кто вы? – спросил Миша – и сам удивился тому, что перешел на шепот.

– Мое имя Пхур-Бу. Я уже сказал.

– И что это значит?

– Это значит – гвоздь. И это же наименование дали в Тибете кинжалам с особыми свойствами.

– Я не о том. – Миша в досаде помотал головой. – Кто вы такой на самом деле?

Пхур-Бу взял недолгую паузу, потом проговорил:

– В Тибете есть монастыри, где находятся такие, как я. Мы отличается от обычных кинжалов Пхур-Бу – смертельного оружия о трех лезвиях, но оружия небольшого. Карманного, можно сказать. А нас некоторые именуют материнскими Пхур-Бу – хотя правильнее было бы называть отцовскими. Мы умеем принимать человеческий облик – ну, или почти человеческий.

– Но для чего? – На сей раз Миша почти выкрикнул свой вопрос. – Каково ваше предназначение – и ваше личное, и тех маленьких кинжалов, о которых вы говорите?

– А разве вы еще не поняли? Пхур-Бу служат для изгнания демонических сущностей. Вроде той, которая прицепилась к вам, привлеченная своим собратом, добравшимся до вашего отца. Мы можем запирать их в тех местах, откуда они все происходят – на оборотной стороне бытия. На его изнанке, условно говоря.

И не господин в синем сюртуке повел рукой, указывая на подстилку из мнимых наяд, на стены, которые нельзя было увидеть или потрогать, и на дверь позади них – которая всё еще виднелась в дальнем конце коридора.

– А эта сущность – она… – Миша не рискнул договорить.

Но азиат угадал его мысли.

– Да, – кивнул он, – эти сущности несут в себе недуги и смерть. И вы должны быть довольны, что раздавили сегодня стольких из них. Пока они не вылупились, умертвить их легко. Я самолично уничтожил бы их всех, в одночасье. Но меня, к сожалению, таким правом не наделили.

– Поэтому вы не уничтожили ту тварь, которая убивает моего отца? – спросил Миша, ощущая, как его охватывает жгучая неприязнь к этому лощеному азиату. – Вас не наделили таким правом?

– Уничтожить её уже невозможно. Слишком поздно. Прошло очень много лет с того момента, как ваш батюшка подцепил её. Но зато он догадался, что одна из таких сущностей отыскала вас. После чего списался с господином Бадмаевым. А тот прислал меня.

В этот момент одна из мнимых наяд будто выпрыгнула из-под Мишиных ног. Её брюшко раскрылось, как раззявленная пасть щуки, и наружу – словно на невидимой пуповине – вытянулось еще одно темно-розовое существо. Оно было крупнее своих недоношенных собратьев, не гримасничало – имело на крохотном личике каменное выражение, – и почти не дергало своими тремя парами конечностей. Миша ахнул при виде новорожденного. А того сразу же резко повлекло в сторону. И на сей раз это напоминало движение паука на нити собственной паутины, с той разницей, что пауки движутся в вертикальной плоскости, а крохотное существо перемещалось строго по горизонтали.

«Сейчас оно прилепится ко мне!» – ужаснулся Миша и отпрянул в сторону. Но тут новорожденный прошел сквозь невидимую стену и пропал из глаз. А Пхур-Бу проговорил:

– Не волнуйтесь! Они могут прицепляться к людям только на лицевой стороне бытия. Здесь, на изнанке, они не могут причинять вред. Потому-то ваш отец и позволил мне переместить вас сюда. Иначе наш план не сработал бы.

– Но почему же папа ничего мне не объяснил?!

– Нельзя было. Всё, что он сказал бы вам, услышал бы и ваш спутник. И принял бы меры. Скажем, подстроил бы всё так, что переезд вашей семьи в этот дом не состоялся бы. Или свел бы в могилу вашего отца раньше назначенного ему срока – объединив усилия с его теневым убийцей.

Миша обдумал услышанное, ощущая: что-то азиат недоговаривает. Где-то не сходятся концы с концами в его истории. А потом до него дошло – он чуть было ладонью по лбу себя не хлопнул.

– Но как же, – спросил он, – вы называете моего бывшего спутника уничтоженным, когда вот он – мечется тут вокруг нас? Он совсем не похож на мертвого.

– Я и не говорил, что эта сущность уничтожена – она всего лишь изгнана сюда. Пока вы будете жить, она будет находиться в этом простенке – между реальностью и потусторонним миром. Просто не сможет самостоятельно в иной мир перейти.

– А те черепа, которые… – Миша сделал неловкий жест, показывая на свою собственную голову.

Но собеседник прекрасно понял его.

– Эти черепа – останки тех демонов, которых люди истребили сами. Умертвили их своим светом и своей радостью. Только так их можно взаправду убить.

– Но эта тварь – которую вы сегодня пригвоздили – она ведь не вырвется отсюда? Не вернется ко мне? – Миша спросил это с деланным смешком, но сам ощутил, сколь неубедительна его бравада.

– Не вырвется – если только вы сами её не выпустите.

– Я? Сам?! Да с какой же стати?

Пхур-Бу глянул на него с выражением, до странности похожим на человеческую печаль:

– Всякое случается в жизни людей. Порой человек впадает в беспросветное отчаяние. И сам призывает в свою жизнь тьму.

– Нет! – Миша перевел дух от облегчения. – Я никогда её не призову.

– Надеюсь, так оно и будет, – кивнул Пхур-Бу. – Но, так или иначе, я сильно ранил сегодня эту сущность – а они восстанавливаются долго. И раньше чем через тридцать три года она не сможет серьезно вам навредить – что бы вы ни делали. Но по прошествии этих лет будьте осторожны – ради вашего отца. А сейчас – нам пора расходиться в разные стороны. Ваша дверь – вон там. – И он указал рукой, затянутой в замшевую перчатку, на угловой дверной проем.

– А куда пойдете вы? – спросил Миша.

– Я выйду через другую дверь. Дверей много. И все они открыты для таких, как я.

8

Его отец задремал, сидя в кресле. И очки с затемненными стеклами сползли ему на самый кончик носа. Миша заметил это, едва только ступил в гостиную – постарался не шуметь: как можно аккуратнее прикрыл за собой дверь, которая будто влилась в притолоку. Он уже устал удивляться чудесам, и принял как должное, что дверной проем тут же пропал – словно след на воде. На его месте остались только полосатые, с мелким лиственным рисунком, обои на стенах.

Миша огляделся по сторонам, отметив, что рояль по-прежнему стоит неправильно, и что безобразная трещина со щеки фарфоровой куклы никуда не делась. «То-то слез будет у Лельки», – подумал Миша сокрушенно. Но потом в ушах у него снова зазвучало предостережение, сделанное Пхур-Бу, не господином. И юный гимназист позабыл про сестрину игрушку.

– Беспросветное отчаяние, – прошептал он, примеряя эти слова к себе так и этак.

Нет, он не считал, что хоть когда-нибудь в такое отчаяние впадет. Но всё же, всё же…

Будто воочию, он вдруг увидел великолепно известное ему длинное белое здание: Александровскую гимназию. Окна её были выбиты, из пробоин палили винтовки и пулеметы, а на снегу, под изломанными деревьями гимназического парка, распластались какие-то люди. Снег рядом с ними выглядел черным.

Потом – перед Мишей возникла улица, вдоль которой болтались на фонарях покойники со связанными за спиной руками. Потом – он перенесся на какой-то вокзал, к длиннейшему эшелону. Из него выбирались на перрон изможденные люди в окровавленных серых шинелях, кто-то – на костылях, кто-то – без руки или без ноги, а у кого-то на глазах желтели сукровицей несвежие бинтовые повязки. Потом – Мишиному взору предстал огромный белый храм с золотыми куполами, который рушился, оседая наземь, как если бы под него заложили заряд динамита адской силы. И на некотором отдалении виднелась толпа зевак, многие из которых аплодировали.

А потом он снова очутился в доме на Андреевском спуске. Но наваждение не прошло полностью. Балконные гардины в гостиной стали похожи на театральный занавес, и от подобного сходства вязкая тоска отчего-то накрыла Мишу – а ведь он всегда просто обожал театр! И еще – ему погрезились бесчисленные белые страницы, и разрозненные, и сшитые в толстые тетради. Все они были исписаны его собственным крупным почерком с сильным наклоном вправо. И это последнее зрелище наполнило его одновременно и чистейшей радостью, и непереносимой болью.

«Но ведь Пхур-Бу сказал, – мысленно утешил себя Миша, – что у меня есть еще минимум тридцать три года в запасе! Да неужто я не сумею всё переменить к лучшему за этакую бездну лет?»

В январе 1907 года такой срок представлялся ему почти что вечностью.