Жуть

НУТРО

Острая крошка «сталинита» еще продолжала осыпать тело, рухнувшее на дорогу тяжелым, податливым мешком. Под ладонями хрустнуло лобовое — триплекс лопнул, превратившись в белую непрозрачную паутину. Боли не было, только странная, неуместная легкость в груди «Чертова погода…»

Первым вернулся запах. Едкая, бьющая в ноздри смесь горелой пластмассы, бензина и приторного, тошнотворного испарения вытекшего антифриза. Сознание возвращалось рывками, с трудом продираясь сквозь вязкую тяжесть. Девушка застонала — собственный голос прозвучал чуждо и глухо, словно доносился из глубокого колодца. Преодолевая сопротивление непослушного тела, она с трудом поднялась на четвереньки.

Ладони обожгло ледяной сыростью мокрой трассы. Под пальцами скрежетнул раскрошенный «триплекс» — стекло лопнуло на тысячи мелких, скрепленных пленкой осколков, но боли не было. Только мертвенный холод, быстро пропитывающий тонкую ткань спортивного костюма. Она попыталась сфокусировать взгляд, но контуры машин двоились и плыли, никак не желая складываться в единую картину.

«Чертова дорога. Зеркало… — мысль пронеслась колючей искрой. — Зачем я вообще полезла на дело в такой гололед? Голова гудит так, будто внутри бьется оголенный кабель».

Она дернула головой, пытаясь избавиться от низкочастотного гула в ушах. Мокрые волосы хлестнули по щекам, обжигая холодом. «Как я вообще уцелела? Вылетела через лобовое. После такого не выживают»

Она попыталась восстановить цепочку событий, но память обрывалась пугающей пустотой. Всё, что было до аварии, словно стерли грубым ластиком. «Помню, как занесло. Как руль стал пустым, бесполезным круском пластика. Как фары встречки ударили прямо в глаза — ярко, до белизны. Удар, меня бросает вперед, треск стекла — и темнота. А дальше? Кто я? Как меня зовут? Где я живу?».

Паника накатывала короткими толчками. «Черт, черт… Полная амнезия. Сотрясение — это как минимум. Но почему нет боли? Пробить головой многослойное стекло, рухнуть на асфальт и ничего не сломать? Шок. Точно, запредельный шок. Сейчас адреналин спадет, и начнется ад. Тело просто еще не поняло, насколько оно повреждено».

Сквозь монотонный гул в ушах прорезался новый звук — тонкий, надрывный вой сирены, стремительно приближающийся со стороны проспекта. Девушка подняла голову, преодолевая подступившую тошноту.

Картина была жуткой. Безлюдная ночная улица спящего города под тусклыми, мигающими фонарями. Посреди дороги в облаке серого пара замерли две искореженные иномарки. Одна из них — та, из которой её выбросило — превратилась в безобразную груду металла. Вторая, потяжелее, стояла чуть поодаль, уткнувшись разбитым носом в бордюр. Ни движения, ни стонов. Только шипение радиатора и этот проклятый вой сирен.

«Менты… Будут с минуты на минуту».

Из глубины памяти всплыло знание, четкое и холодное: машина в угоне. Оставаться на трассе — значит подписать себе приговор. «Страшная авария, там наверняка трупы. Меня раскрутят по полной, из СИЗО не выйду. А так… есть шанс затеряться во дворах. Кто в этой неразберихе будет искать девчонку?».

Инстинкт выживания заставил её подняться. Колени подкашивались, тело казалось странно легким, почти лишенным веса, но она заставила себя сделать первый шаг. Подгоняемая страхом, стройная фигура в темном костюме метнулась в сторону, растворяясь в густой тени ближайшего пролета между домами.

Времени на раздумья не осталось. Сирена уже не выла — она захлебывалась совсем рядом, заполняя пространство агрессивным сине-красным пульсом.

Переулок оказался архитектурным тупиком. Длинный, узкий «колодец» из выщербленного кирпича, залитый мертвенным светом одиноких фонарей. Ни мусорных баков, ни припаркованных машин — голый бетонный желоб, в котором негде спрятаться. Сзади, со стороны дороги, с тяжелым пушечным звуком захлопали двери патрульных машин. Раздались резкие окрики, заскрипел гравий под берцами. Бежать дальше по освещенному пространству означало подставиться под первый же случайный взгляд.

Девушка вжалась в глубокую нишу за кирпичной пристройкой. Спина ощутила каждую выбоину холодного камня. Отсюда, из тени, место аварии было как на ладони: полицейские, растягивающие полосатую ленту, тяжело перевалившаяся через бордюр реанимация и спасатели, извлекающие гидравлические ножницы. Скрежет металла, вгрызающегося в стойки «Мазды», долетал до неё отчетливо, вызывая фантомную ломоту в зубах.

Каждый раз, когда луч полицейского фонарика скользил по стенам подворотни, она инстинктивно задерживала дыхание. Ей казалось, что она светится в этой темноте, что её выдает любой звук, даже шорох ткани. Она зажмурилась и попыталась дышать глубоко и размеренно, чтобы унять дрожь в коленях. Странно, но она не видела собственного пара на морозном воздухе, хотя грудь вздымалась часто и рвано.

Внезапно щиколотку обожгло ледяным касанием. Что-то мягкое и податливое ткнулось в ногу.

«Крыса?» — вспыхнула брезгливая мысль, но она не шелохнулась. — «Ну и пусть. Плевать. Я сама сейчас как крыса, загнанная в угол».

Страха не было, только тяжелое, свинцовое безразличие. В тишине ниши раздалось низкое мурлыканье. Звук был неправильным, надтреснутым — будто внутри существа перетирались сухие камни. Девушка опустила глаза.

Из густой тени прямо на неё смотрели два горящих желтых глаза. Вертикальные зрачки были расширены почти на всю радужку.

— Только тебя здесь не хватало, — едва слышно прошептала она. — Кыш! Вали отсюда...

Она осторожно, носком кроссовка, подтолкнула кошку. Та неохотно отшатнулась, выходя на полоску света от уличного фонаря. Девушка почувствовала, как к горлу подкатывает горький ком, а воздух застревает в легких.

Животное не просто вышло на свет — оно само было его источником. Слабое, мертвенно-бледное мерцание шло откуда-то из-под кожи. Бок кошки был страшно, до самого хребта, разворочен. Сквозь клочья окровавленной серой шерсти неестественно белели обломки ребер. Кошка сделала шаг, и реальность окончательно поплыла: за животным по грязному асфальту волочились тяжелые, сизые петли кишок, выпавшие из распоротого живота. Они тянулись за ней влажным следом, но кошка, казалось, не замечала увечья, продолжая смотреть на девушку своими жуткими, понимающими глазами.

Это было за гранью. Рациональный мир с его страхом перед полицией и тюрьмой рухнул. Забыв об осторожности, девушка выскочила из ниши и, не оглядываясь, бросилась вглубь лабиринта дворов.

Рассудок, цеплявшийся за логику шока, не выдержал вида живого трупа кошки. Забыв об осторожности, не прячась от рыскающих по стенам лучей фонарей, девушка выскочила на свет и бросилась прочь.

Бег не отзывался привычной тяжестью в мышцах. Она не чувствовала ударов подошв об асфальт, не ощущала жжения в легких. Поворот, еще один. Лабиринт дворов казался вывернутым наизнанку пространством, где каждый дом был копией предыдущего. Погони не было — ни криков, ни топота. Мир вокруг становился пугающе тихим и беззвучным.

В одном из окон на пятом этаже мелькнул теплый свет. Там, за тонким стеклом, глухо гремела музыка и слышался смех — какая-то компания отмечала праздник, не зная, что внизу по обледенелым тротуарам несется тень. На мгновение ей нестерпимо захотелось оказаться там, в этом уюте, пропахшем табачным дымом. Но окно скрылось за углом, оставив её один на один с серой мглой.

Она замерла у зеркальной витрины закрытого бутика «Элеганс». В тусклом, дрожащем свете уличного фонаря из глубины стекла на неё глянуло отражение. Девушка застыла, рассматривая себя так, словно видела впервые за долгие годы. Она невольно потянулась рукой к стеклу, кончики пальцев замерли в миллиметре от холодной поверхности, повторяя изящный контур лица в отражении. В этой зеркальной глубине всё было правильным, почти идеальным: мягкий разворот плеч под тонкой тканью костюма, испуганные, но удивительно глубокие глаза, тонкая шея.

Ей вдруг нестерпимо, до боли в груди, захотелось поправить волосы, стряхнуть с них невидимую дорожную пыль, почувствовать тяжесть сережек в ушах. Странное, почти навязчивое желание для той, кто только что чудом выжила в жуткой аварии. Она сделала легкий шаг в сторону, и полы куртки качнулись, как полы вечернего платья. В этом беззвучном моменте посреди мертвого, застывшего города была какая-то высшая гармония. Ей казалось, что она стала удивительно легкой, почти невесомой, словно всё, что было в её жизни раньше — до этого ледяного асфальта и воя сирен — было лишь тяжелым, липким сном, от которого она наконец-то пробудилась. Здесь, в тишине пустых кварталов, она впервые за долгое время чувствовала себя на своем месте.

Спустя время, окончательно запутавшись в географии спящего района, она наткнулась на забор детского сада. Движения были автоматическими, странно грациозными. Она перемахнула через металлическое ограждение, почти не коснувшись его, и нырнула под навес деревянной веранды.

Забившись в угол, пахнущий старой краской, она обхватила колени руками. Холода она по-прежнему не чувствовала, и изо рта не шел пар. Ночной мороз должен был превратить пальцы в ледышки, но кожа оставалась ровной и бледной, без единой «мурашки».

«Пересижу до утра... — заклинала она себя, глядя в пустоту. — К рассвету туман в голове рассеется. Память вернется. Это просто дурной сон после удара».

Под низким навесом веранды, в самом углу, она заметила забытую кем-то из детей куклу. Старая пластмассовая игрушка с перепутанными светлыми волосами и в грязном платьице лежала на боку, заброшенная и одинокая. Девушка долго смотрела на нее, не решаясь подойти ближе. Ей хотелось протянуть руку, поднять куклу из пыли, прижать к себе и расправить крошечные кружева на рукавах, но какая-то необъяснимая робость удерживала её на месте.

Почему-то в памяти всплыли обрывки чужих, почти стертых образов: летящие шелка, запахи весенних цветов, солнечные зайчики на стене спальни. Эти воспоминания были как вспышки старой кинопленки — яркие, нежные, но совершенно лишенные связи с той реальностью, где она сейчас пряталась от полиции. Она знала одно: здесь, в этой хрупкой тишине детского сада, ей было гораздо уютнее, чем в том мире, где нужно было куда-то нестись, скрываться и подчиняться жестким правилам.

Снежинки продолжали лениво кружиться в свете фонаря, укрывая веранду белым пухом, и ей казалось, что с каждой минутой она становится всё чище, освобождаясь от какой-то невидимой, въевшейся в поры копоти. Она просто сидела, обняв колени, и смотрела на брошенную куклу, чувствуя к ней странное, почти родственное сострадание. Она была просто женщиной, затерянной в зимней ночи, и эта роль подходила ей идеально — как давно забытое, но самое любимое платье.

Крупные хлопья лениво кружились в конусе света над входом в садик. Девушка завороженно смотрела на этот танец. Снежинки падали на ладони и... исчезали. Наверное, кожа совсем остыла, — мелькнула вялая мысль

Время начало вести себя неправильно. Оно растянулось, теряя привычный ритм, а потом внезапно схлопнулось. Снежинки, свет фонаря и очертания веранды слились в единый вибрирующий узор, закручиваясь в воронку. Паники не было — только глубокое, почти материнское спокойствие. Она закрыла глаза и позволила этому вихрю забрать её, вымывая из сознания последние привязки к ночному городу.

Темнота отступила не сразу. Сначала она стала зернистой, а где-то в бесконечном «нигде» запульсировал крошечный огонек, превращаясь в слепящую белую точку.

Девушка открыла глаза и обнаружила, что парит под самым потолком ярко освещенной операционной. Сверху всё казалось декорациями: кафельные стены, никелированные стойки и лужа ядовитого света, в которой суетилась бригада хирургов. Ритмично пищали приборы, в металлические кюветы со звоном падали инструменты. Воздух здесь был сухим, стерильным, пропитанным запахом спирта и жженой плоти.

— Эй! Я здесь! — закричала она, порывисто метнувшись в воздухе. — Посмотрите на меня! Слышите?!

Но никто не поднял головы. Медсестра, чьи глаза над маской казались бесконечно усталыми, прошла сквозь то место, где мгновение назад находились «ноги» парящей фигуры, не заметив даже колебания воздуха.

Всё было пугающе реальным: капли пота на лбу анестезиолога, мелкая вибрация скальпеля, красные разводы на марлевых салфетках. В этот момент догадка, ледяная и неоспоримая, прошила сознание.

«Это я там, на столе. Моё тело…»

Картинки ночного блуждания вспыхнули перед глазами: переулки, кошка, тишина. «Значит, я была призраком? Душой, которую вышибло из оболочки ударом?» Теперь всё вставало на свои места: и отсутствие боли, и то, что люди смотрели сквозь неё, и та несчастная светящаяся кошка — такая же неприкаянная сущность, доживающая свои минуты в изнанке города.

Врачи синхронно отступили от стола, стягивая окровавленные перчатки. Этот звук — влажный щелчок латекса — прозвучал в тишине операционной как финальный аккорд.

— Поздравляю, коллеги, — глухо произнес хирург, потирая переносицу. — Вытащили. Стабилен. Будет жить.

Девушка, охваченная порывом нежности к своему спасенному телу, подлетела ближе. Она хотела коснуться лица, погладить кожу, почувствовать возвращение домой. Она замерла прямо над столом, вглядываясь в черты того, кого вернули с того света.

Шок был такой силы, что её призрачный облик задрожал, теряя очертания.

На столе лежал молодой парень. Мощные, широкие плечи, едва прикрытые простыней, короткий «ежик» волос, грубые, рубленые черты лица с тяжелым подбородком. На предплечье синела старая татуировка. Это было чужое, совершенно незнакомое ей существо.

— Я… мужчина?! — беззвучный крик, полный протеста, потряс пространство. — Нет! Это ошибка! Не может быть! Я — девушка! Я помню свои волосы, свои руки, я чувствую себя женщиной! Это не моё! Слышите, не моё!

Она рванулась вверх, пытаясь скрыться, вернуться в заснеженный садик, но неведомая сила уже тащила её вниз, в это мускулистое, чуждое мясо. Мир в последний раз вспыхнул и мгновенно уместился в черную точку.

***

Сознание возвращалось неохотно. Боль пришла не сразу, но когда ударила — мир сузился до размеров больничной койки. Каждое ребро, каждый сантиметр кожи отозвались изматывающим жжением. Первое, на чем сфокусировался взгляд Владимира, была капельница: прозрачный пластиковый резервуар, в котором с пугающей методичностью падали тяжелые капли.

Память, до этого пустая и темная, вдруг выплюнула резкие кадры: вот он вскрывает замок серебристой «Мазды», вот азартно давит на газ, чувствуя мощь чужого мотора. А вот — скользкая трасса, предательская яма под колесом, неуправляемый занос и ослепительно-белые глаза встречных фар... Удар. И провал.

«Живой, — с хриплым стоном подумал он, чувствуя на губах горький привкус. — Поломало знатно. Теперь срок, допросы... Но, сука, живой».

Он попытался пошевелить рукой, но тело казалось чужим, собранным из плохо подогнанных кусков тяжелого дерева. Владимир закрыл глаза, вслушиваясь в казенную тишину палаты.

Он никогда не узнает о том, что происходило в те часы, пока хирурги собирали его кости. О ночном путешествии по заснеженным дворам, о ледяном кирпиче переулков и о призрачной кошке со светящимся нутром. И, самое главное, он никогда не сможет объяснить себе, почему с этого дня его жизнь превратится в тихий, незаметный ад.

Он не поймет, почему, глядя в зеркало на свои широкие плечи и грубый подбородок, он будет чувствовать парализующую тоску и чужеродность каждой клетки собственного тела. Его истинная сущность — та самая хрупкая, испуганная женская душа, что металась по ночному городу — снова спряталась глубоко в подвалах подсознания. Подавленная мужскими гормонами, запертая в массивном скелете, она останется там навсегда — забытая всеми, кроме самой «изнанки» реальности.

Паук

Опавшие листья шуршали под ногами сухим, ломким звуком. Лес замирал, готовясь к долгой спячке: зелень еще отчаянно проглядывала сквозь ржавчину осени, но было ясно — она проиграла. День-другой, и последние живые пятна растворятся в пестром, тускнеющем ковре, укрывшем землю.

Воздух был влажным и тяжелым. Осень пахла сырой корой и прелью — остро, неповторимо. Солнце, уже обессиленное, висело низко и почти не грело. Сырость пробиралась под одежду, заставляя ежиться. Я помню ту мимолетную мысль: «Оделась совсем не по погоде»

«Да, не в тему», — думала я, плотнее кутаясь в воротник тонкого кашемира. Здесь не Москва: холод падает на город резко, без предупреждения. С утра могло припекать, а к вечеру уже хотелось вытащить из шкафа шубу. Ничего, до цели недалеко, а обратно можно и пробежаться.

Мать отпускала с неохотой, твердила про маньяка и пропавших девушек. В новостях смаковали жуткие детали: тела в коллекторах, лица, обмотанные паутиной, и это слово, вырезанное на коже — «Муха». Я лишь отмахивалась. Она привыкла доверять своей интуиции, которая десять лет вела её за руку мимо любых проблем. Разве может случиться что-то плохое с той, чью жизнь оберегает сам Оракул?

Маму заверила, что иду не одна, а с друзьями. Друзья все работают, а выходные обламываются, билеты на руках. В субботу самолет с утра, а там в небеса и домой.

Пару раз я брала с собой подружку. Она, конечно, ничего не слышала. На второй раз и вовсе покрутила пальцем у виска: мол, зачем куда-то тащиться, если всё это только в моей голове? Советовала заняться медитациями или каким-нибудь модным ченнелингом. Глупая. Я-то знала, что всё это пустая трата времени, и все дороги всё равно ведут только сюда.

Муж тоже прилетал со мной, и тоже — тишина. Он мне верил, говорил, что это мой дар, а он здесь лишний. Олег — человек сугубо городской, к лесу не привык. Его совсем не впечатлила перспектива кормить комаров и жевать сосновую серу. Это я с детства по лесам шныряла — то по грибы, то по ягоды. Для меня лес — не просто мошкара или березовый сок, а целая вселенная.

Слышу — дятел стучит. А вон и кукушка запела. — Кукушка-кукушка, сколько мне лет прожить? — спросила я машинально. Птица замолчала. Ну и лети себе... Сын говорит, всё это предрассудки, так что буду доверять его мнению. Кукушка — она и есть кукушка: подкинет деток чужим птицам, а сама только «ку-ку». И я еще должна верить этой птице-жулику?

Вижу — муравейник. Заметно подрос за лето. Кажется, только весной тут была, а они вон как разрослись, труженики усатые. — Давайте, — говорю, — утепляйтесь, скоро зима. Угостите-ка кисленьким. Я отломала сухой стебель, послюнявила его и немного погоняла муравьев. Вспомнила, как пацаны в детстве лизали их прямо так. Одному такой труженик в язык вцепился — смеху-то было! Зачем мучить животинку и рисковать самой, когда можно вот так? Зажала в губах стебель, покрытый муравьиной кислотой, и пошла дальше, наслаждаясь забытым вкусом детства.

Лес изменчив, совсем как люди. Он тоже не любит одежду не по сезону — прямо как я. Недавно еще стоял зеленый, а сейчас пестрый, как палитра художника. Впереди зима, и он наденет белую шубку. У меня, кстати, гардероб на зависть многим модницам. Понимаю, что я типичный шопоголик, но куда деваться? Если средства позволяют — почему бы и не потратиться? Олег иногда косится, но молчит. Он и сам транжира еще тот, хотя я всегда стараюсь его поддержать и дать совет, чтобы не купил чего негоже. А когда трачу я — он помалкивает. Да и что он может подсказать своими заточенными под мужские дела мозгами?

Каких-то десять лет назад я и представить не могла такой резкий поворот. Жизнь заложила такой вираж, что чудо, как в кювет не выбросило. До того момента дни пролетали будто во сне. Мой отец часто говорил: «Всю жизнь простоял на одной ноге». Вначале я не понимала, а потом дошло. Это значит — шатко и тяжело. В любой момент можно упасть, да и далеко на одной ноге не упрыгаешь. Когда мы проводили его в мир иной, я так и подумала: простоял на одной ноге, так и закончил — ни вправо, ни влево. Полстраны так стоит, даже не зная об этом. А после того случая в лесу я наконец-то встала на обе ноги. И понеслось, поехало…

Настоящее чудо. Кто бы другой рассказал — я бы сама первой покрутила пальцем у виска.

Иногда я думаю: а может, это всё мне снится? Может, я всё еще лежу в старой постели под застиранным одеялом и мне всё еще девятнадцать? Всякое может быть. И это кольцо с бриллиантом — тоже лишь элемент сна? Да ладно… Во сне не помнишь свою жизнь так отчетливо, а я помню всё до минуты. Поэтому я почти на сто процентов уверена — это реальность. Оставлю три процента на сомнения, но весы всё равно перевешивают в ту сторону, где всё идеально. На том и сойдемся

Ну вот, почти пришла. Впереди показался Гусляр. Гусляром я называла огромную корягу — вывернутые корни старого упавшего дерева. Природа не обделила их причудливой формой, а моё воображение дорисовало остальное: я отчетливо видела в этих сплетениях мужчину, который одной рукой играет на гуслях, а вторую вытянул в сторону, указывая в самую гущу леса.

Десять лет назад я была самой обычной девочкой, ничем не выделяющейся из толпы. О таких говорят: «подрастающее поколение», и качают головой — мол, чего они достигнут с таким отношением к жизни? Впереди маячили серые годы: училище (в лучшем случае институт), работа, семья, бытовые скандалы и сопливые детишки. Всё как у любого среднестатистического гражданина, чьи родители — простые работяги, а не «шишки» на ровном месте.

Школу я закончила без троек и поступила в институт. Там-то и втюрилась без оглядки в однокурсника. Он был даже ниже меня ростом, а подружки, кривя рожи, шептались: «Ну ты, мать, и урвала принца…» Но что поделать, любовь — штука странная. Зато целовался он отменно.

Наш роман закончился, едва начавшись. Даже до первой главы не дотянули — так, проскочили пролог, и всё. Любовь вспыхнула, но её будто огнетушителем бахнули — и тишина. Я тогда думала — это конец. Вот дуреха! Жизнь кончилась, ну не смешно ли? Сейчас оглядываюсь и понимаю: то расставание было одним из лучших событий в моей жизни.

Видела я этого Сашку недавно. Вот бы пара была: жена Александра, муж Александр... еще бы и детишку — Александришку — заделали. Он институт так и не закончил. Сейчас пять дней в неделю пашет на лесопромышленном комплексе, в пятницу напивается с коллегами, в субботу мучается с похмелья в свой единственный «день свободы», а в понедельник — снова «день сурка». Жена у него хорошая, любит его, и это здорово. У него всё заточено под его уровень, а у меня — всё идеально.

Так вот, тогда, вся в слезах и соплях, я помчалась в лес. А он у нас сразу за «девятиной»: сто метров — и города не видать. Дороги не разбирала, в глазах туман от слез. Думала: пусть меня волки сожрут, пусть пропаду я тут молодая, а он пусть потом плачет на моей могиле... Какая же дура была!

Руки оцарапала, на щеке полоса — не удивительно, летела, не чувствуя хлестких веток. Хорошо хоть июнь на дворе стоял. Так я и вылетела на этого Гусляра. лёгкие горят, воздух вырывается хрипом. Смотрю на корягу и вижу в ней музыканта, да так отчетливо, что заговорила с ним. Сквозь пелену слез дерево казалось живым, картинка была до жути реальной. Это уже потом, успокоившись, я разглядела старое дерево и удивилась своему воображению — на изваяние оно не сильно тянуло, но прозвище приклеилось намертво.

— Ну что, смотришь? — обратилась я к нему. — Играй давай, или ноты забыл?

Меня это вдруг так развеселило! Всё моё горе будто разом отступило, спряталось в кустах, да так оттуда и не вылезло. А эта его рука — ну чистый указатель направления. Так и просится снизу табличка на цепочках: «Милости просим».

— Куда это ты мне показываешь? Надеюсь, не выгоняешь? Не твой лес, где хочу, там и стою, — возмутилась я и картинно отвернулась.

Саму себя стало смешно до колик. Как сказала бы моя подружка, «психолог по жизни»: «Это истерика, Саша, точно говорю». Я прыснула смехом. Вот дурочка, так дурочка! С пнем разговариваю. А коряга-то — настоящий джентльмен: от игры отвлекся и рукой этак вежливо: «Прошу, мадам».

Да уж, лучше с пнем, чем с этим моим малахольным. Пусть живет, но без меня. Увольте от такого счастья — от горшка два вершка, а гонору...

— Ну и куда ты меня гонишь, струны рвя? Ладно, уговорил, пойду гляну, что там такого интересного.

И куда ты меня послал, черт патлатый? Сейчас сама все струны о ветки порву. Кругом кустарник, ни дороги, ни просвета. «Всё, — решила я, — баста. Пора домой». Кто бы знал тогда, что старая коряга — лучший в мире психотерапевт. Кусты наконец выпустили меня, и я вышла на поляну, полную цветов и такого благоухания, что закружилась голова.

Столько цветов в одном месте — это было что-то невероятное, не поддающееся никакой логике. Я замерла, любуясь этим оазисом жизни. Бабочки — махаоны, которых и по одной-то редко встретишь, — летали здесь целыми сворами. А шмель? Мохнатый, тяжелый, он прожужжал мимо, и мне показалось — он размером с кулак. Может, и преувеличение, но тогда я видела именно так.

Я будто вышла из ночи в ясный день. Дух захватило. Сама не зная почему, я подошла к березе, росшей прямо посреди этого цветочного ковра, обняла её и приласкала. Мне вдруг почудилось, что это самое родное существо во всем белом свете. Боль от потери, красота этого райского уголка, жужжание пчел и лесные песни — всё смешалось, воздух был таким густым и сладким, что поплыло перед глазами, и я разрыдалась.

Я прижалась щекой к шершавому стволу «роднульки» — так я прозвала её позже. Вдыхала сладкий березовый запах, пьянела от него, и вдруг услышала: — Саша...

Кто-то ласково позвал меня по имени. Я тут же отпрянула, быстро вытирая слезы. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то из знакомых увидел меня такой раскисшей. А в том, что это кто-то из своих, я не сомневалась — кто еще мог знать моё имя? Осушив глаза, я огляделась. Никого.

А голос прошептал совсем рядом, напоминая шелест сухой листвы: — Саша, послушай меня. Купи лотерейный билет. В киоске, что на остановке. Это твоя удача.

— Да кто ты? Где ты? — я даже отбежала на пару шагов, задирая голову к небу.

Честно, я бы даже не удивилась, увидь я сейчас на ветках какую-нибудь подружку, потешающуюся надо мной из листвы. Я заглянула в густой кустарник, обшарила взглядом ближайшие заросли — ни одной живой души. Голос пропал, оставив после себя звенящую тишину.

Я снова подошла и обняла березку. В ту же секунду легкая, едва уловимая вибрация прошла по всему стволу, отдаваясь в моих ладонях. Было такое чувство, будто холодный березовый сок, разгоняясь по капиллярам дерева, вдруг заструился и в моих венах тоже. Мы стали одной цепью, одной живой схемой.

А потом налетел легкий ветерок. Он игриво прошелся по листве, перебирая каждую веточку, и в этом нарастающем шорохе я отчетливо услышала:

— Это я, твой Оракул... Ищи во мне помощника и верного советника. Я не подведу тебя, знай об этом. Далеко за горизонт я не вижу, но дня два вперед для меня — пустяки...

Я замерла, боясь шелохнуться. Листья продолжали шелестеть, но теперь этот звук казался мне не случайным шумом природы, а осознанным шепотом, проникающим прямо под кожу.

Я последовала совету, хотя была уверена, что на почве стресса «ку-ку» у меня окончательно уехало. Заветный листок с цифрами ждал тиража, а когда он прошел, все сомнения остались где-то на обочине. Сомнений больше не было — это Оракул. Пусть я тогда выиграла сущие пустяки, даже на новый телефон бы не хватило, но это был отчетливый сигнал. И пренебречь им было бы совсем глупо.

С этого момента всё и началось...

* * *

Почти каждый день, ну, через день точно, я была как штык у своей Роднульки. И это перевернуло мою жизнь. Советы были короткими, всего на день вперед, но и этого хватало с лихвой.

Год под таким четким руководством — и я вышла совсем на другой уровень. Через два года отличная работа с приличной зарплатой и блестящими перспективами открыла передо мной все двери. А потом я встретила свою половинку. Мой красавчик, спортсмен, без вредных привычек — он просто потерял от меня голову. Как он сам иногда шутит: «И где теперь моя голова? Да и шут с ней, не хочу ее находить». Столько лет вместе, а чувство такое, будто каждый день — как первый раз. О чем это он…, впрочем, я лучше промолчу.

Родился сын. Это отдельная история, тут ни один Оракул не помощник, так что я даже пропустила прилично времени, не навещая Роднульку. А потом судьба занесла нас в столицу — логичный шаг по карьерной лестнице, причем у нас обоих.

После переезда видеться стали реже, но я честно старалась. Тем более материальное положение позволяло летать к родителям хотя бы раз в три месяца. И, как вы понимаете, к моей Роднульке я бежала в первую очередь.

И вот я снова здесь. Маньяк? Смешно. У меня есть мой страж. Неужели после такого маршрута по удаче можно всерьез бояться какого-то незримого убийцу? Судьба просто не может подкинуть такую заподлянку. Однозначно.

* * *

Я поприветствовала Гусляра, привычно миновала кустарник и вышла на поляну, уже посеревшую от дыхания осени. Мне на миг почудилось присутствие чего-то чужого, лишнего здесь, но я только отмахнулась. Впереди была моя Роднулька, а это значило — счастливая встреча подружек.

Я обняла её, вдыхая до боли знакомый запах мха, сырой коры и чего-то неуловимого, древнего. Голова, как и всегда при наших встречах, сладко закружилась, а мир вокруг поплыл, теряя четкие границы. Я поцеловала прохладный ствол и спросила, невольно сюсюкая, как с маленьким ребенком:

— Как ты тут без меня, моя роднулька? Скучала? А я-то как скучала… Сколько лет прошло, а ты всё такая же. Мы ведь с тобой как одно целое. Я даже чувствую, как в моих венах журчат твои соки вместо крови, заполняя меня до самых кончиков пальцев.

Шелест листвы вдруг изменился. Он перестал быть ласковым. Береза зашумела так, будто в одночасье превратилась в огромную рощу под напором яростного, наглого ветра. Природа же вокруг, напротив, взяла зловещую паузу. В один миг исчезли все звуки: смолкли птицы, перестали стрекотать в траве кузнечики, даже шмели больше не гудели над цветами.

Воздух внезапно потяжелел, стал липким и вязким, словно невидимая паутина окутала всё пространство между деревьями. Погода стояла всё та же — солнечная, безоблачная, — но лес вел себя так, будто в панике замер перед сокрушительным бураном.

И тут я услышала голос. Впервые за все годы он был не спокойным, а надтреснутым и взволнованным. Он дрожал, исходя от вибрации всего ствола — хриплый, тревожный, совсем не такой, как раньше.

— Не ходи сегодня ко мне... — прошелестела листва прямо над моим ухом. — Это принесет тебе смерть.

Сердце у меня пропустило удар и замерло где-то в горле. Я прижалась к коре еще сильнее, шепча в ответ: — Что ты такое говоришь? Я… я уже здесь! Я стою перед тобой! Какая смерть?

Но она только вторила, как заезженная пластинка, и с каждым словом по стволу пробегала судорога, которую я чувствовала всем телом:

— Смерть. Смерть. Смерть... Уходи. Не приходи сегодня ко мне. Ни в коем случае.

Я отшатнулась, и в этот момент мне показалось, что солнечные лучи больше не греют. Между стволами соседних сосен промелькнула тень — длинная, неестественно тонкая, она двигалась слишком быстро для человека. Воздух зазвенел от напряжения, а за спиной послышался сухой хруст ветки, будто кто-то огромный и многоногий медленно переступил с ноги на ногу, выбирая момент для броска.

И тут я поняла свою роковую ошибку. Поняла, но было уже поздно. «Далеко не вижу, но дня два вперед — пустяки», — вспомнила я слова Оракула и кинулась прочь из леса.

Слева раздался треск сучьев. Тяжелый удар сбил меня с ног. Прелая листва смягчила падение, но встретила неласково — руки зарылись в прохладный дерн. Я хотела вскочить, но чьи-то сильные пальцы вжали моё лицо в землю. Над самым ухом раздалось тяжелое дыхание.

— Попалась, муха… — прохрипел дрожащий от возбуждения голос.

Это последнее, что я помню в своем земном воплощении. Можете мне верить, можете нет, но так оно и было. Это точно.

***

Паук не уходит в пустоту, он просто меняет оболочку. Липкая паутина уже раскинута над новыми жертвами... Продолжение истории — в рассказах "Перерождение" и "Полетаем"

Перерождение. Эхо Паука

Зло не умирает, оно просто меняет адрес...

Голод, жажда — ничто, жалкая пародия на настоящие терзания души и плоти, разрывающие сердце, сбивающие дыхание и сводящие до дна безумия. Сдавливающий крик всего существа кипит, бурлит, исходит от каждого органа, каждого нерва; он давит изнутри без возможности вырваться на свободу, пробегая онемением от самой макушки, замораживая виски и натягивая жилы, с треском ломая кости. Но самое страшное не это, а ощущение всей полноты чувств при знании, что все это — несуществующее, фантомное, давно превращенное в пепел в городском крематории. Вот он — настоящий ад.

Зуд от миллиона вгрызающихся в плоть насекомых не сравнится с раздирающим желанием обладать полностью, без остатка, до последнего дыхания жертвы, поглощая ее боль, страдания, вибрации страха и ужаса, оставляя только вакуум — только бездушную оболочку, вывернутую наизнанку. Он помнил вкус страха. При жизни он был гурманом чужой агонии, смакуя каждое содрогание жертвы. Теперь же он сам стал вечной жертвой своего неутоленного аппетита. Он пытался закричать, но вместо крика из его бесплотного нутра вырывался лишь шелест сухой листвы, который прохожие принимали за обычный ветерок.

Ошметки души, наполовину рассеянные в бесконечности, лишенные остатков человеческого, уступив всему низменному, устрашающе извращенному, метались в парке, не находя успокоения. Темный дух, разорвавший последние нити, тянущиеся к идентичности, принадлежащей к образу и подобию, в бешенстве осознавал свое бессилие. Призрачные пальцы впивались фантомными ногтями в несуществующую, но ощутимую кожу, разрывая ее, стягивая как чулок, где тут же на обнаженной плоти образовывалось новое покрытие, которое снова рвалось и восстанавливалось — и так до бесконечности. Но это не давало успокоения, а лишь незначительно притупляло желание.

Энергетическая сущность, чистый сгусток зла, безобразным пятном тени или бесформенным облаком огибала деревья, таилась в кустарниках, кидалась на всех, кто проходил мимо по лесной тропинке, наслаждающихся прогулкой, вдыхающих целебный воздух и ублажающих свой слух переливами природы. В очередной раз расписавшись в своем бессилии и обезумев от гнева, существо уносилось прочь.

Никто не подозревал о присутствии зловещего жителя загробного мира, бьющегося в истерике из-за невозможности поковыряться ножом в их теле. При жизни он обладал даром продлевать агонию, высасывая жизнь, как через тоненькую соломинку — всю, без остатка, до последней капли, стараясь напитать свое ненасытное желание обладать и чувствуя пульсацию чужой крови на руках. А сейчас оно не могло причинить вреда даже ребенку, и это бесило, лишая последнего остатка разума.

Смех живых был хуже, чем пытка ультразвуком: он отщеплял от его бестелесной оболочки последнее, что осталось. Чья-то радость или задорный смех, точно скрежет резины по стеклу, сотрясали его фантомную оболочку.

Над кустом притаился фантом, пожирающий с жадностью каждое движение, каждый вздох и слово двух влюбленных, идущих по узкой тропинке далеко в чащу. Даже мошка, покрывающая матовой вуалью лес, облетала легким облаком это место. Птицы шумели вдалеке, держась подальше. Все живое притихало по соседству с этой сущностью, вскормленной на крови и энергии жертв при жизни и унесшей это всё после перехода в мир зазеркалья. Паук — так он чувствовал себя при жизни; много оборвал ниточек земных воплощений. Множество вселенных, что воплощены в телах, он считал насекомыми. На его жертвах находили куски паутины и вырезанное слово — «муха».

***

Их история началась на ВДНХ, среди шума толпы и летнего зноя. По случайности, а может, это привели их высшие силы: они оба были в гостях в столице — он у тети, она у дяди. И в один день, в одно и то же время, они решили укротить велосипедные дорожки на Выставке достижений.

Вероника, не справившись с управлением велосипеда, на полном ходу влетела в Алексея, мчавшегося навстречу на роликах. Это не было просто столкновение — это был взрыв. Они повалились на траву, смеясь и путаясь в колесах и спицах, и в тот же миг, встретившись взглядами, поняли: это всё. Их закружил волшебный танец пылающих сердец, и ровно через год они поженились. Полгода пролетели как один день, а страсть только разгоралась, становясь с каждым утром острее, будто они видели друг друга в первый раз.

Алексей, двадцатитрехлетний стройный юноша с горящими от любви глазами, наотмашь сорвал ромашку и играючи протянул ее Веронике:

— Тебе!

— Ну зачем ты погубил этот шедевр природы? — наигранно огорчаясь, закачала головой молодая жена. Длинные роскошные волосы, завивающиеся на концах, заиграли в лучах солнца, пробившихся через ветки и листву, а зеленые глаза с трогательной чувственностью прищурились.

— Извини, — Алексей примирительно поднял свободную руку. — Совсем вылетело из головы, что ты у нас адвокат всех букашек и почитательница Буддизма. Но смотри: ромашка — белая рубашка — уже в моей руке, и пути назад нет. Пусть теперь хоть тебя порадует напоследок. Твоя улыбка оправдывает любую сорванную травинку, честно. Природа, если подумать, только ради таких мгновений всё это и затеяла.

— Да ну тебя, поэт в коротких штанишках, — Вероника легонько щелкнула его по носу, но ромашку взяла. Бережно отломила лишний стебель и пристроила цветок в нагрудный карман его рубашки. — А что, тебе идет. Добавить кепи деревенскую, балалайку под мышку — и образ первого парня на деревне готов.

— И пойду охмурять местных красавиц, — подмигнул он, картинно поправляя невидимый козырек.

— Я тебе пойду! — она пригрозила ему пальцем. — Ловелас самопальный. — Какой есть, весь твой.

Алексей притянул её к себе, вдыхая запах волос, и быстро поцеловал в самый кончик носа. Вероника тут же смешно сморщилась и принялась усердно вытирать нос кулаком, водя им из стороны в сторону — точь-в-точь котенок, застигнутый за умыванием. Алексей готов был бесконечно наблюдать за этим её жестом, в нём было что-то пронзительно-родное. Он потянулся было повторить, но она ловко вывернулась из объятий.

— Сказала же: не делай так! Терпеть не могу.

— А мне нравится, — рассмеялся он. — Ты в этот момент на котенка похожа, такая же забавная.

— Нравится — разонравится. Эгоист ты, Лешка.

— Есть немного. И именно из эгоистических побуждений я тебя теперь никому и никогда не отдам. Мое второе имя — Истина, так и запиши.

— Прямо-таки никому-никому? — Вероника на миг посерьезнела, заглядывая ему в глаза.

— Никому. Нам и вдвоем тесно в этом мире, зачем нам кто-то еще?

Вероника прижалась плечом к его груди и доверчиво положила голову на плечо. Щека коснулась лепестков ромашки — цветок мешал. Она отстранилась на секунду, решительным жестом вытащила растение из кармана, откинула его в сторону и снова прильнула к Алексею, словно так и было.

— Я думал, ты её похоронишь со всеми почестями, — усмехнулся юноша, крепче обнимая жену. — А ты раз — и избавилась от тела, как заправский преступник. Улики в кусты и концы в воду?

— Кто бы говорил, — Вероника мгновенно подхватила их извечный спор. — Ты вообще плоть ешь, зверюшек невинных. Как у тебя только рука поднимается вилку в котлету втыкать?

— Человек — это прежде всего хищник, Ника. И это обусловлено коротким и емким словом «выживание», — спокойно парировал Алексей.

— Я тебе сто раз доказывала, что это не так! Для чистоты души и здоровья тела выход только один — вегетарианство. Мы же не в каменном веке, чтобы за мамонтами бегать.

— А я сто раз твои аргументы в пух и прах разносил. Вместе с твоим сельским хозяйством к нам пришли все болезни современности, о которых предки и не слышали. Зерновые — это сахар, а сахар — это медленная смерть.

Девушка отстранилась и, горячо жестикулируя, принялась твердить о морали. О том, что человечество, как самый интеллектуально развитый вид, несет ответственность за каждое живое существо на этой планете.

— Да пойми же ты, — голос её дрогнул от искреннего убеждения, — они ведь живые! Они всё чувствуют, им так же больно, как и нам. Просто они, в отличие от людей, не могут об этом сказать.

— Я тут статью одну вычитал, очень любопытную, — перебил её Алексей, хитро прищурившись. — Знаешь, какой там главный козырь против веганов?

— Ну? Прямо заинтриговал. Излагай свою теорию заговора.

— А такой, что вегетарианцы — это, по сути, главные массовые убийцы на планете. Ты только представь, сколько тысяч гектаров распахивается под твои посевы. Это ведь только кажется гуманным. Тысячи птиц, грызунов и мелких зверьков лишаются дома, гибнут под ножами комбайнов. Про насекомых я вообще молчу — их уничтожают миллионами. Ты думаешь, что просто ешь чистую гречку? Нет, Ника, ты ешь море загубленных жизней, принесенных в жертву твоей каше. Растения высасывают из почвы всё, превращая землю в мертвое покрытие. На ней годами потом ничего не растет, пока природа не восстановится.

— Ну ты и загнул... Целую лекцию прочитал, — Вероника покачала головой, хотя в глазах промелькнуло сомнение. — Дашь почитать этот твой опус. Думаю, там всё далеко не так однозначно, и ты просто выцепил то, что выгодно тебе, мясоед ты мой несчастный.

— Это почему я несчастный? — Алексей рассмеялся, привлекая её к себе. — Очень даже счастливый. Ты у меня гуманист — поискать еще таких. А природа... она просто диктует свои правила, и они жестоки. Вот, гляди.

Он указал на куст, мимо которого они проходили. Между веток натянулась тонкая, почти невидимая сеть.

— Видишь? Паутина, а в ней мошка бьется. Это и есть круговорот тел в природе. Естественный отбор.

— Ну, мы же всё-таки не пауки, — Вероника чуть надула губы, упрямо глядя на мужа.

— Ну и не коровы, чтобы сено жевать, — Алексей весело щелкнул её по подбородку. — А если серьезно... Ты слышала о Пауке?

— Об этом? — Вероника подскочила к ближайшей ветке и легонько дунула на серебристую сетку. Крохотный хозяин паутины выскочил из своего укрытия, замер на мгновение и тут же юркнул обратно в тень.

— Нет, я о том, настоящем... О маньяке, который охотился в этом лесу.

— Да, слышала... — Вероника сразу поскучнела, в её голосе прорезалась тревога. — Страшно даже представить. Идешь вот так по лесу, никого не трогаешь, ромашки срываешь, а он выслеживает тебя из тени, как настоящий хищник. А вдруг он ходил именно по этой самой тропинке? Леша, зачем ты напомнил?! Мне теперь не по себе... Может, он совершал свои зверства прямо вон там, за тем густым кустом.

Она обвела испуганным взглядом лес, и он мгновенно перестал казаться ей приветливым. Воздух вокруг внезапно сделался тяжелым, плотным, с отчетливым привкусом застоявшейся воды и ржавого железа. Она оглянулась на заросли — как раз на те, где в невидимой агонии металась неприкаянная душа. Зелень там больше не радовала глаз; она казалась неживой, грубо нарисованной на черном холсте. Странно: вокруг листва едва заметно шевелилась от случайного ветерка, а те кусты замерли восковым изваянием, будто время там остановилось или само пространство превратилось в камень.

— Слышишь, как птицы притихли? — прошептала она, хватая Алексея за руку. — Что-то мне резко домой захотелось. Хорошо, что его всё-таки поймали и казнили.

Вероника невольно замолчала, вглядываясь в густые тени подлеска. Ей вдруг вспомнились обрывки тех старых газетных заголовков.

— Леш, а ведь говорили, что он не просто... ну, убивал. Он их метил. Оставлял на лицах липкую, настоящую паутину, — она поежилась, касаясь своих волос, будто проверяя, нет ли там чего-то постороннего. — А на теле вырезал это слово... Муха. Представляешь, какая в голове должна быть чернота, чтобы так называть живого человека? Будто он и не человек вовсе, а так — насекомое для его коллекции.

Алексей нахмурился, чувствуя, как беззаботное настроение прогулки окончательно тонет в этой теме. Он хотел было пошутить, но слова застряли в горле. В лесу стало слишком тихо. Обычно здесь всегда стрекотали цикады или слышался дробный стук дятла, но сейчас тишина стала ватной, давящей на барабанные перепонки.

— Паук, Муха... Какая разница, как он себя называл, — Алексей постарался, чтобы его голос звучал твердо. — Главное, что его больше нет. Казнь — это точка. Жирная и окончательная. Зло не возвращается, Ника. Оно просто сгорает.

— А если нет? — Вероника посмотрела на него так серьезно, что ему стало не по себе. — Если такая ненависть не может просто испариться? Если она оседает в земле, в этих самых деревьях, ждет своего часа, как спора сибирской язвы?

Она снова взглянула на тот застывший куст. Теперь ей казалось, что зелень там не просто нарисована, а измазана чем-то темным и скользким, похожим на запекшуюся кровь, которую время превратило в деготь. Воздух между деревьями задрожал, как над раскаленным асфальтом, хотя жары не было.

— Да брось ты, нашли тему для прогулки, — Алексей приобнял её за плечи, стараясь вернуть прежний тон. — Идет он лесом, этот Паук. Старая история, годная разве что для страшных сказок на ночь. Забудь.

Они двинулись дальше по тропинке, всё сильнее углубляясь в чащу, подальше от городского шума. Снова держались за руки, снова заговорили обо всем и ни о чем сразу. Они просто любили слушать друг друга — не вникая в смысл слов, наслаждаясь самими интонациями, переливами голосов и той чарующей мелодией, которая звучит только между двумя по-настоящему близкими людьми.

Алексей и Вероника, светясь от переполнявшего их счастья, углубились в лес достаточно далеко, чтобы случайные прохожие не нарушили их уединения. Алексей внезапно остановился, прижал Веронику к стволу старого дерева и жадно поцеловал ее в шею. В этот момент мир для Вероники качнулся. Ей на миг показалось, что тень от дерева за их спинами ожила: она стала неестественно густой, маслянисто-плотной и зашевелилась сама по себе, в каком-то своем жутком ритме, не имеющем ничего общего с шелестом листвы и дыханием ветра.

Вероника открыла глаза, желая найти опору в любимом лице, но тут же отстранилась, охваченная внезапным холодом. Глаза Алексея — всегда такие живые и теплые — будто выцвели. Они стали матовыми, безжизненными, как две пустые стеклянные пуговицы, за которыми не осталось ничего человеческого.

— Ты чего? — голос Алексея прозвучал глухо, будто издалека.

— Да этот... этот разговор про Паука, — Вероника судорожно выдохнула, пытаясь отогнать наваждение. — Мерещится невесть что. Тень какая-то... глаза твои...

— Забудь, — он снова притянул её к себе, и его взгляд на мгновение вернул прежний блеск, но тень у корней дерева стала еще чернее.

— Уже забыла, — прошептала она, закрывая глаза.

В этот момент притаившаяся рядом сущность изошлась в беззвучном, торжествующем крике. Она нашла лазейку. Она почувствовала ритм их сердец, который теперь станет её собственным.

***

Злобный сгусток задыхался от собственного бессилия. Всепоглощающий зуд, точно кислота, разъедал остатки его сознания, раз за разом толкая призрака на влюбленных. Он кидался на них в слепой ярости, пытался занять место Алексея, втиснуться в его плоть, но ощущения оставались мертвы. Бестелесная оболочка проходила сквозь живых, не причиняя им ни малейшего вреда. Для них он просто не существовал. Он был пустотой, ничем, лишь гнилым отголоском страшных событий прошлого.

Но внезапно неведомая сила могучей энергией подхватила остатки растерзанной сущности. Его начало засасывать в самое сердце энергетического торнадо, рожденного взрывом на пике страсти двух разгоряченных тел. И в этом вихре он впервые за вечность почувствовал тепло и пугающее умиротворение.

В тот же миг Вероника ощутила странный, неприятный холодок глубоко внутри живота — будто в неё заплыла склизкая темная рыба. «Первый и последний раз на природе», — сделала она для себя мгновенный вывод, поежившись. Погода испортилась резко, в один миг: верхушки деревьев тревожно зашелестели под налетевшим ветром, а вдалеке тяжело громыхнуло. Первая капля дождя упала Веронике на лицо, скатившись по щеке, как холодная слеза.

А внутри теплого, наполненного любовью лона крошечная искра сознания, пропитанная древней злобой, уже складывала свои невидимые пальцы в замок. Существо больше не выло в пустоте. Оно обрело дом.

Зародилась новая жизнь, но ей никто не радовался. Небеса тихо плакали слепым дождиком, а влюбленные, обнявшись, торопились прочь из леса, боясь промокнуть и не зная, что самое страшное они уже уносят с собой.

Зло не исчезает, оно просто ждет своего часа...

«Муха» — «Перерождение» — «Полетаем».

Тень Паука длиннее, чем кажется, и одной человеческой жизни ей мало. Узнать, с чего началось это пиршество и кто стал первой жертвой, можно в рассказе "Муха"

Полетаем

— Малыш, я сейчас вернусь. Ирина посмотрела на сына. Взгляд излучал: не балуйся, не волнуйся и извини, что оставляю тебя одного, но это ненадолго, я мигом. Савелий ответил маме не менее выразительным взглядом карих глаз из-под нахмуренных бровей: — Не до тебя, делай что хочешь, видишь — у меня тут важное строительство, — и одобрительно почмокал пустышкой. Большой мягкий кубик с рисунками животных опустился на другой такой же, и Савелий довольно хрюкнул, любуясь своим творением. Ирина схватила смартфон, улыбнулась Савелию и поспешила на кухню, где надрывно свистел закипевший чайник. Щелчок. Огонь фыркнул и потух. Свист плавно перешел с высоких нот на низкие и затих.

***

Молодая мама, опершись о столешницу, оживила смартфон. Экран мигнул списком новых сообщений.

«Отвечу Ленке, как-никак лучшая подруга, и сразу к малышу, а остальные подождут, — рассудила она. — Савелий увлечен и ведет себя тихо. Вот и хорошо, пусть привыкает к самостоятельности. Редко такое выпадает, когда он не требует внимания. А когда спит, дел по дому невпроворот: приготовить, постирать… Не робот же я, в самом деле…» Мессенджер выплюнул на Ирину накопившиеся проблемы подруги — простыню в двадцать с лишним строчек. — Эх Ленча, Ленча, подруга ты моя горемычная. Давно бы бросила этого слюнтяя. Вот что с тобой делать?! Любовь, одним словом. Любовь — это не шутки. Изящные пальцы, давно позабывшие о маникюре, юрко застучали по сенсорному стеклу.

Ирина была первой в компании, кто родил, и потому считала себя умудренной опытом. Её советы, по праву, были на вес золота. Кто, если не она, будет направлять подруг по верному пути? И тем более Ленку — безбашенную, наивную девочку с широко открытыми глазами, не понимающую элементарных вещей.

Строчка за строчкой бежали по экрану, неся «спасительную» информацию. Минуты, словно секунды, неслись друг за другом.

***

Конец августа выдался на удивление жарким, створка окна была приоткрыта. Савелий закончил строительство. Потянулся и зевнул так, что пустышка выпала изо рта. Он огляделся в поисках мамы и уже решил было её позвать, как внимание привлекло окно. Там, в пустом воздухе, парил смешной человечек и махал руками, зазывая малыша.

Савелий посмотрел в дверной проем, ведущий через прихожую на кухню, указал пальцем на гостя и пролепетал:

— Дядя.

Мама не появилась. Тогда он поднялся и, весело угукая, подтолкнул табуретку к подоконнику. Залез на неё.

В меру упитанный человечек выписывал пируэты в воздухе и крутил фигуры, стараясь развеселить малыша. Он задорно вскрикивал:

— Эй! Малыш! Давай полетаем. Вылезай быстрее и ко мне на спину. Ух, прокачу! Я тот самый Карлсон, который живет на крыше. Великие приключения ждут! Ты готов к ним? Я знаю, что готов, клянусь своим моторчиком…

***

— Наташа, Наташа! Беги скорее сюда! — закричал Сергей, увидев ребенка на подоконнике шестого этажа в доме напротив.

— Смотри, что он вытворяет! Господи, как он еще не упал?! — Какой кошмар! — вскрикнула подбежавшая жена. — Мать-то где? Где мать?! Ой, посмотри на него... Звони скорее спасателям! Ой, блин, совсем не держится, смотри… Ё-моё! Ну, звони уже, чего ты там возишься?!

— Да звоню, звоню!

— Как он держится? Смотри, он еще и наклоняется! Где же родители? Стоит как ни в чем не бывало... Ну что там? Да что же такое творится в этом городе! Уже три ребенка разбилось, и все за одну неделю…

— Едут уже. Сказали, скоро будут. Не дай бог четвертому, не дай бог. Хоть бы успели! Хоть бы успели... Я не могу это видеть. Ужас какой. Я бы этих родителей…

— Может, крикнуть?!

— Далеко, не услышит. Да и напугать можешь. Не дай бог сорвется. Я побежала! Примерно понимаю, где эта квартира, — бросила на ходу Наташа и выскочила в коридор. Сергей стал снимать на телефон балансирующего на подоконнике малыша.

Наташе казалось, что она попала в свой страшный сон из детства, когда ноги вязли, как расплавленный пластилин, а за спиной чувствовалось тяжелое дыхание монстра и его жуткие хрипы. Лифт — не вариант. Она выбивала чечетку по лестнице, взлетая по этажам, как настоящий спринтер. Ремонт был недавно: едкий запах краски въедался в ноздри, сбивал дыхание и сушил рот. Но она не обращала на это внимания — жизнь ребенка висела на волоске, и теперь всё зависело только от её сноровки.

***

У Ирины в душе оборвалось всё, когда она зашла в зал и увидела за окном Савелия. В дверь настойчиво стучали, но разве сейчас до гостей?

— Малыш. Малыш, — как можно более спокойным голосом, чтобы не напугать сына, зашептала она. — Иди ко мне. Смотри, что тут есть для тебя у мамы.

— Дядя, — сказал Савелий, услышав маму, и указал пальцем в пустоту.

— Иди ко мне, мой хороший. Осторожно, осторожно. Иди ко мне. Мама что-то тебе покажет. Иди, малыш, иди ко мне на ручки.

Савелий шагнул внутрь комнаты. Ира схватила сына и крепко, крепко обняла. Савелий посмотрел на Карлсона и, показав на него, сказал:

— Мама. Мгака, дяда, мгака.

Молодая мама, проклиная в душе Ленку, посмотрела туда, куда указывал сын, и увидела мужчину в доме напротив.

— Дядя, дядя, сынок. Ух уж этот дядя.

В дверь снова громко постучали. Ирина вздрогнула. Нервы были на пределе, и казалось, этот стук рождается в самой сердцевине мозга.

Потянуло сквозняком. Савелий видел, как у Карлсона исказилось лицо: краски стекли, уступая место бледно-серым тонам. Черные дыры вместо глаз и щель рта на белом силуэте. Под толстым животом прорезались сегментированные лапы, а пропеллер превратился в зазубренные лопасти мясорубки. Призрак взвыл, подражая хохоту гиены, и закрутился в истеричном танце от негодования, бессилия и злобы…

Савелий вцепился в мать и заплакал. В дверь продолжали долбить, но Ира не спешила открывать. Она крепко прижимала к себе сына, понимая: этот день мог стать той границей, которая перечеркнула бы всё, раздавила и втоптала её жизнь в грязь.

***

Светильник крутил по потолку созвездия. Его подарили на окончание первого класса, и теперь Артем всегда включал его перед сном, улетая всем своим существом в бескрайние дали Вселенной. Артем почти заснул, когда услышал:

— Мальчишка! Неужели ты спишь? Так ты проворонишь все великие приключения!

Артем обернулся на звук и не поверил своим глазам. У потолка висел до глубины души знакомый образ: зеленая туника, сшитая будто из листьев, широкий пояс и маленькая остроконечная шляпа с пером.

— Ты Питер Пен?

— Как? Ты сомневаешься? Конечно же, я Питер Пен, друг всех свободных мальчишек и девчонок! Давай уже, вылезай из-под одеяла — и полетели в чудесную страну Неверленд!

— Я? Я не умею летать.

— Я научу. Неужели ты забыл, что у меня всегда с собой волшебный порошок? Смело прыгай и в путь, в волшебную страну, где никогда не взрослеют!

— Но я уже взрослый... и после школы хочу стать океноло... ой, океанологом.

— Там ты можешь быть кем угодно, даже больше. Хочешь повзрослеть — так тому и быть. Будешь не просто океанологом, а укротителем китов и дельфинов.

— И акул? — И осьминогов, и крабов. Все морские обитатели будут в твоих ладонях. Вставай уже и полетели. Вот, смотри!

Питер Пэн осыпал его переливающимся в свете созвездий порошком, и Артем почувствовал странную легкость во всем теле.

— Скорее всего, это сон, — стал рассуждать он вслух. — А значит, нечего бояться. Во сне я часто летал, значит, и сейчас можно.

— Конечно, ты во сне, бояться нечего! Держи меня за руку, вместе ничего не страшно. Прыгаем в окно — и полетели…

***

Александре исполнилось два года.

— Как быстро время летит, — сказала Вероника, собираясь на очередные курсы.

— Время пластично, — улыбнулся Алексей. — Еще полтора года назад я бы не сказал, что оно летело. Жил как в прострации, не понимал — день сейчас или ночь.

— Это точно. Помню, в яслях казалось — день длился неделями. В школе чуть быстрее, но сорок пять минут урока тянулись как полдня. — Недаром бабки говорят, что к старости дни как секунды пролетают. — «Бабушка рядышком с дедушкой...» — пропела Вероника.

— Ну всё, я готова. Еда в холодильнике. Почитай ей сказку, прогуляйтесь и не сиди за играми в компе.

— Работы море! Будто я днями играю... Только по выходным, когда ты дома, и сажусь. Вот тебе и кажется, что я вечно в «стрелялках». — Ладно, всё. Погнала. — Не задерживайся. Молока купи.

— Вот гулять пойдете — сам и купишь!

Алексей притянул её к себе и поцеловал в кончик носа. Вероника уже привыкла и промолчала, только машинально вытерлась, а он, довольный собой, закрыл за ней дверь.

Молодые родители не могли нарадоваться на такого милого ребенка. Когда их спрашивали после роддома, как всё прошло, Алексей обычно отвечал: «Я чуть не поседел, а Вероника держалась стойко». На него переводили недоуменные взгляды, и тогда девушка подхватывала: «Он партнерские роды выбрал, сам пуповину перерезал. Под присмотром врачей, естественно».

У молодой жены был узкий таз, и она до дрожи в ногах боялась первых родов.

— Если бы ты был рядом и держал меня за руку, мне было бы всё нипочем, — как-то сказала она, и это стало толчком для окончательного решения.

Они решили, что будут партнерские роды в государственном роддоме. Палата была оборудована без лишних изысков. Особенно ввел его в ступор спирометр, больше напоминающий поделку в кружке юного техника: обычная стеклянная банка с крышкой и двумя трубками. Внутри банки плавал теннисный шарик, и такой уровень технического прогресса обескураживал.

Но от него он быстро переключился на Веронику. Шептал ей на ухо, что всё будет хорошо, что она молодец и справится. Вокруг кружился медперсонал, и в этом диком вихре Алексея несло через сюрреалистичное пространство. Реальность размылась, становясь больше похожей на сон.

Пуповина была совсем не такой, как он ожидал увидеть: закрученная в спираль, с красными и синими прожилками. — Папаша! — крикнула медсестра и протянула ему инструмент.

— Режь пуповину.

Тело двигалось само, по инерции. Он смотрел на происходящее как будто со стороны. Пуповина была перерезана, врачи держали ребенка.

— Не дышит... — затылок затянулся ледяной коркой.

Алексей слышал, что волосы шевелятся при сильном испуге, но до этого момента думал, что это лишь оборот речи. Сейчас он понял: это реальность. «Не дышит». Скальп охладился, а волосы и впрямь будто напряглись, шевелясь червяками.

Акушерка схватила за щиколотки маленькое розовое сморщенное тельце, подняла и хлопнула по попе. Раздался первый крик, вспоровший шуршание родблока и впрыснувший жизнь в онемевшие члены Алексея. Первые всхлипы родного комочка стали для него живительным эликсиром.

— Поздравляю, держи, папаша! Пора и помыть чудо.

Он взял её осторожно, словно фигурку из самого тонкого фарфора — такого хрупкого, что не существует на планете. Девочка была помыта. Глаза оказались большие и карие, на макушке смешной хохолок. Она сразу жадно впилась в грудь: первая трапеза.

Бессонные ночи, нехватка средств — всё это осталось в прошлом, слившись в одни долгие нескончаемые сутки.

Через год Александра находилась больше с папой, который работал дистанционно из дома, чем с мамой. Вероника вечно заканчивала разные курсы — от кройки и шитья до наращивания ногтей. Искала себя.

***

В тот день он задремал с книжкой в кресле. Александре уже два годика, и она самостоятельно неплохо справлялась с пирамидками и большими пластмассовыми кубиками. На дворе пекло так, что дома хоть рыбу копти на столе. Вентилятор на всю мощность не врубить: «Сквозняк хуже мороза», — говорила Вероника, и Алексей вдолбил это себе крепко в подсознание.

— Какая милая девочка! — донеслось со стороны окна.

Александра обернулась на голос. За окном в воздухе висела огромная бабочка. По её крыльям, как на экране, переплетались в узоры живые картины: луговые цветы и причудливые завихрения.

— Иди уже скорее сюда, малышка. Смотри, какая красота! — Бабочка раскрыла крылья максимально, создавая экран на всё стекло. По ним пробежали Винни-Пух с Пятачком, Ёжик, зайчики… Видения шли нескончаемым потоком.

Девочка бросила свое занятие и подошла к подоконнику.

— Ну, не бойся, милая, лезь сюда. Я тебя жду. Ух, и прокачу!

Сашенька просто стояла. Вытащила пустышку и протянула её бабочке.

— Да, да, конечно! Я люблю пустышки. Лезь на окно, вот табуретка, пододвинь её — будет легче. Дашь мне пустышку, и я полечу в «Мульти-Пульти». Ты хочешь со мной? «Мульти-Пульти» тебя любят!

Девочка пододвинула табуретку к окну.

— Какая умная девочка. Большая. Все понимает. Ну давай, еще немного.

Сашенька забралась на табуретку и протянула пустышку в открытое окно. Бабочка протянула в ответ одну из лапок.

— Иди уже ко мне, моя маленькая.

Зрачки лопнули, затапливая радужку нефтяной густотой. Девочка ядовито улыбнулась. Призрачная рука вырвалась из её груди, схватила бабочку за горло и резко втянула в себя.

Паук, что переродился, не потерпит конкуренции. Он и только он — злодей, а бабочка — хорошая пища для хищника. Первая охота прошла удачно, а это добрый знак. Горячий сквозняк ворвался в комнату, трепля милую прическу девочки. Чернила испарились, и глазки снова засветились золотисто-коричневым хризобериллом.

***

Кустарники мирно шелестели в редких порывах ветерка. Мошка колыхалась в такт движения воздуха, пропитанного запахом сосновой смолы, и отдушкой березового сока. Птицы наполняли пространство звуками, беспардонно и без тревоги.

В лесу теперь правили только пауки из крови и плоти. Они не нарушали баланс и законов природы, обитая в своем извечном кровавом симбиозе. Они беззвучно плели сети в высокой траве, между стволами и в густых ветвях, терпеливо ожидая живую добычу. Лес вернул себе свое, вытолкнув чужака за пределы чащи. Природа умеет хранить секреты тех, кто ушел отсюда не один, растворив след черного гостя в шуме далекой цивилизации.

Гусляр сотворенный природой, все также застыл в своем немом безмолвии, но если дать свободу воображению, то можно услышать божественные ноты самой природы, исходящие из гуслей. Поляна пестрила яркими бутонами, обхаживаемые пчелами и шмелями — посредниками любви. Березка посреди этот безумного великолепия не встретила еще того, кто мог услышать его голос предсказателя, но если копнуть глубже то окажется, оракул был под черепной коробки самой девушке, а дерево было лишь катализатором, погружая своим видом и шелестом в транс, обостряя интуицию и сверхъестественную чувствительность.

Пожилые пары мирно гуляли по тропинкам омолаживая свою душу земными флюидами коими не скупилась планета. Детвора играет в индейцев, носясь между деревьями. В перерывах высматривая дятлов привлекая своим стуком, собирая костянику и жуя кислые иголки лиственницы. Завидев муравейник, совали в него обслюнявленные травинки, слизывая затем с них муравьиную кислоту.

Ближе к городу, между двумя крепкими и удачно расположенными соснами был сооружен турник, на котором велась бесконечное соревнование, кто сильнее или ловчее, и скрип от пружинящей перекладине далеко разлеталась, вместе с гулом голосов.

Белки, бурундуки и другая живность замирала, сливаясь общим фоном от человеческой возни, оживая, когда опасность миновала.

Лес нес в себе чистую искорку как задумал всевышний. Очистившись от сгустка чистого зла, но оно никуда не исчезло оно перетекло на улицы из бетона и асфальта и еще не окрепло.

Призрачный сгусток — эхо Паука, копивший ярость в корнях старых елей, нашел себе новый дом. Теплый. Уютный. С маленькими карими глазами и его выход еще впереди.

***

«Тень Паука» пронеслась сквозь рассказы: «Муха» — «Перерождение» — «Полетаем».

Чтоб он сдох (часть 1)

Вступление

— Привет. Ну, что тут у нас на сегодня? — спросил Евгений, заходя в отдел. На первом этаже торгового центра было шумно, в воздухе висел гул от кондиционеров и запах свежего картона от коробок с бытовой техникой.

— Привет. Сегодня клиенты просто сумасшедшие! — затараторила Катя, вытаскивая из-под прилавка книгу учета. — Голова кругом. Два возврата, Жень, никогда такого не было. А один даже судом пригрозил. Помнишь полковника в отставке? Ну, дедок этот невысокий. Хлебопечку ему чинили на той неделе.

— Помню, конечно. И в чем на этот раз проблема?

— Опять накрылась. Орал на весь этаж: меняйте на новую или деньги назад. Я сказала — без тебя такие вопросы не решаю.

— Правильно. У них в деревне скачки напряжения — мы ей в прошлый раз новый трансформатор воткнули, но и это не спасло, видать, опять «пыхнул». Пусть хоть в Гаагский суд подает, мне пофиг. У нас гарантия не на такие случаи.

— Это еще не всё... — Катя понизила голос. — Тут какие-то бандиты приходили. Спрашивали, когда ты будешь.

— Что за бандюги? — насторожился Евгений. Рука непроизвольно потянулась к шее, проверяя воротник, где под ветровкой скрывалась пустота.

— Первый раз их вижу. Сказала, что к закрытию ты всегда на точке. У тебя проблемы?

— Нет. Все нормально. Спасибо, Кать. Я сейчас, на воздух выйду…

Он вышел на крыльцо торгового центра, где вечерний воздух еще дышал дневным зноем. Сердце противно частило. Достал трубку и быстро набрал номер.

— Алик? — Да. — Подъезжай срочно. Появились новые, спрашивали меня. Думаю, территорию метят, к вечеру подкатят на разговор. Подстрахуй, а? — Буду.

Короткие гудки. Евгений шумно вздохнул и дошел до ближайшего ларька. Купил банку джина с тоником. Холодный металл немного успокоил пальцы, но внутри всё равно ныло нехорошее предчувствие.

А ведь утром случилось следующее, и Евгений догадался, что это, скорее всего, отголосок инцидента в парикмахерской докатился до него тяжелым эхом.

Начало августа радовало погодой. Июль на курорте стряхнул шелуху повседневных проблем, но теперь, по возвращении в рутину, Евгений чувствовал себя неуютно. Торговая точка требовала внимания, а после отпуска входить в рабочий ритм было — словно нырять в ледяную воду бассейна. Для него, когда он еще занимался плаванием, этот температурный шок при спуске с бортика всегда был самым неприятным моментом.

— Пора к цирюльнику, — сказал он вслух, глядя в зеркало и поправляя прическу.

У него была странная привычка разговаривать с самим собой, глядя на собственное отражение. Иногда ему казалось, что «тот, другой» в зазеркалье внимательно слушает, и это его забавляло. Цепочка из Турции тускло поблёскивала на шее.

— Неплохую урвал. Плетёнка — класс, — одобрил он выбор своего двойника. — Не зря экономил на развлечениях, зато набрал на это чудо.

Цепь была сделана по особому заказу и казалась гораздо тяжелее, чем была на самом деле. Она приятно оттягивала шею, отлично контрастировала с загорелой кожей и заметно поднимала Евгению внутренний градус важности.

***

Заехал в парикмахерскую «Эстет». Салон находился на другом конце города, но рядом удачно расположился магазин сантехники — идеальный шанс убить двух зайцев одним выстрелом. Нужно было купить смеситель в ванную, а так и шевелюра будет в порядке, и дома полный ажур.

В зале было пусто: видать, в такую рань желающих облагородить внешний вид находилось немного. Парикмахерша встретила его любезно и сразу расположила к себе. Чувствуя, что день начинается максимально удачно, Евгений буквально утонул в глубоком кожаном кресле. Блондинка ослепительно улыбнулась, накинула на него плотную накидку и, ловко поколдовав с мастерскими принадлежностями, взяла в руки расчёску.

— Ровняем? Или покороче?

— Решил подровняться немного. Долго отращивал, — ответил Евгений, ловя свое отражение в зеркале.

— Понимаю, жалко было бы такую красоту срезать. Полностью поддерживаю, — блондинка кивнула, пропуская его пряди сквозь пальцы. — Хороший волос у вас, здоровый, послушный. И загар отличный. Где успели так отдохнуть?

— Все дороги ведут в Анталию, шикарное место, — приосанился Евгений. — Позавчера только самолет вернулся в родную гавань. Жаль, я бы там еще месяц-другой покувыркался, но, как говорится, не судьба — дела не ждут, а их за время отпуска накопилось по горло.

— И не говорите! — вздохнула она, ловко щелкая ножницами. — Я сама как та белка в колесе: то одно, то другое. Ни присесть, ни вздохнуть, об отдыхе только мечтать остается.

Она работала аккуратно, не торопилась, попутно расспрашивая о Турции, о семье, о бизнесе. Казалось, её искренне интересовала вся жизнь Евгения от «А» до «Я». Под этим мягким напором он чувствовал себя по-настоящему незаурядной личностью. Истории лились из него сами собой, обрастая яркими подробностями, остроумием и красками, которые он не жалел для благодарной слушательницы.

За то время, что он провел в кресле, можно было успеть постричь троих, и это лишь добавляло ему уверенности: с ним возятся не просто ради идеального результата, а потому что он чертовски интересный собеседник. Евгений оставил щедрые чаевые и, чувствуя себя великим покорителем женских сердец, в полном удовлетворении покинул салон.

В машине силы внезапно покинули его — возникло странное чувство, будто вместе с волосами с него состригли и последние остатки энергии.

— Акклиматизация — это тебе не хухры-мухры, да и разница во времени дает о себе знать, — пробормотал он, красуясь перед зеркалом заднего вида свежеуложенной прической. — Точка пока отменяется, нужно вздремнуть. До закрытия еще вагон времени, контроль не требуется. Отдохну часик, а к вечеру и поеду.

Дома кровать буквально поглотила Евгения. Сон был тяжелым и липким: он закружил, завертел его, унес обратно на солнечный берег Анталии и только через три часа неохотно выплюнул в реальность.

— Славно поспал, — Евгений сладко зевнул и потянулся всем телом. — Так можно и весь день проспать. Душ, только спасительный душ — и в дорогу.

Улыбаясь своим мыслям, он зашел в ванную и глянул в зеркало. В следующую секунду улыбка сползла с его лица, а рот превратился в узкую напряженную полоску. Цепочку как корова слизнула.

— Вот те на... И куда ты запропастилась, моя дорогая, в прямом и переносном смысле? — он машинально коснулся пальцами пустой шеи.

В зеркале отражение на мгновение будто замерло, задержавшись на долю секунды дольше, чем нужно. Ухмыльнулось?

— Переспал, мерещится чертовщина всякая, — Евгений тряхнул головой, стараясь отогнать странное чувство от взгляда в зеркало. — Ладно, это мелочи. А вот золото — это серьезно.

Постель была беспощадно перевернута, матрас сдвинут, подушки взбиты — результатов ноль.

— О... И куда это ты, моя дорогая, ушла от меня? — он в десятый раз перетряхивал простыни, будто из них могло выпасть чудо. — Слететь сама не могла. Замочек хрен откроешь, когда нужно — тугой, собака. А тут раз — и испарилась? Чудеса в решете!

Думай, думай, голова. Где она была? В салоне была. Совершенно точно была. Догадка ледяной волной прошла по спине, охладила мозг и осела тяжелым напряжением в груди.

— Блондинка подрезала, это однозначно! — выдохнул он в пустоту комнаты. — Прокачусь до «Эстета», мигом, туда и обратно. Зайду, а она: «Ой, вот, держите, в накидке запуталась, я как раз вам звонить собиралась». Не совсем же она отмороженная, зачем ей лишние проблемы?

Но в этот раз «Эстет» встретил его совсем иначе. От утренней любезности не осталось и следа — салон казался холодным и чужим. Блондинка лишь на секунду подняла бровь, не отрываясь от наведения порядка после очередного клиента. Она не выглядела удивленной; её вид был усталым и отрешенным, будто она заранее знала, что этот визит неизбежен.

— Вы что-то забыли? — голос звучал ровно, почти скучающе.

— Извините... Цепочку мою не видели? — Евгений старался говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. — Точно помню, заходил к вам с ней. Дома смотрю — а её как не бывало.

Она посмотрела на него медленно, с той самой едва заметной усмешкой в уголке рта, которую клиенты по ошибке принимают за вежливую улыбку.

— Что? Прости? — она картинно приложила руку к груди. — Так может, её и не было вовсе, как ты сам сказал?

— Постой! Я приехал сюда с цепью на шее. Вышел от тебя, приехал домой — а её нет.

— Стою. И? Ищи в другом месте, парень. Таких деловых я каждый день вижу. Что вам тут, медом намазано — по второму разу приходить?

Возмущение, густо приправленное праведным гневом, начало раздуваться внутри Евгения. Доказательств не было, её слово против его, и ситуация начинала пахнуть очень дурно. Стало ясно: эта партия разыгрывается ею далеко не в первый раз.

***

— Давайте так: я прямо сейчас отдаю тебе половину стоимости, и на этом расходимся, — Евгений перешел на доверительный шепот. — Просто верни цепь, и вопрос закрыт. Она мне дорого обошлась, я на всем экономил, чтобы ее купить.

Блондинка чуть наклонила голову, словно прикидывая, сколько еще можно выжать из этого простака.

— Я бы, может, и согласилась, — протянула она с фальшивым сочувствием, — но у меня ее действительно нет. Да и как бы я ее сняла? Шутите? Вы же не чурбан деревянный, сразу бы почувствовали прикосновение к шее.

— Пеньюар подпихнула под замок, а дальше дело техники, — Евгений уже не сдерживался. — Контакта с кожей нет, фиг почувствуешь. Ты меня долго обхаживала, сразу видно — рука набита.

Она вздохнула — театрально и устало, как человек, слушающий одну и ту же скучную сказку в сотый раз.

— Ты совсем больной? — Она резко сорвала с крючка парикмахерскую накидку и швырнула ему в грудь. — На! Покажи, как это возможно, раз ты у нас такой великий детектив!

Евгений в запале не почувствовал подвоха, хотя всё в поведении женщины кричало об опасности. Он в один шаг оказался рядом, набросил пеньюар ей на плечи и начал яростно подпихивать скользкую ткань под золотые украшения на её собственной шее, пытаясь доказать свою правоту.

— Девочки, идите сюда! — ледяной голос парикмахерши внезапно резанул по залу. — Меня тут грабят! Золото срывают!

В ту же секунду из подсобки вылетели две женщины и с криками обрушились на парня. — Галя, звони в милицию! — визжали они, вцепившись Евгению в рукава. — Держите его, мы его покараулим до приезда!

Евгений, осознав, в какой капкан угодил, с трудом вырвался из рук разъяренной троицы и бросился к выходу, мысленно навсегда прощаясь со своей турецкой «плетенкой». Блондинка спокойно поправила фартук и бросила ему в спину:

— Ты хоть знаешь, кто мой муж? Попал ты по полной. Лох.

Она отвернулась к зеркалу и небрежно поправила выбившуюся прядь — так, будто ничего не произошло. В её глазах не было ни страха, ни злости. Только привычная, глубокая скука. Евгений на миг замер в дверях, пораженный её хладнокровием. Она даже не посмотрела ему вслед, просто взяла расческу, ожидая следующего клиента. Её коллеги, мгновенно отыграв свои роли, так же спокойно разошлись по рабочим местам.

А теперь его ищут какие-то бандюги. Последняя фраза про «мужа» теперь звенела в ушах набатом, и всё окончательно встало на свои места. Без серьезной поддержки тут было не вывезти, и он набрал номер Алика.

Вор звучит гордо

— Алик, привет! — Евгений неловко втиснулся на пассажирское сиденье вишневой «девяносто девятой», нервно щелкнув ключом банки с джин-тоником. — Ты как пуля: не успел я трубку положить, а ты уже тут.

— Линия по жизни такая — быть в стволе с взведенным затвором, — Алик даже не повернул головы. Он не любил лишних слов, цедил их с угрюмым усилием, будто каждое стоило ему денег. Его лоб, не по возрасту изрезанный глубокими морщинами, пришел в движение. Он коротко покосился на банку в руках Евгения и вынес вердикт: — Очко играет?

Евгений поежился. Алик всегда бил в точку — парня действительно потряхивало, и скрыть это было невозможно. Он нащупал в кармане ветровки тяжелый металл пистолета, переделанного под боевой из обычного газовика, сделал пару жадных глотков и почувствовал, как алкоголь немного притупляет страх.

— Акклиматизация... — выдавил он.

— Не сомневался. Кого ждем? Раз сказал, что под Аликом ходишь — значит, решаем. Что за кипиш?

— Утром цепь подрезала парикмахерша. Ездил забрать по-хорошему, предлагал половину стоимости — не вышло. Видать, на этом и живет. Не отдала, еще и мужем грозила. Есть вероятность, что его сейчас и дождемся. Поэтому тебе и звякнул, а так бы, конечно, сам разрулил...

— Смешной ты чел, — Алик наконец взглянул на него, и в его глазах промелькнула холодная усмешка. — В таких случаях сразу ко мне надо было, решили бы миром. А так... Она же не дура — продавать тебе твою же вещь. Это сразу признание в краже, а тебя кто знает: сегодня выкупишь, а завтра в ментовку побежишь. Теперь дело усложнилось в разы.

— Блин. Думал, баба испугается и на попятную пойдет. Согласен, не подумал. Косяк мой.

Алик равнодушно пожал плечами:

— Попробую перетереть, если это по её душу приехали. А так — может, зря воду мутишь, и тебя совсем другие ищут. Если цепь вернут, половина стоимости с тебя.

— Не вопрос. С меня половина, — кивнул Евгений. — Перекурим?

Алик работал с Керзой и быстро набирал авторитет в определенных кругах, плотно прибирая к рукам окрестные торговые точки. Отдел Евгения удачно входил в подконтрольный ему район, и Алик «вел» его с самого открытия. За эти годы их взаимодействие переросло в нечто большее, чем просто сбор дани. Это не была дружба в обычном понимании, скорее — странная взаимная симпатия. У Евгения был редкий талант влипать в истории на ровном месте, а Алику то и дело приходилось их разруливать. Евгений в итоге получал синяки, а Алик — необходимый ему драйв.

Сигареты не прогорели и до половины, когда к торговому центру лихо подкатили две иномарки. Из них высыпали пятеро — парни разного роста, но все как один крепкие, подчеркнуто спортивные. Уверенным, хозяйским шагом они миновали вишневую «девяносто девятую» и скрылись за стеклянными дверями магазина.

— А вот и наши гости, — Алик проводил их тяжелым взглядом. — До закрытия всего ничего, самое время для визитов.

Они вышли из машины и направились к входу, но Алик не спешил врываться следом. Он спокойно докурил, тщательно затушил бычок о кирпичную кладку стены и только после этого, небрежно толкнув дверь, зашел внутрь. Евгений, стараясь не отставать, поспешил за ним.

***

У прилавка плотно сгрудилась группа незваных гостей. Встревоженная Катерина то и дело бросала взгляды на вход, и, завидев Евгения, шумно и с явным облегчением выдохнула.

— Женя! Наконец-то. Тебя тут спрашивают, — она кивнула в сторону парней, стараясь не смотреть им в глаза.

От толпы отделился самый низкорослый — коренастый качок в спортивном костюме, который сидел на нем так плотно, что казался второй кожей. Он оценивающе, с нескрываемым пренебрежением оглядел Евгения и, коротко мотнув головой в сторону выхода, прохрипел:

— Ты тут заправляешь? — Я, — Евгений постарался, чтобы голос не дрогнул. — Потолкуем?

Евгений вопросительно посмотрел на Алика. Тот едва заметно кивнул в знак согласия и первым направился к выходу. По пути Алик молча, но крепко пожал руки всем присутствующим «спортсменам». Его молчание немного сбивало с толку и нервировало Евгения, но Алик просто ждал развития ситуации. Ему было любопытно понаблюдать со стороны и сделать выводы, прежде чем вступать в игру. Он прекрасно знал этих качков, как и они его.

Эта категория «спортсменов» поначалу сбивалась в группы ради самообороны и собственного мелкого бизнеса — считали, что лучше «ходить под своими», чем зависеть от серьезных чужаков. Но, почуяв вкус легких денег, они быстро переквалифицировались в рэкетиров. Большого веса в городе они не имели: тягаться с настоящим криминальным миром им было бессмысленно и смертельно опасно. Пока они не зарывались и не лезли на чужие территории, их терпели как мелких хищников на окраине леса.

Продолжение следует завтра. Как думаете, узнает Алик в этих качках старых знакомых или назревает бойня?

Чтоб он сдох (часть 2)

Они отошли за угол кирпичной стены, подальше от лишних глаз. Остальные качки и Алик остались у входа, замерев в режиме ожидания — каждый на своем посту, как две стаи, принюхивающиеся друг к другу перед схваткой.

— Это ты пытался золото с Галины снять? — начал крепыш, как только они скрылись за углом. Голос у него был хриплый, прокуренный, с той самой интонацией, которая не терпит оправданий.

Евгений сразу отметил про себя: парень нервничает, но ведет себя профессионально. Переминается с ноги на ногу, постоянно потирает левую ладонь, пока кулак правой плотно сжат. Костяшки в застарелых мозолях — верный признак боксера-рукопашника.

«Сейчас посыплются риторические вопросы, — хладнокровно прикинул Евгений. — Начнет стращать, давить авторитетом, а когда решит, что я окончательно сломлен и поплыл — ударит. Классическая тактика: взять быка за рога чистыми руками».

Но качок просчитался. Евгений и сам был в курсе подобных психологических приемов давления и теперь был начеку, копя внутри ответную пружину.

— Снять? Вот тебе поворот! — Евгений усмехнулся, стараясь не отводить взгляда. — Думаю, ты и сам прекрасно в курсе, как всё было на самом деле. Только всё с точностью до наоборот.

— Так вот, слушай сюда, сучара, — качок шагнул ближе, обдавая запахом дешевого парфюма и сигарет. — С тебя компенсация за моральный ущерб, и мы расходимся. Миром. С целыми ребрами. Понял?

— Цепочку верните. Это мой единственный ответ. И тогда точно разойдемся, — отрезал Евгений.

— Ты не догоняешь совсем, я погляжу? Что тебе вернуть? — Кулак качка стал обтираться ладонью еще интенсивнее, посылая Евгению четкий сигнал: сейчас рванет.

— Золото подрезали, еще и бабок хотите? Не многовато ли аппетита? — Евгений почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. — И много ваша Галина за смену так «натаскивает»?

— Как ты её назвал? Воровкой? — растягивая слова, почти ласково переспросил крепыш. Лицо его странно разгладилось, кожа на скулах натянулась. Вес тела незаметно, по-кошачьи, сместился на правую ногу.

Евгений заметил маневр. Прошлые увлечения единоборствами придавали уверенности, но против него стоял боксер, а это всегда серьезно.

— А что, «Вор» — это оскорбление? — парировал он, чувствуя, как адреналин бьет в виски. — Или «Вор» теперь звучит гордо?

Удар был молниеносным, резким и профессиональным. Евгений просто не успел среагировать — мир взорвался вспышкой боли. Щека моментально онемела и начала пухнуть, левый глаз заплыл, закрывая обзор. В голове потемнело, и в этот момент контроль, который он так долго удерживал, окончательно рухнул.

Крепыш явно не ожидал мгновенной «ответки». Когда на него посыпался град хаотичных, но тяжелых ударов, он был вынужден уйти в глухую защиту, закрывшись локтями. Евгений колотил его как безумный, выкрикивая хриплые оскорбления, называя «козлом» и «уродом», пока его силой не оттащили в сторону. Алик, стоявший неподалеку, посмотрел на друга с тяжелым укором — в этом мире за такие слова принято платить кровью.

— Он первый меня ударил! Сука... — задыхался Евгений, прикрывая ладонью стремительно заплывающий глаз.

— Ты кого козлом назвал? — встрял Лысый, один из подельников боксера. Он сорвался с места и решительно двинулся на Евгения, на ходу сжимая кулаки.

Алик преградил ему путь, жестко упершись рукой в плечо.

— Остынь, — бросил он коротко.

— И не только козлом! — Евгений снова рванулся вперед, но Алик мертвой хваткой удержал и его.

— Женя. Остынь, я сказал. — Алик повернулся к толпе качков. Голос его звучал спокойно, но в нем лязгнул металл. — Некрасиво получается, пацаны. Цепь подрезали, еще и бабло решили срубить сверх того. Вам кинута предъява. Есть что по факту сказать? Кулаки — это зря. Верните рыжье, и разойдемся краями.

— Мы тебя, Алик, уважаем, — подал голос Крепыш. Урона он не получил — боксерская защита отработала как каменная стена, только дыхание чуть сбилось. Он кивнул на Евгения: — Но ты сам слышал, что этот черт несет. За «козла» придется ответить. Ему еще повезло, что муж Галки в отъезде, тот бы ему башку сразу отвинтил. Шипа, слышал? Она его женщина.

— И отвечу! — вскипел Евгений, чувствуя, как ярость выжигает остатки страха. Он зыркнул на Алика: — Цепь пусть гонит, и продолжим. Прямо сейчас, один на один!

— Ты на кого пасть раззявил... — снова дернулся Лысый, но моментально осекся под тяжелым, немигающим взглядом Алика и попятился.

— Едем на пустырь, там и перетрем, — ответил Крепыш, сплевывая на асфальт. — Один на один, как ты и хотел. Без свидетелей.

Алик молча посмотрел на Евгения. Тот нащупал через ткань кармана холодную рукоятку переделанного ствола и коротко кивнул.

— Поехали, — отрезал Алик.

Правильный пацан

Левый глаз заплыл окончательно. Подъезжая к пустырю, Евгений смотрел на мир уже одной узкой щелкой. Желание махать кулаками выветрилось так же быстро, как и хмель от джин-тоника, уступив место холодному инстинкту самосохранения. Драться не хотелось совершенно, но «дать заднюю» сейчас означало бы не просто потерять цепь, а навсегда опозориться в глазах Алика. А это стоило гораздо дороже любого золота.

«Пристрелю собаку, — метались в голове отчаянные, злые мысли. — В пузо, пару маслин, и будь что будет». О том, что это пахнет тюрьмой, он сейчас не думал — адреналин выжег страх перед законом. — «Серьезной силы за ними нет, иначе Алик бы предупредил. Так, группировка без авторитета — это видно даже моим уцелевшим глазом. Спортсмены, блин, скучковались и разводят лохов при помощи своих баб... Тупо буду мочить падл. Пущу в дело волыну, а там — как прописано. В честном бою с одним глазом я не боец: пропущу один боковой и сразу в нокаут. Остается только валить».

— Ты что там бормочешь себе под нос? — привычка говорить вслух не оставила Евгения и в это паршивое время. Алик прислушивался, пытаясь уловить смысл, но ничего разобрать не получалось. — Возьми себя в руки. Сам на бой позвал. Я рядом, если что.

И вдруг в голове прозвучало — тихо, но отчетливо: «Пусть он сдохнет».

Евгений вздрогнул всем телом. Голос был пугающе знакомым — тот самый, из детских кошмаров, который иногда прорывался наружу после вспышек ярости. Он яростно тряхнул головой, стараясь отогнать наваждение: «Бред. Просто последствия удара. Башка звенит».

— Мочилова не будет, не тушуйся, — продолжил Алик, когда они выходили из машины на выжженное поле. — Это Гасан. Спортсмен, кулак тяжелый, спору нет, но, судя по всему, и ты не простак.

Евгений поежился и незаметно нащупал большим пальцем предохранитель на пистолете.

«Сказать про волыну или нет? — засомневался он на долю секунды. — Алик точно заставит оставить её в тачке. Нет. Промолчу. Пущу в дело, только если убивать будут. Лучше уж я его, чем он меня».

Алик снова покосился на Евгения. Этот бесконечный шепот под нос начал его уже всерьез раздражать.

Шлифую этот блок. Оставляю напряжение и этот жуткий момент «на грани», когда палец уже на спуске.

Пустырь уходил вниз глубоким оврагом между двумя микрорайонами. Машины затормозили у самого края.

Вся ватага высыпала на выжженную траву. Гасан, слегка наклонив голову, с откровенным удовольствием рассматривал плоды своей работы — багрово-синий заплывший глаз Евгения.

— Ну давай, отойдем. Поговорим по душам, и не только, — Гасан, не дожидаясь согласия, развернулся и бодро зашагал в сторону ржавого остова «ЛиАЗа». Этот автобус-скелет давно стал местным ориентиром — своего рода памятником советскому автопрому, брошенным гнить на пустыре.

Евгений, стараясь скрыть предательскую дрожь в коленях, решительно пошел следом. Гасан остановился у дырявого кузова, неторопливо закурил и снова уставился на распухшую физиономию противника. Евгений выдерживал дистанцию, ожидая повторения того молниеносного удара. Он ждал, когда на него обрушится град кулаков, но, к удивлению, ничего не происходило. Гасан докурил и, не гася бычок, щелчком отправил его внутрь ржавого кузова.

— Табак — зараза, — философски заметил он и сделал шаг навстречу. — Так как порешаем, коммерсант? Двадцать штук с тебя — и разбегаемся.

— Было похоже, что я сачканул? — Евгений отступил на шаг, его единственный зрячий глаз лихорадочно блеснул в лучах заходящего солнца. Рука в кармане до боли сжала рукоять.

— Биться хочешь? Да я порву тебя, пацан! Цветы на это место носить будут. Вон и памятник твой уже дымит, — крепыш кивнул на окно автобуса, из которого потянулся сизый дымок от брошенного окурка.

Евгений оскалился. Палец лег на холодный курок. Перед глазами на миг вспыхнула четкая, детальная картина: он выхватывает ствол, срывает предохранитель и вышибает мозги этому кретину. Брызги крови на ржавом металле... Гасан падает, с глухим стуком ударяясь затылком о подножку...

Наваждение схлынуло так же внезапно, как и пришло, когда сквозь гул в ушах пробился голос Гасана:

— А я вижу, ты правильный пацан, — повторил Гасан уже спокойнее.

Евгений замер, не убирая руки из кармана.

— Ресторан «Орхидея» знаешь? — продолжал крепыш. — Допустим. — Я там каждый вечер. Приходи, потолкуем за жизнь в непринужденной обстановке. — Зачем это мне? — Евгений прищурился уцелевшим глазом.

— Правильно повел себя. Такие пацаны сейчас по пальцам, — Гасан скупо улыбнулся. — Может, найдем общие соприкосновения. Дела общие...

И вдруг он покачнулся. Лицо его в секунду побелело, приобретая землистый оттенок. Гасан судорожно схватился рукой за ржавый бок автобуса, пальцы со скрипом проехали по металлу, и он начал медленно сползать вниз. Было видно, что ему не просто плохо — его буквально накрывает какой-то невидимой, сокрушительной волной.

— Не, ребята, — прошептал Евгений, невольно пятясь назад. Слова были слышны только ему самому. — Мне с вами не по пути. То, что цепь у вас — это и доказывает твое «дружеское» отступление.

И уже громче, стараясь вернуть себе почву под ногами, добавил: — Цепь верните, на том и разойдемся. А потом уже и про «Орхидею» подумаем.

— Забудь про это… — с трудом выдохнул Гасан. Он бессильно осел на то, что осталось от подножки ЛиАЗа, глядя в пустоту остекленевшим взглядом.

***

Евгений свыкся с потерей, решив для себя, что это просто дорогой, но доходчивый урок.

— Потерял копейку — в будущем рубль сберегу. Опыт бесценен, в отличие от побрякушек, — бормотал он под нос, разбивая яйца над шипящей сковородкой. — Жил без цепи раньше, и сейчас не сдохну.

Он вяло позавтракал, уговаривая себя, что всё к лучшему.

— Есть еще шанс, пусть крохотный, что Алик дожмет тему. А сейчас — отдых. Башка трещит, мутит… Сотряс получил сто пудов. Дня три минимум дома отлеживаться, куда я с такой «фарой» на людях покажусь? — успокаивал он себя, густо намазывая синяк пахучей бодягой.

Он бросил в стакан таблетку шипучего аспирина. Телефон, оставленный на беззвучном, внезапно зажужжал, короткими рывками ползая по столу. «О, Алик», — Евгений криво подмигнул своему одноглазому отражению в чайнике.

— Алё, Алик. Ну что там? Есть новости?

— Цепь ушла, — голос Алика был сухим и коротким. — Они в полном отказнике.

— Да ладно, хрен с ней. Что теперь... Спасибо за помощь, в любом случае. С меня причитается.

— Гасан в больнице, — перебил его Алик. — Похоже, ты ему всё-таки голову отбил.

— Да вряд ли! У него на лице ни пятнышка, сам видел. Защита у него глухая, пробить нереально — я же не Мухаммед Али.

— Сказали — геморройный инсульт у него.

Евгений поперхнулся кислым аспирином, закашлявшись.

— Какой-какой? Геморройный? Это что, анальное кровоизлияние в мозг, что ли?

— Я тебе доктор? — огрызнулся Алик. — Так пацаны сказали.

— Наверное, геморрагический... — поправил Евгений, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Да похрен какой. Врачи говорят — наполовину овощ теперь. Если пацаны решат, что это твоя вина — жди продолжения.

ТЕНЬ

— Блин, этого еще не хватало! — Евгений с раздражением швырнул телефон в глубокое кресло. — Карма, блин, неотвратима... При чем тут вообще я? Весь спрос с божьего провидения. Уверен, любой врач подтвердит, что я тут ни при чем. Удар-то был плевый!

Гнев закипал тяжелыми волнами. Давление мгновенно скакнуло, в висках застучали назойливые молоточки. Он хотел было включить видак и поставить какую-нибудь тупую комедию, чтобы просто отвлечься, но, проходя мимо трюмо, невольно вскрикнул. Из амальгамы на него смотрела сама преисподняя. В знакомых до боли чертах лица сквозило чуждое, древнее ехидство.

— Галлюцинации… Хорошо мне вчера голову встряхнули, — прошептал Евгений, не в силах отвести взгляд от стекла.

Он никогда не верил в мистику, всегда считал себя убежденным материалистом, но сейчас ледяной холод пробежал по позвоночнику, а кожу стянуло противным ознобом. Отражение менялось прямо на глазах. То он видел самого себя с изуродованным синяком глазом, то нечто, медленно выплывающее из зеркальной глубины — существо, напоминающее полусгнивший труп.

— Хорошо голову встряхнули… — эхом отозвался скрипучий голос. Он прозвучал не в ушах, а прямо внутри черепной коробки.

Евгений до боли уперся руками в края трюмо. Изображение, нарушая все законы физики, вдруг отделилось от стекла. Тень теперь стояла прямо посреди комнаты, пульсируя живой, маслянистой тьмой.

— Что за чертовщина?.. — выдохнул он, чувствуя, как немеют ноги.

— Чертовщина? — проскрипело видение, скалясь. — Неужели ты до сих пор ничего не помнишь?

— Что я не помню? Да… ты приходил ко мне во снах, когда я был еще ребенком…

— Приходил? Ты думаешь, я приходил извне? — Тень качнулась ближе. — Я — это и есть ты. Неужели ты за столько лет не догадался, что внутри тебя скрывается другой? Настоящий.

— Я и есть настоящий! А ты — бред, сотрясение, сон из детства!

— Как ты мог не знать? — Тень ухмыльнулась, обнажая гнилые, неровные зубы. — Помнишь ту старуху снизу, которую вы затопили? Что ты пожелал ей в сердцах, когда она подала в суд? И как она скоропостижно скончалась через три дня?

— И что с того? Ей сто лет в обед было. Люди умирают, это жизнь, — Евгений пытался оправдаться, но голос дрожал.

— А мужик, который разбился в хлам через день после вашего конфликта на стоянке? Помнишь, что ты прошипел ему в спину?

— Совпадение! Мало ли кто чего желает в гневе. Если бы всё сбывалось, мир бы давно вымер!

— Мало ли кто... — Тень качнулась вперед, обдавая могильным холодом. — Но не все желания имеют такую силу, Женя. Не все. Помнишь, как салага в караулке перестрелял дембелей? Что ты искренне пожелал им за пять минут до развода? А Васёк из старшего класса, который подставил тебя перед учителем? А Наташкин ухажёр? Слишком много «совпадений» для одной короткой жизни...

— Я не убийца! — закричал Евгений, срывая голос. — Твои слова пусты! Это бред!

— Думаешь? А Гасан... — Тень оскалилась, и тьма в комнате внезапно сгустилась, прыгнула на него тяжелым мешком.

Евгений очнулся на диване. Его колотило крупной дрожью, одежда насквозь пропиталась ледяным, липким потом. Оказалось, он всю ночь проспал здесь, в гостиной, даже не раздеваясь.

— Надо же, какая дрянь приснилась... — простучал он зубами, с трудом разлепляя веки. Тело пылало, голова раскалывалась. — Температура. Всё одно к одному.

Его нещадно морозило. Кое-как накинув на плечи шерстяной плед, он побрел в сторону ванной. — Аптечка... в верхнем отделении трюмо. Там должен быть пакетик колдрекса. Запарить... Он всегда помогал.

Трюмо стояло в другой комнате и достав заветное лекарство он собрался на кухню включить чайник. Посмотрел затуманенным взором на отражение.

— Ну вот, всё в норме. Фингал на пол-лица, всклокоченные волосы... Одноглазый Джо в новом воплощении, — Евгений криво усмехнулся своему отражению, стараясь не смотреть вглубь зрачка. — После таких приключений еще и не то привидится.

Телефон на столе снова зашелся мелкой дрожью, вибрируя по дереву.

— Кого там еще с утра… Да, Катя, привет. Что? — Евгений поморщился от резкого голоса в трубке. — Опять дед с хлебопечкой приходил? Да как же он достал, старый хрыч! Пошли его куда подальше, Кать! Сил нет на него.

Ярость, привычная, густая и горячая, снова знакомым комом поднялась из желудка прямо к горлу, перехватывая дыхание.

— Чтоб он сдох, придурок старый! — рявкнул Евгений и с силой нажал на отбой, швырнув трубку на кровать.

Эпилог

Вечером Катя перезвонила отчитаться о выручке. Голос у неё был тихий и испуганный, будто она боялась, что её услышит кто-то лишний.

— Жень… Тут такое дело. Тот дедушка, полковник… Он упал прямо на выходе из магазина. Скорая приехала быстро, но врачи сказали — сердце. Жив он сейчас или нет — никто не знает, увезли на каталке уже синего. Прямо на кафеле в ТЦ накрыло.

Евгений медленно опустил телефон. В комнате повисла тяжелая, ватная тишина. Он посмотрел на зеркало в прихожей — оно было темным и спокойным. Но где-то глубоко внутри, под самой кожей, он почувствовал едва уловимое, сытое и довольное тепло.

***

Евгений получил то, что просил, но цена оказалась слишком высокой. А таинственный Алик исчез в ночи, чтобы появиться там, где зреет новая беда. Ищите его след в следующей истории — "Трясина".

Трясина

Телефон тихо проскулил. Алик, как всегда спокойный, не спеша взял сотовый — легендарную изогнутую Nokia 8110, которую в народе звали просто «банан».

— Да.

— Здоров, Алик. Это Евгений. В Тулун гонял, бытовая пришла.

— Проблемы?

— Небольшие. Местные при разгрузке тормознули. Мол, откуда, с кем работаешь? Я сказал, что из Братска, с тобой работаю. Три коробки в залог оставили. Ждут тебя вопрос решить. Говорят, вокзал под ними, надо платить.

— Погнали.

— Поздно уже, завтра с утра лучше. Так и решили. Сказали: завтра стрелка в четыре, если хочу и дальше получать товар в целости. Сегодня главного не было, завтра подтянется. Лоцман какой-то, не слышал?

— Тулунских не знаю. В одиннадцать у подъезда.

Евгений не успел подтвердить, а в трубке уже раздались гудки.

***

Японская «Королла» 87-го года — юркая, шустрая машинка — затормозила у подъезда, где жил Алик. Он сидел на лавке и курил со своим корешем Костей. Евгений помахал им рукой, но те даже не шелохнулись, только посмотрели из-под лба. Пока не докурили — не встали.

Бархатные сиденья болотного цвета были непривычно удобными, на заднем диване в них буквально утонули два рослых товарища. Евгений толкнул кассету в магнитолу, и салон заполнился обволакивающими звуками «Энигмы».

— Сто раз там поезда встречал, — начал оправдываться Евгений, поглядывая в зеркало заднего вида. — Разгружались без проблем. Один раз только менты тормознули, но документы в порядке: накладные, сертификаты... Отделались парой утюгов.

— Не гони волну, — прохрипел Алик. — Все решаемо.

— Да я просто... Они, мол: «У нас тут Япончик чалился, город под нами. Пользуешься гостеприимством — не мешало бы рассчитываться. Ты платишь там, а тут наша власть».

— Решим, говорю. Дважды платить не будешь.

Они выехали на дорогу, которую все звали «взлеткой». Она была выложена бетонными плитами, сваренными между собой, и колеса отбивали чечетку по стыкам. Сто шестьдесят километров в час японка выжимала без труда. Они неслись с тихим восхищением мимо сосен и кустарников, мимо пролетающих дач и небольших поселков.

Взлетная полоса плавно перетекла в асфальт. Евгений в запале совсем забыл, что здесь начинается скверный кусок «волнами». На полном ходу они вылетели на неровности, и машина начала бешено скакать. Парней бросало, как на родео: головой в потолок, потом резко вниз. Как не унесло в кювет и не перевернуло — одному Богу известно.

— Ё... Чтоб я сдох! — выпалил Евгений, судорожно сбавляя скорость.

Он с опаской глянул в зеркало, ожидая отборной брани от серьезных пассажиров, но, к удивлению, Алик и Костя хохотали взахлеб, будто это был крутой аттракцион. Евгений тоже выдавил улыбку, но в груди онемели рёбра— только он понимал, чего ему стоило удержать руль в этот шторм.

Они проехали круговую развязку над путями Транссиба и въехали в Тулун. До стрелки оставалось три часа. Посетили местный ресторан, подкрепились и за полчаса до срока подрулили к вокзалу. На площади уже топталась местная братва. К машине подошел долговязый парень с взлохмаченными рыжими волосами. Удостоверившись, что приехали именно те, кого ждали, он мазнул взглядом по Евгению. Алик приоткрыл окно.

— Салют. Я Рыжий. Лоцман еще не подтянулся. — Алик. Время есть. — Костя.

Пожали друг другу руки. Рыжий отошел к своим. Долго ждать не пришлось — подкатил черный «Гелендваген». Алик и Костя вылезли одновременно, коротко бросив Евгению: «Жди».

Задняя дверь «Мерседеса» открылась, и перед друзьями выросла фигура Лоцмана: красный спортивный костюм и шлепанцы на голую ногу. Разговор был недолгим. Коробки вернули быстро.

— Тулунские! — Алик с Костей снова ржали, когда вернулись в машину. — В натуре Лоцман... в шлепанцах! Всё, Евгений, можешь разгружаться хоть каждый день. Так-то они серьезные ребята, но спортивки и шлепанцы... Знатный «Гелик» на голые копыта!

Они долго еще подкалывали вид местной братвы. Дело было сделано, и Евгений чувствовал себя победителем. Впереди была развязка — мост, вымощенный полуразрушенными балками. Он требовал аккуратности. Но Евгений был на взводе, на радостях не рассчитал скорость. Нос «Короллы» клюнул, взлетел, а затем с глухим, костоломным стуком ударился о край сильно выступающей балки.

— Чтоб меня! — выругался Евгений. — Так можно и бампер оставить.

— Так не гони, где не нужна твоя прыть, — голос у Кости был глухой, с присвистом. — Микроволновка есть на точке? Подгонишь одну.

— Не вопрос, Костя.

— Вот и славно. А тебе, Алик, нужно?

Алик отмахнулся: — У нас свои расчеты, Костя.

Алик подался вперед: — Гасан-то всё. Отыгрался в хоккей. Я думал, это ты приложил его так. Доморощенный Брюс Ли. А там в натуре голову долбануло.

— Инсульт, — уточнил Евгений и поморщился, вспомнив свое видение в зеркале. Был то сон или явь — он до сего времени гадает, слишком уж много совпадений для простой случайности.

— Вот тебе и спорт. Бухай, Женя, бухай, это не повредит. А если сдохнуть — так по кайфу, а не с клюшкой в зубах.

— Это точно, — проскрипел Костя и достал две папиросы. Одну протянул Алику, и салон наполнился терпким ароматом «Астры».

До города оставалось совсем немного. Весна была в самом разгаре. Дни уже удлинились, но в воздухе уже чувствовалось первое сырое предвкушение вечера. С левой стороны потянулось кладбище, справа начиналась роща. Деревья еще не успели укрыться листвой, и Евгений сквозь серый частокол стволов заметил блеск воды.

— А давайте свернем на минуту-другую к тому озеру? Колеса ополосну, да бампер гляну — покоя не дает, цел или нет.

— Давай, — кивнул Алик. — А мы пока дела тут перетрем.

Снег лежал редкими рваными обрывками, под ним — влажная, жирная поверхность. От дороги было совсем недалеко. Машина плавно скользнула к кромке озера. Евгений заглушил двигатель. В багажнике нашлось ведерко и тряпка. Он зачерпнул студеной водицы из озера, которое больше напоминало болото, но талая вода у берега казалась чистой.

Он обмыл колеса и вдруг заметил, как они почти наполовину погрузились в грязь.

— Не... — он поспешил за руль и переключил селектор на задний ход.

Двигатель взревел, машина качнулась, но не сдвинулась с места ни на сантиметр.

— Вот я идиот. Как еще назвать-то себя... Походу, встряли конкретно. Алик, помоги!

— Толкнуть? — Алик лениво повернул голову. — Гонишь?

— Нет, конечно. Сядь за руль, я буду толкать.

Следующие четверть часа под колесами утонуло целое море хвороста. В ход пошло всё, что нашлось в багажнике. Машина ворчала, буксовала и в конце концов окончательно и плотно опустилась на брюхо. Костя стал заметно нервничать. По Алику же ничего нельзя было понять: лицо его всегда оставалось непробиваемым, почти лишенным эмоций. У него «жил» только лоб — в зависимости от обстоятельств он то собирался в глубокую гармошку, то снова разглаживался.

— Надо поймать машину, чтобы вытащила. Пару сек, я на дорогу! — как можно оптимистичнее проговорил Евгений.

— Ну ты и клоун, — усмехнулся Алик. — Ну-ну, действуй.

Довольно быстро Евгений поймал «Ниву».

— Заехал помыть, чтоб я сдох! Честное слово. Снег только сошел, а я погнал к озеру. Вытащите, я в долгу не останусь — любая бытовая техника с хорошими скидками для вас!

«Нива» рычала, трос, казалось, звенел от напряжения. Машину кидало из стороны в сторону по мягкой, чавкающей поверхности. Оба привода работали с остервенением. Но внезапно ее перестало бросать: колеса чавкнули, выплюнув жирную порцию грязи, и «Нива» увязла до самого днища.

Водила в сердцах обматерил и весну, и этот унылый лес. Следующим в этой ловушке увяз подоспевший ЗИЛ. Алик и Костя, посмеиваясь, направились к дороге.

— Ты тут воюй, а у нас дела. Тут нужен КАМАЗ или трактор. Устроил ты здесь паркинг бесплатный... Темнеет уже, чалиться тут не резон.

— Что делать-то? — Евгений растерянно переводил взгляд с одной машины на другую.

— Есть у меня шурин с КАМАЗом, — Алик закурил. — Но могу только завтра с утра с ним договориться.

— Завтра?!

— В это время он точно не поедет, у него свои там дела. Если сегодня вдруг сам выползешь — дай знать. В любое время заезжай или звони. По-другому — жди до утра. Шурин приедет, всех выдернет.

Евгений окончательно приуныл. Перспектива ночевать в весеннем пролеске совсем не прельщала. Тем временем мужики нарубили небольших деревьев и подложили под колеса. ЗИЛ стоял выше на пригорке; он увяз, но днищем сесть не успел. Грузовик взревел, напрягся и, вырвавшись из плена, зацепил «Ниву». На грани фола, скользя из стороны в сторону, они все же выбрались на спасительное твердое место.

Резко стало темнеть.

— Извини, пацан, — водитель грузовика протянул руку на прощание. — Тебя дернуть сейчас — не вариант. Я вон внедорожник еле вызволил, а у него мосты. Да что говорить, сам чуть не встрял по полной.

— Да я понимаю, там болото, — Евгений кивнул на черную жижу под своей «Короллой».

— Трактор тебе нужен. Или КАМАЗ.

— С утра обещали... Придется заночевать. Машину тут не бросишь — скелет к утру останется. Лес еще светится, с дороги всё как на ладони.

— Ну, смотри. Не замерзнешь? Бензина хватит?

— Больше полбака. На прогрев хватит.

— Смотри.

***

Серая пелена неба сдвинулась рваными краями, обнажив бескрайнюю черноту в которой звезды висели битыми осколками зеркал. Холод по – хозяйски просочился в салон. Евгений завел машину и врубил печку на полную мощь, а когда салон прогрелся — заглушил мотор, экономя бензин.

Внезапно по стеклу что-то противно заскребло. Посмотрев в окно, Евгений отпрянул: на мгновение ему показалось, что на него глядит тот самый демон из прошлого зеркального видения. Но видение исчезло так же быстро, как появилось — фокус зрения настроился. В тусклом свете из салона прорезался силуэт, и к стеклу приблизилось небритое, взъерошенное лицо. Человек что-то беззвучно говорил.

Евгений осторожно приоткрыл лядовое окно.

— Здравствуйте, говорю! Что это вы тут ночуете в таком неожиданном месте? — просипело лицо. — Извините, если напугал.

— Добрый вечер. Встрял немного.... А вы сами-то какими судьбами здесь?

— Работаю я тут неподалёку, — незнакомец шмыгнул носом. — Задержался у Зинки в поселке, знойная баба... Иду по дороге, голосую, да как назло ни одна попутка не тормознула. Гляжу — машина в лесу стоит. Думаю: любовь, шуры-муры... Еще раз извиняюсь, если помешал. Озяб я только, одет по-летнему, считай — на пляж собрался. Думаю, подойду: если балуются люди в машине — тихо срулю. Смотрю, а тут ты один загораешь. Не подбросишь до города?

— Рад бы, да сами видите — встрял. Завяз по самое брюхо. Называется: машину помыл не в том месте и не в то время.

— Ясно... А я-то гадаю, чего ты тут замер. Теперь понял. Ладно, надо топать. Далеко еще, собака... Пока дойду — сна останется с гулькин нос, а там подъем и снова на работу. А ты-то как тут один? Дома не спится?

— Какой там дома... Машину бросить нельзя — утром один скелет заберу. Перекантуюсь как-нибудь, а на рассвете КАМАЗ подгонят, вытянут.

— Блин... Ну и зябко же. Слышь, пусти погреться? Минут десять посижу и свалю.

— Прыгай, — Евгений вздохнул.

Стекло плотно вжалось в резинку, передняя пассажирская дверь разблокировалась.

— Саня, — представился гость. Он залез в салон, передергивая плечами и смешно тряся губами, стряхивая озноб. Удобно расположился в бархатном кресле. — Чуть не околел!

— Женя, — они пожали друг другу руки.

Печка успокаивающе зашуршала. «Странно, — подумал Евгений, — на дворе еще не лютый мороз, а рука у него — чистая ледышка. Видно, не кровь у мужика, а марганцовка».

— Это точно, весна в разгаре, — кивнул гость. — У меня всегда руки холодные, даже в жару. Говорят, кровообращение плохое.

«Он как будто мысли мои читает, — похолодел Евгений. — Или я снова вслух говорю, сам того не замечая? Да, скорее всего... Как же научиться себя контролировать?!»

— Так где, говорите, работаете? На кладбище, что ли? Мертвецов охраняете?

— А чего нас охранять? — прохрипел Александр и залился сухим смехом. — Геодезистом я. Скоро тут стройка, перестройка начнется... Анекдот про кладбище знаешь?

— Много их, всех не упомнишь.

— Ну, этот как раз в тему. Идет женщина на остановку через кладбище. Видит — три мужика стоят. Она к ним: «Мужчины, вы меня до дому не проводите? А то я мертвецов боюсь...» А они ей: «А чего нас бояться?»

Евгений знал этот пыльный анекдот, но вида не подал — посмеялся вместе с соседом. Смех забрал последние силы. Долгая дорога, Тулун, чертово болото — всё это время он держался на адреналине, и теперь последний его миллиграмм был безжалостно уничтожен усталостью.

— Слушай, — голос геодезиста выдернул его из надвигающегося небытия. — Я тут подумал... Домой рвать, а потом обратно с самого ранья? Может, я с тобой тут и почалюсь? Дома, конечно, душ, кофе, но если положить «за» и «против» на чашу весов — перевешивает здесь остаться. Кофе и на работе хлебну.

— Да, конечно... — пробормотал Евгений. — Я немного подремлю, рубит не по-детски.

— Отрубайся, не беспокойся. Я тоже подремлю. Печку можешь вырубить, уже как в бане.

Евгений поудобнее пристроился в кресле, проваливаясь в тяжелую дрему.

Завертелись кадры прожитого дня. Евгений улыбнулся, когда в его сне пронесся мимо Лоцман на пиратском фрегате — со штурвалом в руках и трубкой во рту посреди ревущего океана, всё в том же красном спортивном костюме и шлепанцах на голую ногу. Затем он снова обматерил себя, прыгая на дорожных кочках, видя себя участником родео.

«Лучше сдохнуть, чем еще раз попасть в такую засаду! Черт дернул машину ополоснуть в самый разгар таяния!» — проклинал он себя в полузабытьи. Затем он упал в болото и начал ожесточенно бороться за жизнь, стараясь ухватиться за тонкие деревца, но они удалялись, стоило лишь протянуть к ним руки.

Спинка кресла пронзила холодом. Не открывая глаз, Евгений нащупал замок зажигания и повернул ключ, чтобы завести машину и согреться. Машина молчала. Мертвая тишина вышвырнула его из дремы в ледяную кабину.

— Что за черт... Аккумулятор сел? Новый же совсем! — рассуждал он вслух, чувствуя, как салон заполняет холод.

— Это не аккумулятор, — послышалось сбоку из кромешной темноты.

— Во блин... Совсем забыл, что вы рядом, — Евгений вздрогнул. Он потянулся к бардачку и вытащил зажигалку. Колёсико-кресало чиркнуло, и салон наполнился тусклым, дрожащим мерцанием.

Александр улыбался. Он сидел совершенно спокойно, будто происходящее его ни капли не волновало.

— Дело не в аккумуляторе, — повторил он. — Он у тебя с нуля.

— А что тогда? До утра еще далеко, замерзнем же!

— Знаешь, когда выхлопушку картошкой заглушат — машину не заведешь?

— Причем тут картошка?!

— Она грязью заляпана. Глушитель уже глубоко под жижей.

— Понял... Я мигом! Очищу сейчас! — Евгений навалился плечом на дверь, но та не шелохнулась, будто снаружи ее подпирала бетонная стена. — Ладно... Если даже выхлоп в ауте, стартер всё равно должен вращаться!

— Уже не должен, — голос соседа стал жестким и чужим. — Уже ничего не должно работать. И не будет. Смирись.

— Ты-то что такой довольный? Вместе со мной околеешь! — выкрикнул Евгений, чувствуя, как паника подкатывает к горлу. — Попробуй дверь у себя открыть, мою заклинило!

Сосед вдруг заскулил, как доведенный до сумасшествия пес. Он схватил себя за волосы обеими руками и одним рывком... стянул с лица кожу.

— Как же ты туп... — прохрипело нечто, сочась сукровицей и блестя оголенными деснами.

У Евгения онемело лицо, превратившись в маску ужаса, а в корнях волос началось странное, колючее шевеление. Он вжался спиной в заблокированную дверь, истерично пытаясь нащупать ручку.

— Ты же мне снишься... Снишься! Проснись, пацан, проснись! — он начал со всей силы бить себя по лицу, надеясь вырваться из этого морока.

Зажигалка выпала из онемевших пальцев на соседнее сиденье. Она не потухла — хвала фирме. Пламя лизало бархатную обивку, велюр задымил, быстро наполняя салон едкой гарью. Монстр исчез в тени, будто его и не было.

Евгений схватил зажигалку, захлопнул крышку и яростно забил ладонью тлеющий очаг. На сиденье осталась безобразная черная дыра. Паника окончательно накрыла его: он начал долбить ногами в стекла, но те не поддавались, подпертые снаружи тяжелой весенней жижей. Гарь ела легкие, японка наполнилась прохладной духотой и кромешным мраком. Машина почти полностью погрузилась в грязь.

И тут в этой тишине раздался до глубины души знакомый голос:

— Ты сам этого хотел. Добро пожаловать в наш мир...

***

Алик с самого утра вызвонил шурина и, пообещав ему хорошую микроволновку за услугу, подробно описал задачу. КАМАЗ всегда был готов к работе — тяжелая машина выехала из частного сектора, неся свою спасительную миссию через весеннюю распутицу.

— Ну и где он? — шурин заглушил двигатель, глядя на пустой берег.

— Ну, Женя... Микроволновкой ты теперь не отделаешься, — Алик сплюнул в окно. — Да хрен его знает, наверно, вытащил вчера кто-то. Сказал же ему — сразу сообщи, чтобы людей задаром не дергать!

Алик собрал лоб в глубокую, мрачную гармошку.

— В любом раскладе задаром не получится. Счетчик включим, за порожняк и подставу вдвойне спросим. Погнали назад.

Если бы они спустились ниже, к самому озеру, то увидели бы лишь полоску крыши, едва выглядывающую из бурой жижи. И мертвенно-бледную руку, высунутую из разбитого окна в застывшем жесте — то ли прощального приветствия, то ли последней, немой мольбы о помощи.

***

Путь Евгения начался в рассказе «Чтоб он сдох» оборвался в никуда. А что ждёт Алика? Узнайте в «Кольце комы».

Кольцо комы

«Вот этот дом, скорее всего», — подумал Игорь, останавливаясь около самого большого и красивого коттеджа в поселке. — «Ага, точно, Лесная, 29. Прибыли».

Зеленый забор поражал габаритами, а массивная дверь и звуки шансона, доносившиеся из-за нее, внушали беспокойство. Перед поездкой Игорю пришлось возвращаться за правами, которые он забыл в куртке, а в зеркало он напоследок не посмотрел. Теперь чувство, что всё это не кончится добром — верная примета! — усилилось в разы. Он был суеверным, и это не раз заставляло его сворачивать на другой путь, если дорогу перебегала черная кошка.

Игорь взялся за кольцо, торчащее из ноздрей медного льва на двери, и постучал. Затих в ожидании. Хозяева не спешили, только где-то залаял пес да раздалась трескотня дятла, а Новиков продолжал горланить из динамиков свою «Шансонетку». Игорь прислушался и постучал еще раз — громче и настойчивее.

Возня за дверью и недовольная брань — прелюдия, не внушавшая радости.

Дверь загромыхала затвором и распахнулась, обдав Игоря ветерком, прорвавшимся на свободу. Овеяло запахом шашлыка и горелой листвы. Затуманенный взор братка, который едва держался на ногах, опираясь рукой о косяк, явно говорил: не посмотрел в зеркало — получай, что ожидал.

— Не понял... — прозвучал наглый голос с акцентом, который трудно спутать: особые ударения на одних слогах и тягучее растягивание других. — Ты кто?

— Звонили насчет девочек.

— И? И где они? Давай их сюда!

Вадим Кирсанов, или просто Жила, не любил промедлений. Сказано — сделано. И это правило обострялось до предела, когда в его собственных жилах играл алкоголь.

— Моя миссия — убедиться, что с ними ничего не случится. Если всё норм, девочки приедут. Они ждут от меня добра, — Игорь говорил, заглядывая через плечо Жилы, и про себя отмечал: «Не меньше дюжины. Веселье в разгаре. Видно, что отморозки, да еще под таким количеством бухла... Опасно кидать девчонок в самое пекло к местной группировке. А что компания непростая — видно и без пенсне».

— Ты в натуре клоун. Ты мне тут нахрен не сдался. Я похож на п... — Жила не договорил. — Вообще не вкурил. А ну, сюда зашел! Братве будешь объяснять причину задержки.

— Я всё понял. Погнал за ними, — скривил душой Игорь, решив поскорее смотаться подальше. «А там с ними Алик перетрет, если что, но это уже без меня», — с такими мыслями он приготовился к отступлению.

— Смотри сюда. Если через полчаса не будешь — аля-улю. Стоять! Еще не всё. Под кем ходишь?

— С Аликом работаю.

— Кто это? Алик… Не слышал. Погоняло Алика какое?

— Просто Алик.

Алик раньше работал с Керзой, но месяц назад их дороги разошлись: он стал самостоятельной фигурой в рэкете. Алик «крышевал» магазин Игоря, а в этом случае и по «девочкам» впрягся. Так как он только начал утверждаться, его мало кто знал — в отличие от Керзы.

— Тащи его сюда. Что за Шмалик, глянем.

Игорь решил пояснить, что Алик — не простой фрукт, которым можно помыкать, и совершил роковую ошибку, упомянув того, о ком стоило промолчать.

— Алик раньше с Керзой работал, а сейчас он сам по себе.

— Керза? Это другой расклад. Вали. Тащи Алика или баб… А лучше и то и другое.

Жила сплюнул. Керза — сутенер, мда…

— Ты еще здесь?!

Игорь шустро приземлился в кресло и рванул с места. Машина тут же наехала на невысокий пенек, скрывавшийся в траве. Игорь выругался. Хреновая примета, ох, хреновая...

***

Жила толкнул дверь. Когда она громко хлопнула, защелкнувшись, он изобразил правой рукой пистолет и в унисон с хлопком выдал: «Пч-ч-ч-у». Шатаясь, побрел в дом, на ходу просигналив братве поднятой рукой — мол, я по делам. В помещении было прохладнее, чем на улице, и Жила немного пришел в себя.

Сел в кресло, взял трубку и набрал номер. Упер локоть в подлокотник и вжился ухом в телефон. После нескольких гудков на том конце ответили, но молчали — Жила знал привычку Керзы никогда не говорить первым.

— Керза, ты что, в натуре? — начал Жила.

— Жила? Что тебе?

— Не, ты ответь: когда в сутенеры заделался?

— Гонишь? — голос Керзы стал холодным. — Обкурился там?

— Я сам в ауте. Баб ждали, а приехал какой-то педрила. Говорит, под тобой ходит. Мол, я не я, приехал от Керзы «добро» давать. Так ты рулишь или нам в уши ссали?

— Ты его прессанул?

— Нет, Керза. Срулил он пока. Жду вот.

— Мочи падлу, даже не думай. Имя моё бросили — спроси с них по полной. Я бы сам подтянулся, да малой дома, Галка у подруги.

— Давай, братан. Завтра отзвонись.

— Выбери время, встретимся, пивка попьем. Шашлык замострячим.

— Заметано. Баранина с меня, — ответил Керза и, не прощаясь, бросил трубку.

У Жилы налились кровью глаза. Его высокая худая фигура с непропорционально широкими плечами и вытянутое лицо исказились от черной энергии, заструившейся под кожей.

«Я их по плинтусу размажу, сук», — пронеслось в голове.

Опущенные внешние уголки глаз, перебитый нос и губы, застывшие в вечном презрении ко всему миру, зажили своей жизнью. По лицу прошла судорожная волна — будто пальцы мастера пробежали по клавишам пианино. Жила сжал кулаки, посмотрел на них, и ему самому стало не по себе от собственных кровавых мыслей. Каждая клеточка его существа требовала немедленной расправы. Привезут девчонок — отработают по полной. Не привезут

***

Алик, невысокий крепыш, собрал лоб в гармошку. Рассматривая шляпку гвоздя в плинтусе, он прервал рассказ Игоря глухим, прокуренным голосом:

— Поехали. Прыгай в мою. Две машины — перебор, не на свадьбу едем.

— Может, ну их? Завтра разберешься... — засомневался Игорь.

— Садись.

Новая вишневая «лада» девяносто девятой модели домчала их до зеленых ворот с бронзовым львом. Дверь была распахнута настежь. Оттуда гремела музыка и доносился шум — веселье было в самом разгаре. Алик смело шагнул во двор, Игорь тенью последовал за ним.

Посреди двора стоял широкий стол с остатками пиршества. Братва сидела вразнобой, среди них выделялись и пара женщин. Алик коротко кивнул Игорю:

— Кто?

Игорь указал подбородком на того самого типа, что говорил с ним у ворот.

Жила поднял голову, почти не соображая, что происходит — хмель постарался на славу.

— Ты кто? — процедил он почти без согласных, но его поняли.

— Ты хотел меня видеть? — спокойно ответил Алик.

Жила сфокусировал взгляд на стоявшем рядом Игоре, и в сознании немного посветлело.

— Ты Алик?

— Да.

— Этот ушлепок сказал, что ты с Керзой работаешь в паре. Керза сутернер! — Жила ткнул пальцем в сторону Игоря. — Ты еще тут? Ты что, псина… Пошел на… Удавлю, с-с-су…

Алик наклонил голову в сторону Игоря, решив спровадить его от греха подальше:

— Иди в машину. Жди. Я потолкую пока.

Игорь не стал спорить и поспешно ретировался. Он сел на переднее пассажирское сиденье, уверенный, что Алик всё разрулит, и немного расслабился.

«И зачем я с этим связался, — крутилось в черепной коробке. — Сутенер… звучит не очень. Да и какой я сутенер. Просто Светка — одноклассница, с двумя своими подружками устроили бизнес. О, Светка — мечта моих школьных грез, как я мог ей отказать. Да… убеждать она умеет: мол… «ты же бизнесмен и у тебя есть крыша, помоги нам. Нам защита нужна, уродов знаешь сколько? Вчера… еле ноги унесла. Если не ты, то кто нам поможет?! Ты всегда относился ко мне не как другие…»! Как я мог устоять?

***

Раздался грохот, и несколько озверевших братков вырвались во двор, точно огонь из пасти дракона. Кирпичи достигли цели первыми: они врезались в стекла, осыпая салон крошкой. Лобовое выдержало, но боковое стекло покрылось паутиной трещин, а второй удар разнес его в хлам. Осколки впились в руки Игоря, который едва успел закрыть лицо.

Второй волной подоспела остальная братва. Жила через разбитое окно вцепился в рубашку Игоря и, рыча как тигр, попытался вытащить его наружу прямо через верх.

Такого ужаса парень еще никогда не испытывал. Он понимал: если Алика рядом нет, а его машину громят, значит, дело дрянь. Повезло, что пьяные действовали хаотично и неуклюже. Игорь навалился на дверь и с силой толкнул её. Жила замешкался, на миг застряв в проеме, и это дало Игорю фору.

Прыжок через забор соседнего дома, бег с препятствиями по грядкам... Оставив позади несколько дворов, он выскочил на спасительную трассу.

Перебежав дорогу, Игорь схоронился в канаве за густыми зарослями. Боясь погони, он пролежал там почти полчаса, пригибаясь каждый раз, когда мимо проносились машины. Вечер уже приглушил краски и зачернил пейзаж, когда Игорь покинул укрытие и начал голосовать, пытаясь добраться до города.

Пока он прорывался за подмогой, над Аликом во дворе вовсю «веселились» отморозки. Дышал он еще или нет — им было плевать. Главное — кураж над обездвиженным телом. «Очнется завтра — продолжим, не очухается — болото ждет», — решили они и отволокли его в подвал.

***

Алик пришел в себя. Ледяной бетонный пол подвала, казалось, вытягивал из него последние остатки тепла и сил. Тело превратилось в сплошную ноющую рану, пошевелиться было почти невозможно. Первая попытка приподняться на локтях не увенчалась успехом — сознание едва не погасло снова.

И тут в другом конце подвала, в густой липкой тени, проявилось изможденное лицо. — Очухался?

— Кто здесь?.. — слова с трудом пробили себе выход, обернувшись невнятным хрипом.

На удивление, его поняли. — В передрягу ты попал, Алик. Серьезную. Бежать тебе нужно, и как можно скорее. Вся надежда теперь на тебя одного. Я-то давно уже тут... Я бы и сам отсюда ноги нарисовал, да перебиты они, всё тело в пол вросло. Посмотри сам, чего ждешь?

Алик заставил себя сфокусировать взгляд и тут же невольно отпрянул, насколько позволили силы. Мужчина, больше похожий на ожившую мумию, полусидел в самом дальнем и темном углу. Он был весь мокрый, опутанный каким-то склизким зеленым месивом, похожим на ошметки водорослей, и источал тяжелый дух застоявшегося болота.

Мужчина медленно, с трудом приподнял руку.— Алексей я... Видишь, что со мной сотворили? Соображай быстрее, ноги в руки — и рви отсюда!

Алик собрал всю волю в кулак и, превозмогая тошноту, поднялся на ноги. Кровь залила правый глаз и уже успела засохнуть коркой. Левый и вовсе исчез в заплывших, опухших веках. Пальцы и ногти пошли в ход — он сдирал коричневую шелуху с ресниц, пока не стало хоть что-то видно. Он еще раз взглянул на странного соседа и процедил сквозь зубы (разбитые губы почти не слушались):

— Они у меня... кровью умоются... — проскрипел Алик.

— Рви когти, — повторил призрак. — Не ныкайся нигде, гони сразу в милицию. Слышишь? Давно я тут... дома заждались.

«Менты... — подумал Алик. — Где я, а где менты? Нет, братва всё разрулит».

Но вслух он этого говорить не стал, лишь коротко кивнул в знак согласия.

— Не тяни, — прошелестел голос из угла. — Пока тишина, рви когти. Самое время.

Алик, пошатываясь, ринулся искать выход. Вот и она — лестница, ведущая вверх, на свободу.

«Лишь бы дверь была открыта. Зубило во дворе», — подумал Алик и машинально нащупал ключ в кармане. — «В масть. Главное — до неё добраться».

Он уже стоял на улице. Алик смотрел на свою разбитую машину с проткнутыми шинами, тускло освещенную фонарем у входа.

«Во блин, крышу рвет... Провал. Как выбрался из подвала — вышибло подчистую. Тыква пробита, точно глюки. Машина в труху, не вариант».

«Доберусь до трассы, поймаю попутку», — только успел он подумать, как трасса прямо перед ним заиграла огнями проезжающих машин.

«В натуре — телепорт. Крыша течет лучше, чем от самого злого косяка».

***

Игорь быстро поймал машину. Водитель оказался не из «колымщиков» и с удовольствием докинул его до ресторана, где постоянно зависали местные группировки. Шины взвизгнули у высокого крыльца, Игорь швырнул на сиденье смятую купюру и выскочил в липкую ночную прохладу.

Парень вбежал в зал и, проскочив мимо опешившей охраны, бросился к столику, за которым сидела нешумная компания. Кровь из рассеченной щеки залила ворот разорванной рубашки, руки были изрезаны крошкой битого стекла. В нос ударил запах табака и фейерверк парфюма. Охрана рванула следом с явным желанием вышвырнуть избитого наглеца, но было уже поздно.

Игорь знал одного из авторитетов, приятеля Алика — видел их пару раз вместе. Он молил бога, чтобы тот оказался среди отдыхающих, и небеса повернулись к нему лицом. За столом он увидел именно его.

— Алик в беде! — выдохнул Игорь, припав к столу Сани, лидера «низовских». Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

— Алик? Что с ним?

Игорь в двух словах обрисовал обстановку. Спустя десять минут четыре машины, забитые под завязку бойцами, рубанули фарами ночную тьму. Когда добрались до поселка, солнце уже едва коснулось горизонта, начало светать. Небо над соснами окрасилось в грязный, тревожный багрянец.

Ворота, как и днем, были распахнуты настежь. Парни Сани молча ринулись во двор. Игорь остался в машине — его колотило от нахлынувших чувств. Ужас сковал голову железным обручем. Ни за какие блага мира он не согласился бы еще раз встретиться с теми отморозками. Озверевший Жила стоял перед глазами как живой, вызывая новый приступ тошнотворного страха. Казалось, воздух в салоне закончился, став плотным и едким, как дым от подгоревшего шашлыка.

Время взяло, дрелью высверливая Игорю череп, пока он ждал развязки. Фонарь на заборе закачал тени приближающейся процессии. Игорь вжался в сиденье, ожидая любого исхода: а вдруг они все там друзья? Вдруг сейчас Санины ребята выволокут его самого на расправу?

Алика вынесли очень осторожно и бережно уложили в джип. У Игоря похолодало в груди: «Труп...» Но он ошибся — Алик был жив, хотя и без сознания.

В доме Жилы почти все спали мертвецким сном, только пара из компании курили на веранде. Они то и показали, где искать Алика. Делали всё по понятиям: кругом были свои, а большой разбор решили оставить на потом. Подвал обследовали моментально и нашли Алика без труда.

Он был без сознания. Братва Жилы той ночью «повеселилась» на славу, добавляя к алкогольному угару дозу звериного адреналина. Алика травили собакой, потом в ход пошла лопата, затем просто били — и так по кругу, без конца, пока для него не померк свет...

Прошел месяц, а Алик так и не вышел из комы. Врачи не могли дать вразумительного ответа на вопрос, когда он очнется. Оставалось только ждать и уповать на чудо.

А в это время в подвале всё повторилось.

***

Алик очнулся. Сил почти не осталось — казалось, они вытекли сквозь трещины в черепе. Из липкой темноты высветилось лицо мужчины.

— Очухался?

— Кто здесь?..

— В передрягу ты попал, Алик. Бежать нужно. Вся надежда теперь на тебя одного. Я-то давно уже тут... Я бы и сам отсюда ноги нарисовал, да перебиты они. Посмотри сам, — прошелестел призрак, окутанный мертвенным голубым сиянием болотной травы и тины. — Алексей я… Видишь, что со мной сотворили? Соображай быстрее, ноги в руки — и рви отсюда!

— Они у меня... кровью умоются... — проскрипел Алик сквозь разбитые зубы.

— Рви когти! Не ныкайся нигде, гони сразу в милицию. Давно я тут... дома заждались. Не тяни, пока тишина — уходи. Самое время.

Алик, пошатываясь, ринулся искать выход. Вот и она — лестница, ведущая вверх...

А дальше — всё как в ускоренном кино: разбитая машина, огни трассы, дом...

Непонятное чувство охватило Алика. Ощущение, что всё это повторяется уже в сотый раз, как проклятый день сурка. Он попытался отмахнуться, убеждая себя, что крышу рвет не по-детски: — Дежавю, сука…

А затем снова: трасса… дом… и опять — холодный бетон подвала. Лицо Алексея. Лестница. Машина. Трасса. И так по кругу, без конца.

И когда он вернется в свое тело — и вернется ли вообще — не было известно даже врачам.

Кома, чтоб её...

***

Сюжетная линия персонажа Алика берёт своё начало в рассказе «Чтоб он сдох», находит продолжение в произведении «Трясина» и остаётся открытой для дальнейшего развития.

Корм

Сизый, облачный туман в призрачном мире клубится, то расширяясь — окутывая чуть ли не целое здание, то сжимаясь до размера футбольного мяча. Он то стелется, почти вплотную прижавшись к земле, то взмывает вверх, ощупывая углы и закоулки в поисках пищи. В дневные часы улов не богат, но чем ближе господство ночи, тем больше источников сладкого лакомства, рожденного отчаянием, злобой, раздорами… всем тем, что источает негативные флюиды.

Ближе к вечеру энергетические сущности — демоны алкогольного марева — обильно окутывают злачные места, томятся в углах, туалетах и у барных стоек. Они заглядывают в окна неблагополучных районов и редко остаются без добычи.

Пропорционально выпитому спирту мозг все больше отключается, и демон не скупится, подкидывая чувство значимости, радости и удовлетворения. Усыпляя бдительность, он побуждает опрокидывать рюмку за рюмкой. Постепенно душа засыпает, освобождая место для сущности и попадая под её полную власть.

Выпотрошенные, отравленные алкогольным дурманом оболочки, заполненные призрачными вампирами, творят бесчинства. Толкаемые на безумные поступки новым хозяином, они генерируют энергию именно того качества, что нужно для усвоения.

Насытившись вволю, демоны отправляются на поиски новых жертв, чтобы снова вытягивать жизненные силы из одурманенного человека и его родных.

Протрезвев, жертва не может вспомнить ничего: пока тело было в рабстве у служителя тьмы, сознание спало. Опустошенный и разбитый, человек чувствует, как жизнь проходит мимо. Он тщетно копается в памяти, пытаясь осознать, что натворил, но правду узнает лишь от невольных свидетелей.

* * *

Аркадий любил ощущения успешной жизни: приглушенный, интимный свет, бордово-золотые тона интерьера, спокойную музыку, которая надежным щитом заглушала все тревожные мысли. Ему нравились милые официантки в коротких манящих юбках и накрахмаленных белых блузках — этот символ чистоты странным образом успокаивал его. Ресторан «Клеопатра» стоял особняком в микрорайоне. Расположенный на небольшой возвышенности, он манил прохожих ослепительной вывеской и сверкающим неоновым силуэтом египетской царицы, обещающей отдых богов.

Сегодня Аркадий как никогда чувствовал себя на коне. Пятница, финиш рабочей недели. О завтрашнем дне думать не хотелось, да и зачем? Существовало только «сейчас» и блаженные флюиды тепла, медленно растекающиеся под кожей. Обычно он провожал пять напряженных трудодней в компании верных товарищей. Поднимая первую рюмку, он неизменно, с легким пафосом, произносил свой коронный тост:

— Ну… Уивипьем за Уикенд!

Опрокинув рюмку, он привычно засмеялся, невзирая на то, что этот шутка-тост звучал уже в сотый раз. Но сегодня компания рассыпалась: неожиданно все засобирались по домам, будто сговорились. Один сослался на годовщину свадьбы, а на предложение притащить жену сюда и отпраздновать, не ломая пятничных традиций, отказался категорически и даже как-то резко. У второго заболел сын — нужно было срочно заскочить в аптеку, мол, дома настоящий госпиталь и требуется пополнение медикаментов. С третьим и вовсе вышло странно: он просто махнул рукой, пробормотал «Ну не могу сегодня» и поспешно ретировался. Ладно они, но Лешка — закадычный дружок, всегда бывший «вторым пилотом» на этом борту — променял вечер на кинотеатр. Впрочем, его Аркадий понимал: самый молодой, холостой, пусть идет на задние ряды, дело житейское.

Сегодня ничто не могло испортить ему настроение. Музыка ласкала затылок, невидимыми пальцами спускалась по шее, растекалась по плечам и оседала уютным теплом где-то в легких. Аркадий признавал: диджей тут — опытный малый, мастерски играющий на струнах души. Иногда посетителей даже баловали живым исполнением, если везло.

Само расположение здания было не самым удачным, и чтобы выдержать конкуренцию, администрация шла на любые ухищрения. Дизайнеры и имиджмейкеры потрудились на славу — только благодаря их стараниям ресторан не просто держался на плаву, но и приносил владельцу внушительный доход, оставаясь островком роскоши в обычном микрорайоне.

Рюмка за рюмкой осушались в натруженных руках Аркадия. Хмель настойчиво замещал остатки трезвого разума, требуя продолжения банкета, шумного веселья или хотя бы приятной компании, желательно — женского пола. Вообще-то он не был любителем мимолетных романов, но отсутствие привычной поддержки со стороны друзей начинало понемногу нагонять тоску, которую хотелось немедленно чем-то заполнить.

Дома жена уже наверняка готовилась ко сну. Она знала, что внутренний навигатор у мужа отличный: в каком бы состоянии он ни был, ноги всегда безошибочно приводили его к порогу, без лишних приключений и происшествий. Поначалу она устраивала бурные сцены, встречая его, заходящего в квартиру с виноватым видом нашкодившего пса. Несколько раз даже нагрянула в «Клеопатру» с внезапной проверкой, но ни в чем порочащем честь мужа он замечен не был. В итоге она смирилась: не буйный, не блудливый, деньги в дом приносит — значит, это его право, небольшое, но заслуженное, проводить вечер пятницы вдали от семейных и рабочих хлопот. Эту маленькую особенность она оставила за ним, перестав воевать с ветряными мельницами.

* * *

В VIP-зоне, утопая в глубоких кожаных креслах, сидели двое. Они резко выделялись на фоне остальных посетителей: массивные фигуры и тяжелые, «кирпичные» лица больше подходили для кровавых разборок в промзоне, чем для бордово-золотого уюта «Клеопатры». Керза и Шипа смотрелись здесь как остро заточенная финка, брошенная в бархатный футляр. Это были тени из другого мира, где любые вопросы решались не тостами, а хрустом костей. Шел конец месяца — время богатой жатвы с местных предпринимателей. Теперь они лениво осваивали процент, который хозяин заведения исправно платил им за тишину.

— Ты слышал про Алика? — Шипа прикурил козырную «американскую» сигарету, пуская в потолок струю густого дыма.

— Что-то пели сегодня, — неохотно отозвался Керза.

— Очнулся утром. Врачи не думали, что выкарабкается.

— Он крепкий, — коротко бросил Керза.

— Пацаны Жилы денег ему привезли в знак примирения. Говорят, попутали не со зла, на тебя ссылались.

— Уладили?

— Алик крови хочет. Зуб за зуб. От денег отмахнулся.

— Ну, это он зря. Все свои, внутренние трения сейчас ни к чему. Хотя Алик не из тех, кто прощает, я его знаю. — Ладно, больничная койка диктует свое. Оклемается — думаю, замирит потом.

Керза нацепил на вилку ломтик семги, посмотрел на него внимательно, но мысли его были далеко.

— Сутенер, знаешь откуда? Лох, который имя кинул. Надо его навестить, на тормозах спускать нельзя. Пусть платит за длинный язык.

— Факт. Узнаю, кто такой. Дело нехитрое.

Сизый энергетический паразит шевельнулся под самым потолком: клиент созрел. Его бесплотные щупальца скользнули по спине Аркадия, прощупывая уязвимые места и определяя степень готовности. Хмель, до этого мягко убаюкивавший, вдруг обернулся горячей, злой волной и с силой ударил в голову.

Аркадий сфокусировал мутный взгляд на официантке Ольге — её имя он знал еще с первых визитов в это заведение. Она всегда привлекала его, но раньше он подавлял любые попытки «поползновений». Сегодня же сдерживающий фактор в лице Лехи отсутствовал. Ольга порхала между столиками, и в каждом её движении Аркадию теперь мерещилось нечто большее, чем просто работа. Когда она бросала дежурный взгляд на его стол, проверяя, не нужно ли чего, он был пьяно уверен: это внимание лично к нему. Манящая белизна её блузки теперь казалась вызовом и почти личным приглашением.

— Олечка! — голос Аркадия прозвучал неестественно громко, пытаясь попасть в такт музыке. Он изо всех сил старался придать лицу деловое выражение. — Присаживайся. Отдохни немного. Даже мои глаза натрудились наблюдать за твоими «адажио» и «дегаже». А ты ведь весь день на ногах!

Девушка замерла, её профессиональная улыбка мгновенно превратилась в вежливую, но холодную маску.

— Я на работе, во-первых, — отрезала она, пытаясь пройти мимо. — И мы, кажется, на «тебя» не переходили, это во-вторых.

— Расслабься, подруга, — Аркадий попытался ухватить её за локоть, но она проворно увернулась — привыкла к подобным выпадам подвыпивших гостей.

— Я думаю, вам на сегодня достаточно, — голос Ольги стал ледяным. — Вы же постоянный клиент, зачем вам неприятности? Рассчитайтесь и свободны. Вам пора домой, там семья, наверное, волнуется. В противном случае охрана поможет найти выход. Вам оно надо?

— Меня на выход? Работягу? — Аркадий искренне возмутился, и в его голосе прорезались обиженные нотки. — Я что, не имею права после смены напряжение стряхнуть? Да я как стеклышко! Не отморозок какой. Вот, держи, тут за всё… и на чай с лихвой останется.

Ольга взяла купюры, но её решимость выпроводить гостя только окрепла.

— Всё, Аркадий, на выход. Так всем будет лучше.

— Какой еще выход? — он упрямо мотнул головой. — Вечер только начался. Тащи закуски и еще графин белой.

Пытаясь придать своим словам веса, Аркадий зло припечатал ладонь к столешнице, но промахнулся и задел край тарелки. Фаянс выписал в воздухе нелепый пируэт и со звоном разлетелся по полу. — Сори… — пробормотал он, внезапно испугавшись собственной неловкости.

Он порывисто наклонился, пытаясь собрать осколки и остатки колбасы голыми руками, но вестибулярный аппарат окончательно подвел: Аркадий не удержался и тяжело рухнул с кресла на ковер. Кое-как поднявшись и багровея от стыда, он махнул рукой подошедшему официанту:

— Уберите тут… А я жду графин и нарезку. И ты, Оля, давай, присоединяйся.

Шипа, сидевший лицом к залу, всё это время молча наблюдал за клоунадой. Аркадий поймал его тяжелый, немигающий взгляд, и тот ему очень не понравился. Чтобы не ударить в грязь лицом, он попытался состроить максимально грозную мину и вызывающе дернул подбородком:

— Чего смотришь? Проблемы?

Обычно Шипа за меньшую дерзость ломал челюсть на месте, но тут решил не мараться — видел, что работяга просто «в дрова». Он медленно поднялся, подошел к столику и навис над Аркадием, упершись в скатерть массивными кулаками.

— Минута у тебя, — процедил он сквозь зубы. — Нарисуй здесь сквозняк. Чтобы и духу твоего не было.

— Не понял… — Аркадий попытался вскинуть голову, но мышцы шеи превратились в кисель. — Тебя что не устраивает? Я культурно отдыхаю, имею право…

Договорить он не успел. Подошедший Керза без лишних слов сцапал его за шиворот, как нашкодившего кота, и поволок к выходу.

— До тебя, я гляжу, туго доходит, — бросил Керза уже в коридоре, прижимая Аркадия к стене. — Срыгни отсюда. Еще раз увижу на горизонте — закопаю.

Где-то в глубине души Аркадия испуганно мигнул последний маяк разума. Тело, повинуясь инстинкту самосохранения, включило автопилот. Ноги заплетались, ступеньки лестницы двоились и плыли, превращаясь в коварный бесконечный эскалатор, ведущий в бездну.

* * *

Сизый туман, невидимый для обычного глаза, плотным коконом окутал голову едва держащегося на ногах Аркадия — добросовестного работника деревообрабатывающего завода, застывшего на крыльце «Клеопатры». В глубине его сознания возник шум, переросший в ядовитый поток мыслей:

«Какие-то недоноски будут мне диктовать? Я не тот, кем можно помыкать. Трудовая неделя позади, столик ждет. Как говорится, я требую продолжения банкета!»

Подгоняемый этим фальшивым мужеством, Аркадий решительно ввалился обратно в ресторан. Не снимая куртки, он поднялся в зал, подошел к бару и с размаху припечатал тысячерублевую купюру к стойке: — Плесни пятьдесят!

Но не успел он даже коснуться рюмки, как чья-то тяжелая рука по-хозяйски легла на плечо и потащила его к выходу. Сквозь пелену сизого марева донесся холодный голос: — Я погляжу, ты совсем непонятливый, братан.

В этот миг остатки благоразумия всё же пробились сквозь хмель. Аркадий вдруг осознал реальную опасность и попытался дать заднюю: — Всё, всё… Я уже ушел. Домой иду. — Поздно, — коротко отрезал голос.

Шипа и Керза выволокли упирающегося Аркадия на улицу. Он еще пытался брыкаться, покрывая матом всё и вся, но его быстро стащили в низину перед рестораном — туда, где заканчивался асфальт и начиналась разбитая грунтовка.

Удары посыпались внезапно и точно. От обжигающих всплесков в почках искры летели из глаз: боль стреляла одновременно и в затылок, и в икры. Аркадий мгновенно осознал — бьют профессионалы, знающие анатомию страха и боли. Такое он ощущал впервые в жизни и отчетливо понял: если не прекратят, почки ему просто отстегнут. Надо было что-то предпринимать, иначе остаток дней придется работать исключительно на аптеку.

Рухнув на колени, он вслепую шарил по грязи, пока рука не наткнулась на увесистый булыжник. Аркадий вложил в бросок все остатки сил, целясь в витрину небольшого магазинчика, притаившегося за кустарником сбоку от ресторана. Звон разлетающегося вдребезги стекла вспорол ночную тишину. Громилы, не желая светиться перед вневедомственной охраной, тут же ретировались.

Сгорбившись и роняя капли крови из разбитого лица на грязный снег, Аркадий поспешил скрыться в лабиринте близлежащих улиц. Вой сирен подоспевшей группы быстрого реагирования прозвучал совсем рядом, но их жертва была уже недосягаема для закона.

Левый глаз окончательно заплыл, губа была разодрана в хлопья, а тело слушалось плохо, будто стало чужим. Но голос внутри — вкрадчивый и настойчивый — твердил без устали: «Мочи сук. Пушка дома зря пылится. Ты же мужик, работяга, каких поискать, а тебя — мордой в грязь».

Автопилот сработал безотказно. Родной двор, подъезд, третий этаж. Главное — не шуметь, не разбудить домашних. Аркадий проскользнул в комнату и потянулся к книжной полке. Первый том «Петра Первого», в котором был вырезан глубокий желоб, привычно лег в руку. Газовый пистолет, умело переделанный под боевой, перекочевал в карман куртки.

Он купил его спонтанно. Как и многие в те времена, Аркадий иногда подрабатывал калымом на своей старенькой «Тойоте Королле». В тот вечер к нему подсел странный пассажир. Взгляд у него был какой-то хищный, что странно контрастировало с его вполне обычной внешностью. Разговорились. Оказалось, попутчик работает токарем и приторговывает всяким для «самообороны».

Сначала он предлагал стандартный набор: баллончики, шокеры. Аркадий вяло отмахивался, пока мастер не выложил главный козырь.

— Я хороший токарь, понимаешь? — он пристально посмотрел на Аркадия.

— Хороший токарь в наше время на вес золота, — согласился тот. — Все в капиталистов заделались, в свободный полет ушли.

— Я не про то, — приглушил голос попутчик. — В умелых руках любая газовая игрушка превращается в боевую. Абракадабра — и готово.

— Что, прямо в настоящую? — Аркадий даже притормозил. — Покажи.

— Ага, так я и ношу его в кармане. Такие вещи в надежном месте лежат. Если бабло при себе и интерес есть — можем сгонять, глянешь.

Пистолет — мечта любого мальчишки. Как он мог упустить такой шанс? Тем более калым в тот день выдался удачным, и денег на покупку хватало с лихвой.

— Погнали. Посмотрим. А как проверить?

— Там и проверим, на месте, — ухмыльнулся токарь.

Гаражный кооператив на краю города встретил их густым запахом гари, старого масла и металла. Бокс был завален железным хламом, в углу тускло поблескивали два станка и три облезлых металлических шкафа. Хозяин нырнул в подпол и позвал Аркадия за собой. «Так люди и пропадают», — мелькнула тревожная мысль, но он всё же спустился следом.

Там, внизу, мастер достал пластиковый кейс. Аркадий мгновенно влюбился в это «произведение искусства». Переделанный «Вальтер ПП» был приятно тяжелым и совсем не походил на игрушку.

— Стреляй в тот поддон, — скомандовал токарь.

— Я?

— Ты же проверяешь качество. Взводи. Снимай с предохранителя… Да, вот так. Давай!

Резкий выстрел в тесном пространстве развеял последние сомнения. С тех пор покупка радовала хозяина в редкие минуты уединения. Аркадий доставал его, наслаждаясь строгим видом и холодом металла, способного обжечь любого, когда потребуется. В такие моменты он чувствовал себя сильнее, мужественнее, способным свернуть любую гору.

Говорят, если имеешь оружие, оно рано или поздно выстрелит. Аркадий знал это правило, но всегда был уверен в своем благоразумии. Однако сейчас он был готов на отчаянный шаг, способный навсегда разделить реальность на «до» и «после».

Закрывая за собой дверь, Аркадий услышал сонный голос жены:

— Куда попёрся? Не нагулялся ещё?..

Он уже не слышал её. Он вообще перестал слышать голос совести или страха. Аркадий помчался вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Тяжелая, смертоносная сталь в кармане подбадривающе ударяла по бедру в такт шагов, словно подгоняя его.

* * *

Шипа и Керза в компании веселых девчонок уже собирались покинуть ресторан, когда в дверях возникла тень. Они увидели безумный взгляд единственного видящего глаза на распухшем, измазанном кровью лице.

— Ну что, суки? Не ждали?!

Металл зловеще звякнул. Выстрел хлестким звоном отозвался в тонком хрустале бокалов. Горячий кусок свинца обжег грудь Шипы, сбивая его с ног. Вторая пуля увязла в дорогом паркете: подоспевший охранник рванул смеющегося Аркадия на себя, чем невольно оградил Керзу от следующей порции свинца.

— Всех порешу! — бился в истерике уже не человек, а сосуд для сущности. Он брызгал окровавленной слюной, уставившись выпученным глазом в пустоту.

А струйки сизого дымка тянулись невидимыми щупальцами ко всем, кто застыл в ужасе. Паразит умело раскручивал присутствующих на эмоции, жадно поглощая волны животного страха и ненависти.

Призрачный вампир сегодня доволен и сыт. Но завтра его ждет праздничный завтрак: отчаяние и слезы жены и дочки Аркадия станут отличным источником насыщения. Сегодняшний ужин удался на славу — и ради таких мгновений демону действительно стоило существовать.

Жатва зазеркалья. Глава 1. Билет на арену теней.

«Июль уже через десять дней, а я ещё ни разу не грела косточки на солнце», — думала Елизавета. «Лето выдалось зачетным, нечего сказать: то моросит… то не моросит, а заливает», — и она рассмеялась, забавляясь своими мыслями. Она любила всякие такие заковыристые обороты — недаром её любимым героем был Шляпник из книги Льюиса Кэрролла.

Пляжный сезон, время безмятежное, не торопящее в бешеном ритме учебы и работы... Лиза любила, когда солнце ласково покрывало её кожу бронзовым оттенком.

— У меня кожа бронзового исполина, гладкая и никогда не сгорает, — любила она гордо говорить о своем стойком загаре, и подруги ей тихо завидовали.

Что-что, а с этим ей точно повезло. Спасибо маме — в ней промелькивали южные предки, хотя в том, что она славянских кровей, Лиза не допускала сомнений. В школе её дразнили цыганкой, на что она строила страшные рожи и, скручивая пальцы, шептала жутким голосом: «Да, я ведьма, и не советую со мной связываться!»

А так она была вполне мирным человечком, умиляющимся фото кошечек и даже немного мурлыкающим при их виде. Был только один изъян — большое родимое пятно на правом бедре. Оно спускалось от пояса по ягодице до самых икр, но было не слишком темным, просто как большая веснушка, слегка покрытая волосками. Ну и ладно.

Если кто спрашивал, она отшучивалась: «Это отметка из прошлого воплощения. Место ожога, когда меня сжигали на костре». Только изредка пятно приносило дискомфорт: когда Лиза злилась, оно начинало пульсировать и гореть под кожей. «Психосоматика», — говорила ей на это мама.

Почему-то её это совсем не смущало, и, к её изумлению, за пятно её никогда не дразнили. А после хорошего летнего загара оно и вовсе сливалось с общим фоном, входя в цветовое равновесие.

Она подходила к подъезду, когда увидела дворовую компанию. Эти вечно оккупировали лавку по вечерам, как только пожилые конкуренты за место разбредались по домам.

«Чем же ты занимаешься сейчас? — думала она о своей лучшей подруге Веронике. — Я вот позагорала на славу, а сейчас пройду через завесу перегара и дыма. Обеззараживающая такая территория при входе на стерильную планету из космолета... Нет, не логично — заражающая, вернее, хана вам марсиане — ловите заразу».

В этот дом она переехала недавно. Мама работала риелтором — как говорится, сапожник без сапог. Много лет они скитались по съемным квартирам, и эта гонка за счастьем в итоге развела родителей. Лиза осталась с матерью, без сильной мужской руки. И вот — долгожданная квартира в Балашихе. Пусть однокомнатная, но начинать с чего-то нужно. С дворовой компанией как-то сразу не заладилось. Да и как может заладиться у девушки с совсем другими ценностями и разнузданной толпы, привыкшей заваливать всё вокруг пустыми бутылками и окурками?

Они всегда замолкали, когда она проходила мимо, провожали её изумленными глазами — мол, что это за фифа появилась в нашем подъезде? А как только дверь за ней закрывалась, рой голосов возобновлялся.

Настроение было отличным. Компания, сидящая на невысоком ограждении и игнорирующая лавку, напомнила ей куриц в деревне, куда они ездили в прошлом году к родственникам. Лиза выдавила смешок. Может, она не так глянула на этот «насест», а может, её веселье не вписалось в мрачную обстановку озабоченных чем-то друзей, но в этот раз всё пошло не по сценарию. Её окликнули:

— Подруга, а не охамела ли ты? — заплетаясь в словах, проблеяла крупная девица из толпы. — На хи-хи пробило, или я чего-то не понимаю? Клоунов увидела?

Она хлопнула по плечу друга и язвительно процедила:

— Олег Попов. Цирк тут у неё с местом в первом ряду.

— Вали отсюда, — погнал её высокий и худой брюнет по другую сторону от агрессорши. — Инка может и порвать.

— И порву, если придется. Как грелку. А ты — Карандаш. Точно, Попов и Карандаш на сцене!

Елизавета притормозила у двери.

— Я вас не трогаю, и меня не надо. Я тут живу и проблем мне не нужно. Да и вам они зачем?

Инна встала во весь свой рост и двинулась в сторону девушки.

— Живешь тут, а уважения к старожилам не источаешь. Мы тут с самого начала. Тебя как?

— Не важно.

Лиза представила, как три клоуна танцуют на арене: Карандаш, Олег Попов и эта толстуха в главной роли. Она снова хихикнула, попыталась сдержаться, но Инна скривилась так, будто и вправду старается кого-то рассмешить. И Лизу прорвало на задорный, почти безумный смех.

— Я что, выгляжу как-то не так? — Инна прошипела это сквозь зубы, не до конца закрывая рот. Ей казалось, это выглядит круто. Она качнула головой и придвинулась еще ближе, напуская на себя ту самую рассеянную наглость «хозяйки района». — Или королеве с отбросами общаться в падлу?

— Сама сказала, — это еще больше развеселило Лизу. Она понимала: с невменяемыми лучше избегать не то что разговоров, но даже зрительного контакта. Как с бродячими собаками — не провоцируй взглядом «зрачок в зрачок». Но ситуация была слишком цирковой, и Лиза парировала сквозь смех: — Я этого не говорила.

Кулак вылетел справа, метя прямо в глаз, но Лиза успела уклониться. Отец в свое время оставил ей в наследство навыки самообороны: где сам учил, а где она подчерпнула на занятиях тхэквондо. Она до сих пор с содроганием вспоминала те тренировки — никогда не любила получать тумаки, да и сама бить не желала. Но у детей выбора обычно нет: сказали в балет — идешь и танцуешь. Теперь же, когда кулак свистнул мимо, она мысленно возвела хвалу тем минутам, когда до кровавого пота оттачивала реакцию.

Инна была массивной и одевалась как спецназовец: брюки цвета хаки с кучей ремешков и тяжелые берцы — её визитная карточка. Она стеснялась своих габаритов и выбрала стиль «амазонки», как бы подчеркивая: я большая и сильная специально. Яркие африканские косички довершали образ. И это работало — она была не просто «полной девочкой», а индивидуальностью. И тут какая-то сопля позволяет себе насмехаться над ней.

Второй удар, левой, прошел в сантиметре от лица. Лиза отклонилась назад, а затем сделала резкий выпад: толкнула Инну обеими руками, придав ускорение её и без того завалившемуся по инерции телу. Лавка спасла амазонку от падения. — Говорю же — не лезь, — бросила Лиза. — Вес не всегда преимущество, иногда он уносит в кювет. Особенно с чьей-то помощью.

Александр — тот самый «Карандаш» — оказался рядом неожиданно. Лиза не ждала агрессии от парней, пусть даже выпивших. Оболтусы — да, но на отморозков не похожи. «Никогда не расслабляйся, даже если враг повержен, он может притворяться», — всплыл в голове голос отца. Поздно.

Затуманенные мозги Сани рисовали «мощный замес», и вид униженной подруги требовал вмешательства. Тяжелая пощечина сбила Лизу с ног. А следом прилетел берц подоспевшей Инны — прямо в висок. Лиза как раз пыталась подняться, и её голова стала идеальной, неподвижной мишенью.

Виктор — «Олег Попов» — подскочил и оттащил озверевших друзей. Он помог Лизе сесть на лавку, но было поздно. Её вырвало, и мир окончательно погас.

***

Субдуральная гематома делала всё, чтобы отправить Лизу в вечный нокаут, но хирург был звездой в медицинских кругах. Он вытащил её из бездны. Она выжила, но сознание не возвращалось.

— Эх, поздно прошла операция, — снимал перчатки врач. — Операция требовалась ещё вчера.

В больнице, куда доставили Лизу, штатного нейрохирурга не оказалось. Врач примчался лишь через несколько часов — он один обслуживал сразу несколько городских клиник, разрываясь между операционными. Время, которое для Лизы измерялось в ударах сердца, для системы было лишь графой в графике дежурств.

Ситуация стремительно становилась критической. Температура подскочила до сорока, выжигая остатки сознания, и врачам оставалось только надеяться на молодой, сильный организм. Хирург вошел в операционную, когда шансы уже стремились к нулю, а субдуральная гематома превратила мозг девочки в поле боя, где жизнь медленно, но верно сдавала позиции.

Инопланетянин, окутанный трубками и обставленный аппаратурой, которая шипела, пищала и издавала ещё бог весть какие звуки, поддерживая её жизнь. Отделение интенсивной терапии собирало жизнь по кирпичикам, не давая им рассыпаться бесформенной бездыханной массой. Пока тело Лизы лежало на больничной койке, её грудь поднимала одеяло и опускала его в такт с работой аппарата искусственной вентиляции лёгких.

А Инна и Саня не находили себе места. Над ними гильотиной нависла угроза уголовного дела, угрожая разрубить судьбу на два отрезка: «до» и «после».

По ту сторону зеркала

Звонкое шуршание стальных звеньев постучалось в сознание Лизы. Она увидела всё мгновенно — резко, даже не открывая глаз. Просто «бац» — и тьма сменилась тусклым, мертвенным светом, залившим огромное пространство. Источника света не было, но всё вокруг просматривалось отчетливо, как в вымороженном сне с застывшими, зависшими в воздухе тенями.

Запах... Кладбищенский, слегка кислый и пряный. Он вытащил из глубины памяти похороны деда. Мрачная шутка дяди: «А говорят, мертвые не потеют», — прозвучала в голове гулким эхом, ударившись о стенки черепной коробки.

Лиза лежала на панцирной кровати, вжатая в железную сетку невидимым, свинцовым грузом. Она была лишь звеном в бесконечном составе. Тяжелые металлические каркасы, намертво сцепленные цепями, стояли в два ряда по краям гигантской подковы-арены. Это был цирк в зазеркалье: серые стены уходили вверх, в пустую бесконечность, а манеж под наклоном устремлялся к двум темным проемам.

Там, наверху, проходы были завешаны тяжелыми, пыльными тканями форганга. Две двери, два пути. Левый — для состава в центре, для тех, чей земной путь был окончательно оборван. Правый — для тех, кто застрял на перепутье. Туда, во второй вход, вела цепь состава, в котором лежала Лиза. Там решалось всё: или в утиль, или обратно — жить дальше.

Лиза была третьей в очереди. Она не могла повернуть головы, чтобы увидеть тех, кто лежал впереди или позади неё, зато отчетливо разглядела левый ряд — тех, кто уходил в левую дверь без размышлений и сожаления высших сил.

Прямо напротив нее застыл мертвец в костюме Петрушки. Его руки и ноги были раскинуты в стороны в неестественных, сломанных позах. Голова свернута набок, а серые шарики глазных яблок на бледном, отдающем желтизной лице, казались стеклянными. Отвисшая челюсть замерла в жуткой, кривой улыбке.

На кровати впереди него лежал крохотный сверток, обмотанный старыми, грязными бинтами с бурыми пятнами. «Младенец?» — обожгла догадка Лизу, и от этого холода внутри стало еще теснее. Позади Петрушки виднелась грузная фигура какой-то бабки, но Лиза видела её лишь периферией. Всё внимание занимал Петрушка — как чей-то злой сарказм над самой смертью, шутка служителя преисподней.

Тишина треснула. Двойное эхо от двух составов разорвало воздух. Хрысь! — ударились звенья. Цепь натянулась в голове состава, и звук побежал по всей длине железной змеи, напоминая дробный перестук рассыпающихся по паркету шариков. Первая кровать дернулась, сдвинулась, передавая эстафету второй. Эшелоны смерти начали свой перезвон — тронулись и они.

Настала очередь Лизы. Рывок, лязг, натяжение... Звук обрушился на неё мощным цунами.

Удар! Её дернуло так резко, что тело буквально вжало в железную сетку. Сталь впилась в спину, не давая ребрам разойтись для вдоха. Два состава, гремя железом, поползли вверх, к тяжелым занавесям. Удивительно, но у Лизы не было ни страха, ни паники — лишь ледяное, отстраненное любопытство: что ждет её там, за черной ширмой неизвестности?

Лиза и Петрушка въехали в проемы одновременно, но в разные форганги. Ткань шторы даже не шелохнулась — она пропустила их сквозь себя, как голограмма пропускает плотную материю.

В ту же секунду реальность изменилась. В воздухе повисла тяжелая, осязаемая сырость. Затхлость и липкий запах зацветшего омута влажной дымкой размыли всё, что Лиза видела мгновение назад. Арена исчезла. Остался только пронизывающий холод и гнетущее чувство, будто она медленно заходит в черную воду, из которой нет и не может быть выхода.

***

Елизавета ощутила, как ледяная железная сетка под спиной вдруг стала мягкой, податливой и... липко-мокрой. В бесконечном мареве вселенной неслись рваные клочья облаков, а издалека, сквозь гулкую тишину, доносился треск гигантского пожара.

Внезапная, чудовищная боль внизу живота разорвала пространство. Лиза хотела закричать, но из горла вырвался хрип Аливии — голос чужой, но в то же время до боли родной, вплетенный в самую цепочку её ДНК. Зубы скрипнули, и на волю выплеснулся крик, который, казалось, копился веками, дожидаясь своего часа.

— О нет, я схожу с ума... — паника Аливии ядовитой змеей вползала в сознание Лизы. — Это всё испарения болота... Они туманят мой разум. Но почему в голове бьется это имя — Лиза? Кто она?!

В этот же миг мониторы в палате интенсивной терапии забились в припадке. Датчики зафиксировали резкий, аномальный тонус мышц живота. Тело Лизы, опутанное коконом из трубок, выгнулось дугой, словно от удара током. Врачи, привыкшие к любым реакциям после тяжелейших операций на мозге, сработали мгновенно — новая порция лекарств должна была купировать спазм. Но пока химия только растекалась по венам, Лиза в теле Аливии уже выбивала табуретом окно в горящем доме, спасаясь от черной орды.

***

Еще час назад всё было пропитано покоем — хрупкая семейная идиллия, которую, казалось, ничто не могло разрушить. Но беда пришла в облике черной своры, неумолимой орды, сметающей всё на своем пути. Колокольный набат прошелся по стеклам, вплетая в свои переливы дребезжащий звон — сигнал тревоги.

Станислав вихрем нацепил форму, подхватил меч и, коротко поцеловав жену, выскочил из дома. Роды должны были начаться с минуты на минуту. Этот разлом — между зарождающейся жизнью и сворой, пришедшей её уничтожить — вводил его в полубезумие.

— Прощай, жена! Береги сына! — донеслось уже со двора.

— А если дочь?.. — Аливия осела прямо на пол в прихожей, когда хлопнула дверь. Тело обмякло, силы в одно мгновение покинули её. Мысли, спутавшись в шипящий змеиный клубок, расползлись, оставив после себя лишь безмолвную пустыню.

Время остановилось. Сколько она просидела в этой пустоте — только богу известно. Но реальность ворвалась в дом снаружи: крики, шум погони и яростный лай сторожевой собаки, захлебнувшийся в предсмертном визге. В дверь ударили — тяжело, не требуя разрешения на вход. Потянуло едким дымом. Медлить было смертельно. Теперь Аливия отвечала не только за себя, но и за ребенка, который там, в темноте живота, уже почувствовал ледяную тревогу матери.

Она взметнулась на ноги, и дерзкая, почти безумная решимость исказила её лицо. Схватив тяжелый табурет и не чувствуя его веса, Аливия со всего маха швырнула его в окно. Стекло разлетелось вдребезги.

— Это сын! Сын! И чего бы мне это ни стоило, он продолжит наш род! — выкрикнула она в лицо скулящей двери, которая уже прогибалась под ударами орды, и сиганула в образовавшийся проем.

Ноги Аливии по колено погружались в вязкую грязь. Осколок рамы глубоко вспорол плечо, и алые узоры густо покрыли бок и бедро, ручейками стекая по голени. Кровь наперегонки с грязью разрисовывала каждый след беглянки, уводящей свою ношу в самую топь. Но разве до боли ей было сейчас?

Она знала эти тропы — мать-знахарка водила её здесь с раннего детства, обучая читать знаки болота. Аливия видела не просто гниющую поверхность, а карту: здесь можно сгинуть в бездонной пучине, а вот тут, под слоем ряски, таится твердь. Только в этом царстве тлена она могла найти спасение. Никто из преследователей в здравом уме не рискнет сунуться в гиблое место, где сама земля жаждет человечины.

Ужасы и легенды о топях, которые раньше будоражили её воображение и питали детские сны о могущественных ведьмах, теперь стали её единственной реальностью. Страх отступил, уступив место первобытному инстинкту: выжить любой ценой.

Трясина веками хранила тайны сгинувших. За долгие столетия она заключила в свои удушающие объятия тысячи душ. Отголоски святой инквизиции докатились и до этих земель: колдунов и ведьм здесь проверяли по старому закону. Всплыл живым — значит, служишь тьме, утонул — ну, извини... Этот «компот» из нерастраченных людских сил концентрировался в глубине, превращаясь в мощный, ядовитый энергетический заряд.

— Темные силы — это и проклятие болот, и их благо, — часто говорила мать Аливии. — Энергия — лишь сырая субстанция. Направишь её во зло или в добро — зависит только от тебя. Из одного корня можно сварить и яд, и снадобье. В мире всё стремится к равновесию.

С ночного болота доносились звуки выходящего газа, напоминающие тяжелые человеческие вздохи и душераздирающий вой.

— Это проклятые души стонут, — пугала её мать, приучая к осторожности. — Им не вырваться из душных объятий, не переродиться, не унестись в небо тучей мошек. Так и стелются они утренним туманом в поисках новых жертв. Со стихией не шутят, дочка. Особенно со смертью.

Аливия оглянулась. В её темных глазах отражалось пламя, с жадностью пожирающее когда-то цветущее поселение. Прошлое догорало на горизонте. В этот миг чудовищная боль пронзила разум вместе с нахлынувшей схваткой. Аливия вскрикнула и рухнула на мох.

И тут реальность дала трещину. Перед глазами вспыхнуло лицо Петрушки из зазеркального цирка: серая, отдающая желтизной кожа и мутные шары вместо глаз. Аливия зашлась в крике — спиной она ощутила не мягкий мох, а ледяной, впивающийся в ребра металл. В сознании, как искры, вспыхнули образы огромных бетонных коробок из далекого будущего.

«Ад... вот он какой», — пронеслась мысль и тут же погасла в новой вспышке боли. Неужели это конец?

Роды были долгими, мучительными — они превратились в кровавый ритуал. Струйки крови Аливии тянулись по мху алыми гусеницами, и болото с жадным чавканьем впитывало эту живую влагу. Пальцы вцепились в корягу, пытаясь выдавить из сухого дерева хоть каплю сока, чтобы облегчить боль. Покрытые пеной губы и леденящий крик слились в едином ритме с дыханием трясины. Пузыри болотного газа, поднимаясь со дна, издевательски подпевали этому стону.

Зловещие тени со всех сторон потянулись к корчащемуся телу роженицы. Аливия теряла рассудок от боли и ужаса, но материнский инстинкт заставлял её сжимать младенца мертвой хваткой.

Вода вокруг вспенилась, закипела черными пузырями. Из ряски, как из разверзшейся пасти, вынырнули сотни полусгнивших, склизких рук. Скрюченные черные кисти — костлявые, покрытые тиной и трупным воском — потянулись к новорожденному. Они не хотели убить. Они хотели отдать.

Первая кисть коснулась нежной кожи младенца на правом бедре. Тварь тут же вспыхнула изнутри и осыпалась серым пеплом, впрыснув в живое тело свою вековую ярость. Следом вцепилась вторая, третья... Десятки ледяных пальцев одновременно терзали бедро ребенка, передавая ему свои мистические знания, грехи и силу тех, кого веками казнили в этих топях по заслугам.

Младенец не плакал — он впитывал этот нечеловеческий хор. Прямо под пальцами Аливии на теле сына начало стремительно разрастаться бурое пятно. Оно пульсировало, захватывая всё новые участки кожи, меняя цвет от грязно-желтого до почти черного. Это был мощный, концентрированный впрыск древней энергии, превращающий человеческое дитя в сосуд для бездны.

А вы верите в родовые отметины? В следующей главе мы узнаем их истинную цену..

Жатва зазеркалья. Глава 2 Наследие ведьмака

В стерильной тишине реанимации в этот момент произошел хаос. Лиза выгнулась так сильно, что в сухом воздухе палаты явственно послышался хруст позвонков. Под одеялом, скрытое от глаз испуганной медсестры, её родимое пятно горело яростным огнем. Оно становилось объемным, пульсирующим, будто под кожей в тесноте ворочались те самые сотни болотных рук, прокладывая себе путь наружу.

Приборы на секунду взбунтовались, выдав ровный, надрывный гул тревоги, а затем всё стихло. Но это была лишь тишина перед бурей. Душа Лизы, запертая в теле Аливии, смотрела на мир глазами новорожденного ведьмака. Кольцо не просто замкнулось — оно начало вращаться с новой, сокрушительной силой.

Подчиняясь первобытному инстинкту, она искала грудь. Мир был перевернутым, дрожащим, он мучительно пытался встать на место. Животворящие флюиды материнского молока наметили путь, и цель была достигнута — жадное тепло и успокаивающая нега хлынули внутрь. Сознание металось, как мотылек, запертый в стеклянную банку юным натуралистом: от взрослой Лизы до неразумного младенца. Женское начало затухало далеким эхом, окончательно перетекая в новорожденного мальчугана, жадно пьющего жизнь из матери.

Аливия нарекла его Станимиром — как горькую память о муже, сгинувшем в пылу сражений, и как несбыточную мечту о мире. Он рос не в том цветущем краю, который ему причитался по праву рождения, а на черном пепелище. Орда пронеслась смертоносным пожаром, оставив после себя лишь несколько нетронутых дворов на самом краю, с ветреной стороны. Эти дома превратились в угрюмую коммуну выживших: калеки, старики и свора молодняка, заплатившего за жизнь кровью своих родителей.

Хижина матери Аливии стояла дальше всех, почти у самой кромки топи. Старая ведунья знала, что тишина — лучшая подруга колдовства, и построила жилье в стороне. Её боялись, шепотом приписывая ей связи с темными силами, но когда людей скручивала хворь, приползали именно к ней. Впрочем, благодарность людская коротка: инквизиция не прошла мимо. Те самые соседи, кого она спасала от смерти, с нарочитым умилением наблюдали «проверку водой». Старая женщина не выплыла.

«И как она умудрялась нас исцелять, если не ведьма?» — сплюнули тогда зрители, внезапно осознав, что остались без лекаря. Аливия, выросшая в тени этой трагедии, переняла знания матери, но пользовалась ими избирательно и без энтузиазма. Она помнила, какой монетой мир платит за добро.

Станислав, местный воевода, когда-то разглядел в статной красавице не «ведьмино отродье», а свою судьбу. В деревне сразу зашептались о приворотном зелье, но молодые были счастливы, ожидая первенца... пока не пришла Большая Беда.

Теперь Аливия стояла на пороге почерневшего сруба своей матери. Она вернулась в дом, где когда-то была маленькой хозяйкой, но теперь вошла в него как гостья — надломленная, но не сломленная. Жизнь в общине понемногу набирала обороты: отлавливали скотину, разбежавшуюся во время пожара, чинили крыши. Но под этой суетой уже прорастало нечто иное. Станимир рос, и в его молчании было больше силы, чем во всех молитвах выживших.

Деревня оживала, как струп на заживающей ране. Мужчины возвращались из лесов хмурыми тенями: охотники, смолокуры, беглые смерды. Они шли на «льготные лета», готовые грызть землю ради пяти лет без дани. Аливия смотрела на них с порога материнской хижины, прижимая к себе Станимира.

Мальчик не рос — он наливался силой, как плод на ядовитом кусте. Его взгляд, тяжелый и неподвижный, заставлял мужиков замедлять шаг. Они перешёптывались: «Глядит-то как... всё чует». Аливия молчала, чувствуя, как под пеленками пульсирует Пятно.

Елизавета проживала детство, юность и отрочество своего дальнего предка, ставшего легендой. Кома держала её мертвой схваткой, наполняя пустой сосуд магического нутра девочки; пока он не наполнится до краев, тьма её не отпустит.

Мальчик вырос без отца, воспитанный безумной матерью, оставившей свой рассудок вместе с кровью в трясине во время родов. Он с детства умел перераспределять энергию. Много животных и растений он сгубил, вылечивая односельчан и их скотину: поднимая на ноги одного, он превращал в гниль другое. Великие исцеления вписывались в легендарные хроники ведуна, а смерти вокруг считались случайностью и не приписывались почитаемому лекарю.

Он прожил долгую жизнь, пережив на многие годы своих сверстников — часть жизненной силы он оставлял себе как процент, как законную плату за услуги. Когда его путь закончился, сила трясины никуда не делась, сконцентрировавшись в его дочери. Но её тело не могло переварить эту энергию, да магия её никогда и не привлекала. Тьма кочевала из поколения в поколение, не находя выхода, запечатанная глубоко в подсознании. Были в роду, конечно, гадалки и знахарки, но то была лишь жалкая пародия. И вот, наконец, родился достойный сосуд для воплощения наследия ведьмака.

Елизавета стряхнула с себя обертку прошлых видений и оглянулась. Металлическая сетка кровати врезалась в плоть — она вернулась в марево за форгангом. Играла мрачная соната, то завывая шакалом, то переходя на скрежет якорной цепи в шторм.

«Мрак накрыл округу, но с неба падали светящиеся пылинки, переливаясь в свете луны...»

Слова родились в её волосах и впитались в череп нестерпимым зудом: — Ты готова. Иди уже!

Ремни, которыми она была прикована к кровати, натянулись, впиваясь в тело, затрещали... Девушка взвыла от невыносимой боли, и путы взорвались, обжигая кожу. Её потянуло вверх. Лиза зависла в пустоте. Поворот — и она видит девушку, окутанную трубками, с чужим, но до боли знакомым лицом.

Она смотрела на саму себя с ужасом, и жажда отмщения прошла дрожью по всему телу. «Это я! И за это надо платить, — подумала она, и весь опыт далекого предка заискрился у неё на боку, меняя очертания и чернея. — И я возьму с вас плату сполна, будьте уверены!

***

В отделении полиции Инну и Александра встретили холодно, как пыль, покрывающую мебель: взглянули, оценили и стерли без жалости. Очередной налет, появляющийся и исчезающий в рутинной работе правоохранителей. Дела были не радужные, и друзья паниковали. Особенно Александр: он с детства боялся проблем с законом, и перспектива ареста была для него настоящей фобией. Отец любил детективы и сериалы про преступный мир; побеги из тюрем, разборки на зонах и ужасы под оберткой тюремной робы сопровождали его вечера, впиваясь в подсознание сына, пока тот сопел в мире Морфея в их однокомнатной квартире. Родители перед сном всегда смотрели телевизор.

— Кто попал на зону, тот навсегда переписывает свое естество, — говорил отец сыну. — Не теряй себя никогда. Потеряешь — так и останешься пустой оболочкой. Смотри, как там: всё на грани выживания, там быстро ломают.

И Александр усвоил это слишком хорошо. Не проходило и часа, чтобы он в душе не материл знакомство с Инной и даже производителей алкоголя, но брать ответственность за свои действия отказывался наотрез. Виноваты были все, кроме него: погода, лавка и даже бабушки, которых не оказалось у подъезда в нужный момент.

Инна же с виду была как скала: спокойная и неприступная, не страшащаяся напора волн. Но это была лишь внешняя оболочка. Она — Амазонка, а показать страх означало изменить себе в глазах окружающих. На деле же страх точил её, как песок точит ракушки, перекатываясь в прибое. Она была в панике, какой не знала никогда в жизни, и глушила её из последних сил, рискуя в любую секунду выплеснуться вулканом.

— Не ссы, дружбан, — утешала она Александра, раздавленного тяжестью собственных дум. — Прорвемся.

— А если она умрет? Что тогда? — бормотал он себе под нос, не слушая подельницу. — На зоне я не выживу. Нет. Или убьют, или сам наложу на себя руки.

— Кому ты нахрен нужен, убивать тебя! Ну, максимум помнут твою юную красоту. Ты же у нас красавчик, — невесело и тихо прыснула Инна, и сама ужаснулась, представив себя за швейной машинкой в застенках.

— Пошла бы ты...

— Я бы пошла, да надо держаться вместе и говорить одно и то же. Судьба такая — быть единым целым с соплей, — опять съязвила Амазонка.

Александр промолчал. Левый глаз заблестел, смочившись слезой; он вытер нос и еще сильнее сгорбился. «Надо держаться вместе с соплей... — шептали нейроны. — Пока эта сопля рядом, я потерплю. А как всё разрешится — хрен ты ко мне подойдешь, дура с косичками».

На допросе он рассказывал всё без утайки, извиняясь и оправдывая себя через каждое предложение. Следователь записывал, время от времени бросая на Александра задумчивые взгляды, а тот изо всех сил старался понравиться, наивно полагая, что это смягчит его изложения на бумаге.

Инна, напротив, говорила мало, стараясь отвечать на каждый вопрос односложно. Она продолжала играть роль несокрушимой личности, но опытный следователь видел в её мимолетных жестах подлинный, животный страх перед законом.

Допрос оставил липкий след, пробравший друзей до самых костей. Инна где-то слышала, что самый сильный стресс в жизни — это развод или долгая дорога на работу, но теперь была уверена: в первых рядах должен стоять допрос. Игра в стойкую Амазонку, которой всё нипочем, вытянула из неё последние соки. Напряженные до предела нервы наконец расслабились, и она почувствовала себя вымотанной, как стахановка после ударной смены.

— Стресс нужно заедать, — бросила она Александру на прощание, напоследок ударив «под дых» своей шуточкой. — Мой совет: купи тортик, станет жить слаще. Будешь потом на шконке вспоминать его незабываемый вкус.

Александр сплюнул. Хотел обозвать её жирдяйкой, но сдержался и просто молча побрел прочь. Инна же на плохо слушающихся ногах заглянула в кондитерский отдел «Пятерочки».

Чай с кардамоном манил таким глубоким, пряным ароматом, что она невольно прикрыла глаза. В нём сплелись тёплая сладость специй, лёгкая цитрусовая свежесть и едва уловимая дымная нотка. Она откусила большой кусок торта. Нежный крем мгновенно растёкся по языку густым, бархатным наслаждением. Девушка прищурилась и тихо замурлыкала от удовольствия. Только после второго куска, когда всё внутри уже запело от сладкой истомы, она наконец поднесла чашку к губам и сделала первый глоток.

Она почувствовала шевеление на языке. В ту же секунду свинцовая тяжесть вдовила её в стул, не оставляя шанса выплюнуть это мерзкое копошение, затаившееся в нежной неге крема. Мир стал невыносимо плотным. Тошнота подступила к горлу, её вырвало — но не физически, а куда-то глубоко в само нутро; даже спазмы были фантомными, скованными онемевшими мышцами.

Тело бессильно откинулось на спинку. Неподвижные, налитые свинцом зрачки выхватили потолок. Рыжее месиво на нём пульсировало и кишело. Мягкие, покрытые хитином тельца — от светло-желтого до темно-коричневого — казалось, сползлись сюда со всего микрорайона. А в следующую секунду они стали осыпаться дождем.

Шевеление в волосах. Насекомые, падающие прямо на открытые зрачки и в панике разбегающиеся по лицу. Кухню заполнил сухой шелест тысяч лапок, напоминающий шорох осенней листвы. Пара тараканов юркнула в ноздри. В правом ухе возник нестерпимый зуд. Рот Инны был приоткрыт, и в него, срываясь с потолка, сыпались новые и новые живые капли, отчаянно пытаясь выбраться из влажного плена. Крик ужаса вырвался лишь глухим, почти бесшумным мычанием.

Одеяло онемения сорвала чья-то невидимая рука. Инна истошно заорала, заходясь в первобытном танце: она яростно смахивала с себя хитиновую массу и исступленно отплевывалась. Голос сорвался, и она с визгом помчалась в туалет. По дороге её трижды вырвало — этот поток казался вечным.

Обняв унитаз, она выворачивалась наизнанку. Из желудка уже ничего не выходило, но Инна в безумии совала пальцы в горло, будто стараясь спустить собственные кишки в канализацию.

— Красавица... — послышалось из коридора. Это вернулась с прогулки бабушка, Наталья Григорьевна. — И когда только успела? С утра в милицию ушла, еще обед не на пороге, а она уже готовая. Хороша ты погулять, погляжу. Тюрьма по тебе плачет. Ой, плачет!

Истошный вопль бабули, зашедшей на кухню и увидевшей рыжий ковер на стенах, немного разрядил психоз.

«Таракашки в гостях у Наташки... Слепая, а что надо — видит», — гортанно расхохоталась Амазонка, чередуя безумные смешки с позывами к рвоте.

— Тащи воды! — крикнула она. — Трезвая я! Видишь, что творится? Травят, наверное, в подъезде, вот я и траванулась. Давай скорее воды!

По обоям на кухне скользнула тень девушки, спустилась на пол и бесследно исчезла. В это же мгновение мониторы в отделении реанимации забились в странном ритме. Пятно на правом бедре Лизы увеличилось, сползая почти до колена. Она улыбалась.

«Видно, в коме тоже видят сны», — отметила про себя медсестра, вздохнув с облегчением, когда аппаратура снова заработала устойчиво.

Жатва зазеркалья. Глава 3. Плата сполна

«Обжора, — ворчал про себя Александр. — Будет на зоне поваром. Отсидит в своей съестной среде. Живот набить — всё её счастье. Будет и там пиршествовать, а мне отдуваться за всех, баланду хлебать».

Когда он перешел дорогу и поравнялся с остановкой, какой-то дед попросил у него сигаретку. Александр лишь молча оглянулся и развел руками, показывая, что не угостит, после чего ускорил шаг. Ему хотелось поскорее скрыться от всего социума и вздремнуть часок-другой. После хорошего сна мир всегда приобретал иные краски, а мрачные тона прошлого оставались лишь лёгкой дымкой. Этим приемом он пользовался часто: разбил дома зеркало — спит к приходу родителей; получил двойку или нашкодил на улице — в сон. Это был его безотказный способ притушить любое напряжение.

Отвернувшись от деда, он рванул вперед и тут же получил резкий удар в глаз. На столбе, слишком низко, была прикреплена металлическая табличка с расписанием автобусов — на неё-то он и налетел левой стороной лица. Отборная брань посыпалась на остановку: на того карлика-монтажника, который не мог повесить жестянку выше, на деда, отвлекшего его от дороги, на всех курильщиков мира и бог весть на кого еще.

— Позвоню в ЖКХ! — возмутился старик вслед. — Надо же так низко прибить! Пусть перевесят, а виновных накажут. Так и убиться недолго!

Держась за глаз, Александр зашел за дом и свернул к подъезду. Он не переставал ворчать, переключившись теперь на Инну — в нем начинала закипать к ней откровенная ненависть.

Оставалось только протянуть руку и открыть дверь, как силы вдруг стекли в кроссовки и ушли в почву, заискрившись невидимыми струйками в сторону густой травы.

«Сотрясение схлопотал, не иначе. В довесок ко всей радости», — пронеслось в голове. Глаз заплыл, веко раздулось над ссадиной. «Оккупантов на лавке нет... сидят, небось, старухи в засаде».

Он ощутил деревянную твердь под задом в последний момент перед падением. С облегчением вздохнул: не мимо.

И тут со стороны потянуло тухлятиной. Александр слишком хорошо помнил этот запах — так пах труп кошки, который они когда-то убирали на дачном огороде. У подъезда вечно стояла пластиковая тарелка с объедками — прикорм от «добрых» соседок.

«Прикормили, ведьмы. Не двор, а питомник. Весь мир у них, видите ли, голодный».

Его передернуло от воспоминаний: когда он был малышом, к нему тянулись сморщенные руки с особым старческим ароматом, протягивая липкую карамельную конфетку.

«А еще эти голуби... Загадили всю детскую площадку. Радость им, видите ли, птичек покормить, а дети должны по этой заразе бегать». Один раз он упал там и содрал локоть — на том месте потом выросла уродливая бородавка.

За спиной, из густой зелени, послышалось шуршание, будто кто-то тащит по земле тяжелый мешок. В ту же секунду острая боль пронзила щиколотку — чьи-то клыки вошли в плоть. Александр хотел вскочить, отдернуть ногу, но самым страшным было то, что он сам почувствовал себя тем самым мешком: безжизненным, вязким и тяжелым. Ногу безжалостно терзали, а густой запах разлагающегося тела перехватывал дыхание.

Он уже готов был потерять сознание, как вдруг его отпустило. Силы вернулись. Соскочив с лавки, он яростно стряхнул с ноги вцепившуюся в нее дохлую дворняжку. Пинком другой ноги он попытался отбросить мертвую плоть, но та, словно мастика, обволокла подошву и прилипла к ней липким, склизким телом. Александр отскочил в сторону, и его крик в этот момент больше напоминал утробное рычание.

Труп собаки валялся на асфальте грязной тряпкой. Один глаз выпал, из проваленного бока торчали ребра, в которых копошились белые тельца опарышей. А в темноте подвального окна вдруг сверкнули призрачные белки девичьих глаз — складки кожи вокруг них сложились в подобие торжествующей улыбки.

Александр не просто ворвался домой — он обрушился в квартиру всей тяжестью своего ужаса. Казалось, он разом забыл родной язык: мычал, ломал слова и исступленно тыкал пальцем в разодранную штанину. В кроссовке хлюпала кровь. Оставляя на линолеуме алые следы, он метнулся в ванную. Не снимая брюк, прямо в обуви он сунул ногу под кран, затем рванул штанину вверх и наконец отбросил кроссовок. Липкий, пропитанный сукровицей носок с влажным шлепком упал на кафель.

— Быстрее, мама, дай перекись! Столбняка бы не было! — кричал он, захлебываясь слюной. — Ладно бы живая собака, это полбеды... Но дохлая, мама! Дохлятина! Ты чувствуешь эту вонь? Спаса нет, я задыхаюсь!

В безумии он схватил отцовский лосьон после бритья и почти целиком вылил его на себя, пытаясь утопить запах тлена в дешевом аромате «морской свежести».

— На, держи, — мать в суматохе протянула ему пузырек хлоргексидина.

Александр схватил «спасительную» жидкость и жадно вылил её на рану.

— Что за хрень?! Даже не шипит! Просрочена она у вас, что ли? Перекись есть?!

— Это лучше перекиси, Саша...

— Я просил перекись! — сорвался он на крик. — То — верное средство, а это вода какая-то. Тащи скорее! Что там за зараза в меня попала — один бог знает.

Пока мать бегала по квартире в поисках другого пузырька, он в исступлении вылил на разодранную ногу остатки лосьона.

— Нет перекиси, всё обыскала, — мать вернулась, тяжело дыша. — Дай-ка сюда... — Она притянула его голову к себе и начала чем-то мазать скулу под заплывшим глазом. — Это «Бадяга», крем от синяков. Легче станет.

— Ё-моё, как же воняет! — Александр дернулся, пытаясь высвободиться. — Неужели ты не чувствуешь?! Посмотри на эту слизь на джинсах. Я пнул псину, вот след остался, от него и несет мертвечиной!

Джинсы были отправлены в полет вслед за носком. Слизь просочилась сквозь плотный деним, отпечатавшись на бледной коже голени дегтярным пятном. Александр с остервенением принялся оттирать его мочалкой, но скверна стойко переносила все нападки, не желая покидать плоть.

Мать теперь больше переживала за психическое состояние сына, чем за саму рану. Рассказ о том, что его покусал труп собаки, окончательно убедил её: парень где-то распорол ногу о штырь, а всё остальное — бред переутомленного мозга. Тем более что никакого гнилостного запаха она не чуяла.

Отец отпросился с работы и быстро подкатил к подъезду на своих старых «Жигулях». Александра отвезли в травмпункт, где ему наложили швы и влепили первый укол от столбняка прямо в живот, назначив курс инъекций на несколько дней. Пока врач заполнял бумаги, мать едва слышно прошептала отцу на ухо, что после выписки им не помешало бы навестить психиатра.

К вечеру Александр немного успокоился. Тухлятину на улице так и не нашли, и это окончательно убедило его: всё привиделось. Ногу, скорее всего, цапнул обычный бездомный пёс — такие стаи иногда появлялись в районе, а отлавливать их никто не собирался. Родители решили с утра обзвонить инстанции и «навести порядок».

Мытарства в тесной однокомнатной квартире закончились ещё в восьмом классе. Теперь у него была своя комната с выходом на лоджию в современном кирпичном доме. Ночь стояла душная, тяжёлая; дверь на лоджию почти всё лето не закрывалась, впуская в спальню хотя бы иллюзию свежести.

Александр всегда спал под одеялом — и в зной, и в стужу. Сегодня он закутался с головой, желая поскорее «отрубиться» и забыть этот склизкий, липкий день. Его врожденная способность засыпать в любой обстановке обычно выручала.

— Ты можешь уснуть даже стоя на одной ноге, — смеялся когда-то отец. — Солдат спит, а служба идёт.

И это была чистая правда. До этого момента.

Кровать вдруг тяжело, с вязким хрустом пружин, просела. Кто-то медленно, с чавкающим звуком, будто ступая по болоту, сел на самый край, возле его ног.

В нос ударил густой, нестерпимо сладковатый смрад тлена. Это был запах влажной земли, разлагающейся плотью и той самой «дохлятины», от которой Саша задыхался у подъезда. Желудок мгновенно подкатил к горлу, а тело, привыкшее спасаться сном, вдруг превратилось в чужой, парализованный мешок.

— Пап… — хрипло, сквозь силу выдавил он, не смея пошевелиться под одеялом. — Пап, иди спать… Я… я не могу избавиться от этого запаха…

Прохладный воздух с лоджии коснулся кожи сквозь ткань. А следом — что-то ледяное, склизкое и тяжелое, как мокрый мешок с песком, медленно провело по его здоровой голени, оставляя за собой липкий, не засыхающий след.

Сердце Александра ухнуло куда-то в пятки и замерло. Безумным рывком, будто срывая с себя кожу, он сбросил одеяло с головы.

На краю кровати сидел Утопленник.

Его голова была неестественно вывернута, почти лежала на плече. Один глаз полностью вытек, оставив чёрную, сочащуюся дыру; второй — мутный, покрытый белёсой плёнкой — неподвижно смотрел на Александра. Кожа на лице висела рваными, серыми лоскутами, сквозь которые проглядывала осклизлая кость. Из разорванного, гниющего горла медленно сочилась густая чёрная жижа, капая на белую простыню тяжёлыми вязкими каплями, которые тут же расплывались дегтярными пятнами — точь-в-точь как то, что он оттирал в ванной.

А в дверном проеме лоджии, в лунном свете, скользнула тень Лизы. Она не улыбалась, нет. Она просто смотрела, и в её призрачных зрачках отражался весь этот ад.

Мертвец сидел абсолютно неподвижно. Только его грудная клетка едва заметно, с натужным скрипом ребер, поднималась и опускалась — будто внутри, в глубине сгнивших легких, еще билось что-то чужое, пытающееся дышать. Изо рта, заменяя слова, тянулась густая темная слюна, смешанная с осклизлыми кусками чего-то гнилого.

Александр хотел закричать, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий, тонкий писк, похожий на писк раздавленного насекомого. Он попытался отползти назад, вжаться в стену, но тело превратилось в чужую, неподъемную массу. Страшная, парализующая слабость, вытянутая Лизиным «насосом», приковала его к матрасу.

Труп медленно, по-змеиному, наклонился вперед. Из разорванного горла вырвался тихий, влажный хрип, будто пузыри воздуха выходили сквозь сточную воду. Запах стал невыносимым, он забивал ноздри, проникал в поры, пропитывал всё естество Александра.

В следующую секунду мертвец резко дернулся, словно внутри него лопнула последняя струна, удерживающая плоть. Глаза закатились, обнажая мутные белки, и он тяжело, мертвым мешком, рухнул на пол в узкую щель между кроватью и стеной.

Раздался глухой, влажный шлепок — так падает сырое мясо на кафель бойни.

Тело еще несколько раз судорожно дернулось в конвульсиях, пытаясь подняться, а затем окончательно затихло, нелепо раскинув руки. Из-под него начала медленно, с едва слышным шипением, растекаться темная маслянистая лужа.

Александр смотрел на это широко раскрытыми, безумными глазами. Воздух в комнате окончательно превратился в яд. Из его груди вырвался не крик — а долгий, хриплый, животный вой, переходящий в ультразвук.

Он сжался в комок у самого изголовья, вцепившись пальцами в волосы с такой силой, что на ладонях остались клочья, и завыл снова — громче, отчаяннее, уже не в силах остановиться. Вой перешел в безумный, прерывистый смех. Александр хохотал и рыдал одновременно, раскачиваясь вперед-назад, не в силах отвести взгляд от осклизлого тела, лежащего в его собственной, когда-то безопасной комнате.

***

Инна долго не могла уснуть. В голове крутилась колючая метель из обрывочных мыслей, а к горлу периодически подкатывала кислая тошнота. Она из последних сил старалась не вспоминать то, что произошло на кухне — вытесняла, затаптывала эти образы в подсознание. «Утром... утром разберусь, — твердила она себе, как заклинание. — Пойду в управление, выясню, кто и чем травит насекомых. А сейчас нужно просто провалиться в темноту».

Братья тихо посапывали в соседних кроватях. Инна слушала их ровное дыхание и молча, до скрипа зубов, завидовала им, ворочаясь с боку на бок. Наконец изнуренное тело сдалось, и она рухнула в тяжёлый, гнилой сон, больше похожий на обморок.

Под утро правая рука онемела, будто придавленная могильной плитой. Инна попыталась перевернуться и поморщилась: постельное бельё стало странно влажным и скользким, словно его окунули в мазут. Прикосновение к ткани вызывало судорожное омерзение. Всё тело ныло, кости ломило так, будто она всю ночь разгружала вагоны с сырым углем.

С трудом, превозмогая свинцовую вялость, она нащупала телефон и полоснула по комнате лучом фонарика.

В следующую секунду из её горла вырвался жалкий, захлебывающийся всхлип.

Простыня и подушка заросли густой, маслянистой плесенью. Грибница пульсировала всеми оттенками разложения — от бледно-ядовитого зеленого до угольно-черного. С потолка, прямо над её лицом, медленно свисали длинные, склизкие нити плесени. Они лениво покачивались, словно щупальца живого существа, нащупывающего добычу.

Инна взглянула на свои руки и едва не лишилась рассудка. Кожа на глазах превращалась в пергамент: она стремительно сохла, желтела и собиралась в глубокие, старческие борозды. «Амазонка» таяла, превращаясь в дряхлую старуху. Пальцы, еще вчера ломавшие чужие воли, теперь дрожали и скрючивались, отказываясь слушаться.

В углу комнаты, в самом густом сгустке тени, стояла Лиза. Она была бледной, почти прозрачной, но в её облике чувствовалась торжествующая сытость. Из её вытянутых, неестественно длинных пальцев тянулись тонкие, светящиеся нити. Они, как иглы, впивались в расширенные вены Инны. Лиза качала. Ждно, ритмично, перекачивая жизненную силу «соплеменницы» в бабушку, спящую за стенкой.

Инна широко раскрыла рот, чтобы закричать, позвать на помощь, но голоса не было — только сухой хрип.

Она почувствовала внутри, глубоко в гортани, тошнотворное шевеление. Короткий, лающий кашель содрогнул её тело — и из приоткрытого рта, извиваясь и шлепаясь на заплесневелое одеяло, полезли толстые, слепые белые черви.

Собрав последние, тающие силы, Инна сползла с кровати. Тело ощущалось чужим, дряблым и нелепым. На четвереньках, цепляясь скрюченными пальцами за линолеум, она поползла в туалет. Там её снова вырвало — густой, пульсирующей массой из хитина, слизи и белых слепых личинок. Зрение стремительно гасло, мир тонул в мутном, гнилостном тумане.

Дверь в туалет была распахнута настежь. Из коридора донёсся неестественно бодрый, звенящий голос бабушки:

— Что за дрянь ты вчера лакала, Инка? Совсем докатились… На, держи воду, промой потроха. А у меня, представляешь, чудо случилось! Открыла глаза — и всё вижу чётко, как в девках! Катаракта проклятая исчезла, зрение вернулось!

Бабушка Наталья Григорьевна шагнула в дверной проем и замерла, выронив ковш.

На кафеле, среди рвотных масс и копошащихся насекомых, сидела старуха. Жёлтое, изрезанное глубокими бороздами лицо, провалившиеся глазницы и абсолютно пустой, выпитый взгляд. Но фигура… эта мощная когда-то спина и африканские косички, теперь седые, спутанные и похожие на пучки грязной пакли, — их нельзя было перепутать ни с чем.

— Инна?.. — прошептала бабушка, и голос её дрогнул, срываясь на стон. — Господи… Инночка, неужто это ты?

Инна хотела ответить, рванулась вперед, но из горла вырвался лишь слабый, хриплый свист — легкие превратились в сухую труху. Ноги не держали, они подкашивались, как ватные подпорки.

А в углу, прямо за спиной прозревшей старухи, тень Лизы медленно, с наслаждением скользнула вдоль стены и впиталась в обои, оставив после себя лишь легкий запах озона и сырой земли.

На лице Лизы, застывшем в зазеркалье этой комнаты, играла тихая, сытая и бесконечно довольная улыбка. Жатва была окончена.

***

Через пять дней Лиза очнулась. В тот же самый час в городской больнице почти одновременно испустили дух семеро пациентов: трое стариков в терапии, женщина после плановой операции и двое мужчин в инфекционном боксе. Никто из врачей не смог объяснить, почему их сердца замерли в одну секунду, словно невидимая рука разом выдернула из них штепсель жизни.

А Лиза просто открыла глаза.

Она лежала неподвижно, впиваясь взглядом в стерильную белизну потолка. В палате царила мертвая тишина, нарушаемая лишь мерным, уверенным писком мониторов. Пульс был ровным и пугающе сильным. Медсестра, менявшая капельницу, вздрогнула и выронила шприц, когда встретилась с ней взглядом.

— Лиза?.. Ты… ты слышишь меня? — прошептала она.

Девушка медленно, с тягучей грацией повернула голову. Взгляд был чужим — тяжёлым, бездонным, совсем не детским. В его глубине плескалась древняя, холодная вода стоячих болот.

— Да, — отозвалась она. Голос был прежним, Лизиным, но в нем проросла новая, низкая, вибрирующая нотка. — Я здесь.

Она села на кровати, и простыня сползла вниз. Там, на правом бедре, где раньше темнело обычное родимое пятно, теперь пульсировало нечто чужеродное. Тёмно-бурое, почти чёрное, оно медленно расширялось и сжималось в такт её новому сердцебиению, словно в теле забилось второе, теневое сердце. От него по бледной коже змеились угольные прожилки, врастая всё глубже в плоть, в кости, в самую суть.

Лиза нежно провела пальцами по пульсирующей метке и едва заметно улыбнулась.

В этот миг прежней Лизы больше не существовало. Где-то в генетических лабиринтах её существа пробудилось нечто древнее, выпестованное веками в тине гиблых топей. Наследница утопленниц и сожжённых ведьм, чьи души столетиями не находили покоя, наконец-то обрела достойный сосуд.

Метка на теле пульсировала всё яростнее, диктуя волю, которой не было места в мире света. Лиза посмотрела на замершую в ужасе медсестру и произнесла мягко, почти ласково:

— Не бойся. Теперь всё будет по-другому.

За окном палаты, вопреки прогнозам, мгновенно сгустились иссиня-чёрные тучи. В комнате резко похолодало, и от пола потянуло тяжёлым, сладковато-гнилым запахом болотной тины и озона.

Родимое пятно продолжало биться под кожей, как живое существо, которое наконец-то вернулось домой. И это существо было бесконечно голодным.

Друзья, история Лизы завершена, но тьма не уходит. В следующую среду — начало новой, еще более опасной игры. Таро, большие деньги и озеро, которое не умеет хранить секреты. Не пропустите пролог «Отсчет пошел»