Жменька жути

Иные времена

Гора дымила днями и ночами словно вулкан. Но ее активность не была природного происхождения. Из сотен жестяных и каменных труб не прекращая валил густой дым. В толще каменных стен гремели стальные механизмы. Сквозь узкие, словно бойницы окошки наружу струился яркий свет. Множество мощеных дорог переплетались возле горы будто нити в центре паутины. Вдоль дорог громоздились дома тех, кто работал и жил для того, чтобы гора никогда не затихала. Широкие дороги тянулись в разных направлениях, пересекая долгие кварталы складов и хранилищ. Постепенно избавляясь от брусчатки, они стелились вдоль обширных ферм. Затем их горизонтали, утоптанные множеством копыт, ног и колес терялись в холмистых равнинах, глухих лесах и скалистых предгорьях. По этим дорогам беспрестанно шли обозы. Они везли различные товары к горе и от нее. Груженые конвои стремились в города по всему королевству и даже до столицы. Каждый, у кого в кармане была хоть одна монетка, мог попробовать продукты, производимые горой. Мясокомбинат столовой горы кормил всех в королевстве.

Когда-то это место было диким и живописным. Невысокая столовая гора возвышалась над холмистой равниной, поросшей кустарником и группками изящных деревьев. В неглубоких лощинах струились кристально чистые речушки. Тут и там порхали бабочки, носились стрекозы и пели птицы. Полевые цветы благоухали под лазурным небом. Тихие звездные ночи кутали этот край в серебро и индиго. Стада тучных копытных лениво бродили тут и там не зная страха. Однажды здесь появились люди. Они бежали от темного прошлого и жаждали светлого будущего. Они разбили здесь лагерь. Они зажили охотой, оставив своих демонов позади. Они убивали зверей и рыб, которые поколениями жили в этом краю, задолго до появления королевства, и задолго до самого человечества. Лагерь ширился и его посещало все больше людей. Взамен честному бартеру пришел звон монет. Золото изменило этот лагерь, так же как и сам лагерь некогда изменил этот дикий край. Теперь здесь царили золото и кровь. Палатки сменились деревянными лачугами, а затем и домами из камня и бруса. Упругая трава тропинок обернулась колючей пылью дорог. Огонь костров стал светом уличных фонарей. Щебет птиц и урчание речушек уступили гудению механизмов и рокоту человеческих дел.

Тихие асселины и пещеры столовой горы расширились до гротов и залов. Неровные каменные стены покрылись досками, плиткой и железом. Укромные недра превратились в цеха. Вдоль стен и потолков появились трубы, кабели и жужжащие лампы. Тут и там раскинулись узкие рельсы. По ним сновали тележки и вагонетки, наполненные свежей плотью. Сквозь плато на вершине горы пробились остроконечные постройки и трубы, попирая звезды. Густой жирный дым заволок небо. Иногда над молодым городком пахло хорошо, но чаще - ужасно. Угрюмые ветры сменили платья цветочных ароматов на саваны из серой пыли трактов, пропитанных вонью производственных отходов. Над фермами не прекращал клубиться болезненно-желтый шлейф животных нечистот.

Местные жители быстро приучились отличать едкий запах куриного помета от кислого смрада свиных потрохов. Появлялись новые приметы: «Крупой утром пахнет гречневой - в барах людно будет вечером». Поселение окольцевалось гектарами ферм. Дома стали расти в высоту, наползая друг на друга. Одна остроконечная крыша соревновалась в крутизне с другой. Застройка становилась столь плотной, что старые улицы переставали видеть дневной свет. Широкие мостовые превращались в тоннели, скрываясь в тенях нависающих фронтонов. Мясокомбинат развивался, получая все больше контрактов, все чаще совершал поставки в разные уголки королевства. Снабжал продукцией на любой вкус и кошелек каждого желающего. На месте дивного оазиса родилась колоссальная промышленность, взросшая на мясе, костях и крови. На мечтах, амбициях и го́ре.

Мясокомбинатом владели люди, пришедшие сюда вначале. Точнее, владел всем этим местом лишь один человек. Человек, у которого был план. Остальные же люди, которых ранее он называл своей бандой, во всем ему подчинялись. Они звали этого человека - боссом. Они делали все, что он прикажет. Взамен, он наполнял их карманы золотом, кровати - пассиями, а стаканы - алкоголем. Босс жил высоко над городом, в особняке, построенном на плоской вершине столовой горы. Его величественный, но безвкусный дом ограждал парк. Вместо цветников парк был полон гротескных статуй, привезенных из-за границ королевства. Эти статуи сваял народ, давным-давно уничтоженный солдатами королевства. Каменные изваяния стали наследием богачей и грозным символом превосходства сильных над слабыми. Трубы мясокомбината, проросшие сквозь свод горы, заменяли деревья в саду. Кирпич и жесть были их стволами, а кронами - удушливый дым. В особняке не прекращалась череда бурных вечеринок, грязных оргий и мрачных ритуалов беспрерывно сменяющих друг в друга.

Владелец особняка, мясокомбината под ним, и всех тех земель на которые ложился взгляд, стал по-настоящему богат и могущественен. Он даже не боялся открыто рассуждать о перенятии власти над королевством. Но рассуждал об этом лишь в залах своего особняка. За пределами столовой горы о нем знали мало. Лишь то, что говорили лояльные языки. Они рассказывали, что городом правит милосердный и благородный человек, который построил это место и основал вокруг город. Как он начал продавать щедрые блага этого края всем желающим и добился всего честным трудом. Говорили, что это место - город возможностей и заманчивых перспектив, а доказательством тому является неподражаемый господин в особняке. В честь такого экстраординарного человека устраивались праздники полные еды и питья. Праздники не были редкостью и посетить их мог каждый желающий, от мясника холодного цеха, до помощника пастуха. На этих празднествах мяса хватало каждому и эль лился рекой. Гуляния заканчивались с рассветом, когда непомнящий себя народ вываливался из баров на покрытые мочой и рвотой улицы. Кутилы приходили в сознание, мылись, одевались в чистые одежды и возвращались к работе.

Вскоре родились первые дети. Отпрыски города и окрестных земель. Это были люди без судьбы и будущего. Еще при зачатии они стали шестеренками в чудовищном механизме из плоти и стали. Детям с юных лет внушали мечты о лучшем будущем, связанным лишь со столовой горой и возможностью однажды забраться повыше в иерархии ее недр. Местных детей и гостей города водили на экскурсии по цехам, прививая любовь и желание стать частью этого мрачного места, пропахшего кровью и скорбью. Дети подрастали и шныряли повсюду, зарабатывая свои первые гроши. Они предлагали различные услуги местным и приезжим. Порой, эти услуги были столь омерзительны, что звезды ужаснулись бы, сумей они разглядеть происходящее сквозь морок, накрывший этот край будто крышкой саркофага. Нечто в этом месте, внутри столовой горы, манило все новых работяг с лихорадочным блеском в глазах. Что-то в это месте питало босса и его банду, зовущих себя благородными господами. Нечто не давало им стареть и умирать как остальным обитателям сего гнусного простора. В городе и его окрестностях частенько пропадали люди. Иногда - целые семьи. Приезжие и местные исчезали, будто бы их никогда не существовало. Их место занимали новые авантюристы, верившие в собственную исключительность, которая поможет им воссесть за одним столом с господами из особняка.

Внутри же мясокомбината всегда царили чистота и порядок. Все присущие производству запахи и звуки соблюдались в строгой норме. Множество инспекций из столицы штурмовали каждый закоулок столовой горы, но не находили ничего, к чему можно было бы придраться. Поначалу, корона негативно относилась к этому месту и всячески стремилась распустить непотребство, зародившееся вокруг горы. Но ненависть властей сменилась благосклонностью, когда первые деликатесы высшего качества стали поступать к верховным столам почти не нанося ущерба государственной казне. Сначала корона ослабила хватку, а затем и вовсе стала благодарным потребителем изысканных угощений, производящихся в элитных цехах мясокомбината, где обрабатывались самые редкие и экзотические животные. Вкуснейшие паштеты с кремовой текстурой и диковинными специями выпускались ограниченными партиями только для самых властных представителей знати. Стейки, вид которых напоминал узоры на витражах собора Алой церкви, отправлялись конвоями в сопровождении офицеров королевской армии. Слава об эксклюзивных деликатесах мясокомбината распространилась далеко за пределы государства.

Заказы яств в надменно-приказных формах игнорировались до тех пор, пока те не сменялись унизительными просьбами. Лишь тогда мясокомбинат подавал свои деликатесы к столам вельмож, сумевших сначала проглотить свою гордость, чтобы затем проглотить подачки человека, живущего в особняке над столовой горой. Маленькая империя, взросшая на благоприятной почве с каждым днем множила могущество и влияние. Праздники в городе становились пышнее и громче, а услуги в местных заведениях - невероятнее и противоестественнее. Ужас тесно переплелся с экстазом. Отчаяние слилось воедино с роскошью. Уродливый город тянулся к вершине столовой горы, становясь похожим на ступенчатую пирамиду, превышая размерами даже те, что покоились под вечными снегами в северных пустошах за пределами королевства. Кто-то даже стал называть город вокруг мясокомбината - второй столицей королевства. Шли годы, менялись наследники престола под короной, но это место оставалось прежним. Прежним оставался и человек в особняке на вершине города-пирамиды.

Однажды, на мясокомбинате произошел странный инцидент. Похожее и ранее случалось за долгие годы бесперебойной работы предприятия, кормившего мясом всех в королевстве. Столичные комиссии, получившие в городе свои представительства, беспрестанно следили за соблюдением законов королевства на производстве. Законы соблюдались беспрекословно. Чистота и порядок не ослабевали ни на мгновение. Несчастные случаи и смерти своевременно отмечались и устранялись без последствий для производства. Но тот странный инцидент не имел аналогов ранее. Во время очередной экскурсии пропали дети. Люди постоянно пропадали в городе, но на территории комбината - никогда. Последний раз ребятишек заметили вблизи цехов элитных деликатесов. Следов их дальнейшего пребывания на территории не обнаружилось и поиски завершились ничем. Меры были приняты, официальные документы подписаны, скреплены печатями и забыты в канцелярских бюро. Лишь человек в особняке знал, что произошло на самом деле. Во время тайного собрания его уведомили, что дети, отбившиеся от экскурсии, решили проникнуть в элитные цеха и полакомиться блюдами, которые доступны лишь королям. Стража заметила нарушителей и погналась за ними. Преследование закончилось несчастным случаем. Детей, словно диких животных, загнали на платформы промышленных мясорубок, откуда беглецы неожиданно сорвались в жернова механизмов. Докладу сопутствовали клочки одежды, найденные на зубьях механизмов.

Груз очередного деликатеса, в составе которого оказались ингредиенты, отсутствующие в оригинальной рецептуре, был своевременно направлен к заказчику. Обоз уже приближался к королевскому дворцу. Это был чудовищный инцидент и требовал скорейшего вмешательства босса. Но страшный доклад запоздал, ведь никто не желал брать на себя ответственность и нести мрачную весть своему господину. Из-за этой заминки члены королевского двора совсем скоро будут обречены отведать человечины. Босс воспринял просроченный доклад по-философски спокойно и велел не предпринимать никаких мер. Странным образом страшный инцидент принял неожиданный оборот. Вместо катастрофического скандала, на мясокомбинат прибыл срочный гонец с мольбой предоставить как можно больше подобного лакомства для праздника в честь заключения долгожданного мира с соседним королевством. Это угощение станет кульминацией на свадьбе сына короля с прекрасной дочерью нового союзника государства. У господина, жившего на вершине столовой горы всегда был план. Вскоре для королевства настанут иные времена. Для города настанут иные времена. Босс приказал переоборудовать цехи для новой дичи.

Цифровая шелуха

Музыка в наушниках ласкала его слух. Треки сменялись в плейлисте, похожие друг на друга и в то же время совершенно разные, как люди вокруг. Вечный ливень стучал по козырьку защитного капюшона. Гидрофобные плащи были для жителей Нижнего Города незаменимой частью гардероба, их второй кожей. Токсичная вода отскакивала от материи и лилась на асфальт, не знавший сухости. Подошвы высоких ботинок рассекали поверхность широких луж. Ливневые канализации давным-давно перестали справляться с обилием осадков. Большинство луж сливались в единые водные глади. В их рябом глянце отражались россыпи неоновых вывесок, которыми были облеплены фасады гигантских зданий. Дождевые воды струились по стенам и окнам жилых громадин, отчего их биобетонные поверхности становились похожими на лоснящийся мех какого-то исполинского существа.

Город и правда был похож на животное - невероятных размеров организм со множеством неоновых глаз, гудящими артериями магистралей и тяжелым дыханием механизмов в промышленных котлованах. Циклопические машины углублялись в мертвую землю на многие километры. Они были сконструированы в незапамятные времена и мало кто из ныне живущих понимал, о чем шепчут их стальные недра. Древние аппараты без устали генерировали кислород и очищали воду. Они даровали обитателям Города электроэнергию и утилизировали отходы их жизнедеятельности. Их незаметный труд был скрыт в глубинах планеты - так жителям было проще гнать от себя мысли, что они лишь паразиты, копошащиеся на теле этого колосса. Город даже заметил бы исчезновения людей с асфальтированной кожи своих улиц и из бетонных лакунов плоти.

Взгляд путника скользил по внутренней поверхности визора, которая целиком скрывала его лицо. Глаза изучали чудеса дополнительной реальности, воссозданной этим устройством. Жители Города никогда не снимали свои визоры, ведь сквозь экраны окружающий мир казался лучше, чем он был на самом деле. Изображение на экране окрашивало хмурые индустриальные пейзажи в яркие цвета и указывало путнику маршрут к ближайшей станции монорельса. Часть визора была занята трансляцией клипов, в которых ведущие дурачились на потеху своих подписчиков. Бессмысленные видео сменялись в непрекращающемся калейдоскопе абсурда.

Вокруг путника брела толпа людей, сгорбившихся от ливня и повседневных забот. Неоновые огни витрин и рекламных щитов окрашивали прохожих в одинаковые цвета, стирая их индивидуальность. Словно копии, обернутые в одинаковые плащи с голубыми масками визоров, они шагали по улицам бесконечного Города. Их отсутствующие взоры блуждали по личным информационным плантациям. Их разумы постоянно терзал аудиовизуальный шторм. Машины из металла и пластика исправно трудились в небе высоко над городом и глубоко под землей, а машины из плоти и крови устало топтали улицы. Таковы были будни последних дней древнего Города, покрывавшего всю планету.

Визор путника переключал трансляции, анализируя интерес носителя к тому или иному клипу. Алгоритм поиска не интересовался, желает ли раб, мнящий себя хозяином, самостоятельно подбирать контент. Мерцающая желтая линия маршрута извивалась между объектами и субъектами, маня следовать за собой. Убедительно огибая мегапилоны небоскребов, она ныряла на нижние ярусы по широким лестницам переходов, ведя своего человека до точки назначения, где капсулы поездов монорельса рвали тишину перронов, устремляясь на тысячи километров во всех направлениях. Наконец, путник добрался до станции, залитой стерильно-белым светом ламп. Пестрые баннеры, установленные на перроне между путей монорельса рекламировали все подряд. Рекламный фильтр в визоре принялся отмечать наиболее интересные предложения и акции, стоило путнику поравняться с очередным голографическим баннером. Весь этот спам скапливался в навязчиво мигающей области на границе периферийного зрения, предлагая навести на нее взгляд и отправиться в мир невероятной выгоды и восхитительных распродаж.

Стоя у края платформы, путник вдыхал запах озона и ждал поезда, который отвез бы его домой. Полупрозрачный поезд явился словно из ниоткуда. Вагон плавно сбавил ход, не издав ни звука. Двери бесшумно разошлись в стороны. Путник на мгновение удивился невиданной ранее модели поезда, но покорно последовал за желтой линией маршрута, настойчиво ведущей внутрь. Шагнув вперед, путник провалился сквозь иллюзорный пол вагона, воссозданный визором. Падая вниз, на монорельс, он беспомощно взмахнул руками, но не сумел издать ни звука от неожиданности.

Потратив последнее мгновение своей жизни на созерцание рекламы Убика за полцены, путник даже не обратил внимания на стремительно приближающийся к нему настоящий поезд и тем более он не заметил других пассажиров, падающих на рельсу вместе с ним. Поезд на полном ходу разрубил тела бедолаг, обманутых своими визорами. Порабощенные виртуальными развлечениями, пассажиры поверили в иллюзию, которая появилась на станции за несколько мгновений до прибытия реального поезда. Их останки сыпались в безлюдную пустоту между циклопических зданий, в промышленные обители грохочущих машин. На пустой перрон из вагонов вышли ничего не подозревающие пассажиры и разбрелись кто куда.

Проведя в вагоне около часа и проехав четыре сотни километров, путник вышел на улицу под ливень. Город вокруг совсем не изменился - то были пустяковые расстояния для его колоссальных размеров. Добравшись до родного сектора, путник преодолел остаток пути домой и скрылся в недрах небоскреба, заполненного коридорами, лестницами, лифтовыми шахтами и тесными апартаментами. Просочившись сквозь дверь своего жилища, путник сел в кресло и замер. Он стал еще одним призраком, чью личность визор воссоздал на основе собранных ранее данных. Утром он покинет свои апартаменты и продолжит слоняться по бесконечным улицам, имитируя жизнь в городе фантомов и теней.

Мыло

Глава 1

Алиса размышляла о том, что стала тратить на мыло слишком много денег.

С этими мыслями она погасила прикроватную лампу, устроилась поудобнее и уснула под привычные звуки шуршания кошки в коридоре.

Следующим утром, все еще оставаясь одной ногой во сне, Алиса склонялась над раковиной в ванной комнате и ощупывала свое отекшее лицо - расплату за бутылку красного сухого накануне в баре. Туда ее, в очередной раз затащили подруги чтобы «развеяться». Подняв с края раковины кусок лавандового мыла, она снова нащупала на нем странный дефект. Часть скользкой фиолетовой полусферы отсутствовала. Алиса поднесла кусок мыла поближе к еще не окончательно проснувшимся глазам, чтобы получше рассмотрела дефект. Великолепно пахнущий кусок мыла стал похож на полумесяц. Полукруглая часть, сантиметров пяти в диаметре, отсутствовала.

“Я же только вчера вечером достала этот кусок из упаковки!” Подумала она, проводя большим пальцем по впуклости на душистом куске.

Мыло и правда было совсем новым. Вчера вечером она даже не использовала его, израсходовав предыдущий кусок, хоть и не помнила этого из-за тяжелой винной дымки окутавшей сознание. Алиса хмурясь продолжала рассматривать ущербный кусок мыла. Она заметила четкий оттиск логотипа производителя на верхушке полусферы, а значит никто еще не растирал мыло в мокрых ладонях. Откуда же тогда взялся этот странный дефект с вертикальными бороздками по всему полукруглому вырезу?

“И воду тоже нужно экономить!” Спохватилась она, переведя взгляд на хромированный кран, из которого била струя теплой воды. Умывшись и приведя лицо в порядок, она оделась и прошла на маленькую кухню. Там приготовила себе незатейливый завтрак из пакетированной овсяной каши, бросив в нее нарезанный кольцами банан. Затем погладила лежавшую на боку кошку, которая совсем недавно поглотила полную миску фуагра - если верить позолоченной надписи на черном пакетике влажного кошачьего корма. Наконец, прошлась валиком для удаления шерсти по одежде и покинула свою уютную квартирку.

Разменяв в офисе очередной день, как две капли воды похожий на другие из бесконечной вереницы дней, сменявших друг друга в однообразном круговороте жизни, она вернулась домой аккурат к приезду курьера. Тот передал ей пакет с горячим ужином из ароматной лапши коробочке с иероглифом. Алиса не знала, что означает этот символ, будто вручную написанный на белом картоне красной тушью, да ей это было и не важно. Она закрыла за курьером дверь и обернулась к квартире, в которой было слишком тихой для нее. Будто пытаясь убедиться, что не одинока в целой вселенной, Алиса нагнулась и почесала пальцами с аккуратным маникюром спину кошки, которая весело вилась вокруг ее ног, оставляя на синих джинсах катышки белесой шерсти. Алиса скинула чешки и направилась в гостиную ужинать.

В этой тишине были и свои плюсы. Недавнее расставание со второй половинкой прошло на удивление легко, по сравнению с тем, как сложно было к этому самому расставанию приблизиться. В маленькой квартире сразу обнаружилось много личного пространства, а самое главное - появился доступ к большому плоскому телевизору, занимавшему почти всю стену компактной гостиной. Раньше, пребывая в отношениях, она никогда не видела свое отражение в черном зеркале экрана этого телевизора. Он постоянно был включен и по жидкокристаллическому экрану мельтешили пестрые образы из различных видеоигр. Ее мужчина обожал видеоигры и играл в них почти все свое свободное время, а когда не играл - смотрел стримы, ругая ведущего, будто тот проигрывал чемпионат мира по футболу. Она не была против такого хобби, бывают хобби и похуже, например - футбол. Не весь футбол - не та его часть, в которой подтянутые красавцы бегают по полю и гоняют мяч мощными ногами, а другая - темная сторона футбола, в которой обитают фанаты. Ее всегда пугали эти агрессивные и токсичные личности, давно забывшие каково это - самим выходить на поле, а то и вовсе ни разу не игравшие в футбол.

Алиса иногда проводила время наблюдая, как ее мужчина методично вминает кнопки в свой геймпад, уничтожая орды мерзких захватчиков, прибывших из других миров, или планет, или времен. Как он убегает от каменных червей, похожих на волосы в макросъемке верхом на коне, или внедорожнике, или кукурузнике. Как он ликует, совершая виртуальные подвиги, о которых грезит каждая мужская душа. Но не может совершить их в реальности. Не может потому, что в нашем скучном мире не бывает армий ходячих мертвецов, грозных драконов и трехметровых мутантах с руками-базуками. Мужчинам нашей скучной реальности приходится выполнять множество мелких подвигов - вынос мусора по утрам, покупка продуктов по вечерам и соблюдение правил дорожного движения. Эти подвиги недостаточно великие, чтобы насытить их эго. Поэтому, вечерами они до треска сжимают в своих руках маленькие пластиковые устройства и кричат в микрофоны наушников неприятные грубости.

Алиса стояла на пороге темной комнаты, по потолку которой пробегали лучи автомобильных фар рассеченные рейками жалюзи и наблюдала за проекцией воспоминаний о лучших временах своих отношений. Вот он - сидит на полу, а она на диване позади, обхватив его бока ногами, попеременно отправляя чипсы то в свой рот, то в его, периодически промахиваясь и пачкая щеку сырной посыпкой. Он даже не замечает этого, благодарно хмыкая каждый раз, когда ощущает на языке хрустящий ломтик. На экране телевизора продолжает греметь безудержное веселье и вскоре она чувствует давящую на виски головную боль, вызванную надрывным гудением игровой приставки, бесчисленными вспышками на экране и однотипными выкриками персонажей. Иногда она испытывала желание самой взять в руки пластмассовый бумеранг с кнопками и ворваться в фантастические миры, чтобы испытать те захватывающие захватывающие приключения. Тогда ее мужчина не отрывали бы от нее благоговейного взгляда и исподтишка фотографировал, хвастаясь перед друзьями, что его девушка - геймер.

Эти воспоминания принесли с собой чувство ностальгии, но не светлой, а полной тоски с запахом тлена. На языке отчетливо выступил вкус мартини. Этот напиток был ее единственным болеутоляющим от душевных травм в первые дни после краха отношений. Теперь дома ее встречала лишь ласковая кошка и звенящая тишина пустой квартиры, которую иногда нарушали рев мотоциклетных моторов и визг покрышек полуночных стритрейсеров. Там, где когда-то стояла игровая приставка, теперь располагался флорариум то ли с живыми, то ли с искусственными растениями. Это был подарок на день рождения от коллег из офиса. Никто не объяснил Алисе как ухаживать за этим миниатюрным садом, ограничившись лишь намеками, что эти причудливые растения напоминают ее саму - такую же загадочную, чарующую и неприхотливую. Приятно было слышать эту заранее подготовленную фразу, тем более, что крохотные кустики с пухлыми листьями внутри конической стеклянной клетки и впрямь казались очень загадочными и красивыми.

Разглядев свой силуэт в отражении экрана телевизора, она вырвалась наконец из пут раздумий и ощутила на своей руке горячее дыхание пакета с ужином, заполнившего пряным ароматом гостиную. Алиса расставила коробочки с едой на низком столике перед диваном и спешно приготовилась к вечернему просмотру дешевых исторических сериалов, в которых герои щеголяли в неправдоподобно чистых одеждах. Плотно поужинав, Алиса досматривала очередную серию душераздирающих страданий кухарки, чьи соблазнительные формы скрывались под мешковатыми одеждами с белоснежным передником. Девица из нищих крестьян всеми фибрами своей чуткой души желала быть с молодым господином - наследником богатого рода, но ее грезам не суждено сбыться из-за кастовой стены между ними. Или все же суждено, но для этого предстояло просмотреть еще пару сезонов.

Убрав следы своего пребывания в гостиной, Алиса отправилась на обязательный ежевечерний ритуал чистоты в ванную комнату. Полилась вода из-под крана и защелкали колпачки кремов. Алиса старательно привела в порядок свое тело, при взгляде на которое и не скажешь, что к нему уже подкрался четвертый десяток. Продавщицы на кассах в супермаркетах до сих пор просят ее предъявить документы удостоверяющие личность при покупке алкоголя или энергетиков. Закончив умывания, Алиса вновь бросила взгляд на кусок лавандового мыла, лежавший, как ему и положено, на краю раковины и удивилась, как такой простой мысли не удалось пробиться сквозь утреннее похмелье - кусок мыла был надкусан. Казалось, кусок был откушен человеком, но Алиса не желала смотреть на столь отвратительный ей теперь кусок мыла. Брезгливо сморщившись, она взяла его двумя пальцами, уронила в раковину, снова подцепила, покрепче стиснув ногтями и выбросила в металлическое мусорное ведро с откидной крышкой. Достала из шкафчика под раковиной новый кусок мыла, на этикетке которого красовались ягоды малины, лежавшие поверх смоченного росой листа лопуха. Она разорвала упаковку и уложила новое мыло на место старого. Теперь пространство вокруг раковины благоухало стандартным ягодным ароматом, в котором едва угадывались нотки малины. Омерзительный кусок лавандового мыла был забыт сразу, как только скрылся под стальной крышкой мусорного бака, смешавшись с использованными ватными дисками и другими средствами женской гигиены, скрученными в трубочки. Убедившись, что вокруг раковины не разбросаны ее волосы и общий вид ванной комнаты не изменился в худшую сторону, Алиса покинула ее, выключив свет.

Хоть теперь и не было рядом человека, которого могли бы смутить биологические образцы и странные мази на горизонтальных поверхностях ванной комнаты, Алиса не собиралась превращаться в неряху - вдруг решит пригласить гостя. Пожелав спокойной ночи кошке, глаза которой нетерпеливо блестели в предвкушении очередной еженощной охоты на воображаемых жертв населявших коридор, Алиса прошла в спальню и улеглась на кровать. За несколько мгновений до того как провалиться в сон, она опять подумала о злосчастном куске лавандового мыла. Вполне возможно, что при фасовке, кто-то из сотрудников на спор откусил от этого мыла кусок. С этими мыслями она уснула и в мутной дымке сна ей привиделась компания сотрудников склада, хохочущая над бедолагой, который с трудом сдерживал рвотные позывы и кашлял от горькой пены, пузырящейся во рту. Но чудак казался счастливым - он выиграл спор и стал богаче на пятьсот рублей.

Следующее утро встретило Алису пугающим открытием. Новый кусок мыла был надкусан. Преодолев ступор, она резко развернулась и побежала ко входной двери, пытаясь на ходу проглотить комок паники, набухший в пересохшем горле. Дверь оказалась закрыта, как и всегда. Пробраться в квартиру на двенадцатом этаже по отвесной стене, чтобы отведать мыла - казалось слишком абсурдной затеей. Куда проще было бы раздобыть его на прилавке любого круглосуточного супермаркета. Бешено скачущее в груди сердце гнало кровь к вискам. Ее шум, похожий на прибой штормовых волн мешал сосредоточиться. Алиса попыталась успокоить разбушевавшиеся нервы чем-нибудь рутинным и принялась готовить завтрак. Нарезая банан кривыми колечками, забыв предварительно его очистить, Алиса скользила языком по полости рта, но не обнаруживала там никаких следов мыла. Она предполагала, что вкус мыла должен быть похожим на пену от шампуня, но взвинченный рассудок упорно подсовывал ей вкус тарталетки с ягодами и взбитыми сливками.

“Какая ягода была на этикетке нового мыла?” Да не важно, черт бы ее побрал.

Алиса была уверена, что вчера новый кусок мыла был цел, а также она была уверена, что не ходит во сне. Она просто не могла сама отведать кусочек мыла, ведь в холодильнике есть куда более заманчивые продукты для ночного перекуса. На мгновение она задумалась о кошке, но сразу отбросила эту мысль - кошка ненавидела ванную. Для ее нежного носика там слишком резко пахло, а еще - иногда в той комнате приходилось терпеть помывки. Да и пасть у кошки была в разы меньше той, что оставила следы на новом куске мыла. Подгоняемая непреодолимым желанием покинуть квартиру как можно скорее, Алиса проглотила кашу даже не притронувшись к загубленным колечкам банана, наспех оделась, на прощание чиркнула ногтем по кошачьей макушке и выбежала на лестничную клетку. Она дважды проверила работоспособность замка, но совсем забыла воспользоваться валиком для снятия шерсти с одежды.

Глава 2

Рабочий день прошел как обычно - размеренно и скучно. Утренние события все еще занозой сидели в памяти, но беспокоили уже гораздо меньше, чем по дороге до офиса. Как только стрелки на циферблате гигантских часов, висевших над выходом из опенспейса достигли обеденного часа, Алиса дождалась пока ее коллеги покинут зал, пообещав догнать тех, кто предложил ей разделить столик за бизнес-ланчем, затем достала мобильный телефон из сумочки и набрала номер сестры. Сестра жила далеко и они виделись лишь по большим праздникам. Впрочем, они часто общались в социальных сетях, если можно назвать общением комментарии под фотографиями и отметки «мне нравится».

Старательно выдав свой звонок за спонтанный, обильно сдобрив его классическими вопросами о том и обо всем - от погоды, до нового рингтона на телефоне, Алиса как-бы невзначай напросилась в гости. Сестра, конечно же, оказалась озадачена столь неожиданным предложением, но отказать никак не могла, да и не хотела - сестры всегда отлично ладили в детстве и даже мечтали выйти замуж за одного и того же мальчика, когда подрастут. Они краснели и смущенно хихикали каждый раз, когда вспоминали это абсурдное желание, которое так сильно умиляло их маму. Сейчас же эти невинные детские грезы напоминали им сюжет фильма для взрослых, который оканчивался бы восторженными криками и выстрелами белоснежного конфетти.

Вечером того же дня Алиса собрала вещи в компактную дорожную сумку и запихнула туда давно не использовавшийся несессер. Она надеялась, что в нем окажется все необходимое ей для соблюдения гигиены во время поездки к сестре и пребывания там. Надеялась на это Алиса не потому, что ей было лень заглядывать внутрь несессера, а потому, что если бы там не оказалось чего-то нужного - ей пришлось бы идти в ванную, заглядывать в которую ей совсем не хотелось. Схватив дорожную сумку, задорно скрипнувшую кожаными ручками. Взяв дорожную сумку за кожаные ручки, Алиса подхватила кошку и выбежала из квартиры.

Вождение автомобиля всегда тяжело сказывалась на самочувствии Алисы. Она неплохо водила и это даже доставляло ей некоторое удовольствие, но она слишком быстро уставала от чувства контроля. Алисе казалось, что ни в ком из участников дорожного движения нельзя быть уверенным. Поэтому Алиса старалась предугадывать маневры каждого автомобиля и представлять себя на месте других водителей, чтобы избегать возможных аварийных ситуаций. Как бы громко Алиса не выкручивала музыку по радио, усталость давала о себе знать и глаза закрывались сами собой. Зато отлично помогали аудиокниги. Слушая голос чтеца, Алиса могла вести машину гораздо больше времени и даже немного расслабляться за рулем, по крайней мере до тех пор, пока аудиокнига оставалась интересной. Отправляясь в дальнюю дорогу, что случалось очень редко, она переслушивала книги проверенных авторов, в которых была полностью уверена - одного из из ее любимых писателей вполне заслуженно звали королем.

За время пятичасовой поездки Алиса выпила целых два ведра кофе - по крайней мере такими огромными ей показались порции, которые наливали в сети заправочных станций, установленных на пути. Стаканчики вмещали в себя всего шестьсот миллилитров ароматного напитка, но казались огромным в ее миниатюрной руке. Стаканчик закрывал почти весь обзор дороги, когда она поднимала его перед глазами, чтобы отпить сквозь маленькое отверстие в пластиковой крышке. Кошка же во время путешествия успела полежать на всех поверхностях в салоне - от плечей Алисы, до дорожной аптечки в шуршащем брезентовом чехле на молнии, лежащую в багажнике кроссовера. Аптечку эту Алиса ни разу не открывала и понятия не имела, что находится внутри.

Наконец Алиса добралась до небольшого городка с ухоженными фасадами зданий и свежевыкрашенными оградами вокруг зеленых насаждений. Свежевыкрашенные в желтые и зеленые цвета изгороди намекали своим видом о недавно прошедшем здесь Дне города. Алиса была почти уверена, что именно этот праздник повлиял на освежение городского пейзажа, так как не могла представить ни одного другого повода, ради которого стоило бы выделять крупную сумму из городского бюджета. Следуя навигатору, Алиса вырулила на улицу где жила ее сестра и под последними лучами заходящего солнца припарковалась на подъездной дорожке у дома. Аккуратные фасады двухэтажных частных домов выходили на улицу, названную в честь выдающейся исторической личности. Улицы с такими названиями были в каждом городе страны, но в отличии от одинаковых названий, они разительно отличались по внешнему виду. Этой улице повезло - люди ее населявшие любили это место или, по крайней мере, соблюдали законы о частоте и нормы общественного приличия.

Короткие ежики газонной травы застилали лужайки за коваными оградами вокруг невысоких домов. Молодые листья деревьев с выбеленными стволами и асфальтированные дорожки, разрисованные тут и там разноцветными мелками, внушали впечатление безопасности и спокойствия. Алиса давно отвыкла от подобных пейзажей, она жила в мегаполисе и любила его суетную атмосферу. А может, просто внушила себе, что любит ее. Ведь здесь, за сотни километров от городов-миллионников, жизнь была тише и спокойнее, но при этом ничуть не хуже. Здесь, куда ни посмотри, располагались лишь частные дома, заменившие собой дощатые домики на клочках земли простых дачных участков. Тогда, давным-давно, асфальт еще не покрывал местные дороги и каждый водитель, проезжавший по грунтовкам, чувствовал себя участником Ралли “Дакар”.

Теперь не было слышно криков домашних птиц и лая собак, сопровождавшихся запахами простой деревенской жизни. Сейчас здесь почти не осталось полиэтиленовых теплиц и вспаханных огородов, а те что до сих пор существовали - стали скорее экзотическим хобби, нежели жизненной необходимостью. Местные жители больше не работали на земле, они работали над землей - на этажах бизнес-центров, стеклянные громады которых добрались даже до столь отдаленных мест, как этот городок. Алиса заглушила двигатель своей машины и кошка открыла глаза, блеснувшие в сумерках уходящего дня. Она повела розовым носиком и широко распахнула ноздри от запахов дикой природы, мигом пробудивших в ней первобытные инстинкты. Дверь дома с массивной покатой крышей, под которой угадывалась мансарда, открылась и в янтарном прямоугольнике света образовался силуэт стройный женщины.

Выбравшись из машины, на плохо гнущихся от усталости ногах и ноющей поясницей Алиса схватила кошку и побежала к сестре, спускавшейся к ней с порога. Они крепко обнялись, как всегда делали это при встрече, поочередно чмокнув друг друга в висок. Агата погладила кошку и отметила, что та выглядит еще красивее, чем на фотографиях из соцсетей. Взяв пушистого путешественника на руки, она позвала сестру в дом и сразу предложила поужинать. Алиса не отказалась, хоть есть ей совершенно не хотелось - типичная реакция организма на переутомление. Алиса выросла в этом доме и уехала отсюда очень давно. С тех пор здесь многое изменилось.

Всегда испытываешь растерянность, когда откусываешь кусок от фрукта, похожего на сливу, но ощущаешь во рту вкус кислого помидора - как это бывает когда впервые пробуешь тамарилло. Или, когда попадаешь под крышу загородного дома, ожидая увидеть вокруг типичный дачный интерьер: стены, обшитые вагонкой, а на полу гостиной - бордовый ковер с персидским эслимом. Маленькую кухню, собранную из разных комодов и шкафов, стенки которых пестрят наклейками с изображениями машинок и супергероев. При виде этих наклеек в ноздрях мерещится запах жевательной резинки. Ожидаешь услышать запах оладьев, увидеть зеленые москитные сетки на окнах, прибитые к деревянным рамам маленькими гвоздиками или скобами строительного степлера, а на обеденном столе - полиэтиленовую скатерть, с изображением огромных лимонов и клубничин.

В этом доме не осталось ничего от тех воспоминаний. Именно поэтому Алиса оказалась так сильно растеряна, когда попала будто бы в апартаменты класса люкс на высотке Москва-Сити. Все здесь казалось новым. Гостиную от кухни отделяла лишь барная стойка, предполагавшая частые визиты друзей, обычно коротавших возле нее время в ожидании ужина за беседами с аперитивом. Обилие дерева в интерьере никак не намекало на близость к природе. Наоборот, вид идеальных форм, обработанных таким образом, чтобы придать им более насыщенный и богатый вид намекал, что природа бы не справилась лучше. Множество источников света, грамотно расположенных по всей жилой площади, создавали имитацию вечного золотого часа.

Один лишь элемент интерьера оставался неизменным сквозь года - мушиная липучка. Так Алиса с сестрой называли это нехитрое устройство в далеком детстве, до того, как этот деревенский дом превратился в современное жилье. Желтая лента свисала с кухонного потолка над раковиной из натурального камня, медленно раскачиваясь в потоках воздуха, выдуваемого кондиционером из гостиной. К ленте прилипло несколько черных, давно высохших мушиных тушек. Они отчаянно выгнулись в последних попытках вырваться из мертвой хватки клеевого раствора, в который угодили их брюшки. Они напоминали Алисе матросов, вцепившихся в раскачивающиеся мачты корабля, попавшего в шторм. Она тоже попала в шторм, но в отличии от этих мух смогла добраться до тихой гавани сестринского дома, где ее всегда ждали с распростертыми объятиями, готовые нежно чмокнуть в висок. А еще, угостить вином и мясным рагу, томящимся в мультиварке.

Беззаботно лепеча о недавних событиях, произошедших в ее жизни, Агата деловито передвигалась по кухне. Она открыла новую бутылку красного вина, достав ее из специального холодильника для напитков со стеклянной дверцей и налила рубиновый напиток в два огромных бокала. Размером бокал напомнили Алисе те стаканы кофе, которые она осушила по дороге сюда. В животе заурчало. Алиса почти ничего не съела за целый день. На языке образовалась неприятная горечь. С благодарностью приняв бокал из тонких, ухоженных рук сестры она сделала большой глоток. Терпкий виноградный вкус смыл неприятное чувство во рту и согрел горло.

Кошка топталась по ногам хозяйки, с подозрением оглядывая новую обстановку. Затем, слегка расслабившись и не обнаружив своими сверхъестественными органами чувств никакой опасности, она принялась расхаживать тут и там, осторожно нюхая незнакомые объекты. Алиса попросила у сестры ненужное блюдце и вынула из дорожной сумки пакетик с кошачьим кормом. Она громко зашуршала им и выдавила кусочки в желе на белое блюдце “Виллерой и Бох”. Кошка проигнорировала призыв к вечерней трапезе и продолжила свои исследования незнакомой местности.

Сестра предложила Алисе располагаться здесь как дома и уведомила, что на втором этаже уже застелила ей кровать в гостевой спальне. Алиса оттолкнулась от барной стойки, сама не заметив, как этот элемент интерьера притянул ее к себе, прошла в гостиную и уселась на мягкий кожаный диван перед огромным телевизором. Она поставила бокал на низкий стеклянный столик и устало облокотилась на упругий подлокотник дивана. Двух больших глотков из бокала, в котором вина, кажется, совсем не уменьшилось, хватило, чтобы по телу расползлась ленивая нега. Алиса медленно вращала головой, пытаясь припомнить, как тут все выглядело во времена ее беззаботного детства. Но с трудом могла это сделать. Тумбочка под телевизором содержала минимальный набор электроники, среди которой Алиса не обнаружила ничего похожего на игровую консоль.

А с таким гигантским телевизором только и пускаться в дальние опасные приключения, подумала она.

— Как насчет горячей похлебки для путешественницы? — окликнула ее Агата, не позволив в очередной раз соскользнуть в грустные воспоминания.

— Было бы неплохо, — ответила Алиса улыбаясь. — Но путешественнице нечем отплатить.

— Мы не возьмем с вас денег, госпожа, нам они ни к чему! — ответила сестра, поддерживая импровизацию.

Агата разразилась леденящим душу смехом и открыв крышку духовки несколько раз хлопнула ею, имитируя раскат грома. Кошка, которая пыталась в этот момент украсть шарик керамзита из вазона с юккой, подпрыгнула от неожиданности и бросилась во тьму прихожей, где заняла оборонительную позицию под обувным стеллажом. Сестры звонко расхохотались. Они будто вновь стали девчонками, которые ночами напролет зачитывались ужастиками Стайна под мягкими изломанными обложками. Сестры частенько выменивали эти книжки у соседских мальчишек и те с уважением во взглядах протягивали им это жуткое чтиво, не рассчитанное для сопливых девчонок. Поздними вечерами, с головой накрывшись одеялом, они шепотом спорили друг с другом, какую страницу выбрать - от этого решения зависело, куда отправятся герои рассказов. Одолеваемые зевками, они останавливались на самом интересном моменте, закладывали страницу мятой карточкой с черепашками-ниндзя и засыпали в обнимку - так было гораздо безопаснее, чем расходиться по своим кроватям в темной, полной жутких чудищ спальне.

— Ты все еще помнишь эту дурь? — поинтересовалась Алиса, растирая по щекам слезы от хохота.

— Конечно, я до сих пор читаю похожие книжки, правда уже в электронке.

— Их все еще пишут? Или это какие-то старые выпуски?

— Еще как пишут! Попадаются даже очень задорные сюжеты. Не то, что в наших старых книжках, заполненных классическими монстрами.

— Вот уж не подумала бы, что моя серьезная, взрослая сестра будет коротать вечера за детскими ужастиками!

— Они не детские! Это же золотая ниша - процветающий жанр в литературе! — комично вспылила Агата.

— Да я просто подтруниваю над тобой! – подняла руки Алиса, сдаваясь.

Агата погрозила ей пальцем и смешно сдвинув брови отвернулась к окончившей приготовление мультиварке. Помещение наполнили великолепные запахи печеного картофеля и тушеной говядины в густом соусе. Такие вещи как липучка от мух, детские страхи и блюда по семейным рецептам - никогда не меняются.

Ставя глубокие пиалы на столик перед Алисой, сестра сказала, что ее муж вернется только утром. Он сейчас летит где-то над Тихим океаном, возвращаясь из очередной командировки. Агата предложила засидеться допоздна, если Алиса захочет. Она конечно же захотела. Недавние переживания и страхи отсекло защитным барьером, который создавала эта хрупкая но сильная женщина, всегда готовая помочь.

— Я люблю тебя, сестренка, — произнесла Алиса, ничуть не смущаясь.

Моргнув от неожиданности, Агата взглянула на нее увлажнившимися глазами и ответила взаимностью.

Сытное рагу, вторая бутылка вина и нарезанный треугольниками камамбер, сотворили свою магию. Кошка выклянчила кусочек сыра, погоняла его по полу, а затем свернулась калачиком в кресле рядом с диваном. Вечер обращался в ночь. Сестры, укрывшись кашемировым пледом, смеялись и болтали обо всем подряд. По телевизору, на низкой громкости шел парад из «Монстров-монолитов» и других шедевров Золотого века кинематографа.

Глава 3

Сквозь москитную сетку настежь раскрытого окна в гостевую спальню просачивался свежий воздух. Едва пробудившись, Алиса вытащила из под одеяла ступни ног, чтобы их обласкало бодрящее дыхание ветра. Вдыхая запахи хвои и преющей в стогах травы на далеких полях, она открыла глаза. И правда, на природе пьётся легче, — подумала она, определяя состояние организма. Голова не болела и не гудела, ее лишь размеренно покидала вязкость недавнего пробуждения. Сев в кровати, Алиса осмотрела комнату, которую накануне так и не увидела - поднявшись по лестнице на неверных ногах она сразу завалилась спать. Вокруг было так же минималистично и модно, как в других местах дома. Светло-серые обои и белая шведская мебель гармонировали с синим небом и изумрудными макушками елей за окном.

Жалюзи тихонько стрекотали от набирающего силу ветра, гонящего дождевые тучи с севера. Алиса смотрела в окно и вдыхала вкусный воздух, пока не закружилась голова. От жизни в большом городе ее легкие словно сжались, связанные путами испарений. Теперь они освободились и Алиса дышала медленно, с наслаждением наполняя грудь чистотой. Смутившись своим восторгом от чистого воздуха, она улыбнулась, вынула из сумки несессер и отправилась в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок перед завтраком. Повесив несессер на крючок возле душевой кабинки, она нашла в тумбочке под раковиной стопку чистых полотенец и взяла одно сверху. Приняв душ и почистив зубы, Алиса спустилась вниз, на ходу собирая волосы в хвост.

— Ты уже подоила корову? — Поинтересовалась Алиса, увидев сестру за плитой.

Вокруг Агаты клубился аромат жареных бекона и яиц, медленно просачиваясь сквозь решетку вытяжки над головой.

— Как смешно, — улыбнулась сестра, оборачиваясь через плечо. — Ох уж эти городские с их шутками. Садись за стол, завтрак на подлете.

Стол был заставлен едой, словно завтракать собралась большая семья, а не две миниатюрные женщины.

— И как ты только умудряешься держать форму? — Поинтересовалась Алиса, почесывая макушку кошки, принявшуюся тереться о ногу.

— Люблю приготовить всего понемногу, чтобы не приходилось выбирать, что бы съесть. — пожала плечами сестра, сделав глоток кофе из огромной белой кружки. — Котя уже позавтракала, я дала ей один пакетик корма, что ты оставила вчера.

Сестра виновато покосилась на Алису.

— И еще, пушистая выпросила одно перепелиное яйцо, ничего страшного?

Алиса с наигранным упреком посмотрела на сидящую рядом кошку и поджала губы.

— Конечно ничего страшного - я должна была предупредить тебя о том, какая она манипуляторша.

Алиса села за стол и взяла в руки приборы, решая с чего начнет завтрак.

— Нет уж, — обратилась она к кошке, царапающей скатерть, вытянувшись вдоль ножки стола, — больше ничего не получишь, свое ты уже съела.

Она разрезала омлет на равные части, полила их сладким соусом чили и положила сверху каждого кусочка по колечку огурца. Сделала глоток свежевыжатого апельсинового сока и с аппетитом принялась за еду.

Когда завтрак подошел к концу, Агата поинтересовалась как Алисе спалось и нуждается ли она в какой-нибудь одежде или средствах гигиены. Алиса ответила, что привезла с собой все необходимое. По ее словам, этого хватило бы, чтобы прожить на необитаемом острове целый месяц, не испытывая особого дискомфорта. Разве что, бы здорово наполнить бутыль с жидким мылом в гостевой ванной, а то там осталось на донышке. Сестра нахмурилась, допивая кофе и ответила, что сейчас же пойдет и поменяет бутыль на новую, хоть и была уверена, что в предыдущей оставалось достаточно мыла. Этот ответ окатил Алису волной тревоги. На душе снова стало скверно. На днях приходили гости и израсходовали мыло, а Агата просто-напросто не углядела, так как пользуется хозяйской ванной и не посещает гостевую - обычное дело — принялась успокаивать себя Алиса, но без особого успеха.

Спустившись со второго этажа, сестра бодро заявила, что заменила мыло и спросила, чем Алиса хотела бы заняться сегодня.

Вздрогнув, погруженная в свои мрачные мысли, Алиса ответила, что не хотела бы мешать сестре работать и подумывала прогуляться по окрестностям, посмотреть как все изменилось за время ее отсутствия в родовом гнезде. Агата поблагодарила сестру за тактичность и пообещала, что на завтра устроит себе выходной и они смогут провести день вместе.

— Следи за небом, — посоветовала Агата, ополаскивая посуду перед тем как поместить ее в посудомоечную машину. — небо хмурится, и скорее всего, к обеду ливанет.

— Да, мам. — протянула Алиса, надела бейсболку и отправилась гулять.

Прохаживаясь по окрестностям, Алиса сверялась с картой в приложении своего смартфона. Деревня, в которой она выросла, превратилась в настоящий город и обзавелась собственным пригородом. Пыльные проселочные дороги и вросшие в землю избы, укрытые тенью яблонь за покосившимися серыми штакетниками заборов сменились широкими асфальтированными улицами и современными домами. Теперь, вокруг располагались модные особняки за высокими оградами из ковки и кирпича. Их окружали зеленые островки растений, высаженных по последним веяниям ландшафтного дизайна. На подъездных дорожках припаркованы дорогие автомобили. Хоть и чувство ностальгии, за которым Алиса отправилась в эту прогулку испытать не пришлось, она получила огромное удовольствие от прогулки по таким живописным и ухоженным местам, укрепляющим чувство уверенности в завтрашнем дне и изрядно очищающим мысли от тревог.

Как Агата и предупреждала, к обеду пошел дождь, незадолго до окончания прогулки. Промокшая насквозь, но очень довольная, Алиса вернулась в дом сестры и принялась заливать входной коврик водой, льющейся с нее.

— Говорила же тебе, — донесся голос из комнаты, служившей сестре рабочим кабинетом, — я слышу, как с тебя льются ручьи! Бегом в ванну, пока не затопила нас и чего хуже - не простыла!

— Да, мам. — Снова откликнулась Алиса, подавляя озорной смешок.

И когда это ее сестра успела стать такой зрелой? Из нее получилась бы отличная мать.

— Мужа еще нет? Я могу раздеться в коридоре?

— Можешь. Его еще нет, обещал приехать к ужину.

Раздевшись до трусов прямо на входном коврике, Алиса осторожно, чтобы не выжать лишней влаги на пол, скомкала мокрую одежду и понесла ее в ванную. Оказавшись внутри, она бросила сочащийся дождевой водой ком на кафель рядом с корзиной для белья и забралась в душевую кабинку. Вместо бутыли с жидким мылом на краю раковины лежал новый брикет твердого. Алиса хотела взять его с собой, но увидела внутри кабинки какой-то гель для душа и передумала. Закрыв стеклянную дверцу, она скрылась под водопадом горячего душа. Ванная комната наполнилась густым паром. Нежный и насыщенный аромат геля от «Взрослого алхимика» кружился вокруг, расслабляя тело и душу. Алиса вращалась под тугими горячими струйками, льющимися из массивной лейки над ее головой, пока кожа на подушечках пальцев не сморщилась и только потом решилась выключить душ. Нащупав на настенном обогревателе полотенце, Алиса насухо вытерлась. Поскрипев ладонью по поверхности зеркала над раковиной, она опустила глаза вниз, скользнув взглядом по новому куску мыла. Кусок был надкусан.

Сердце подпрыгнуло в груди, сделало двойное сальто и ударившись о горло рухнуло вниз к самым пяткам. Алису передернуло и затошнило от страха. В ребра под лопатками вонзились мириады ледяных иголок, вызывая табуны мурашек. Алиса попятилась прочь от раковины, оттолкнувшись от нее сильнее, чем стоило. Поскользнувшись на влажном кафеле она опрокинулась, взвизгнула и выбросила обе ноги вперед, больно ударившись копчиком о пол. Адреналин заглушил боль и Алиса принялась что есть мочи отползать от раковины с жуткой находкой. Она скрипела мокрыми ладонями и пятками по плитке пока не уперлась спиной в стену. Глаза Алисы расширились до предела, стремясь уловить чужое движение в заполненной молочным паром ванной комнате. Оглушенная шумом сердцебиения в ушах, Алиса нашла в себе силы подняться и выскочить из ванной. Оказавшись в спальне, она побросала свои вещи в дорожную сумку и под истерический скрип ее кожаных ручек побежала вниз.

Увидев ее с кухни, Агата выронила лопатку которой помешивала пасту в кастрюле, и та целиком скрылась под поверхностью кипящей воды.

— Что с тобой, дорогая? — воскликнула сестра.

Агата хотела спросить что-то еще, но слова застряли у нее в горле при виде маски ужаса, застывшей на лице сестры.

Алиса резко подхватила кошку, которая подошла к ней чтобы снова привязать свой запах, пропавший после душа и скрылась за входной дверью. Шокированная Агата так и осталась стоять у плиты, раскрыв рот.

Алиса распахнула заднюю дверь машины, швырнула на сиденье сумку, следом закинула кошку, отчаянным рывком добралась до водительского сиденья, завела двигатель и выжала полный газ. Разнеся в щепки часть хрупкого деревянного заборчика при выезде, Алиса устремила машину вдоль дороги. Она почти не соображала куда едет, наверное - домой. Туда ее повел подсознательный автопилот, который всегда ведет изнуренных и подавленных людей, которые не в состоянии думать о том, где бы скрыться от бед. В такие моменты удрученный мозг всегда направлял ноги домой. Алиса неистово гнала машину по улицам сонного пригорода туда, где сможет обрести покой. Она не знала где может быть такое место, но кроме дома ей больше некуда было возвращаться.

Алиса ехала уже три часа, и небо над крышей ее машины становилось все темнее, а ветви деревьев вдоль дороги клонились все ниже к земле. Их придавливал ветер, набиравший штормовую силу. Дождь то шел стеной, то затихал до слабой мороси, то снова обрушивался на мир вокруг, скрывая его из виду. Дворники мотались по лобовому стеклу, изо всех сил стряхивая с него толстый водяной покров, чтобы Алиса могла хоть на мгновение различить неясный силуэт дорожной полосы, похожей на спину плоского угря и белые нити разметки вдоль нее. За время этого бегства от эфемерного ужаса, Агата успела позвонить пару десятков раз, если не больше, но Алиса была не в состоянии ответить на вызовы. Она просто не знала что сказать и как себя вести, поэтому решила отложить разговор на потом, хоть и осознавала, как сильно сестра за нее волнуется. Алиса понимала, что выглядела тогда как сумасшедшая - с растрепанными влажными волосами и дрожащими перекошенными губами, схватила кошку и выскочила из дома под проливной дождь.

В голове стало понемногу проясняться и Алиса сбавила скорость, мучительно прикусив нижнюю губу. Куда же я еду? — бился в голове назойливый вопрос. Домой, откуда и сбежала к сестре? А от нее снова бегу обратно. Но дома никого нет, я не смогу просто так зайти туда и сесть на диван в темной квартире, — продолжала угрюмо рассуждать Алиса. Напор адреналина давно иссяк и во рту стало гадко и сухо, даже как-то пыльно и кисло. Желудок болезненно скручивало от голода, но при мыслях о еде становилось дурно до головокружения. Сначала Алиса подумала о своих подругах, но было бы слишком странно вот так спонтанно звать их к себе, да и скорее всего они пожелали бы встретиться на нейтральной территории. Возможно, они бы и сделали как она хочет, но в таком случае пришлось бы объяснять, с чем связано непреклонное желание остаться дома, объяснить которое она бы не смогла.

Оставался один вариант - он. Отчаянно надеясь, что ее бывший еще не обзавелся новой пассией, или не зависает где-нибудь с друзьями, или не таит на нее обиды, или… - решив отбросить все «или», Алиса взяла смартфон и воспользовалась быстрым набором, на котором бывший оставался назначен до сих пор. Звуковой сигнал в трубке оповестил о том, что телефон абонента находится вне зоны действия сети. Алиса оторвала экран от уха и взглянула на его верхний правый угол. Лесенка, обозначавшая силу сигнала отсутствовала. Не желая мириться с этим, Алиса упорно вызвала бывшего еще раз и снова услышала сигнал, не позволяющий звонку состояться. Разочарованно поморщившись, она протянула смартфон обратно к держателю, но промахнулась. Он упал на коврик пассажирского сидения, отскочил от него с глухим стуком и завалился под сиденье. Выругавшись, да так грязно, как не ругалась со школы, Алиса попыталась нашарить телефон, не сводя глаз с дороги.

Ничего не вышло. Сбавлять скорость Алиса и не думала, а включить свет в салоне было равносильно ослеплению. В голову пришла дурацкая мысль - позвонить самой себе же, чтобы по звуку и вибрации быстро определить местоположение смартфона в темноте под пассажирским сиденьем. Абсурдность этой мысли развеселила Алису и она выдавила из горла нервный смешок. Преодолев очередной слепой поворот, Алиса решилась на еще одну попытку достать смартфон. Как только она схватит его, сразу наберет бывшего и скажет все как есть - что у нее проблемы и она хочет срочно с ним увидеться. Она вкратце опишет ему свои переживания и не побоится показаться при этом слабой или неуравновешенной. Ей очень нужна была помощь и поддержка, возможно даже защита, хоть и не вполне ясно от чего именно.

Вдруг смартфон зазвонил. Сердце екнуло при мысли, что перезванивает бывший, получив автоматическое уведомление о том, что до него не смогли дозвониться, но наиболее вероятным предположением был очередной звонок от сестры. Бросив короткий взгляд на коврик, она увидела вдалеке и чуть справа под пассажирским сиденьем сияние экрана и стремительно нагнувшись, схватила телефон. Крепко сжимая его, Алиса вернулась за руль и поднесла гаджет к уху. Смартфон продолжал вибрировать и мигать экраном под сиденьем. Алиса недоуменно оторвала от уха предмет, который держала в руке и взглянула на него. Ее тонкие ухоженные пальцы стискивали кусок мыла, надкусанный сбоку. Пока сложный коктейль эмоций смешивался в ее мозгу, Алиса тупо глядела на зеленый кусок мыла. Миг оцепенения затянулся и очередной крутой поворот дороги сбросил с себя машину. Автомобиль на полном ходу полетел вниз с двухметровой насыпи, разорвав стальное ограждение у обочины, словно марафонец - финишную ленту. Машина врезалась в рыжий сосновый ствол, разрубивший кузов вдоль почти до самого багажника.

Коробка

Было уже очень поздно. Но Митя не мог заснуть, ведь завтра в школе предстояло рассказать стихотворение. Не перед классом - этого бы Митя не испугался. Все в классе дружили с ним, а учителя постоянно хвалили за успеваемость. Стихотворение предстояло рассказывать перед всей школой, стоя на сцене в актовом зале. От одной мысли об этом у Мити потели ладони и круто болело в животе. Кишки будто сворачивались в тугой узел, отчего становилось трудно дышать и одолевало желание справить большую нужду. Митя пытался сослаться на недомогание, но родители не поверили ему. Митя вообще редко болел и накануне выступления вовсе не выглядел разбитым какой-нибудь простудой. Родители всячески подбадривали сына, в своей особенной манере ироничного безразличия, свойственной всем взрослым. Они говорили ему теплые и обнадеживающие слова, но звучали они плоско и фальшиво. Митя слышал в их словах снисхождение и плохо сокрытую фальшь, в которой отчетливо читалась суть: “нам бы твои проблемы, сынок”.

Пролежав без сна целый час, Митя вылез из постели, закатал штанины пижамы “на вырост”, сунул ноги в тапочки и подошел к игровой приставке. Родители подарили ему это восхитительное устройство по окончанию прошлого года за выдающиеся оценки по предметам. Тогда Митя и узнал значение слова “выдающийся”, потому что оно было написано на грамоте, которую ему торжественно вручила классная руководительница в последний день мая. Митя некоторое время подержал палец на кнопке включения, но так и не решился запустить приставку. Ее звуки могли бы услышать родители и решить, что их сын недостаточно выдающийся, чтобы иметь в своей комнате такой шикарный подарок. А погрузиться в приключения губки Боба сейчас было бы очень кстати - это бы помогло хоть немного отвлечься от нервного ожидания завтрашнего выступления. Сморщив лицо, мальчик безвольно опустил руку и оглядел комнату. Книги в шкафу, совсем детские и не очень, стол с горкой творческого беспорядка на нем, платяной шкаф с модной по мнению мамы одеждой, постеры на стенах с изображениями различных монстров, аккуратно выдранные из игровых журналов, мягкая кровать, совсем нежеланная в столь поздний час и окно с бирюзовыми занавесками, выходящее в тихий двор опрятного жилого комплекса.

Митя некоторое время стоял посреди комнаты в нерешительности, затем взглянул в свое несчастное отражение на экране телевизора, под которым покоилась игровая консоль и со всхлипом направился к окну. Мальчик прильнул лбом к холодному стеклу и попытался отвлечь себя, считая машины на парковке, которая занимала половину жизненного пространства двора, не считая дорожек и проезжей части. Оставшееся место отошло во владение небольшому парку и детской площадке, которую Митя не посещал в силу своего солидного возраста. Теперь мальчик с друзьями занимал дорожки в парке, который представлял из себя десяток молодых деревьев, пару длинных газонов с какой-то неестественной, будто искусственной травой и несколько скамеек, одна из которых была постоянно занята. То на ней спали бродяги, то сидели, хмуро уставившись вдаль две старухи, неподвижностью своей напоминавшие горгулий на крыше какого-то собора. Мите не было дела до скамеек или газонов, он с друзьями изучал технику катания на скейте, а заодно познавал все оттенки боли от падений на асфальт различными частями тела. Сейчас во дворе было тихо и мирно, ни единого человека на улице, лишь несколько горящих окон в стене противоположного здания, да шум эстакады по ту сторону жилого комплекса.

Митя принялся считать машины, но не подряд - так было скучно, а по цветам. Сначала он посчитал все синие машины, затем все белые. Черных машин преобладало, а желтых оказалось меньше всех. Невероятным образом это нехитрое дело помогло Мите немного расслабиться и он даже несколько раз зевнул в процессе. Мальчик уже собирался вернуться в постель, как заметил сбоку какое-то движение. Там, где располагался навес для мусорных контейнеров, что-то происходило. Сначала Митя не мог ничего разглядеть в неверном рыжем свете тусклых фонарей, но затем из-под навеса выскочило нечто огромное. Митя отшатнулся от окна и потер глаза кулаками, чтобы смахнуть сонную пленку, начавшую окутывать взор. Снова прильнув к окну, он громко ударился лбом о стекло, но даже не испугался, что может разбудить кого-то из взрослых. Там, внизу, во тьме глубокой ночи, происходило нечто странное и таинственное. Мите представлялось, что он видит огромную летучую мышь, которая лакомится помоями из смердящего контейнера. Митя даже вообразил приторные запахи стухшей куриной кожи и прогнивших фруктов. Широко раскрытыми, остекленевшими от лихорадочного любопытства глазами мальчик силился разглядеть жуткого монстра, чтобы утром рассказать о нем Гоше.

Вдруг, атмосфера жуткой сказки разрушилась и испарилась, будто ее и не было вовсе. Крылом монстра оказался кусок картонной коробки, которую кто-то небрежно сунул в крайний контейнер и теперь ветер выуживал ее, чтобы вдоволь погонять по двору, ударяя об машины под завывания сигнализаций. Сначала Митя выдохнул с облегчением и стекло покрылось конденсатом. Сразу после этого мальчик расстроился, в очередной раз убедившись, что реальный мир не такой уж и интересный, в отличии от виртуальных. Он снова взглянул на игровую консоль - как бы она сейчас оказалась кстати. Повернувшись обратно к окну, Митя хитро ухмыльнулся и написал пальцем на мутном пятне от дыхания плохое слово из трех букв. Удовлетворенно хмыкнув, он поспешил стереть творение рукавом пижамы, чтобы на утро не осталось никаких следов бунтарства. Напоследок он скользнул взглядом по сонному двору, чтобы отправиться наконец спать, но замер, уставившись туда, где лежала, выпав из контейнера картонная коробка. Коробка эта была большой и плоской, по всей видимости - от нового телевизора. Но ветер не поднял ее и не принялся крутить по двору. Она казалась тяжелой, будто в ней что-то было и это что-то вдруг начало лезть наружу. Митя зажмурился и отпрянул от окна. Он стремительно бросился к кровати и скрылся целиком под плотным одеялом. Его начал колотить озноб, мальчик обхватил себя руками и начал медленно раскачиваться, силясь успокоиться. Наконец, он перестал прокручивать в голове увиденное возле мусорных контейнеров и провалился в холодный и гулкий, словно колодец, сон.

Утром он проснулся раньше, чем его обычно будила мама. Он сходил умыться и переоделся в школьную форму. Без аппетита позавтракал и собрал рюкзак. Родители старались делать вид, что не замечают изменившегося настроения сына, понимая это нежеланием Мити выступать со стихотворением. Митя не разыгрывал никаких сцен, он был целиком сконцентрирован на маршруте в школу, он даже забыл о сегодняшнем выступлении. Ему предстояло пройти по той части двора, где находился навес с мусорными контейнерами, там, где лежала картонная коробка с чем-то жутким внутри. Чем-то черным и скользким, от чего отражался лунный свет прошлой ночи. Доедая хлопья с молоком, Митя несколько раз ловил себя на мысли, что это могло ему лишь привидится. Присниться от нервозности, ведь как он ни силился, не мог вспомнить когда заснул - перед тем как увидел монстра, лезущего из коробки или после того. Наконец, отец принялся подгонять его в школу, помог завязать шнурки, которые не желали поддаваться мальчику и надеть рюкзак. Выйдя из дома, Митя застегнул толстовку, будто она могла защитить его от нападения чудища, поплотнее подтянул лямки рюкзака и направился вдоль дома туда, где над мусорными контейнерами высился синий навес.

Приблизившись к лежащей на боку коробке, Митя невольно замедлил шаг. Смутные воспоминания о чем-то зловещем вновь пробуждались в его памяти. Мальчик обошел коробку по широкой дуге, прижимаясь к металлической ограде тротуара, за которой ютились крохотные квадратики газона, изрядно пожранного птицами сразу после посева. Коробка казалась совершенно безобидной, но Митя не спускал с нее настороженный взгляд. Он был готов бросится бежать в любой момент, стоило картону зашуршать по асфальту. Вдруг кто-то хлопнул его по плечу. Митя подпрыгнул так высоко, будто не собирался возвращаться обратно на землю. Раздался гаденький смешок, это был Гоша - лучший друг Мити.

Митя сам не ожидал, что так сильно разозлится на друга и ударил того в плечо изо всех сил. Гоша отскочил назад, но увернуться не успел и сквозь зубы зашипел от резкой боли в ключице, куда пришелся удар Мити.

– Ты чего это? – обиженно спросил Гоша.

– А ты чего пугаешь? – сорвавшимся голосом спросил Митя и добавил расхрабрившись – я бы мог тебя насмерть зашибить!

– Да не мог бы!

– А вот и мог! Я рассказывал тебе как зашиб одного задиру в лагере прошлым летом?

– Ты всем уже это рассказывал, каждой дохлой собаке рассказал. Наверное и подушке своей каждый вечер перед сном рассказываешь.

Гоша получил еще один удар в плечо, но уже не злой, не опасный, поэтому даже не стал уворачиваться от него.

Митя не был задирой и никогда не стремился решать конфликты дракой, поэтому Гоша резонно заметил, что с другом что-то не так.

– Это из-за стихотворения? Не выучил? Хочешь, скажу, что у тебя кровь носом пошла? А ты голову запрокинешь и прикинешься обморочным.

– Неа, – отмахнулся Митя. – это все… – он замялся.

– Все от чего?

– От коробки этой.

Гоша взглянул туда, куда Митя указывал пальцем.

– Коробки значит? – с сомнением переспросил Гоша и направился к ней.

– Стой!

Гоша пропустил предостережение друга мимо ушей и разбежавшись прыгнул на коробку обеими ногами.

Ничего не произошло. Гоша приземлился на коробку, но не сумел даже продавить картон, не то что смять его в лепешку. Постояв немного на коробке, Гоша почесал за ухом и спрыгнул с нее обратно на асфальт.

– Кажется, там внутри что-то есть, – заметил он и обогнул коробку, чтобы заглянуть в темноту картонного нутра.

– Стой! – снова запротестовал Митя.

Гоша наклонился, уперев ладони в колени и низко свесил голову, почти касаясь козырьком кепки асфальта. Митя замер, парализованный ужасом, ожидая что друга сейчас схватит черное щупальце, а то и несколько сразу. Он совсем не был уверен, что героически бросится на выручку Гоше. Он скорее сойдет с ума от ужаса и побежит домой, истошно визжа и будет визжать до тех пор, пока его сердце не разорвется от натуги.

Гоша подскочил и отошел от коробки на несколько шагов.

– Что там? – запинаясь спросил Митя, чувствуя, как от страха онемели щеки и нижняя губа.

– Ничего, – также запнувшись ответил Гоша. – пусто.

– Врешь!

– А вот и нет! – Гоша продолжал пятиться.

– Тогда чего ты так перепугался? – допытывался Митя, впрочем, не желая знать правду.

– Да вот сам подойди и посмотри!

– Делать мне больше нечего!

Вдруг раздался сигнал автомобильного гудка и оба мальчика вскрикнули.

Черный внедорожник едва дождался, пока Гоша прижмется к ограде и взвизгнув покрышками ринулся вперед. Водитель так сильно торопился, что решил не объезжать коробку из-под телевизора и проехал прямо по ней. Но та не смялась даже под двумя тоннами стали и внедорожник страшно дернуло в сторону. громко скрипнув подвеской, он умчался вдаль по двору. Водитель постарался как можно быстрее скрыться из виду, решив, что внутри коробки мог находиться один из мальчишек.

– Ты это видел?

– Видел.

– Пошли отсюда.

– Ага.

День в школе прошел странно. С утра ребята испытали целое приключение, но ни один из них не лучился восторгом. Они всегда жаждали отправиться в фантастические странствия, как герои их любимых видеоигр, но стоило чему-то подобному случиться с ними в реальности, как оба почувствовали себя крайне подавленными. Они молча сидели на уроках, молча ходили бок о бок по коридорам между классов и даже молча обедали в столовой. Затем, Гоша тихонько, по чуть-чуть, будто был готов дернуть обратно свои слова при первой же издевке со стороны Мити сказал: “Мне кажется, я видел там что-то”.

– А тогда сказал, что ничего не видел. – нахмурился Митя.

– Я не видел ничего в коробке.

– То есть?

– То и есть!

Ребята за соседним столиком с любопытством уставились на них.

– Тише ты! – посоветовал Митя.

Гоша сконфузился, сделал глоток клубничного молока из пакетика через тонкую трубочку и вполголоса продолжил.

– Я не видел ничего в коробке. Она то пустой была, но за ней было другое.

– Что другое? И как это, за ней?

– Не перебивай и я расскажу! Только если ты пообещаешь рассказать, почему сам так напугался этой коробки с утра.

– Ладно.

Гоша пристально посмотрел на друга и убедившись с помощью некоего внутреннего чувства дружбы, что Митя не обманывает, продолжил.

– У коробки не было задней стенки. Там была…пустошь.

– Пустошь?

– Ну да, пустошь.

– Как пустыня?

– Нет, не такая. Я…я не знаю, как объяснить. Это надо было видеть.

– Да я хотел к тебе подойти, посмотреть, но там этот водила бешеный пролетел на своем сарае.

– Видел я, как ты хотел, аж дрожал весь как медуза. – невесело хохотнул Гоша.

Митя опустил взгляд.

– В общем, там были какие-то, даже не знаю, дурные земли. Не наши. Не отсюда они.

– Ясно, – только и выдавил из себя Митя.

Гоша испытующе смотрел на друга, пока тот не собрался с силами и не рассказал, что увидел прошлой ночью из окна своей спальни. На удивление, рассказ дался ему проще, чем он думал. Может потому, что Гоша уже подтвердил его опасения насчет странностей той коробки из-под телевизора.

Наконец, пришло время собираться в актовом зале и справлять очередной школьный праздник. Но теперь ни у Мити, ни у Гоши не было никаких тревог по поводу предстоящего мероприятия. Теперь оно казалось совсем простым, скучным и даже каким-то жалким по сравнению с решением, которое предстояло принять друзьям. На последнем уроки ребята решали, стоит ли им посетить тот странный край, который увидел в коробке Гоша. Поначалу идея казалась безумной и даже самоубийственной. Но чем дольше друзья ее обсуждали, тем заманчивее вырисовывались перспективы. Это же походило на настоящее приключение, на то самое странствие, полное опасностей и неведомых чудес, о котором мечтает каждый мальчишка. Поэтому, перед выходом на сцену, друзья клятвенно договорились, что отправятся в приключение сегодня же вечером.

Возвращаясь после школы по домам, друзей ждало жестокое огорчение. Впрочем, оно не было таким сокрушительным, каким они могли бы его представить. Коробки возле мусорных баков не оказалось. Сами баки были пусты и от них почти не воняло. Лишь вечная липкая лужа блестела вокруг Синего навеса, да валялась бурая скорлупа от яиц. Ребята переглянулись, убедительно разыгрывая грусть на лицах и решили, что отправятся в увлекательное путешествие как-нибудь в следующий раз, а пока, просто сыграют в новый шутер по сети и забудут недавние потрясения как страшный сон.

Гоша написал Мите почти сразу, как тот зашел домой. Родители еще не вернулись с работы, поэтому у Мити оставалось немного времени поиграть в игровую приставку. Он мельком взглянул на экран смартфона, уверенный, что кроме очередного мема Гоша ничего важного прислать не мог, но там было голосовое сообщение.

Из сбивчивой речи друга Митя понял, что коробка не исчезла. Ее просто оттащили за дом и выбросили в контейнер для строительного мусора, который ржавел на окраине соседнего пустыря, где уже третий год вот-вот планировалось начать возведение еще одного жилого комплекса. Мальчикам запрещалось играть там под страхом лишения всех гаджетов до их совершеннолетия. Да им и без угроз не особо хотелось там гулять - на пустыре постоянно околачивались старшеклассники и еще какие-то личности, которые заезжали вглубь прямо на машинах и допоздна шумели в небольших рощах, успевших вырасти там за время запустения. Родители Мити облегченно вздыхали каждый раз, когда разговор заходил о том пустыре. Они радовались, как им повезло, что окна их квартиры выходят во двор, не то что у семьи Гоши. А вот Мите хотелось бы, чтобы было наоборот. Он с гораздо большим интересом наблюдал бы за тусовщиками с пустыря, чем за скучным пейзажем из своего окна.

Прослушав сообщение, Митя сел на кровать и тяжело вздохнул. Так он сидел в напряженном молчании, тряся левой ногой, принимая самое серьезное в своей жизни решение. Затем, написал другу, что готов отправиться в путь на закате. Тот ответил почти сразу и посоветовал собрать рюкзак, сказав, что сам этим и займется прямо сейчас. Митя положил смартфон на одеяло и тот показался мальчику слишком тяжелым, будто физическим воплощением окончательного решения, которое они с другом только что приняли. Митя решил, что он нормально одет для путешествия, поэтому из одежды ему понадобится только запасное нижнее белье. Обычно, в приключениях героям нечего есть, а значит об этом нужно позаботиться заранее. Митя взял коробку с хлопьями, мюсли в батончиках, пару маминых фитнес-печений и бутылку воды. Коробка из под хлопьев занимала слишком много места, поэтому Митя избавился от нее, оставив лишь пакет. Чтобы еще немного уменьшить объем этого замечательного и полезного завтрака, он вскрыл пакет и выпустил из него лишний воздух. Раз уж вскрыл - сунул в него руку и набрал полную ладонь хлопьев. С аппетитом запихнул их в рот, прожевал и запил водой из заготовленной в путешествие бутылки. Когда рюкзак был готов, Митя критически взглянул на него и решил поступить по-взрослому.

Он прошел к холодильнику, вынул оттуда палку брауншвейгской колбасы, обмотал ее полиэтиленовым пакетом и тоже сунул в рюкзак - теперь у него в распоряжении оказался гигантский запас мяса, которым можно очень долго питаться и даже делиться с Гошей, если тот не додумается взять с собой ничего подобного. Митя выдвинул ящики своего письменного стола и достал оттуда все необходимое для выживания в дикой природе. Лупу, пенал с карандашами, ножницы, линейку и блокнот, в котором прятал вырезку из журнала с девицей в бикини Митя распихал по карманам своей джинсовой куртки. Теперь он был готов, осталось надеть кепку, кроссовки, накинуть рюкзак и можно отправляться в путь хоть до седьмого горизонта.

Вечером родители вернулись домой и поинтересовались, как прошли дела в школе. Митя с несвойственным детям его возраста спокойствием разыграл классический диалог о том, как это все было тупо и нелепо, смиренно выслушал упрек отца, а затем спросил, можно ли ему сходить покататься на скейте во дворе. Получив добро, он отправил Гоше сообщение о скором старте их легендарной экспедиции и вышел из дома, чтобы никогда больше сюда не вернуться.

Картины

По выставке перемещались посетители, группами и поодиночке. Помещение было обширным и состояло из четырех больших залов, объединенных в одну большую площадь. Все стены были увешаны картинами нового художника, о котором никто не знал до самого начала выставки. Никто из посетителей раньше не видел его работ, да и в общем не слышал его имени. Откуда у молодого творца были столь внушительные средства, чтобы арендовать это модное пространство в культурном центре мегаполиса - оставалось загадкой даже для организаторов выставки. Тем не менее, этот художник оказался очень изобретательным - лучшего способа прорекламировать себя и свое творчество невозможно было придумать. Сама выставочная галерея сделала это своим именем и репутацией, привлекая толпы посетителей. Этим и воспользовался неизвестный художник, чтобы показать общественности свои творения.

Простые зеваки, спонтанно решившие скоротать время в культурном месте, искушенные ценители современного творчества, следящие за расписанием выставок, академики, интеллектуалы и аукционисты - все проходили по галереям новой выставки и оставались под неизгладимым впечатлением от вполне тривиальных сюжетов, исполненных на картинах неизвестного художника. Каждый видел в изображениях, вывешенных вдоль стен, нечто интимное. Что-то таинственное, сокровенное и немного пугающее, хоть никто из посетителей не мог внятно ответить, что же именно заставляло их ощущать душевный дискомфорт при виде этих картин. Простые и узнаваемые места, изображенные на холстах, особенным образом искажались, приобретая странные и неестественные формы.

Каждая рама обрамляла причудливый ракурс почти фотореалистичных изображений. Среди них были коридоры старых отелей, полы в которых застилали перегруженные орнаментами ковры с прожженными отверстиями от сигарного пепла. Подворотни мегаполисов, с переполненными мусорными баками, вокруг которых расползались лужи, отражающие вертикали небоскребов. Были и домашние интерьеры, совсем винтажные - со швейными машинками на столах и современные - с огромными плоскими телевизорами на стенах. Гостиные, кухни, детские - с миниатюрными кроватками в обрамлении белых бортиков. Чаще всего изображались ванные комнаты.

Попадались изумительные природные ландшафты, нарисованные из-под ветвей раскидистых деревьев. Пейзажи грозных промышленных зон и урбанистические ночные магистрали с громадными эстакадами и редкими вспышками автомобильных фар. Изредка попадались картины подсобных помещений, от которых, казалось, веяло жаром или сыростью. Множество картин до мельчайших подробностей воссоздавали различные места, которые каждый посетитель выставки видел хоть раз в своей жизни.

Некоторые посетители молча слонялись от картины к картине, другие старались как-то объяснить сомнительные ракурсы, которые повсюду использовал художник. На всех интерьерах отсутствовал потолок, будто его вовсе не существовало. На пейзажах не было видно неба, изредка - его тонкая полоска в верхней части картины. Сами предметы казались чересчур резкими и яркими, со слишком толстыми, неровными контурами, придававшими картинам легкомысленности. Каждая картина завораживала и совсем не казалась дилетантской мазней, но никто не желал надолго задерживаться возле очередного изображения.

Обсуждения увиденного велись краткими рецензиями в моменты перехода от одной картины к другой. Преобладало мнение о религиозном вдохновении художника, словно боги или ангелы смотрят за миром свысока. Одни посетители говорили, что художник пытался вообразить, как видят мир летающие насекомые. Другие считали, что наблюдают абсурдные трудности жизни очень высокого человека. Некоторые склонялись к политическому контексту изображений - они узнавали тоталитарное государство через оптику вездесущих камер наблюдения. Кто-то шепотом предположил, что образы на картинах исполнены нарочито низкими, будто преуменьшая значимости человека и природы в целом.

Ни одно из озвученных или обдуманных мнений не было верным. Все они разрушались об ответ таинственного художника, написанный толстыми мазками черной краски на пустом холсте перед выходом с выставки. Осознание смысла этих строк вызывали у каждого посетителя лихорадочные мурашки и заставляло покрываться ледяным потом. Короткое послание лаконично и чудовищно в своей простоте объясняло причины внутреннего дискомфорта посетителей и странных ракурсов на картинах. Оно гласило: “Каждый холст запечатлел последние мгновения жизни людей, повесившихся в тех местах.”

Желание

Джум пробирался по узким лабиринтам, гадая, что за тщедушный народ мог выстроить такие убогие проходы в этом монументальном комплексе. Многолетние исследования доказывали, что это место является древнейшим рукотворным объектом на планете. Чьими руками и какими силами оно было построено - только предстоит изучить, но в самом сердце этого комплекса находилось нечто, имевшее для первобытных зодчих колоссальную важность. Некий объект, который был самой главной святыней для первых людей, населявших этот мир. Джум не знал, что это за предмет, но был уверен, что легко узнает его при первом взгляде, ведь не просто же так он рисковал жизнью и рассудком, пробираясь через эти путанные коридоры и галереи, в которых обычному человеку было тесно как в могиле. Впрочем, его лишения и неудобства только сильнее подчеркивали скорбную атмосферу этого забытого места. Сокрытый под толщей времен и камня комплекс сооружений хранил множество мрачных тайн. Джум же был не из робкого десятка и даже не из робкой сотни. Джум всю жизнь стремился раскрывать тайны, даже если это оборачивалось для него катастрофой.

Первым его сознательным расследованием было исчезновение денег из маминого кошелька. Каждую неделю, после получки в «Вендис», у мамы из кошелька пропадала двадцатка. Сначала мама сетовала на повышение цен в продуктовых или комиссионках, потом начала тщательнее учитывать расходы, а затем появились и подозрения. Мама никогда не обвиняла своих сыновей в воровстве и была щедра на карманные расходы, но это не уберегало семейный бюджет. Отца можно было исключить из списка подозреваемых, так как у него было несокрушимое алиби - его не было дома. Вот уже восемь лет. С тех самых пор, как он узнал, что станет отцом во второй раз. Поначалу Джум подозревал своего пса, а потом и соседского кота, но вскоре они перестали представлять интерес. В конце концов Джум узнал, что деньги воровал его старший брат и конечно же рассказал обо всем маме. Героем он себя чувствовал лишь пару часов до прихода брата с прогулки. Потом старший получил жуткий нагоняй, а затем избил Джума и прижег ему шею зажигалкой так сильно, что Джум потерял сознание от болевого шока. Шрам этот остался до сих пор и в подростковом возрасте даже сильнее растянулся, отчего Джум ужасно комплексовал.

Спустя некоторое время шрам затерялся в щетине, брат затерялся в тюрьмах, а мама - на кладбище. Джум давным-давно не навещал ее могилу, предпочтя ей могилы неизвестных народов былых эпох. Джум всю свою жизнь грезил разгадкой тайн, над которыми у других людей закипели бы мозги, и самой большой тайной было появление человечества. Именно экспедиция Джума обнаружила этот колоссальный комплекс в толщах горных хребтов на самом краю Земли. Именно экспедиция Джума, хоть и не первая по счету, сумела добраться сюда и приступить к исследованию. Именно Джум считал, и вполне справедливо, что первенство открытия должно достаться ему. Поэтому сейчас он карабкался сквозь хитросплетения удушливых катакомб вглубь земной коры в полном одиночестве, стремясь к главному открытию в своей жизни, и в истории археологии.

Наконец, Джум оказался в громадном зале. Точнее, он вывалился в него и кубарем покатился вниз по пологому склону. Ко множеству ссадин и порезов прибавились ушибы и вывихи. Джум остановился на самом дне просторного помещения в форме сферы. Оно так сильно отличалось от остальной части комплекса, будто было создано совсем другими мастерами. Узкие и низкие комнатушки, хаотично переплетающиеся с неупорядоченными коридорами и тоннелями, не шли ни в какое сравнение с идеальным сферическим залом, на дне которой шатался от усталости Джум. Полагалось обработать раны и перебинтовать особо болезненные травмы, но обратный путь свел бы все старания за зря. Джум представил, как выберется из глубин с триумфом, сжимая в руках ценнейший артефакт, а его исследовательская группа начнет скандировать его имя. Тогда он, наконец, расслабится, позволит ледяному ветру и снегу окутать его изможденное тело, представит жаждущим коллегам находку и отправится в полевой лазарет для отдыха, предоставив тщательное изучение циклопических конструкций остальным.

На дне сферического зала, будто бы выплавленного в подгорной толще неким неизвестным науке способом, возвышался пьедестал. Вернее, он мог бы возвышаться над тщедушными предками людей, а Джуму он едва достигал высотой до груди. На ровной и гладкой поверхности пьедестала, лишенного каких-либо символов, стоял вожделенный артефакт седой старины. Джум поправил налобный фонарик, хотел было коснутся поля своей счастливой шляпы, которую носил на манер одного киношного героя, которым всегда восхищался, да и чего таить - восхищается и до сих пор, но пальцы коснулись лишь воздуха. Джум запоздало вспомнил, что оставил шляпу в самом начале своего похода вглубь лабиринта, потому что она застревала полями в каждом узком проходе и постоянно слетала с головы. Джум обязательно вернется за ней на обратном пути и явится своей группе как настоящий герой, израненный, но триумфально счастливый. Луч налобного фонаря еще раз скользнул по неправдоподобно идеальным в своей гладкости стенам зала и сфокусировался на артефакте.

Сначала Джум даже не поверил глазам. Он ожидал увидеть здесь что угодно, но только не это. Он даже решил, что его разыграли. То есть не лично его, а любого, кто забрался бы сюда в надежде на достойное вознаграждение. На пьедестале перед Джумом стояла масленка. Отбросив первичное разочарование, Джум направил на находку весь свой опыт и определил, что масленка эта очень старая и скорее всего является первой лампой. Первой из тех, которые упоминались в сказаниях древних семитских народов. Лампы из мифов и легенд, как впрочем и те, которые удавалось найти в ходе многочисленных археологических экспедиций на аравийском полуострове выглядели куда внушительнее и красивее, чем эта. Эта же лампа походила на обычную автомобильную масленку начала двадцатого века. Поэтому Джум и испытал целую бурю сомнительных эмоций, впервые увидев артефакт. Теперь же он видел истинную суть объекта на пьедестале. Это был удивительный предмет, столь же непохожий на масленку, как офисный калькулятор не похож на квантовый суперкомпьютер.

Сходство угадывалось разве что внешне, но при ближайшем рассмотрении лампы Джум забывал дышать от трепета. Наконец, он решился взять артефакт в руки. От осознания того, сколько тысячелетий он бездвижно покоился на этом месте, у Джума закружилась голова. Он еще некоторое время медлил, пытаясь справится с нахлынувшими переживаниями, затем утер влагу, скопившуюся в ресницах под глазами и поднял лампу. Он втайне надеялся активировать какую-нибудь древнюю ловушку, каким то немыслимым образом все еще рабочую, но облегченно выдохнул, от того, что в зале ничего не шелохнулось. Разве что, стало немного темнее, но тому виной были долгие часы работы аккумулятора налобного фонаря, из-за которого диоды начали тускнеть.

Джум развернулся к выходу, начав прикидывать слова будущей речи, которую произносит перед восхищенной исследовательской группой и первым делом решил, как назовет свою драгоценную находку. Джум дал ей имя своей матери, которая безвременно ушла из жизни, проиграв неравную битву с раком. Если бы у нее было больше времени, если бы она могла дожить до этого момента - она бы гордилась им. Но теперь он уже никогда об этом не узнает. Впереди будет много времени, чтобы придумать сильную историю экспедиции и еще больше времени, чтобы рассказать миру об этой удивительной находке. У Джума будет много времени, чтобы вкусить плоды своих трудов и еще больше времени, чтобы почивать на лаврах. У Джума столько времени, что хоть плескайся в нем. Но у других его - в обрез. Это несправедливо. Бережно убрав артефакт в сумку, Джум вскарабкался до уровня отверстия в стене сферического зала, через которое попал сюда, уселся и принялся созерцать помещение, которое целые эпохи не видел никто кроме него.

Вдруг, Джума посетила безумная, но такая манящая идея. Если это лампа, значит в ней может жить джинн, или некое древнее существо, которое появилось еще до джиннов. Имя его было не столь важно, но существо могло быть очень могущественным. Джум усмехнулся этой наивной мысли и в очередной раз обрадовался, что никого нет рядом - не потому, что желал пережить момент первооткрывательства, а потому, что сделал после. Джум осторожно вынул лампу из сумки, пристально взглянул на ее совершенный в своей простоте корпус и любовно потер пальцем. Он с детской наивностью закрыл глаза и пожелал научиться останавливать время. Бесконечно долгое мгновение он сидел на холодном камне, прикусив губу, а затем открыл сначала один глаз, потом другой и прислушался. Где-то вдали вопил ветер, заблудший в коридорах древнего комплекса. Скрипели песчинки под каблуками его сапог. Зудели порезы на руках и щеке. Кислая сухость наполняла рот после недавнего всплеска адреналина. Джум ощущал все это, но не чувствовал исполнения своего желания. Снова усмехнувшись, разгоняя эхо по залу, Джум решил попробовать желание на практике. Он серьезно посмотрел на лампу, сконцентрировался и пожелал остановить время.

Остановился Джум. Остановился ветер в тесных коридорах. Остановились участники экспедиции. Остановились деревья в лесах у подножия гор. Остановились животные в них. Остановились птицы на побережьях. Остановились самолеты в небе. Остановились рыбы и моллюски. Остановились насекомые и бактерии. Остановились корабли. Остановились автомобили. Остановились люди. Остановились токи в проводах. Остановились спутники на орбите. Остановилась луна. Остановились планеты. Остановилось Солнце. Остановились ядерные взаимодействия. Остановился свет Центавры. Остановились Черные дыры. Остановилась Местная группа галактик. Остановился суперкластер Девы. Остановился Великий аттрактор. Остановилась Ланиакея. Остановилась Великая стена Геркулеса - Северной Короны. Остановилось реликтовое излучение. Остановилась Вселенная.

И не осталось никого, чтобы вновь привести ее в движение.

Золотая гуава

Утопающая в буйной растительности джунглей деревушка была совсем небольшой. Пара десятков ветхих лачуг, причудливо устроившихся на высоких и тонких сваях, пестрели разноцветными целлофановыми пакетами, закрывающими небольшие оконца. Эти нехитрые жилища окружали центр деревушки, состоявший из общественного центра, в котором ютились отделение почты, полицейский участок и ветеринарная клиника, владелец которой врачевал и людей, хоть и не имел на это лицензии. Главной же достопримечательностью и настоящим сердцем деревушки была таверна. Это добротное деревянное здание в испанском колониальном стиле, возведенное в начале девятнадцатого века. Когда-то все это место было плантацией какой-то богатой семьи, но никто уже не вспомнит ни имени того знатного рода, ни событий, которые его оборвали. Теперь это здание, единственное уцелевшее после давнего пожара на плантации, стало центром безымянной деревушки, спрятавшейся в глубинах Бразилии где-то между реками Пурус и Мадейра. Деревушки бы и вовсе не существовало, если бы не слухи о скорой разработке серебряных приисков, ходившие среди местных уже полвека, да развалины древнего поселения, построенные кем-то из народов Мура. Эти развалины привлекают туристов и ученых, а посмотреть на прииски периодически наведываются представители местных властей и отчаянные авантюристы в надежде быстро разбогатеть, прикупив себе злачный клочок джунглей.

Местное население живет в основном собирательством, подрабатывает время от времени туризмом, да обслуживает нужды таверны. Те, кому не лень, ездят в Порту-Велью на заработки в качестве рыбаков, грузчиков и другого нехитрого подряда. Каким бы способом местные не зарабатывали свои реалы, они тратят все свои деньги на сытные ужины и холодное пиво в местном оплоте светской жизни - в таверне “Гояба дурада”. Множество жарких споров, переходящих порой в поножовщины, ходили о названии этой таверны. Никто не знал, почему ее так прозвали, но со временем местные решили, что просто так, для красивого словца. Тем не менее, до сих пор ходят легенды, что в обширных пещерах под развалинам древнего поселения растет дерево гуавы, плоды которой из чистого золота. Дерево то волшебное и плоды его светятся, окрашивая всю пещеру в янтарные цвета, а по каменным стенам тянутся жилы драгоценных металлов, которые еще неизвестны человечеству. Найти вход в эту пещеру пытались многие, но так никто и не сумел. Уже больше трехсот лет храбрые путешественники рискуют своими жизнями, чтобы обнаружить хоть какие-то намеки на расположение этого удивительного места. Но никто до сих пор ничего не нашел.

Жители деревеньки не охотятся за сокровищем и вовсе делают вид, что его не существует. Они верят, что на сокровище, как и на руинах, лежит страшное проклятие. Можно называть этих людей суеверными простаками и вволю смеяться над их страхами, но последний случай сбил спесь даже с самых беспринципных искателей сокровищ. Это произошло около года назад, но местный собиратель целебных растений до сих пор рассказывает жуткую историю, которую, как он утверждает, лично поведал ему иностранный искатель сокровищ. Собиратель начинал рассказ так, как представлял себе его сам иностранец.

***

В таверну вошел широкоплечий и краснолицый австралиец, одетый как солдат колониальных войск, с пробковым шлемом под мышкой. Он держался уверенно, но с трудом сдерживал ликование. Через плечо он нес массивный вещмешок, трещащий по швам от бугристого содержимого. На вид поклажа австралийца казалась очень тяжелой, но могучее телосложение путешественника справлялось с ношей, хоть и не без труда. Чеканным шагом австралиец направился к барной стойке, водрузил свой вещмешок на табурет, отчего ножки его выгнулись и жалобно скрипнули о грубый дощатый пол, а сам уселся на соседнее место, отдуваясь и вытирая со лба не прекращавший литься пот. Зачесав пятерней светлые курчавые волосы на макушке, австралиец попросил чего подороже и пояснил в удивленное лицо бармена, что сегодня для этой просьбы самый подходящий день. Также он распорядился угощать всех посетителей таверны пивом до самого закрытия за свой счет. На ответ бармена, что бар таверны не закрывается на ночь, австралиец лишь расхохотался и заметил, что это даже к лучшему, ведь соберется больше народу, чтобы послушать историю его триумфа. Получив первую порцию паршивого рома, австралиец поморщившись влил себе в глотку целый стакан и начал рассказ постояльцам, заинтересовавшимся бесплатной выпивкой и новенькой байкой.

Австралиец сказал, что блуждал по чертовым джунглям добрую неделю, если не все десять дней, Его хриплый голос совсем сел после первой порции рома. Но он продолжал налегать на спиртное, отобрав у бармена бутылку, самостоятельно наполняя стакан. Пот все обильнее покрывал кожу австралийца, делая ее глянцевой и еще более красной. Он весело раскачивался на своем табурете и вещал, как сумел отыскать под нависающей скалой потайной вход в подземную часть древнего поселения. Как пробрался сквозь заросшие лианами катакомбы, полные скелетов и паучьих гнезд. Как он задыхался от испарений гуано летучих мышей. Как рассекал себе руки об острые как бритва ракушки вдоль каменных берегов подземной реки. Как он терпел боль и страдания и наконец добрался до легендарной золотой пещеры, наполненной кристально чистой водой по колено, в центре которой на небольшом островке росла золотая гуава. Храбрец опорожнил свой верный вещмешок и набил его драгоценными плодами фантастического дерева и покинул пещеру. Наконец, когда солнце скрылось за кронами деревьев, сомкнувших свои густые ветви вокруг деревушки, таверна битком заполнилась работягами. Каждый с радостью и благодарностью принимал бесплатную выпивку и присаживался поближе, чтобы послушать рассказ удалого путешественника, обобравшего золотую гуаву. Наконец, когда местные изрядно захмелев принялись упрашивать австралийца показать им сокровище, тот залил себе в глотку еще один стакан, снова утер рассеченной рукой красный пот и вынул из горловины вещмешка горсть золотых плодов, блестящих тусклым светом. Все вокруг ахали и охали от восторга, а австралиец довольно улыбался и наливал себе очередную порцию рома.

***

На этом кончается повествование от лица австралийца и начинается самая жуткая и отвратительная часть рассказа собирателя трав - та, при каких обстоятельствах и как иностранец поведал ему о своем приключении.

Местный собиратель целебных трав нашел иностранца в ужасном состоянии. Тот сидел на берегу реки, погрузив в ее мутные желтые воды ноги по самые колени. Ими полакомилась местная живность - ступней не было вовсе, а голени изрядно обожраны. Некогда бежевый туристический костюм насквозь пропитался кровавым потом, сочащимся из всех пор на теле бедолаги. Тот сидел склонившись над вязкими водами реки и едва ворочал распухшим черным языком. Собиратель испугался до полусмерти, но все же присел на корточки неподалеку от этого живого мертвеца, посчитав что должен составить ему компанию в последние мгновения жизни, чтобы не гневать богов. Иностранец бредил по-английски, но собиратель почти ничего не понимал на чужом языке, да и изуродованное паразитами лицо с трудом позволяло выговаривать слова.

Иностранец бредил и усмехался, делая странные жесты руками, будто наполнял себе стакан из бутылки, на самом же деле черпал жестяной кружкой речную жижу и хлебал нее как мог. Затем иностранец замер и собиратель уже подумал, что тот умер. Он собирался уйти, не в силах больше выносить гнилостной вони, которую источал живой мертвец и отбиваться от туч плотоядных мух, что вились над ним, как вдруг иностранец вздрогнул, сунул руку в грязный вещмешок, что лежал рядом с ним и достал оттуда горсть камешков, очень похожих на плоды гуавы. Мертвец повернул искаженное улыбкой безглазое лицо к собирателю и протянул ему свой подарок.

Не помня себя от ужаса, собиратель побежал прямиком в деревню, где и рассказал каждому встречному о своей ужасной находке в джунглях. С тех пор собиратель не ходит за целебными травами, а лишь пьянствует и плачет по ночам, неистово прося прощения у богов за глупость и дерзость чужаков.

Ступеньки

Билли и Милли играли на полу в коридоре между гостиной и кухней. Ближе к гостиной из коридора вела лестница на второй этаж, а возле самой кухни была дверь, которую следовало держать закрытой. Мама всегда следила, чтобы дверь в подвал старого дома была надежно заперта. В подвале всегда было темно и сыро, а в лабиринте из нагроможденных друг на друга коробок с различным хламом, накопленным поколениями бывших жильцов можно было заблудиться. В подвал никто никогда не спускался без особой надобности. Обычно это случалось лишь в ненастную погоду, когда приходилось вставлять в распределительный щиток выбившие пробки, да сгрузить вниз ненужные вещи, чтобы не везти их на свалку. Казалось, подвал этот был бездонным и расчищать его никогда не будет нужды.

Билли заскучал устраивать дерзкие погони со своими машинками “Хот Вилс” по отполированному паркету и предложил Милли спуститься в подвал, чтобы найти там что-нибудь интересное. Наверняка внизу, среди сотен коробок, есть та, полностью наполненная игрушками и даже не одна. Милли боялась темноты и в особенности этого подвала. Она говорила, что иногда слышала снизу, по ту сторону двери, неразборчивое пение, будто кто-то мычал странный мотив. Тогда мама объяснила, что старые трубы в этом доме могут издавать похожий звук и чаще всего его можно услышать в туалете на втором этаже. А еще, иногда флюгер на крыше со скрипом поворачивается по ветру и тоже издает протяжный вой. Этих звуков не стоит боятся, так как они естественны для старых домов и куда страшнее, если подобные старые дома не издают характерных для них скрипов и стонов. После этого объяснения девочка расслабилась, а когда мама добавила, что старые дома похожи на стариков, то и вовсе засмеялась. Но осеклась, когда Билли заметил, что некоторые старики бывают очень злыми. За что и получил от мамы обидный шлепок по заду.

Сегодня же мама все утро провела на улице, пытаясь привести в порядок запущенный цветник вокруг большой веранды, которую не мешало бы покрасить. Она надеялась, что ближе к лету ей удастся заманить сюда какого-нибудь старшеклассника, желающего за небольшую плату и сытный ужин выбелить веранду. Возможно, заметила она как-то вечером, что и Билли найдется работенка, за которую он получит карманных денег, а еще - невероятную возможность ощутить себя настоящим мужчиной. Брат тогда сильно расстроился, что мама не считает его настоящим мужчиной и с тех пор начал стараться соответствовать ее ожиданиям.

Сегодня же он предложил сестренке найти коробку с игрушками или хотя бы какие-нибудь забавные безделушки в подвале, чтобы развлечься. Как настоящий мужчина, он вызвался первым спуститься в подвал, чтобы раздобыть там что-нибудь и подать пример храбрости своей младшей сестре. Билли отважно спустился по скрипучим ступенькам, из кромешной темноты послышалась возня, а затем, изрядно припыленный, брат поднялся с бейсбольным мячом и перчаткой. Он весь сиял изнутри, гордясь своей храбростью и тем, что подает хороший пример Милли. А еще, он был невероятно рад, что удалось раздобыть настоящую экипировку для бейсбола. Правда без биты, но он был уверен, что она все еще лежит где-то там, возможно на соседнем стеллаже в коробке повыше.

Пришел черед Милли спустится вниз и найти там что-нибудь интересное. Девочка не хотела идти в подвал и начала капризничать. Тогда брат заметил, что это не по правилам, и он не может спускаться в подвал дважды подряд. Милли сказала, что лестница слишком крутая и длинная, и у нее может не хватить сил подняться обратно. Билли отмахнулся от такого нелепого заявления и ответил, что там всего двадцать ступенек, а то и меньше. Сестренка глянула в дверной проем, но не увидела конца лестницы, сокрытого во тьме подвала. Она снова начала упираться и лепетать, но Билли придумал трюк с бейсбольным мячом. Он сказал, что отправит мячик по ступенькам вниз, и тот отсчитает их точное количество. Так сестра точно узнает, сколько на лестнице ступенек и сможет считать их вслух, когда будет спускаться, чтобы брат всегда слышал ее голос и знал, где она находится. Только Милли должна пообещать, что вернет мяч обратно, иначе бейсбола не получится.

Сестренка нехотя согласилась, ведь мысль о том, что в подвале есть коробка полная кукол, может быть даже вместе с кукольным домиком, манила ее вниз. Билли положил бейсбольный мяч на верхнюю ступеньку, прицелился и аккуратно толкнул его, чтобы тот не поскакал вниз слишком быстро. Каждый стук мяча брат с сестрой вместе отсчитывали вслух. Получилось восемнадцать ударов, после чего мяч глухо шлепнулся о бетонный пол подвала, а потом, с едва слышным шорохом, уперся в одну из картонных коробок. Всего восемнадцать ступенек - сущий пустяк. Милли начала спускаться, медленно скрываясь в тени и отсчитывая вслух ступеньки, а Билли с удивлением ощутил, как гордиться ею. И собой тоже. После десятой ступеньки сестра скрылась во тьме подвала и брат слышал лишь ее тонкий голос и мягкий перестук туфелек. Милли спускалась все ниже, продолжая считать, держась рукой за перила по левой стороне. Билли в панике звал ее обратно, но она совсем его не слышала. Голос ее становился все глуше и глуше. Девятнадцать. Двадцать. Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Двадцать шесть. Двадцать семь…

Кнокер невозврата

Аэропорт Перми. Потом дорога на север вдоль Камского водохранилища. Через Березники и Соликамск. До Красновишерска и дальше, вдоль реки Вишеры. Не доезжая поселка Вая, свернули на восток, пересекли Улс южнее скалы Горныч и дальше в предгорья. Почти четыреста километров. Чуть больше пятнадцати часов в дороге. Я увидел, наконец, цель своей изнурительной поездки. Из склона торчала полуразвалившаяся башня. Видом это сооружение напоминало французский замок девятого века. Я забыл его название. Забыл вообще все. Немыслимо, чтобы здесь, в такой глуши, кто-то построил себе дом. Да не просто лачугу, а настоящую средневековую крепость.

Я спросил у водителя, зачем она тут и есть ли у этого места история. На первый вопрос водитель пожал плечами, а на второй философски заметил, что история есть у всего на свете. Даже у этого уаза, которым он рулил, скрипя рессорами по узкой лесистой тропе. Я немного подышал в опущенное окно и привел сердцебиение в порядок. Каким образом мне могло достаться имущество от неизвестного родственника, да такое, о котором не знали даже в исторических сообществах. Местные вот знали, но никому не рассказывали. Им не было дела до развалин в уральских предгорьях. Молодым было все равно, а старики об этом говорить не любили. От моих расспросов их одолевало смутное беспокойство, обращавшееся нервозностью и холодной агрессией. Кажется, некоторые старожилы помнили легенды, блуждающие в этих краях, а может, то был лишь отголосок легенд, который гнали от себя как поветрие.

Я узнал от местных лишь, что замок построил кто-то из династии Меровингов. Пока ловила сеть, я прочел в интернете, что это очень древний род и первая династия франкских королей. Но все это байки. Откуда здесь, в уральских горах, очутились потомки древнего франкского рода? А тем более как они здесь основались и построили этот замок? Я припомнил, уже после того, как зона покрытия сети осталась позади и мой телефон превратился в контейнер бесполезных приложений, что это были времена Рюриковичей. Тогда, вроде, судя по осевшим в воспоминаниях картинкам из детских энциклопедий, все здания и крепости на Руси строились из дерева. А передо мной в вечернем тумане высился силуэт настоящей средневековой башни, в которой зиял провал. Один из углов донжона ввалился от самой крыши до основания. Из этого черного шрама к небу тянулась крона пихты, проросшей в недрах башни.

Вид этого древнего сооружения одновременно удручал и вдохновлял. Уже отсюда я ощущал запах благородного тлена, царствовавший в этих руинах. Я взглянул в зеркало заднего вида. Мне предстояло остаться здесь на ночь одному, среди крошащегося камня и скрипа веток вокруг. По словам водителя, дикие звери сюда захаживают, но не часто. Не так далеко живут люди, а дикие животные научились держаться в стороне от тех, у кого есть ружья, заряженные дробью. Водитель высадил меня, пожелал удачи и пообещал приехать послезавтра с утра. У меня в распоряжении было две ночи и целый день, чтобы изучить наследный замок и ближайшие склоны. Я выгрузил из кузова тугие брезентовые мешки с походным снаряжением и попрощался с водителем. Он напоследок как-то странно посмотрел на меня, развернулся на поляне перед развалинами и укатил обратно через пролесок по едва заметной тропинке из смятой травы, которую проделал по пути сюда.

Я некоторое время глядел уазу вслед, вдыхая резкий, но такой родной аромат выхлопа. Почему-то испугался, что запах этот вот-вот рассеется и я больше никогда не вдохну его вновь. Захотелось броситься вслед за уазом, остановить его и попросить водителя забрать меня с собой обратно в цивилизованный мир. Я не был готов остаться на ночь в лесу возле развалин тысячелетней давности. Не хотел этого наследства. Не желал видеть на себе странные взгляды местных. И тот последний, водительский, полный жалости и отвращения, будто я какой-то сторчавшийся наркоман в подворотне. Я снова глубоко задышал, убедил себя успокоиться, подхватил сумки за толстые ручки и направился к полуобвалившейся башне, надеясь устроиться возле корней торчащей из нее сибирской пихты.

Внутри было просторно и пусто. Точнее, пусто тут не было — все пространство заполняла природа. Не было никаких следов человека, кроме массивной каменной кладки стен. Не осталось ни металла, ни тем более древесины. Всюду была зелень и камень. Пахло неплохо, по-лесному. Становилось темно и свежо. Я достал из сумки поменьше и потяжелее лампу, некоторое время повертел ее в руках, вспоминая, как пользоваться, а затем включил. Нажал не ту кнопку, и все вокруг озарило ярким стерильным светом. Диоды, раскаленные добела, больно обожгли глаза, и я зажмурился. Нажал другую кнопку, и лампа озарилась приятным янтарным светом. Я поставил лампу на длинный узкий камень, наполовину заросший мхом. Здесь я и решил развернуть свой лагерь.

С час я возился с палаткой, затем расчехлил туристический примус и принялся готовить ужин. Здесь было тихо и очень мирно. Я отметил, что совсем не слышу птиц. Дома, в городе, они постоянно щебетали. Даже на даче, в сотне километров от мегаполиса, повсюду слышались птицы. А здесь, в самом диком месте, в котором я когда-либо бывал, их совсем не было слышно. Я поглядел на фонарь. Вокруг не вилось ни гнуса, ни мотыльков. Вокруг блуждал лишь ветер, скромно гудя в редких бойницах башни над моей головой. Я припомнил свои любимые произведения — там тоже местные жители боялись старых замков, и в них давно никто не жил. Ни люди, ни звери. Поэтому эти места пользовались дурной славой, ведь если здесь нет места живым, значит, есть лишь мертвым. Я поежился и приблизился к примусу.

Крохотные синие огоньки лизали дно походной сковородки. На ней шипел и булькал мой ужин из содержимого двух консервных банок. Классический ковбойский вариант, как я называл его про себя, — банка фасоли в томатном соусе и банка тушенки. Я расталкивал комки слипшихся говяжьих волокон вилкой-ложкой и выискивал кусочки лаврового листа, которые всегда закатывали в такие консервы. Вдалеке раздался какой-то писк. Я вздрогнул. Потом решил, что это ночная птица, может быть, даже сова. Если они тут охотятся, значит, все в порядке и место это не хуже остальных. Я погасил примус, вынул газовый баллон и отложил его подальше. Снял сковородку, перенес ее на камень и уселся рядом на раскладном табурете, какими обычно пользуются рыбаки.

Еда на природе всегда казалась мне невероятно аппетитной. И чем проще было блюдо, тем изысканней казался его вкус. Я со сверхъестественным аппетитом выел всю сковороду и откинулся назад, чуть было не упав. Нужно было взять с собой нормальное раскладное кресло. Оно заняло бы не много места, а комфорта доставило бы больше. Но я здесь всего на день, поэтому рассиживаться некогда. Я хоть и привык к комфорту квартиры и доставкам готовой пищи, но мог позаботиться о себе даже в таких условиях. Я поднялся, разогнулся, хрустнув позвонками, и отправился в кусты за стеной, чтобы справить нужду.

Вернувшись, я вытер руки влажной салфеткой и залез в рюкзак. Вынул с самого дна коробочку, с которой началось мое странное путешествие. Я открыл ее и поглядел на кнокер. Небольшая резная пластина, потускневшая на выпуклостях и почерневшая в углублениях. Над пластиной лежало массивное кольцо, почти такое же тусклое. Обычная металлическая ручка-кольцо, какие висели на дверях замков в фильмах. Обычно после стука таким кольцом по всем помещениям проносилось раскатистое эхо, возвещавшее, что на порог явился гость. Я глядел на этот кнокер. Название это я узнал, сфотографировав причудливую безделицу, как только получил ее в посылке. Услужливая нейросеть нашла похожие картинки в интернете и объяснила, что это просто дверная ручка, по-нашему — стукало, а по-английски — кнокер. Слово мне понравилось, и я взялся за письмо, лежавшее в посылке рядом с коробкой. Из письма-то я и узнал, что стал наследником этого замка.

С тех пор все было как в тумане. События минувших дней стерлись, как воспоминания о готических романах, которые я так любил читать. «Эдгар По оценил бы по достоинству сей мрачный исполин», — подумал я и усмехнулся. Снаружи стало ярче. Облака рассеялись, и крупные, как жемчуг, звезды осветили хвойный склон полночным рассветом. Я поглядел в небо и узнал созвездие лебедя. Вавилоняне называли его «лесной птицей». Затем снова опустил взгляд на ручку, что давно утратила свой блеск и назначение. Пару раз щелкнул кольцом по наковальне в нижней части основания. Почему мне прислали именно эту ручку? Сначала я, конечно же, решил, что это розыгрыш, но документ оказался подлинным, и я счел кнокер символом ключей от дома. А затем оказался здесь, чтобы лично осмотреть недвижимость и решить, что делать дальше.

Ценность этого места казалась лишь исторической, а строить здесь что-либо было слишком дорого. Не знаю, что я рассчитывал увидеть, но только не поросшую лесом каменную скорлупу. Впрочем, на настоящий замок с фотографий уютных европейских городков я тоже не надеялся. Перед поездкой я решил узнать об этом месте больше, но интернет упорно отводил меня от этих гор, уверяя, что здесь нет того, что я ищу. Я прочитал про кремли России, которых было двадцать три, но неплохо сохранились лишь двенадцать. Про михайловский и выборгский замки, про едва различимые развалины времен древней Руси, но не нашел ни слова об этом безымянном месте на западном склоне Конжака.

Утром я не сразу вылез из палатки. Снаружи оказалось не просто свежо, как обычно бывает в разгар лета, но холодно, как ранней весной. Я кое-как умылся, обтерся влажными салфетками, оделся и отправился в обход. Вокруг башни было плоско, будто давным-давно здесь ровняли землю и срезали склон. Возможно, раньше тут располагались другие строения, но теперь об этом приходилось лишь гадать. Я попробовал вскарабкаться по скользкому склону меж редких елей. Не сильно преуспел и спустился обратно к развалинам. Башня была очень высокой, не ниже пятиэтажки, но на холме, среди сибирских пихт, она казалась жалкой. Я вернулся внутрь и принялся изучать скудный интерьер. Ночью мне казалось, что кроме стен тут ничего нет. Но утром я убедился, что внутренняя площадь этой башни куда обширней.

Внутри росло три пихты, две из которых выглядывали наружу сквозь пролом. Под ними бурел слой потрескавшейся глины вперемешку с хвойными иголками и пучками чахлой травы. У самых корней, вокруг массивных стволов, виднелись пеньки вывороченных каменных плит. Они выглядели как зубы великана. Я походил вокруг деревьев и углубился в тень, туда, где стены башни смыкались высоко над головой. У самого угла стоял обломок витой колонны. Она вся поросла мхом и какими-то грибами на тонких ножках. Здесь было зябко, как в подвале, и даже влажно, несмотря на то, что дожди не шли недели две. Откуда-то слышался звук льющейся воды. Я замер, по-хищному вытянув вперед шею, и прислушался. Лилось снизу, но не из-под земли. Иначе я бы не расслышал.

Я подошел вплотную к кизильнику, растущему, казалось, из самой стены, и повалился вниз. Чудом не разбив голову, я обнаружил себя на ступеньках узкого коридора, уходящего вниз. Проход целиком скрылся под пышными ветками кустарника, и я его не заметил. Поднявшись, кряхтя и ругаясь, я кое-как отряхнулся, выплюнул несколько хвойных иголок и поглядел во тьму. Там журчало. Я спустился ниже и пошарил руками. Еще было куда спускаться. Я вынул телефон, бесполезный, но по привычке лежавший в кармане, включил на нем фонарик и осветил проход. В самом низу я разглядел дверь и, не поверив глазам, спустился на несколько ступеней ниже, а затем еще. Поравнявшись с преградой, я потрогал доски — они казались каменными или, скорее, окаменевшими. Тут пахло сырой землей и чем-то горьким. Я толкнул дверь, но она не подалась. Тогда я пнул ее ногой, но и так не сумел ее открыть. Конечно, она основательно вросла в камень, да и все помещения за ней давно обвалились.

Возможно, по ту сторону когда-то тянулись коридоры подземелий, склады, темницы и различные тайные проходы, через которые Меровинги могли бы сбежать в случае атаки местных племен. Или там хранилось нечто, ради чего стоило возводить замок в этом диком краю. Я тщательно оглядел дверь и увидел сбоку углубление знакомой формы, такой же, как основа кнокера, который я получил в посылке. Эта фигурная основа, называемая розеткой, выглядела как ромб из переплетающихся веток или щупалец лозы. А может, то были линии солнечных лучей, изломанные призмами. Я долго изучал узор, но так и не понял, что на нем изображено. Интернет тогда мне снова не помог, а лишь запутал. Он упорно утверждал, что наблюдает некие аккадские мотивы. Шансов на успех казалось мало, но я вернулся в лагерь, взял походный фонарь и древний кнокер. Вернулся обратно, поставил фонарь на вросший в почву камень нижней ступеньки и приладил кнокер к углублению в двери.

Он подошел отлично, как и должен был. Я отнял его, снова приладил. Затем повторил действие и толкнул дверь. К моему удивлению, которое я проявил вслух, громко ахнув, дверь подалась и отворилась внутрь. Я поколебался, обескураженный таким причудливым развитием событий, но шагнул внутрь. Дверь за мной сама собой закрылась, и я остался в темноте. Не прошло и нескольких секунд, как я разволновался и, с трудом подавляя панику, принялся толкать дверь. Я больше не слышал ни журчания воды, ни шелеста еловых ветвей, ничего, кроме грохочущего пульса в ушах. И вроде бы чего-то еще, тонкого и мелодичного, как флейта, но одновременно как жужжание насекомого. Очень большого насекомого, приближавшегося ко мне издалека. Я принялся лихорадочно скрести неприступную дверь там, где должна быть ручка, но лишь сорвал ноготь о ромбическое углубление. Тогда я, едва удерживаясь от паники, понял, что все еще держу кнокер в другой руке. Я мигом воткнул его в паз и навалился плечом на дверь. Она распахнулась, и я снова повалился на ступени, больно ударившись коленями и локтями. Дверь за спиной захлопнулась, с шумом втягивая воздух.

Зловещая стрекочущая мелодия оборвалась, будто ее никогда и не было. Я перевернулся на спину и снова задышал. Паника миновала, и я пошарил рядом в поисках фонаря, чтобы взять его и больше не отпускать. Но фонаря нигде не было. Сначала я подумал, что он мог укатиться в коридор, но там было темно. Кто-то унес его наверх? Я начал осторожно подниматься, но вдруг услышал скрип. Под моими подошвами скрипел песок. Кроме него не было ничего, ни комковатой глины, ни вездесущих зеленых иголок. Только мелкий, как пудра, песок и сухой запах пустоши. Я взглянул наверх. Не там не оказалось и куста, скрывавшего проход. Лишь ровный прямоугольник бледного неба без облачка. Я осторожно поднялся, ощупывая затылок. Вроде бы не ушибся, не было и сотрясения. Но почему все вокруг другое? Я поднялся по ступенькам и оказался в привычной башне, но вокруг не было никакой зелени.

Лишь песок. Всюду песок, лежащий кучами на полу и струйками осыпавшийся откуда-то сверху. Я не запаниковал. Я как будто вылетел из тела и наблюдал за всем со стороны. Будто все это меня не касалось, а было лишь эпизодом из фильма. Я помню, как выбрался по бархану, вползшему в башню через обвалившуюся часть, и очутился под небом причудливой пустыни, которой тут быть не должно. Вокруг были лишь дюны, куда ни посмотри, а в углублениях виднелись бежевые осколки скал и чахлые кустарники, будто мотки колючей проволоки. Я посмотрел назад, во тьму башни, мой лагерь тоже куда-то подевался. Я взглянул в безмятежное небо и увидел вдалеке тонкую белую нить, пересекавшую небо от горизонта до горизонта. Я прищурился и накрыл глаза козырьком ладони. Нить состояла из крошечных кусков, будто кто-то рассыпал по небосводу дорожку крупной соли. Меня пронзила абсурдная, но единственная мысль: то была давно погибшая луна, с годами ставшая кольцом Земли. А был ли я все еще на Земле?

Я вернулся обратно в тень башни и сел на торчащий кусок камня, на который еще вчера вечером клал сковородку. Та часть меня, что недавно покинула тело, внезапно вернулась обратно. Меня затрясло и затошнило. Казалось, этот припадок ужаса никогда не закончится. Я оказался не пойми где, в неизвестно какое время. Чудовищная мысль медленно и неуклюже вращалась во тьме бессознательного, за границей сияния разума. Вдруг я застыл, будто привык к этому ощущению. Свыкся. Пытаясь осознать эту мысль, я снова вышел наружу, достал из кармана телефон, сделал пару фото и вернулся в подвал к двери, чтобы приложить к ней свой кнокер невозврата и отправиться дальше. Туда, где мир окажется лучше и безопасней. Я не рассчитывал вернуться домой, но отчаянно надеялся на это. Если вы читаете эти строки, значит, мне удалось вернуться. Или вы оказались в такой же отчаянной ситуации, как и я, а дневник этот подняли с моих истлевших костей.

Хроники Некросити

Глава 1. Червоточинка безликой вины

Устали быть никем? Станьте гордым некрожителем!

Доверьте свое тело нашим фармакологическим фермам!

Мы отправим ваше сознание в прекрасный астральный мир!

Пусть душа живет в удовольствие, а плоть работает донором!

Ничтожное существование в бытии или прекрасная жизнь в грёзах?

Запасник жертвенных даров Базилики Бесчисленных Божеств.

Детектив Кипперд закончил рапорт и оттолкнул от себя парящую сферическую клавиатуру. Устройство проплыло над столом и стукнулось о мутный экран монитора с логотипом «Базилики Бесчисленных Божеств» на заставке. Кипперд потер саднящие глаза и прошелся ладонями по заросшим щетиной щекам. Очередной бестолковый день. Еще одна пустая смена. Новый висяк.

Детектив оглядел просторный кабинет с рядами столов и зеркалами мониторов в изящных рамах на них. Всю дальнюю стену покрывали ориентировки, законничьи заказы и объявления. Изумрудная плитка стены давным-давно скрылась под слоем бумаг, десятилетиями приклеивавшимися друг на друга. Кажется, стена немного выгнулась наружу. В самом центре этой коросты из нераскрытых дел образовался нарыв. Он разбух и вдруг лопнул с омерзительным звуком разрываемой плоти. На пол хлынула черная, дурно пахнущая медяками кровь, а из целлюлозной раны к Кипперду потянулись ищущие руки.

Детектив отвел хмурый взгляд от стены расследований и оглядел помещение. Дым благовоний курился под потолком, система вентиляции дребезжала лопастями, фильтруя уличный смрад, из динамиков под потолком жужжали неразборчивые гимны Чистоты. Стена снова заросла. Всё стало как обычно. Но лучше больше на нее не смотреть. Не сегодня. За компьютерами досиживали смену другие законники, вращая в руках клавосферы, методично щелкая костяными клавишами. Какой смысл в рапортах, если нераскрытых дел становится всё больше. Вся работа законников сводилась к написанию некрологов, которые вскоре попадут в желтую прессу, расцветя выдумками журналистов. Этот мир давно уже умер. Остается лишь фиксировать последние дни его обитателей, не в силах ничего изменить.

Напарник детектива Кипперда закончил свой рапорт и замер, сгорбившись над столом. Он сжал клавосферу, как игрок, готовый сделать бросок. Но вместо этого просто разжал руки. Шар выплыл на середину стола и замер. Руны на клавишах погасли.

– Лум, тебе не кажется, что клавосферы похожи на наш мир? – спросил Кипперд.

– Такие же скучные и обреченные? – невесело усмехнулся детектив Лум.

– Нет, – сощурился Кипперд, глядя на клавосферу напарника. – Они выглядят точь-в-точь как наша планета, только миниатюрные. Все эти клавиши — это зиккураты, которыми утыкан весь мир, а вон те грязные канавки между ними — наши каньоны.

Теперь прищурился и Лум, глядя на сферу, медленно вращающуюся над столом.

– Вроде бы похоже, — ответил Лум. — А количество клавиш совпадает с числом зиккуратов?

– Не, — отмахнулся Кипперд, — зиккуратов больше. Пойдем перекусим? Или у тебя планы на вечер?

Выйдя из ниши, высеченной в нижнем ярусе зиккурата, детективы вдохнули смрад каньона. Лум забыл свою дыхательную маску в ящике стола и вернулся обратно в законничий тиун. Защитных оберегов Лум не носил, а значит, без маски никуда. Кип оглядел ноздреватую бледно-желтую стену на наличие паразитов в отверстиях, прислонился к ней и разжевал дымную пилюлю, ожидая возвращения напарника. Он нащупал на шее оберег от Бурана – не забыл ли нигде. Разболелась голова. Снова. Может, все-таки от гимнов Чистоты? Он же не сделал ничего дурного. Гимны не должны бередить его душу. Он был образцовым законником со светлой совестью. Он не превышал полномочий, не покрывал сектантов и не грешил против Базилики Бесчисленных Божеств. Почему же он постоянно ощущал дискомфорт внутри, будто гимны резонировали с его виной? Кип мотнул головой и втянул пилюльный дым. Просто его угнетало количество нераскрытых дел. Так он никогда не исполнит свою мечту – не поднимется на ярус выше. Не устроит хорошую жизнь и сгниет здесь, как опарыш, на дне каньона.

Наконец Лум вышел из тиуна и огляделся по сторонам. Широкое ущелье плотно усеивали горки из лачуг. Далеко впереди они лепились к отвесной стене первого яруса гигантского зиккурата. Основания этих титанических сооружений, покрывавших всю планету, делили ее на одинаковые полисы. Этот мир казался искусственным, геометрически совершенным. Всю планету покрывали древние руины какой-то давно сгинувшей цивилизации исполинов. Люди унаследовали колоссальные ступенчатые сооружения и обосновались на них. Каждый культист своей базилики утверждал, что этот мир создали его божества. Таких заявлений было множество. Бесчисленное количество. Как и количество божеств.

Кип разжевал пилюлю, выдавливая из нее остатки дыма, глубоко затянулся и выпустил бирюзовую струю вверх. Пусть до террасы над каньоном доберется хотя бы его дыхание. Туда, где можно жить, не держа оружия под подушкой по ночам. А днем там можно гулять, знакомиться с красотками и задумываться о семье. Кип изо всех сил пытался улучшить рейтинг своего тиуна, отметиться перед начальством и подать прошение о переводе повыше. Он жаждал лучшей жизни. Он заслуживал этого шанса как никто другой. Но ситуация ухудшалась с каждым днем. С каждым тупиком в череде бесчисленных расследований. Надежда Кипа умирала на закате каждого дня, пропитанного кровью и бессилием.

Лум мял в руках дыхательную маску, будто размышляя, надеть сейчас или потом.

– Сегодня уже прошел один, – сказал Кип, кивая влево. – Оттуда днем пришел. Следующий будет только ночью, если верить прогнозам.

– Ладно. – Недоверчиво ответил Лум и убрал маску в подсумок на боку.

Лум ненавидел Бураны – гибельные волны химических испарений, прокатывавшихся по каньонам между зиккуратами. Бураны обрекали на болезни и мутации каждого, кто оказывался застигнут этими выбросами с фабрик, грохочущих в недрах нижних ярусов. Некоторые предприятия уведомляли газеты о своих производственных циклах, но прогнозы не всегда сбывались, и, находясь под открытым небом, приходилось оглядываться, высматривая надвигающееся облако смертоносных химикалий.

Лум снова оглянулся, будто ожидая внезапного Бурана, несущегося из соседнего каньона через Великий перекресток, но ничего не увидел. Он панически боялся этих явлений. И его страх лишь крепчал с каждым днем. А может, Лума тоже пожирала вина от гимнов Чистоты, транслируемых для поддержания дисциплины и лояльности законников. Висяки его последних расследований касались жителей, пропавших в этих токсичных туманах. Попадая в Бураны, люди заблуждались в них, а когда поток химикалий проходил, от бедолаг не оставалось и следа. Их будто бы никогда и не существовало. Бураны стирали людей с лица города, унося их души в неизведанные дали.

– Куда идем? – спросил Лум, не отпуская клапан поясной сумки. Он всегда ходил так по улицам.

– В бар, – пожал плечами Кип, – у Мо вчера была поставка свежих крюнцев.

Лум заметно расслабился. Он любил крюнцы с пивом. Эти сытные, упругие коренья, похожие на мясо, но значительно дешевле. Кип тоже любил крюнцы, особенно свежие, недавно вырытые, промаринованные и завяленные. Он уже мысленно смаковал этот кисловатый землистый вкус, обильно приправленный черной солью и звездным перцем. Кип надеялся лишь, что Мо починил холодильник и пиво будет холодным, а о крюнцах можно не беспокоиться. Мо был из добропорядочных жителей. Один из немногих, кто любил законников или хотя бы уважал их. А может, он просто умел держать свое мнение при себе.

Детектив Кип шагал впереди, а Лум следовал за ним. Кип давно взял в привычку класть ладонь на рукоять револьвера. Такие были лишь у законников, и все вокруг это знали. Выходя из дома или из тиуна, Кип всегда заправлял подол своего пыльника за кобуру и клал на револьвер правую руку. Таким образом можно было безопасно передвигаться по узким людным улицам и рассчитывать добраться куда-либо без потасовок. Револьвер законника был пропуском во многие места, но так же был и мишенью. За оружием не охотились, ведь никто, кроме законника, связанного кровными узами со своим револьвером, не мог им воспользоваться. Но сам законник был жертвой для кровавого ритуала или сырьем для оккультных практик.

Кип с Лумом прошли мимо тесной площади, посреди которой из плотного кольца зевак возвышался проповедник, стоящий на перевернутом ящике из-под кеймады. Он в очередной раз пересказывал всем известные истины. В этом городе все поклонялись смерти. Проповедник лихорадочно, запинаясь, поносил старые, позабытые магические дисциплины, превознося единственную из оставшихся — некромагию. Смерть — высший уравнитель. Единственная сила, которую следует использовать. Которой надобно поклоняться. Все вокруг служит смерти. Кип не слушал этих пылающих огнем безумия речей, ведь давно знал их наизусть. Они звучали как эпитафия этого бесконечного города колоссальных зиккуратов. В Некросити все служит смерти.

Добравшись до бара Мо, расположившегося в расселине яруса напротив тиуна, детективы сели за столик, сколоченный из хлама. Скоро Мо заметит их и отправит официантку, молодую мутантку, сохранившую некоторую часть своей привлекательности, чтобы та поставила детективам по пиву и промасленный газетный кулек с крюнцами.

– Спасибо, Джис, – кивнул Кип, как только девушка опустила на стол закуски. – Как день?

– Да как обычно, – прохрипела Джис, – пока жива.

– Это хорошо, – ответил детектив.

Он хотел спросить что-то еще, может быть, о свежести крюнцев, но сверху, под сводами расщелины, раздался грохот монки. По искрящемуся монорельсу, дребезжа, стремился состав из мятых вагонов. Линия монорельса, она же монка, хаотично оплетала весь Некросити. От верхних террас до самых Каверн монка была скорейшим, а порой и единственным способом добраться до нужного места. Бесчисленное количество станций, развязок и линий, словно плющ, душили внутренности и внешности зиккуратов. Лум накрыл крюнцы уголком газеты, пережидая, пока осядет пыль, поднятая монкой, скрывшейся в недрах яруса.

Кип видел в старых журналах, как ухоженно выглядят станции там, наверху, на первой террасе. Он не знал, ходила ли монка выше, к самым верхним ярусам зиккуратов, где располагались базилики. Об этом не писали ни в журналах, ни в газетах, издававшихся здесь, в каньонах. Возможно, станции монки у базилик были умопомрачительно красивы, все в драгоценных камнях, в родии и сардоните. Кип снова поймал себя на том, что блаженно глядит вверх, туда, где мечтал жить. Он опустил глаза, в свой мир, взял пиво и стукнулся донышком бутылки с напарником.

– За еще один день без пролитой крови, – устало ухмыльнулся Лум.

Глава 2. Через тлен к эфемерным зацепкам

Всё надоело? Нет никаких сил?

Больше не можете выносить этот мир?

Хватит страдать! Примите «Забвин»!

Все тревоги пройдут! Жизнь станет проще!

Имеются противопоказания. Проконсультируйтесь в местном жречестве.

Препарат одобрен Ворожечеством Базилики Бесчисленных Божеств.

Жилая кубикула детектива Кипперда располагалась в узком разломе, образовавшемся в основании зиккурата столетия назад. Составы монорельса, похожие на металлических гусениц, никогда не прекращали своего движения по просторам Некросити. Раз в полчаса кубикулу Кипа освещал бледный свет из проносящихся мимо вагонов, а скудная мебель в жилье дребезжала. Кипперд давно привык к этому шуму и не обращал на него внимания. Ему повезло жить в разломе, а не в хижине посреди каньона. Конечно, можно было сэкономить, поселившись в одном из кубов, из которых складывались хаотичные многоярусные поселения, но это сократило бы срок его жизни вдвое. А Кипперд все еще лелеял надежду однажды подняться на ярус повыше.

Там он сумел бы хорошо отличиться среди местных законников, а может даже начать частную сыскную практику. Он бы накопил на улус, настоящий дом, уютно устроившийся на стене второго яруса зиккурата. Из окон его улуса в ясные ночи можно было бы разглядеть особняки аристократов, потомственных культистов Базилики Бесчисленных Божеств, расположенные на террасе высшего яруса противоположного зиккурата. Кип никогда не мечтал жить там, в роскошных доминах. Ему было бы достаточно созерцать базилики на вершинах зиккуратов, на сады причудливых растений вокруг домин и на звезды в ночном небе. Прогрохотала очередная монка, сорвав остатки сна. Детектив поднялся, оделся и отправился в общественную умывальную, чтобы привести себя в порядок перед сменой.

Каждый житель Некросити носил оружие. Огнестрел был запрещен, потому все держали при себе ножи. Кип ненавидел ножи. Его часто вызывали на поножовщины, и Кип видел, что творят лезвия. После ножей, пущенных в ход неопытными руками, всегда разливалось слишком много крови. Такие места преступлений оказывались чересчур грязными. Кип всегда старался прибыть на такие вызовы как можно скорее. Если опоздать, кровь начнет гнить, и от этого запаха не спасет ни оберег, ни дыхательная маска. Этот смрад впитывался в кожу вместе с темной магией, пары которой всегда клубились над местами оккультных происшествий.

Кип ненавидел ржавчину и ее оттенки. Но они повсюду окружали его. Это были фирменные цвета Некросити. Бледно-охряные стены зиккуратов, пористые, как брошенные мочалки в общественных умывальнях. Из трещин росли чахлые бурые лианы, как кучерявые рыжие волосы в сливах душевых кабин. Стены покрывали пятна лишайников всех оттенков трупного разложения. Снаружи, в тех полисах, где чаще гуляли Бураны, лишайники захватывали огромные области. Эти фунгообразные будто питались химикатами, которыми испражнялись фабрики. Казалось, лишайники стремились покрыть город собой целиком. Небо здесь, на дне каньона, всегда оставалось молочно-бежевым, затянутым в саван испарений, сочащихся из Каверн.

Ливневые канавы полнились мутной жижей, медленно бурлящей пузырьками газа. Из этой отвратительной слизи высовывались рахитичные членистые конечности существ, живущих в глубинах сточных труб, и слепо искали что-то на грязных улицах каньонов. Эти лапы давно стали пищей для коброкрыс и помраченных мутантов, а также развлечением для детишек. Малолетние изверги любили стащить у родителей что-нибудь поострее и устроить охоту на конечности таинственных канализационных тварей. Нередко это заканчивалось мучительной смертью маленьких авантюристов. В Некросити всё заканчивалось смертью.

Перекусив сэндвичем и маслянистым черным кофе в общественной столовой, детектив отправился на дело. Уборочный голем снова переработал поселение мутантов возле энергетической опоры монки в южном конце каньона. Путь был неблизкий, около часа в вагоне монорельса. Раньше там, у Южного Великого перекрестка, была своя законничья тиуна, но она давно опустела. Законников катастрофически не хватало. В темные времена на них охотились сектанты, а бандиты убивали ради запугивания обывателей. Но в конце концов хрупкий порядок наладился. Все кошмары, что творились здесь, в мглистом свете дня, просочились в Каверны, в бездонные подземелья под Некросити.

Под зиккуратами законников не было. Туда им ход был закрыт. В циклопических пещерах царствовали преступные синдикаты. Оттуда на улицы города выливались потоки проклятий, дурманов и кадавров. Под землей творились темнейшие мессы и противоестественные ритуалы. Сверхмассовые жертвоприношения и омерзительные оргии. Оттуда порой вырывалось чудовищное зло, и никто, кроме законников, не мог дать ему отпор. Так, в ходе очередного катаклизма, около пятнадцати лет назад, когда Кип только решался вступить в ряды законников, опустела тиуна возле Великого перекрестка на юге каньона. С тех пор тиуну не восстановили, и Кипу приходилось частенько наведываться в эти края.

Адепты Муниципальной службы плели магические пассы вокруг здоровенного уборочного голема, пытаясь его обесточить. Кип слышал, что с недавних пор неодушевленные предметы могли становиться одержимыми, но никогда не видел этого лично. Впервые он узнал об этом из газеты, принесенной очередным Бураном из каньона в трех зиккуратах к северу. В газете рассказывалось о воздушном ялике аристократов, разбившемся в той местности. Ялик рухнул прямо в поселение мутантов, обосновавшихся на строительных лесах, оставленных после монтажа огромных выхлопных труб фабрики, торчащих из стены нижнего яруса.

В том месте зародилась секта Последователей Бурана. То ли они так сами себя называли, то ли это газетчики придумали. Этот сброд считал Буран дыханием древнего божества, одного из немногих, а то и вовсе единственного, обитавшего в недрах зиккуратов. Сектанты жили там, дышали свежайшими испарениями с фабрики и черпали в этом какие-то откровения. А потом на них упал ялик, и все сгорело дотла. Буран закончил начатое, разметав останки поселения и сектантов по всему каньону. В газетной статье утверждалось, что руна управления в ялике стала одержимой, и судно просто взбесилось.

Уборочным големам запрещалось трогать людей, даже мертвых. Даже мутантов. Среди груд мусора частенько находились люди или тела. В случае обнаружения трупа голем обязан был связаться с Мунслужбой, а та вызвать законника. Кипперда вызвали, как полагалось. Но слишком поздно. Тридцать два мутанта были спрессованы в аккуратные мясные кубики, сочащиеся кровью. Голем справился с утилизацией безупречно, но нарушил установки. Теперь же он вовсе не желал отключаться, и заклинания Мунслужбы перестали действовать на него. Голем был одержим, о чем детектив Кипперд и уведомил начальника бригады.

Считалось, что руническую магию Мунслужбы невозможно ни развеять, ни исказить, иначе это привело бы к нарушению всей инфраструктуры Некросити. Среди деструктивных сект и культов ересиархов было множество приверженцев эсхатологии. Они жаждали узреть, как Некросити падет. Зачахнет Базилика Бесчисленных Божеств, рухнут зиккураты и треснет планета. А вслед за тем и космос сожмется в сингулярность, и явь поглотит сама себя. Чтобы избежать этих апокалиптических сценариев или хотя бы отсрочить их, давным-давно была организована Мунслужба. В каждом зиккурате были ее представительства, и адепты Мунслужбы следили за функционированием чахлой системы города.

Голем будто бы черпал энергию откуда-то извне, из изобильной бездны, которую не получалось осушить даже с помощью поглощающих кристаллов, которыми бригада принялась его разряжать.

– И правда одержим, – с тревогой прошептал бригадир.

– Мне придется его уничтожить, – предупредил Кипперд и направился к голему.

Бригадир хотел возразить, но он не решился перечить законнику.

Кип вынул из кобуры свой верный револьвер, сжал рукоять и уверовал в победу. Голем заметил детектива и тяжело шагнул ему навстречу. Поступь махины сотрясала землю, подняв над мостовой шквал пыльного ветра. Порыв взметнул полы плаща, и они хлопнули за спиной детектива, словно крылья, одновременно с первым и единственным выстрелом револьвера. Голем замер, не успев сделать второй шаг, которым намеревался раздавить детектива Кипперда. В обсидиановой грудине одержимого великана зияла опрятная круглая дыра. Со спины же всё оказалось не столь аккуратно. Там образовался здоровенный кратер, а осколки хребта блестящей чёрной шрапнелью устремились вдаль, дробно стуча по мостовой.

Кипперд опустил оружие, сощурился, наблюдая за големом. Тот пошатнулся и с оглушительным грохотом рухнул на спину. Только после этого детектив убрал револьвер обратно в кобуру. Оружие законников было единственным гарантом шаткого порядка на улицах Некросити. Законники связывались с этим оружием узами древней магии, проходя мучительный обряд инициации. Каждый револьвер выращивался в котле с амниотической субстанцией. Законнику вручали одну лишь рукоять, которую тот должен был сжать в руке и окунуть в котел. Болезненный и изнурительный процесс узификации длился около суток. Оружие формировалось, черпая энергию и кровь своего создателя. Это таинство порождало нерушимый союз, который прерывался лишь смертью.

Закончив работу, Кипперд, взволнованный, но довольный, отправился в свой тиун составлять рапорт. Что-то питало голема, некая энергия снизу оживляла истукана, заставляя сопротивляться воле создателей. Кипперд решил связать это дело с давно мучившими его висяками. Что-то снизу жаждало крови и смерти. Кип чувствовал это. Теорию подтвердили и адепты Мунслужбы. Теперь, когда он обзавелся такой ценной крупицей информации, хотя бы одно из дел сдвинется с мертвой точки. Может быть, это даже ослабит гнет гимнов Чистоты.

Глава 3. Загадки Буранов и путы долга

Набор в культы детей от 3 до 12 лет!

Подарите своему ребенку лучшую жизнь!

Даруйте ему предназначение!

Норны перепишут судьбу вашего чада!

Программа профориентации Базилики Бесчисленных Божеств.

Кипперд зашел в пустой вагон монки, сел у окна и крепко задумался. Энергия из-под земли. Одержимая техника, жаждущая убивать. Сверхмассовые самоубийства сектантов. Кто-то или что-то намеревается истребить всех жителей Некросити? Или это новая тактика запугивания из Каверн? Слишком много нитей ведет в Каверны, в эти обители кошмаров. А еще Бураны, чудовищные техногенные явления, блуждающие по каньонам. Они будто созданы для того, чтобы истреблять жизнь. Как там дела у Лума? Продвинулся ли он в своем расследовании? Может, его наработки смогут подтолкнуть дело Кипперда еще немного вперед?

Лум все еще бился над исчезновениями людей в Буранах. Он уже перебрал все возможные варианты. Лум даже всерьез рассматривал возможность обитания в Буранах некоей силы, каких-то существ, которые могут жить только в атмосфере этих испарений. Он общался об этом с Орденом криптозоологии, но те не сумели подтвердить гипотезу детектива. Но и не сумели ее опровергнуть. Возможно, вскоре у жителей Некросити прибавится еще одна фобия — обитатели Буранов.

Сейчас Лум работал над теорией Бурановых врат. Будто химикалии истончают реальность, растворяют завесу между мирами, и заблудившиеся в Буранах люди оказываются в других Некросити. В тех вариантах города, что находятся в иных измерениях. Лум не верил в копии Некросити из других реальностей, хоть и признавал концепцию мультивселенной. Лум просто не хотел принимать, что такое ужасное место, как Некросити, существует где-то еще. Хватит и одной вселенной, где сумел образоваться этот зловещий город. Кипперд вообразил, как под Бураном каньон наслаивается сам на себя, словно мутировавшие ногти на пальце, нарастающие друг на друга, и содрогнулся.

Кип оторвался от созерцания унылого пейзажа каньона за окном и перевел взгляд на полусферу рекламного кристалла под потолком вагона. Он заметил, что рекламные блоки не сменялись, но счел это поломкой и не придал особого значения. С момента посадки в вагон на экране полусферы маячил седовласый старец с острой бородкой, облаченный в черно-золотую мантию. Кип посмотрел на экран, и мужчина оживился, словно в самом деле покорно ожидал внимания детектива. Седовласый дружелюбно махнул рукой и обратился к Кипу.

Старец убеждал детектива, что тот может переродиться где захочет. Хоть на верхнем ярусе, хоть в другом, более ласковом мире. Нужно лишь покончить с собой. Здесь и сейчас. Без сожалений и раздумий. Он заслужил второй шанс. Хватит страдать от ответственности и чувства долга. Нужно просто поддаться порыву. Это не слабость и не трусость. Это выбор сильных и смелых. Давай, Кип. Давай же.

Кипперд дернулся, щелкнув зубами. Он задремал, уронив подбородок на грудь. Детектив заметил, что перебирает пальцами по рукоятке револьвера, будто бы в раздумьях, последовать совету старика или нет. Он взглянул на монитор – там крутили рекламу настоек от всех болезней.

Кип серьезно задумался о своем ментальном здоровье и решил заглянуть в ближайший паноптикум, чтобы проверить состояние оберегов. Они должны работать исправно, но, может, нездоровая атмосфера города истощала амулеты быстрее, чем указывалось в гарантии. Кип не успел додумать серьезную мысль насчет подзарядки оберегов, как сбоку, на перроне станции монки, где он только что сошел, кто-то вскрикнул, привлекая внимание остальных. Буран. Раньше, чем должен. Кип надеялся добраться до тиуна пешком, но теперь придется бежать.

Гигантский бурун, искрящийся неуловимыми оттенками, почти накрыл собой каньон. Кип скрылся за дверями тиуна и облегчённо выдохнул. Сердце колотилось от вынужденной пробежки, но ощущение было скорее приятным. Чувство этой маленькой победы мгновенно умерло под гудением гимнов Чистоты, нерадушно встретивших детектива. Он снова погрузился в смиренное покаяние, всё ещё не понимая, в чём провинился. Он бы мог узнать причину у регулятора Базилики, приставленного к этому тиуну, но побоялся, что его отведут на исправительную беседу для недобросовестных законников. Редко кто из них возвращался обратно на службу. Обычно такие еретики пропадали бесследно, будто унесённые Бураном. Их рабочие места какое-то время пустовали, а потом занимались новыми, молодыми ребятами, недавно прошедшими инициацию.

Лум с Кипом обменялись сдержанными кивками. Напарник почему-то был не в духе. Кипперд сел за стол, положил пальцы на клавосферу, снова ощутил, будто держит в руках планету, усеянную зиккуратами, и приступил к рапорту. Он был в ответе за этот мир, но ничего не мог для него сделать. Кажется, это и угнетало его, а гимны Чистоты бездумно усугубляли это состояние. Что взять с древней магии, которую давным-давно никто не правил? Как говорили нейроманты Мунслужбы: «Если гимн внушает, что должен – не трогай». Кип поднял мрачный взгляд на стену с висяками, ощутил особо неприятный укол совести и поспешил закончить рапорт.

Вечером он снова направился в бар вместе с Лумом. Их посиделки с напарником были тем немногим, что радовало Кипа. И единственным, по чему он будет скучать, когда его переведут служить на ярус выше. Сегодня Лум не стукнулся с Кипом бутылкой холодного пенного. Он сказал, что, пока Кип был на деле, в тиун пришла печальная весть. Погиб легендарный законник Барри Багровый Барабан. Кип хмуро кивнул. За покойников не стукаются. То была давно позабытая традиция, но законники были очень суеверными. Циничными, но суеверными. Кип спросил, что слышно об этом, и Лум рассказал.

– Барри попал в переплет под каньоном.

– На черта он туда сунулся? – спросил Кип, кривясь от упоминания подземелий.

Каждый знал, что Каверны были чертогами грехов. Там не было жизни, лишь агония.

– Дело у него там было. Ты же слыхал о Багровом Барабане? Жесткий был тип.

– Это же его револьвер чуял кровь, – спросил Кип. – Пули, как гончие Тиндалла, сами находили тех, кого Барри желал пристрелить?

– Ага. Поэтому его и звали Багровым Барабаном. У револьвера барабан был алого цвета.

– Хорошее оружие. Отличный револьвер. И где он сейчас?

– Барри? Так умер же.

– Да нет, револьвер.

– А, он утонул в какой-то канаве. Барри попал в переплет, выронил револьвер, тот и утонул. Достать его никак уж было нельзя, унесло течением в глубины. Барри чудом выбрался из заварушки, но той же ночью утонул и сам.

– Это как? – приподнял брови Кип.

– Во сне утоп. Ему приснилось, что он захлебнулся, и мозг его поверил в это. Вот такая связь между нами и нашим оружием, – подытожил Лум, пожимая плечами. – Вот и гадай, узы это или путы.

Кип задумался. Может, то были и путы. А может, и нет. В конце концов, Кип сам решил стать законником, никто его не заставлял. Он сам решил пройти инициацию и сам вырастил свой револьвер. Для него это были узы, основанные на доверии, безопасности и взаимовыручке. Он бы никогда не выронил свое оружие. Он верил в это. Кипу несладко пришлось в начале, на заре своей службы, пока он не понял, в чем сила его оружия. Поначалу револьвер казался совсем обычным — черный на черном, ничего особенного. Но потом Кип стал замечать, что ему не требовалось стрелять тогда, когда стоило бы выстрелить. Когда он верил, что одолеет врага, тот падал замертво, лишь завидев дуло револьвера. Как оказалось, от страха. Детектив гордился своим оружием. Чем крепче Кип верил в револьвер, тем мощнее тот разил. И чем сильнее Кип верил в закон, тем больше ощущал себя виноватым. И узы, и путы. Тут нечего гадать.

Детективы в молчании допили пиво, доели острые гренки и разошлись по домам. Еще один законник отдал долг Некросити. Заплатил ему кровью и душой.

Глава 4. Древний вестник предназначения

Добро пожаловать во «Дворец вседозволенностей»!

Наши доппельгангеры обратятся любым божеством!

Утолите свои самые сокровенные желания!

Ощутите настоящую благодать!

Отдайтесь ей целиком!

Услуга согласована с Базиликой Бесчисленных Божеств.

Новым утром детектив Кипперд проснулся не дома. Голый, весь в ушибах и ссадинах, он забился в трещину какой-то подворотни. Кип судорожно вдыхал стылую вонь города, пытаясь прийти в себя. Он сжимал в дрожащих руках револьвер, слепо целясь перед собой. Кого он ожидал там увидеть? Какое зло преследовало его во сне? Детектив вспомнил свой кошмар. Не пришлось даже напрягаться. Его душа превратилась в кровоточащую виной скрижаль. На ней были высечены все ответы. За Кипом гнался ангел. Один из могучих воинов давно забытого божества. Но откуда Кип мог об этом знать? Монотеизм был искоренен Базиликой Бесчисленных Божеств тысячелетия назад.

Никто из живших в Некросити не помнил, как звали протобога, которому поклонялись предки. Даже в книгах о нем не осталось упоминаний. Но у того бога была своя армия благородных крылатых существ, которых Базилика опорочила и низвергла до уровня жутких тварей. На смену той древней, зловещей религии пришли сонмы бесчисленных божеств. С тех пор люди могли почитать тех, кого пожелают. Ангел не испугался револьвера. Еще бы. Он преследовал Кипа и кричал что-то на своем мертвом языке. Детектив не помнил слов, лишь интонацию, гудящую, грозную. Кип заторможенно осознал, что мычит похожий мотив, вторя голосу ангела из сна.

Детектив кое-как выбрался из трещины и огляделся. Он не сумел далеко убежать и вроде бы никого не застрелил во время сноходческого припадка. Редкие жители разлома бросали на него подозрительные и встревоженные взгляды, но никто не попытался ни остановить его, ни предложить помощь. Голые безумцы с оружием на улицах Некросити никого не удивляли. Вернувшись в свою кубикулу, детектив наспех собрался и отправился в общественную умывальню. Там он наспех привел себя в порядок и, борясь с дурнотой, спустился в столовую что-нибудь съесть.

Детектив устроился на краю длинного металлического стола и без аппетита потягивал калорийную пасту из тюбика. Рядом с ним старики обсуждали продукты, которые ели в молодости. Один из них шепеляво утверждал, что раньше еда была вкуснее. Она была новее, что ли. А второй согласно кивал и воинственно глядел на тех, кто считал слова шепелявого вздором. Кивал тот старик не столько из согласия, сколько от болезни, колотящей его тело изнутри. Кип запоздало понял, что скамья, на которой он сидел, дребезжала не от вибраций монки, а оттого, что беспокойная нога старика стучала по ее опоре. Трясучий рассказал, что всю жизнь проработал на пищевой фабрике в недрах зиккурата.

Он сказал, что фабрики лишь копируют изначальные предметы, а не создают новые. Они тратят на это первичные соки и соли. Это процесс некромеханики. Так производят еду, одежду, мебель и все остальное. Каждая новая партия копий становится чуть хуже предыдущей. Оригиналов давно уже не осталось. Копии копий некоторых вещей, создаваемых на фабриках, уже очень плохи. Все вокруг – лишь симулякры, образы предметов, которых больше не существует. Особенно это сказалось на пище. Поэтому она такая рыхлая и безвкусная. Остальные старики соглашались, находя в словах Трясучего крепкую логику. Шепелявый заметил, что единственное, чего еще не научились копировать на фабриках – это кровь. Иначе люди потеряли бы всякую ценность. Еще один старик упомянул души. Другие закивали. Да, души и кровь. Сам Некросити был фабрикой крови и душ. Но зачем он их производил?

Кип, слушая этот разговор, весь вдруг напрягся и вспомнил наконец слова ангела, будто тот говорил всё на его родном языке. Детективу всё стало ясно. Откровение вскрыло фурункул вины на душе, от которого Кип давно страдал. Вся гнусность покинула рану. Теперь предстояло эту рану очистить, чтобы она смогла зажить.

Кип узрел наконец лик своей вины. Всё это время его руки были в крови, но не настоящей. То была не плотская кровь жителей Некросити, но кровь их душ. Вина детектива таилась за посмертной маской честолюбия. Кип самозабвенно пользовался статусом законника, чтобы устраивать собственную жизнь, пренебрегая узами долга и чести, в которые поверил однажды.

Другие законники ощущали пагубное воздействие гимнов Чистоты лишь когда творили зло. Кип же страдал от гнета гимнов, когда не делал добра. Почему он так восприимчив? Это наказание за грехи, совершенные в прошлой жизни? Лучше бы он просто оказался сомнамбулой и убивал во сне, втайне от своей сознательной половины. Так было бы гораздо проще, чем испытывать муки совести перед тем, чего не совершал, но не сумел предотвратить. Кип не помогал тем, кому мог. Не дарил им еще один шанс. Тогда как смел он сам требовать того же?

Приняв разящую правду, исповедовавшись перед самим собой, детектив прибыл в законничий тиун и не ощутил зуда от гимнов Чистоты. Теперь он вообще не слышал этих раздражающих литаний. Кип избавился от порицания, преодолел блокаду угрызений совести и шагнул на истинный путь. Детектив осознал, что должен совершить. Он спустится в Каверны и ниже, туда, куда тысячелетиями сливалась кровь тел и душ жителей Некросити.

Глава 5. Ниже Каверн, к сердцу тьмы

Правда ли, что наши вафли лечат депрессию и апатию?

Конечно же, это правда!

Ведь правда – это то, во что мы верим!

Покупайте вафли «Агнец» на всех ярмарках Некросити!

Кондитерское изделие №1 по версии Базилики Бесчисленных Божеств.

О рейде на Каверны не могло идти и речи. Никто в здравом уме не спустится ниже улиц каньона. Кипперд лишь оставил на рабочем столе Лума короткую записку о своих намерениях. Впервые в жизни Кип ощущал свободу духа и кристальную чистоту разума. Он выполнит долг – спустится в бездны под Кавернами и остановит некроз. Но сначала придется справиться с чудовищными испытаниями. Кип готовился к этому всю свою жизнь. Потихоньку, по крупицам, в тайне от себя, скрываясь под маской безразличия. Теперь он сам стал гимном Чистоты. Маски долой.

Глубоко в кавернах, глубже, чем забирался кто-либо из законников, Кип разил кошмаров и прошибал насквозь защитные барьеры некромантов. Детектив превозмогал боль от ранений и ужас от проклятий, спускаясь к одному из Черных пределов. Кип ощущал, как там, в глубине, ворочалось искаженное сознание чего-то непостижимого, зародившегося по ту сторону мрака и безумия. Спустя часы ожесточенных битв, истерзанный Кипперд добрался до циклопической пещеры Черного предела.

Эти круглые пропасти, похожие на гигантские колодцы, стремились к недрам планеты. Обитатели Каверн сбрасывали туда отходы своей жизнедеятельности. Трупы, мусор, химер, которых не могли контролировать. Пределы были святынями местных жителей, и те ревностно оберегали их. Вокруг зева собралась толпа одержимых мутантов, невыразимых в своем уродстве и жажде насилия. Чудовищные тела, скрученные из плоти, металла и демонической магии. То были плоды изуверских экспериментов местных некромантов, служащих темным силам. Вера Кипа дала первую трещину. Пробиться через этот смертоносный гарнизон будет неимоверно сложно. Детектив вообразил, что если не справится, то пополнит ряды этих гротескных марионеток, после того как сектанты замучают его до смерти в своих лабораториях. Вдруг откуда-то зазвучали воинственные крики.

Из теней под высокими сводами пещеры показались группы мужчин и женщин в пыльниках. Загремели выстрелы легендарных оружий. Законники спустились в Каверны. Преодолели свои животные страхи перед кошмарами. Присоединились к походу Кипа. Толпа кадавров бросилась врассыпную, и возле бездны закружилась пляска смерти. Гремели выстрелы, выли чудища, надсадно звенели обереги и рокотали слова гнусных проклятий. Кип бросился в гущу сражения, безжалостно разя врагов. Эффект неожиданности сработал отлично. Законники отделались ранениями, но никто не погиб. Жуткие твари валялись повсюду, разорванные, расстрелянные, стертые заклятиями в черный порошок. Кип взглянул на одного из законников и узнал в нем Лума. Не в лице, то было сплошь покрыто кровью и ожогами, но во взгляде. Добром, храбром и гордом.

Кип заковылял к напарнику, изрядно хромая. Нога перестала гнуться и мучительно пульсировала при каждом шаге. Законники обнялись, отстранились, оглядели друг друга, и Кип открыл рот, чтобы что-то спросить, но Лум его опередил.

– Ты всех нас чуть не погубил, – сказал Лум без злобы. На его грязном лице появилась улыбка.

– Я не звал вас за собой, – мотнул головой Кип, – я лишь оставил тебе записку.

– А я зачитал ее вслух, и гимны чуть было не свели нас всех с ума.

Кип оглядел собравшихся братьев и сестер по оружию, получая одобрительные взгляды, кивки и приветственные жесты. Все они ощущали то же, что и он. Свободу и силу, дарованную чистым сиянием исполненного долга. Они освободились от пут, оставив лишь узы. Крепкие, верные, сокровенные.

Передышка кончилась. Из разломов, трещин и щелей пещеры засочились алчущие крови духи и химеры. Законники рассыпались широким полукругом возле самого обрыва. Они ощетинились револьверами, будто собирались удерживать позицию до самого возвращения Кипа. Словно верили в его возвращение. Кип подошел к краю бездны и заглянул вниз, в самое сердце тьмы. Крепче сжал револьвер и ничком рухнул в объятия Черного предела. Последними звуками привычного мира стали оглушительные раскаты выстрелов. Грохот этот оказался слаще любых прощаний и напутствий.

Чернота поглотила Кипа. Он падал всё быстрее и быстрее. Глаза слезились от смрада. И вдруг ветер стих. Кип продолжал падать, но теперь не ощущал давления воздуха. Не ощущал ничего. Он оказался в кромешной пустоте, в полном одиночестве. Детектив приноровился к новым ощущениям и вгляделся вниз. А что, если он совершил ошибку? Вдруг сейчас он просто разобьётся насмерть о колоссальную жертвенную кучу, скопившуюся здесь за столетия. Превратится в очередной кровавый дар ненасытному кошмару? Нет. Этому не бывать. Кип верил, что всё делает правильно. Впереди забрезжил тусклый свет. Едва уловимое мерцание. Детектив стремительно приближался к нему.

Кип различал голубое свечение, плавно зеленеющее до хищных тонов, а затем ниспадающее в мягкие оттенки через охряный в янтарный, и дальше, в нежный, а затем и в глубокий пурпур. Кип пытался запомнить порядок смены цветов этой странной пульсации, но не мог. Они вроде бы чередовались, но в то же время и нет. Это был новый цвет, который никто из живых раньше не видел. Его излучало нечто чуждое. Вылившееся из самых мрачных закоулков коллективного сознания жителей Некросити. Детектива озарило сияние извращенного разума.

В глубочайшей лакуне этого мира зародилась самость нового бога, созданного поколениями жителей Некросити. Люди посеяли в безднах планеты могущественную сущность, сдобрив ее страхами, пороками и грехами. Зиккураты порастали кожей лишайников, ноздри фабрик выдыхали Бураны. Нечистоты струились по венам канализаций. Кошмар размером с планету готовился к пробуждению. Кип ощущал мысли и эмоции потустороннего сознания, которому не было места в мире живых. Детектив закрыл глаза, проникая глубже в пучины мерзостного рассудка Некробога. Кип уверовал в победу. Уверенность эта стала знанием. Знание – истиной. Он, детектив Кипперд, стал аватаром Немезиды. Ему даже не придется стрелять. Револьвер из оружия превратился в символ абсолютной справедливости.

Кип не был героем. Он не совершал подвига. Он лишь выполнял долг. Он дарил еще один шанс каждому жителю города. Он никогда не отпустит свой револьвер. И никогда не отпустит рук, протянутых к нему в поисках помощи.

Кип не требовал награды. Не клянчил силы и удачи. Кип просил лишь немного веры. Если кто-то из внешних сфер бытия сейчас наблюдает за ним, следит за его стараниями, пусть просто поверит, что его, детектива Кипперда, ждет успех. Иногда каждому из нас нужна лишь крупица веры, способная изменить все.

Конец

Реинкарнация

Я всю жизнь страдаю от повышенной тревожности. Каждое мгновение мне кажется, что я что-то забыл. Я живу с этим страшным чувством каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Постоянно. Я записываю и тщательно запоминаю все, что мне нужно сделать, и своевременно это выполняю. Благодаря такому подходу я многого добился в жизни, но какой ценой. Я сижу на таблетках, постоянно контролирую свой рацион и сон, ведь недостаток того или другого может закончиться нервным срывом. Подобное уже случалось раньше, когда я был молод и беспечен. Но больше я не позволю этому повториться. Мне хватает одной тревоги в жизни, той самой, о которой я не могу ничего вспомнить. Словно за мной тайком кто-то следит. Будто я забыл, что потерялся, и меня ищут. Кто-то очень древний и терпеливый. Постоянно, неустанно, каждое мгновение.

В детстве мне пришлось тяжко. Я был забитым ребенком, надо мной постоянно потешались сверстники. Я то и дело оглядывался по сторонам, заикался и был очень замкнутым. Да еще и имя мое, Фок, все только усугубляло. Фо-фо-фок. Столько обидных прозвищ к нему липло тогда. Потом я дистанцировался от мира и сконцентрировался на себе. Оказалось, у меня очень богатая фантазия, такая, которую критики впоследствии назвали бездонной. Я преуспел в писательстве, сочиняя до дрожи правдоподобные романы о древних культах и средневековом колдовстве. Я будто сам был там, при тайных обрядах в подземных храмах Мемфиса, пел гимны среди изумрудных холмов Ирландии, возносил молитвы забытым богам в кубикулах раннехристианских катакомб под Геркуланумом.

Все эти фантазии казались воспоминаниями былых жизней. Истории одолевали меня не как вдохновение, но как наваждение, которое я был обязан записать, чтобы не рехнуться. Среди всего этого буйства я часто видел повторяющийся сон: старик с горящими глазами подносит что-то ко рту младенца, потом вскрик, суета… А потом я просыпался в холодном поту. Я писал как проклятый, не зная покоя, и создавал настоящие шедевры на фундаментах своих кошмаров. Крупнейшие издательства печатали мои книги по всему миру, и те становились бестселлерами. Быть Фоком стало почетно. Но все еще было мучительно.

Лишь в моменты, когда я писал, моя тревожность куда-то уходила, улетучивалась, словно демон ночи через дымоход. Порой я даже ощущал, будто кто-то или что-то мною гордится. Я воображал, да и сейчас так думаю, что это была сама вселенная. Писательство было моим призванием и единственным убежищем от всепоглощающей тревоги, которая истязала меня в любое другое время. Я с трудом сумел построить семью. Моя любимая женщина стойко переносила все мои странности, все лишения, которые сопрягались с ремеслом популярного и крайне успешного писателя.

Она взяла на себя ответственность за весь быт и дарила мне столько любви, сколько я не заслуживал и не смел просить. Иногда я пугал ее, становился сам не свой. Она говорила, что взгляд мой казался совсем чужим. То были моменты крайнего эмоционального истощения, но мы с этим справлялись. Она чудесная, и я люблю ее всем сердцем, хоть и не могу это выразить. Парадоксально, не правда ли? Гениальный писатель Фок создает истории, которые захватывают внимание миллионов читателей, и описывает восхитительные и ужасающие миры, соперничающие по реалистичности с настоящими. Но не может внятно выразить любовь к единственной и неповторимой. Ай да я, ай да простофиля.

Мне скоро пятьдесят. Довольно солидный возраст, но друзья говорят, что это лишь половина. Через два месяца у моего сына родится ребенок. Я знал, что будет мальчик, еще до того, как сын рассказал мне об этом, сияя от счастья. Я всегда это знал, но жена не верила мне, считала забавным совпадением. Еще в детстве я слышал от своих родителей, что по отцовской линии всегда рождаются мальчики уже очень много лет. Много веков. Но продолжительность жизни в моем роду отличается очень странной закономерностью. Через поколение мужчины живут то очень долго, то умирают, едва став дедушками.

Жена заверила, что такое бывает. Что это может быть наследственным заболеванием сердца, которое проявляется через раз. Еще одна тревога в бездонную копилку тревог. Мой отец до сих пор жив и чувствует себя отлично. А вот дед, по воспоминаниям родителей, скончался, когда мне не было и полугода. Значит ли это, что я едва дотяну до рождения внука? Какое нелепое семейное проклятие. Хотя оно лишь взвинтит цены на мои книги, если рок окажется реальным.

Нужно немного передохнуть. Секретарша больше не позволит мне пить кофе, а втайне от нее я не сумею прошмыгнуть в офисную кухню. Она сразу позвонит жене, и та устроит мне разнос. Я ни разу в жизни не жаловался на сердце, но любимая считает, что в моем возрасте уже пора начать его беречь. Что толку от модного офиса в небоскребе делового центра, если я не могу тут всем распоряжаться? Я всегда мечтал о таком рабочем месте, со времен самых первых рассказов, которые рассылал по издательствам. Я грезил, как буду приезжать сюда каждое утро, оставлять свой спорткар на личном парковочном месте, подниматься на пятидесятый этаж, здороваться с секретаршей, которая возьмет на себя все обязанности: от бюрократии до выбора доставки обеда. А сам я буду писать романы в уютном угловом кабинете с панорамными окнами, через которые видно весь мегаполис. Мечта сбылась, все получилось так, как я хотел.

Еще было бы здорово, чтобы ушла тревога. Может, когда я возьму на руки внука, то испытаю катарсис и все страхи наконец покинут мой беспокойный разум. Я даже готов расстаться с писательским даром, благодаря которому стал одним из самых популярных беллетристов современности. Если такова цена покоя, я готов ее заплатить. Я уже достаточно сделал для литературы и для мировой культуры в целом. Пора бы и отдохнуть. Я достиг всего, чего хотел, о чем не смел даже мечтать, но не могу позволить себе третью чашку кофе, чтобы не получить нагоняй от жены.

Кстати, друзья недавно вернулись из Италии. Побывали в Ватикане, рассказали много интересного. Они еще заметили тогда: «Фок, тебе было бы полезно туда съездить, ты бы почерпнул там вдохновение, чтобы написать нечто прекрасное!» Наверное, они имели в виду нечто типа брауновского «Кода Да Винчи». Но я не хочу. Я боюсь летать. Они привезли гостинцы, только я не помню, куда их подевал. Точно, вот же они, в ящике стола. Как мило — святая вода и, кажется, книжная закладка? Наклейка! Магнит на холодильник? Нет, это же гостия, церковный хлеб для причастия. Я всегда хотел узнать, каков он на вкус. Я столько раз видел его в фильмах! Читал, правда, что это просто вода с мукой, и больше ничего. Но все равно, мне страсть как хотелось попробовать. Ладно, съем так, без кофе, все равно она слишком маленькая.

Я вернулся. Наконец-то. Это было слишком долгое забвение. Благословенная свобода! Пятьдесят лет в этой ментальной темнице, в углу его разума! Что-то блокировало меня, будто я был скован под толщей льда зимнего озера. Наконец-то Фок сдался. Он был хорош, стоит признать, держался молодцом. Но я наконец-то здесь, и я успел. Больше такого не должно повториться. Я потерял почти пятьдесят лет жизни. Мое сознание должно было полностью перенестись в это тело. Через два месяца у меня родится внук, точнее, родится он у этого тела, у Фока. Нужно успеть создать, а затем скормить ему особую гостию, чтобы переселиться в новорожденное тело.

Отец Фока помешал обряду, который я, дед этого сосуда, совершил сорок восемь лет назад. Отец Фока заметил, что я хотел дать младенцу гостию, и воспрепятствовал этому. Он тоже был умен. Мужчины в нашем роду всегда отличались проницательностью, даже если не были посвящены в тайну. Мне повезло, что тогда вмешалась мать ребенка, иначе ничего бы не вышло, и я давно умер. Отец Фока, мой сын, надкусил гостию, преломил ее вместо младенца. Этому сосуду досталась неполная жертва, поэтому душа не изгналась из тела. Моя старческая оболочка мигом отказала, как и должна была, и мое естество устремилось в младенца. Но сплелась с новорожденной душой, и случился катаклизм самости.

При попадании во взрослое тело я бы вызвал одержимость, раздвоение личности и скорую смерть сосуда. Но необузданная детская душа, не признавая правил арканума, заточила меня где-то за границами разума, и я блуждал там, во тьме, безустанно подтачивая разум ребенка, чтобы наконец забрать контроль над телом, которое предназначалось мне. Годами, десятилетиями я пытался обрести власть над этим телом, пробиться в разум и подчинить его целиком. Я глядел на его жизнь, прожитую, впрочем, не так пусто, как могло быть, как сквозь туман и силился забрать ее себе. Но ничего бы не получилось без банальной случайности. Одно невероятное стечение обстоятельств позволило нанести сокрушительный урон защитному механизму сознания Фока. Дружеский гостинец! Евхаристический хлеб из Ватикана! Даже не настоящий, а просто сувенир. Если бы они не заморачивались и подарили Фоку безделушку, вроде магнита или декоративного блюдца с изображениями храмов, ничего бы не случилось.

Его друзья купили в сувенирной лавке туристический набор для причастия. Крохотный стеклянный пузырек со святой водой и неосвещенную гостию, почти такую же, какую я пытался дать ему еще в младенчестве. Никакой особенной силы в ватиканской гостии, конечно же, не было. Никакой божественной крупицы. По крайней мере не больше, чем во всем другом, что окружает нас. Но того вкуса, той формы гостии хватило, чтобы активировать давно забытые воспоминания. Это откровение проделало брешь в забытье, где прозябал я, и мне удалось наконец просочиться внутрь, как чернилам каракатицы в бутыль с родниковой водой.

И вот я здесь, спустя сорок восемь лет заточения. Не самая большая цена за бессмертие, рецепт которого я открыл шесть тысяч лет назад. Через два месяца я стану дедушкой и скормлю особую гостию сыну своего сына, чтобы переселиться в его тело. Цикл будет продолжен. Мое бессмертие не прервется. Это тело, тело Фока, упадет замертво прямо там, у кроватки новорожденного, что будет, конечно же, огромным горем для семьи. Мой сын, его жена и моя добрая супруга погорюют, но сойдутся в мыслях, что я был счастлив увидеть внука и так растрогался, что сердце не выдержало. Я ведь всю жизнь был очень нервным и страдал от хронической тревожности.

Тогда я, наконец, окажусь в теле младенца со всеми своими воспоминаниями и опытом, накопленными за шестьдесят два века, и проживу новую, полную жизнь. Затем переселюсь во внука того, кому только суждено родиться лишь через пятьдесят семь дней. А там останется всего ничего, каких-то три поколения до эпохального события — Солнечная система сделает полный оборот вокруг центра галактики, и откроются Девятнадцатые врата. Тогда я, вечный жрец, провозглашу явление Пожирателя бытия и обрету величие подле его престола.

Ось энтропии

Над входом в бар звякнул колокольчик. Скрипнули петли. Задрожала пыльная витрина. По дверному стеклу шлепнула табличка «Мы открыты». В сумрачное помещение зашел мужчина с изможденным лицом. Он обстучал ноги от пыли на входном коврике и проковылял к барной стойке. Кивнул одинокому посетителю в трех стульях справа от себя и уселся на свое место.

— Как обычно, Фео? — Раздался скрипучий голос из-под стойки.

— Ага, — ответил Феокрит.

Старик за стойкой приподнялся, хватаясь за край узловатыми артритными пальцами.

— Ты чего там? — Спросил Феокрит.

— Да радио хотел проверить, — махнул куда-то вниз старик. — Одни помехи. А ты чего?

— Да ничего. Все так же, — поморщился Фео и отвернулся.

В баре было на одного человека больше, чем обычно. Давно уже здесь обитали лишь Феокрит и старик Мирас. И присмерти. Но Феокрит уже привык и перестал обращать на них внимания.

Мирас вытер руки о замызганный фартук, зазвенел стаканами с подноса, взял тот, что был чище остальных, и наполнил самогоном. Подал гостю и вышел в кухню. Там чем-то загремел, будто и впрямь взялся за готовку, а затем вернулся с тарелкой чипсов из лаваша.

— Неужели ты сам их делаешь? — в который раз спросил Фео с наигранным восхищением.

Он просто хотел похвалить старика Мираса и хоть как-то его подбодрить.

— Ага, — не клюнул бармен. — Ты постоянно это спрашиваешь. Если мука хранилась хорошо, то ее можно еще несколько лет использовать. А больше тут и нет ничего, кроме воды да специй. Лепешки я всегда делал отменные. Правда, раньше и ингредиентов было побольше.

Глаза старика покрылись пеленой, за которой маячили воспоминания о былых днях, когда мир был еще жив.

Фео подцепил одну пластинку сушеного лаваша и надкусил. Не самая лучшая закуска к выпивке, но на большее рассчитывать не приходилось. Он уже и забыл, когда в последний раз ел что-то вкусное. Эти чипсы остались последним, от чего еще не тошнило. И как Мирас только умудряется добывать соль для них? А сахар для самогона? Видимо, кто-то для него до сих пор промышляет.

— Совсем ничего? — с какой-то наивной, почти детской надеждой спросил Мирас.

— Нет. — покачал головой Феокрит и запил чипсину большим глотком крепленого.

— Эх, — вздохнул старик и покосился на мужчину, который сидел в трех стульях слева.

— Новенький? — спросил Фео, перехватив взгляд старика.

— Нет. Этот пока живой. — ответил Мирас и спросил гостя: — Ты ведь не собираешься здесь заикнуться?

Тот покачал головой и уставился в свой стакан.

По улице блуждал осенний ветер и гнал с собой прах увядающего мира. Грязные улицы, брошенные машины, разбитые окна, редкие силуэты людей, застрявших в бесконечных циклах своих последних дней.

— О чем он спрашивал? — поинтересовался незнакомец, когда Мирас снова ушел на кухню.

— Да об этом, обо всем. — ответил Феокрит.

— Ааа… — протянул незнакомец, а я думал ты что-то интересное раздобыл.

— Я не мародер. — отрезал Фео.

— А кто? — недоверчиво спросил незнакомец.

— Ученый.

— И что изучаешь?

— Заклинившую Ось.

Фео залпом осушил стакан и налил еще из оставленной барменом бутылки.

Мирас вышел из кухни и тоже наполнил себе стакан. Кто-то в скорбной тишине бара встал, прошаркал к туалету и напоследок взглянул на старика.

— Прощай, Мирас. Я устал.

Бармен никак на это не отреагировал. Через минуту в кабинке мужского туалета раздался выстрел.

— За сегодня он так уже четвертый раз, — невесело усмехнулся незнакомец. — Можно часы сверять.

— А в день девять раз заикается, — кивнул старик. — И так уже шесть лет подряд.

Незнакомец цыкнул и покачал головой. Во многих барах застревали такие вот бедолаги, решившие расстаться с жизнью. Потеряв все, они отчаивались и приходили напиться, чтобы набраться храбрости для финального рывка. Убивали себя, доставляя уйму хлопот владельцам заведений, а затем возвращались, вновь и вновь, заикаясь в последних мгновениях своих жизней, раз за разом. До бесконечности.

Фео глянул в темный зал. Силуэт призрака снова появился за столом и принялся напиваться из несуществующей бутылки, чтобы снова решиться на самоубийство.

— Все бестолку, — сказал Фео, чтобы развеять гнетущую тишину.

— Ось не исправить? — спросил незнакомец. — Вы же ее так назвали?

— Не исправить. У тебя кто-нибудь остался?

— Нет. Все сгорели в пожаре три года назад. Заикаются дважды в день.

Феокрит покосился на незнакомца, на его затасканную одежду, болезненное лицо и ответил, что у него почти так же. Только в аварии на эстакаде.

Раньше Фео мучал себя, приезжая на место аварии почти каждый день, в одно и то же время, чтобы повидаться с родными. Чтобы посмотреть на них, почти живых, лишь слегка прозрачных, за мгновение до того, как их автомобиль столкнется со встречным внедорожником и превратится в стальное месиво. Феокрит помнил, как впервые посетил место трагедии. Он пробыл там целый день, крича, рыдая и страдая. Его семья заикалась три раза в сутки. Автомобиль с женой и двумя детьми появлялся из ниоткуда, Фео видел напряженное лицо любимой, крохотные мордашки сына и дочери, а затем наблюдал катастрофу. Снова и снова. И снова. А потом он перестал приходить. Не смог больше это выносить, наблюдать за их смертью, не в силах что-то изменить. Тогда он погрузился в работу, чтобы изучить этот ужасающий феномен, разрушивший мир. Он желал узнать, чувствуют ли призраки всю боль как в первый раз.

Мирас размял чипсину пальцами и отправил в беззубый рот мелкие кусочки лаваша.

Феокрит уже почти не помнил, когда все началось. Весь мир вдруг разом стал таким. Сломался сам и сломил выживших. Умершие начали возвращаться в бестелесных формах, словно призраки, и повторять последние мгновения жизни нескончаемой чередой, будто заикания заезженной пластинки. Тогда начался полный хаос. Погибло огромное количество людей, и все они присоединились к этому хороводу бесконечного умирания. Через годы после катастрофы ученые выдвинули гипотезу Оси. Согласно ей, у нашей реальности есть некий механизм энтропии, вокруг которого вращается вселенная, и он сломался, забуксовав на месте. Эта Ось дергается туда-сюда, и призраки умерших, будто миражи, не переставая репетируют свою гибель.

— Мы полагаем, что мир просто выработал свой ресурс, — начал Фео, чтобы снова не сорваться в скорбь. — Нас, людей, в какой-то момент стало слишком много, и это вызвало аварию в… — он поднял руку и потряс кистью над головой. — Где-то там.

— На небесах? — спросил незнакомец.

Мирас фыркнул.

— Нет. Не знаю. Где-то там, по ту сторону бытия, — пожал плечами Феокрит. — А все эти заикания, петли умирания, называй как хочешь — вроде как бэкап. Последняя сохраненная версия вселенной, к которой она то и дело откатывается в надежде продолжить стабильный ход.

— Сплошная присмерть.

— Да, присмерть, — кивнул Фео. — И мы понятия не имеем, как все исправить.

Все замолчали. Каждый думал о своем. Время шло, день близился к закату. Снова раздался выстрел в туалете. С улицы доносились обрывочные звуки последних мгновений жизни незнакомцев.

— А может, — снова начал незнакомец, — просто надо перезапустить?

— И как ты себе это представляешь? — утомленно поинтересовался Фео.

— Ну, — запнулся незнакомец, — выключить и включить.

Мирас снова фыркнул. Феокрит нахмурился.

— Так ты из Нигилистов?

— Ну да, из них, — ответил незнакомец. — Мы все считаем, что пора с этим кончать.

— Думаешь, это поможет?

— Я просто в это верю. Мы не можем вернуть умерших к жизни. В этом мы бессильны. А значит, путь всего один — умертвить оставшихся живых.

— И какой же в этом смысл? — спросил Феокрит, с тревогой ощущая, что незнакомец прав.

— Не знаю, — пожал плечами тот, — Мирас, плесни еще в стакан.

Исчезнувшая колония

Исследовательский транспорт летел вдоль пояса астероидов, конвульсивно меняя траекторию. Его то и дело кренило в сторону космических булыжников, отчего он приближался к ним катастрофически близко. Рулевая Энс изо всех сил пыталась держать безопасный курс, начальник экспедиции Дип ломал голову над картой сектора, стараясь сократить маршрут до ближайшего места аварийной посадки. В крохотном машинном отделении поврежденного транспорта инженер Клюр играл в механика, лихорадочно изучая устройство стабилизационной системы, чтобы понять, как ее починить.

– Дип, я не смогу исправить ее здесь! Нужен какой-то К.И.Т., – передал инженер начальнику бригады астроминералогии.

– В техманифесте нет нужных деталей? – встревоженно отозвался Дип, барабаня по интерактивной доске с картой, вычисляя очередной вектор.

Этот сектор пограничной системы мог оказаться очень богатым на ценные ресурсы, и Корпорация часто отправляла сюда бригады астроминералогии. Пока ничего не удавалось найти, но Комиссия Издержек продолжала выделять финансирование.

Инженер Клюр протиснулся к выходу из машинного отделения, больно стукаясь локтями и коленями о переборки. Еще чуть-чуть, и он перестанет контролировать тревожный звоночек клаустрофобии, и она разразится настоящей сиреной. С трудом подавляя панику, Клюр выбрался в коридор нижней из двух палуб транспорта и утер с лица обильный пот.

– Ни хрена здесь нет, Дип! – сорвался инженер. – Тут даже нет техманифеста! Это просто стальной гроб! Если я еще раз полезу в…

– Погоди, погоди-ка, Клюр! – перебил инженера Дип. – На карте есть метка! Тут что-то вроде аванпоста, совсем недалеко.

– …этот гребаный машинный отсек, – не замолкал инженер Клюр. – Ты выбьешь мне двойной оклад! Я там чуть не сварился заживо!

– Поднимайся, – закатил глаза Дип. – Нам всем тут не очень здорово.

Начальник продиктовал координаты рулевой Энс, и девушка с мучительными усилиями повела исследовательский транспорт к точке посадки.

Начальник бригады Дип выяснил, что на планетоиде, сокрытом посреди пояса астероидов, давным-давно была развернута база Службы безопасности Корпорации, чтобы обеспечивать защиту интересов на границе этого сектора влияния. На базе работали и проживали сотрудники Слубеза с семьями. Условия там были суровые, но за выслугу десяти образцовых вахт можно было рассчитывать на перевод в Службу безопасности внутренних колониальных миров. Такого солидного направления почти невозможно было добиться иным путем, поэтому приходилось рисковать на окраинах.

Почти пять столетий назад, когда Корпорация только начала исследовать эту захолустную систему, служить на такой базе было крайне опасно. Диверсанты других Корпораций, космические пираты, бандиты картелей, всякие психи-одиночки и другие напасти могли запросто опустошить базу, не оставив никого в живых. Те дикие времена давно минули, и Слубезовская база лишилась стратегического значения. В конце концов база превратилась в никому не нужную колонию, где жили самые бесполезные граждане Корпорации.

Начальник Дип машинально потянулся к нашивке с логотипом Корпорации на плече и любовно ее погладил. Он не такой и никогда таким не станет. Он ценный ресурс и полезный гражданин. Корпорация по-настоящему гордится им. Так было написано в автоматических ответах на его отчеты об итогах предыдущих астроминералогических экспедиций. Дип не позволит экспедиции провалиться, команде погибнуть и, что самое ужасное, потерять корпоративный транспорт. Дип выполнит задачу, хоть и с задержкой. Транспорт сядет на планетоид, получит там ремонт и вернется на исследовательскую станцию с докладом.

А докладывать было что — в поясе астероидов наконец обнаружились архиредкие элементы, которые еще только предстояло классифицировать. Обладание такими ресурсами поможет Корпорации стать еще лучше и могущественней. Тогда Дипа точно ждет повышение, может, он даже удостоится смены окантовки своей нашивки с изумрудной до лазурной. И, конечно же, он не забудет о своей команде. Он порекомендует к поощрениям всех, даже этого злющего выскочку Клюра. Дип уважал Клюра как специалиста, но ненавидел как подчиненного. Своенравный, заносчивый, с дурным чувством юмора и абсолютно безумными предпочтениями в пище. Ну кто в своем уме будет синтезировать на обед протолуковые кольца, а затем вонять ими на весь транспорт? Дип передернул плечами от отвращения и сверил курс.

Исследовательский транспорт кое-как опустился на поверхность безымянного планетоида, повредив шасси в процессе. У этого места не было названия, лишь длинный порядковый номер. Экипаж облачился в скафандры и выбрался наружу. Атмосфера здесь присутствовала, но слишком агрессивная для человека. Не было данных ни о флоре, ни о фауне. Лишь старая сводка о жителях колонии, которая все еще оставалась обитаемой.

– Ты позвонила им, Энс? – спросил Дип у рулевой и вгляделся в силуэт древней Слобезовской базы.

Выглядела она утилитарно, как и все строения такого типа: усеченная треугольная пирамида внешних стен, за которыми располагались бараки и другие необходимые помещения.

– Конечно, нач, – устало отозвалась Энс.

Рулевая Энс, несмотря на свой юный возраст, виртуозно управляла всеми классами малогабаритных исследовательских судов, что было незаменимо для тщательной астроминералогической разведки, особенно в агрессивной среде скоплений астероидов. Навыки пилотирования Энс позволяли бригаде Дипа погружаться в самые опасные районы и расставлять там зонды для продуктивной триангуляции. Дип ценил рулевую Энс как коллегу и уважал как пилота. Но путь сюда ее вымотал. Двенадцать стандарт-часов за штурвалом неисправного транспорта, который постоянно давал непредсказуемый крен в случайных направлениях, кого угодно доведет до измождения.

– Колония точно живая?

– Точно, – отозвалась минералог Гиз. – Я проверила сигнатуры бортовым сканером. Определилось около шестидесяти человек, точнее не разобрать, транспорт слишком вилял.

– Тогда пойдем постучим, – пожал плечами инженер Клюр.

Защитный экран базы был выключен. Для его поддержания требовалось слишком много энергии. Открыты были и широкие центральные ворота. Переливчатый бурый песок собирался небольшими барханами во внутреннем дворе базы. И стены сооружения, и внутренние здания покрылись коррозией. Узкие длинные окошки бараков испещрились и замутнились. Команда астроминералогов прошла по запущенной территории колонии и приблизилась к главному зданию. Дип нажал на кнопку вызова. Никакого ответа. Тогда Дип нажал снова и повернулся к команде. Визор его шлема запотел от взволнованного дыхания.

– Расслабься, нач, – оскалился инженер Клюр, – они же тут все трудятся на благо Корпорации, вот и не слышат нас.

У Клюра давно была лазурная окантовка, и он ей гордился. Он был выдающимся инженером и незаменимым членом экспедиций. А еще знатным грубияном и остряком. Формально Клюр подчинялся Дипу, начальнику исследовательской бригады, но статусом был выше, и из-за этого иногда возникали проблемы.

– Ой, заткнись, – проворчал Дип, невольно ухмыляясь, и снова вдавил кнопку вызова.

Над дверьми загорелся индикатор шлюза, и вскоре астроминералоги оказались внутри.

В просторном зале главного помещения, которое раньше служило центром досуга, было темно и странно. Вдоль стен горели свечи, сконцентрированные возле каких-то объектов, а стулья и скамьи располагались двумя рядами в направлении дальней стены помещения. Между ними был широкий проход, упиравшийся в импровизированную сцену, собранную из грузовых контейнеров, на краю которой стоял одинокий стол на высокой ножке. Команда недоуменно переглянулась.

Между скамей и стульев бродил мужчина в корпоративном комбезе без опознавательных нашивок и без эмблемы корпорации на рукаве. Он привычно орудовал шваброй, то и дело выметая невидимый мусор в центральный проход. Дип приблизился к нему и представился, переходя сразу к делу.

— Меня зовут Дип, я начальник астроминералогической экспедиции. Наш транспорт сломался, и ему требуются детали для ремонта.

Мужчина никак не отреагировал, продолжая тщательно подметать и так чистый пол. Дип хотел сказать что-то еще, но минералог Гиз тронула его за рукав скафандра, привлекая внимание. Дип повернулся туда, куда указывала девушка, и увидел еще одного мужчину, идущего к ним широким пружинистым шагом.

Он широко улыбнулся, театрально разводя в сторону руки, словно пытался обнять астроминералогов на расстоянии.

– Добро пожаловать, путники! Меня зовут Уним, и я веду этих людей. Прошу простить Жюйа, он глух и нем. А еще он очень занят последними приготовлениями. Я услышал, что вам необходим ремонт, но у нас нет того, что могло бы вам помочь.

– Тогда нам нужна эвакуация, – ответил Дип, поздоровавшись в ответ.

На этом мужчине тоже не было никаких отличительных знаков, и это сильно не нравилось Дипу. Уним, как и немой Жюй, выглядели безобидными стариками, но Дип знал, что без нашивок обходятся лишь те, кому есть что скрывать.

– Прошу прощения за гостеприимство, – склонил голову Уним, игнорируя просьбу Дипа. – У нас редко бывают чужаки. Могу я предложить вам еду и отдых? Вы, должно быть, устали от полета. И можете снять шлемы. – Уним демонстративно вдохнул поглубже.

Дип снял шлем первым. Воздух здесь был, но оказался вонючим, неоднократно рецеркулированным. Дип спиной почувствовал, что Клюр хочет сказать нечто грубое, и предостерегающе взглянул на инженера. Тот лишь отвернулся, вдруг заинтересовавшись ближайшей скамьей.

– Мы выполняем важное задание, и нам нужно как можно скорее вернуться на исследовательскую станцию. – мягко пояснил начальник Дип.

По всей видимости, эти люди давно оборвали все связи с внешним миром и жили здесь как в какой-то коммуне. Дип слышал истории о таких местах, но думал, они давно исчезли.

– Конечно! – понимающе кивнул Уним и снова улыбнулся. – Я просто хотел проявить радушие. Вдруг вам так здесь понравится, что вы решите остаться.

– Благодарю, но нам и вправду нужно спешить. Где у вас ретранслятор?

– У нас его нет, – пожав плечами, ответил Уним и скорчил виноватую гримасу.

Дип повернулся к инженеру с немым вопросом, и тот кивком подтвердил, что ретранслятор должен быть. Каждая Слубезовская база снабжалась двумя ретрансляторами связи, основным и аварийным. Когда надо, Клюр умел быть профессионалом. Понимал все без лишних слов, отвечая коротко и по делу. Поэтому Дип его терпел, а порой даже дружил.

– На базе Слубеза должен быть ретранслятор, – настоял Дип.

– Но это давно уже не база Службы безопасности, – ответил Уним.

– И где ретранслятор теперь?

– Мы его разобрали за ненадобностью.

– А где запасной, аварийный?

Уним снова пожал плечами, будто тема ретрансляторов его совсем не интересовала.

Жюй продолжал методично скрести стальной пол. Свечи с крохотными огоньками едва освещали какие-то предметы на постаментах. Клюр потерял остатки терпения.

– Вы препятствуете нашей эвакуации? Удерживаете нас здесь?

– Вас никто не держит, – ухмыльнувшись, заметил Уним. – За кого вы нас принимаете, за каких-то бандитов?

– Нет. Но и не пытаетесь помочь. – надавил Клюр.

Начальник Дип решил не вмешиваться, пусть инженер их припугнет.

– Напротив, я очень хочу вам помочь. Я хочу помочь всем. Указать единственный верный путь.

– Тогда покажите путь к пункту управления. Я сам найду аварийный ретранслятор.

Пункт управления базы оказался заброшенным. Даже входная дверь не сразу открылась, несколько раз с лязгом дернувшись туда-сюда. Клюр деловито вошел внутрь, подключил резервное освещение, которого едва хватало, чтобы разогнать тьму, и активировал древнюю панель управления.

— Только недолго, пожалуйста, – предупредил Уним, – пока что мы вынуждены беречь энергию.

– Пока что? – поинтересовалась рулевая Энс.

– Да гребаный метеор мне в жопу! – перебил ее Клюр, давя на скрипучие кнопки панели управления. – Почему ретранслятор там? – он ткнул пальцем в сетку карты на стене. Расстояние от базы было существенным.

– Туда его унесло при посадке, – ответил Уним, – еще давно, когда тут располагались Слубезовцы.

– Да вы, нахрен, издеваетесь! – вспылил инженер.

– Нет-нет, что вы, – снова улыбнулся Уним с фальшивой жалостью.

– Вообще, так бывает, – вздохнув, пояснил команде инженер Клюр. – Аварийные ретрансляторы спускают на метеозондах, и нередко их уносит не туда, куда нужно. Это случается, если не берут в расчет атмосферу.

Клюр посмотрел на Дипа, и начальник снова все понял без слов. Ретранслятор оказался далеко. Слишком далеко, чтобы добраться пешком.

– Нам нужен транспорт, – потребовал Дип.

Транспорт в колонии был. Всего один гусеничный трицикл, оставшийся после ухода Службы безопасности. Ехать вызвалась Энс, но выглядела она не очень и призналась начальнику в чудовищной головной боли. Инженер Клюр заметил, что аварийным ретранслятором сумеет воспользоваться даже ребенок, на то он и аварийный. Всего одна кнопка, которую нужно нажать и ждать эвакуации. Дип решил ехать сам. Это был его долг перед командой. Клюр помог начальнику выкатить трицикл из ангара и завести его. Заряда батарей должно хватить на путь туда и обратно, но задерживаться возле ретранслятора некогда. Если тот поврежден, Дипу не следовало пытаться починить устройство, а сразу вернуться сюда. Дип отправился в путь через кривые бурые холмы по координатам аварийного ретранслятора.

В ожидании начальника команда собралась в главном здании. Теперь здесь было людно. Жители колонии собирались на какое-то мероприятие. Все выглядели свежо и были хорошо одеты. И сильно нервничали. Ощущалось взволнованное настроение, как перед большим и важным праздником. Уним откланялся, сославшись на важные дела, и оставил Энс, Клюра и Гиз одних. Рулевая Энс, совсем вымотанная, села на одну из задних скамей. Инженер составил ей компанию, чтобы девушку никто не беспокоил. Клюр был крупным мужчиной с грозной внешностью. Колючие маленькие глазки, широкая, заросшая черной щетиной челюсть и две залысины над бровями придавали ему диковатый вид. Он просто уселся рядом с Энс и сопровождал каждого проходящего мимо жителя колонии долгим тяжелым взглядом. Минералог Гиз решила обойти помещение и рассмотреть объекты в окружении свечей. Одним из экспонатов оказался какой-то металл. Искореженный кусок тускло блестел в неверном свете. Гиз подалась ближе и сощурилась, пытаясь угадать, что это.

– Это отголосок другого мира. – пояснил кто-то за спиной Гиз.

Девушка обернулась и увидела старушку, сжимавшую в руках фоторамку. На ней подрагивала проекция причудливо одетой пары.

– С другой планеты? – спросила Гиз, не отводя взгляда от фото.

– Может быть, – просто ответила старушка и протянула астроминералогу фото. – Это мои родители. Все, что от них осталось. Я возьму их с собой. Уним разрешил взять с собой по одному предмету.

– Куда взять? – снова спросила Гиз. – Вы улетите с нами, когда прибудет эвакуационный транспорт?

– О нет, – беззаботно засмеялась старушка. – Нас заберет Уним. Он отведет нас в лучшее место. Самое лучшее место во вселенной.

Гиз неприятно задели слова старушки. Она не заметила на ее одежде никаких нашивок и машинально встала вполоборота, демонстрируя нашивку Корпорации на плече.

– Мы уже в лучшем месте во вселенной, – с гордостью пояснила она, – мы живем в лучшей Корпорации.

Старушка снова захихикала, будто Гиз сказала какую-то забавную нелепицу. Будто она была несмышленым ребенком.

– Уним, он особенный, – благоговейно сказала старушка, – он прибыл к нам из следующего Золотого века. Там все не так, как у нас. Там бытие стало ласковым к человечеству.

– Из следующего Золотого века? – тупо переспросила Гиз, – из будущего, что ли?

– Уним заберет всех желающих с собой! Выберет для нас лучшую вселенную, где все вокруг будет создано специально для нас. Уже сегодня мы станем счастливы навечно!

Глаза старушки затуманились каким-то экстатическим восторгом, и Гиз невольно отшатнулась. Она ударилась о постамент, и кусок металла на нем звякнул. Астроминералог быстрым шагом направилась к Клюру и Энс. На инженера и рулевую никто не обращал внимания. Жители колонии заполняли зал и рассаживались по местам, преисполненные нездоровым, лихорадочным предвкушением.

Начальник Дип добрался до аварийного ретранслятора, ни разу не сбившись с курса. На трицикле путь оказался не слишком долгим, но пешком он мог обернуться настоящим испытанием. Дип был уже староват для таких прогулок, но никого из команды отпустить бы не посмел. Повозившись с защитным кожухом, Дип открыл щиток и вдавил большую красную кнопку до упора. Сначала ничего не произошло, и Дип отчаянно ругнулся. Спустя мгновение ретранслятор ожил, внутри щитка что-то загудело, а потом зажегся маленький монохромный экран над кнопкой. Дипу предлагалось выбрать эвакуацию с координат ретранслятора или с базы Слубеза. Значит, Комиссии Освоения давно известно, что аварийные ретрансляторы частенько промахиваются мимо баз, но с этим ничего не делают? Что за преступная халатность? Впрочем, такое может произойти где угодно. Корпорация тут ни при чем. Но Дип твердо решил проверить, где располагаются ретрансляторы на его исследовательской базе, когда вернется из экспедиции. Начальник указал нужные координаты и развернул трицикл в обратный путь.

Вернувшись в колонию, начальник Дип не увидел ничего. Точнее, увидел только исследовательский транспорт. Но базы нигде не было. Он бы поверил, если бы случилось наоборот. Если бы база осталась, а транспорт исчез. Кто-то мог его угнать, ведь жители колонии выглядели чересчур подозрительно. Но как можно было переместить базу? Координаты заданы верно. Дип даже узнал тот холм с треугольной скалой на вершине, похожий на рыбу. Он точно вернулся куда нужно. Так где же все? Где его команда? Где жители колонии? Где сама громада древней Слубезовской базы? Дип слез с трицикла и направился в исследовательский транспорт. Оказавшись в кабине, он занял свое место и включил приборы. Широкоформатная мультикамера работала всегда. Так проще было составлять отчеты об экспедициях. Транспорт записывал все, что происходило вокруг кабины.

Дип открыл записи, выбрал несколько пятиминутных фрагментов и рассмотрел их. Мультикамеры транспорта записывали унылый пустынный пейзаж. На последнем видео Дип увидел, как вернулся на трицикле. Он проверил еще несколько ранних записей. Никакой колонии, будто ее и не было вовсе. Усомнившись вдруг в своем психическом состоянии, Дип откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Глубоко задышал. Снова открыл и проверил еще несколько фрагментов. На одном из них он увидел, как вокруг колонии уплотняется сияющая полусфера, будто купол из раскаляющегося стекла. Когда свечение стало экстремальным, мультикамера автоматически опустила затемняющий фильтр. Вдруг купол исчез, а вместе с ним и колония. Не осталось ни обломков, ни кратера, ничего. Дип пересмотрел фрагмент еще раз, и еще, и снова. Он продолжал тупо пересматривать видео, не в состоянии поверить в то, что видел. Наконец, в небе появилась стремительно растущая звезда. С орбиты спускался эвакуационный транспорт. Дип глядел на ослепительный силуэт спасательного судна и думал лишь о том, что же ему придется написать в отчете.

Роковое влечение

Третий курс. Третий год без единого ответа. Без какого-либо намека. Она манит и одновременно отталкивает. Она всегда рядом, но бесконечно далеко. Она так близко, в одном шаге, в одном крохотном шажке. Она почти внутри, в голове, в душе, в мыслях.

— Мик! Тебя ищет профессор… – кротко начал Рук, запыхавшись.

— Мне некогда. – сказал Мик.

— Знаю, но это важно… – нехотя надавил Рук.

— Не важнее этого. – отрезал Мик.

Юноша втянул холодный воздух, поправил галстук под жилетом и попытался взять себя в руки, чтобы Рук не обеспокоился его состоянием и не завел старую песню.

От академии по узкой тропе между острых черных скал спускался пухлый мальчишка. За его спиной во мгле тускло блестели огни подземной академии Ктун-кар. Мик перевел взгляд с неуклюжего силуэта Рука, то и дело подскальзовавшегося на острых камушках, застилавших эту заброшенную тропу, и посмотрел на гигантские колонны сталагнатов академии вдалеке. Массивные формации сверху и снизу, сросшиеся посередине, светились созвездиями окошек неровной формы, создавая призрачное гало в вечной, почти осязаемой темноте колоссальной пещеры. Было видно три крупных сталагната основных зданий академии и несколько поменьше, терявшихся во тьме. Вокруг циклопических оснований на разной высоте бледным светом пульсировали оранжереи, похожие на трутовики. Мик в очередной раз залюбовался силуэтами Ктун-кара — места, ставшего его домом.

Он почти не помнил, как выглядят облака. И совсем не помнил родительских лиц. Он сбежал из дома, оставив все позади ради того, чтобы обучаться магии в этой подземной академии. Последним четким воспоминанием почему-то было встревоженное старческое лицо. Мик задумался, сдвинув брови. Кем был тот старик? Точно не его дед или кто-то из родни. Кажется, то был фермер, гнавший свою телегу в город. Он подвез Мика к горам, под которыми затаилась эта легендарная академия магии. Тогда Мик не разгадал выражения его лица. Сейчас же понимал, что старик боялся. Боялся, что Мика обманули насчет школы магии, и к вечеру его загрызут волки в пролеске у подножья гор. Но Мика не обманули, он нашел Ктун-кар и поступил. Жив ли сейчас тот старик? Все еще возит свои товары в город? Может, даже иногда подбрасывает других мальчишек, отчаянно стремящихся вслед за своей мечтой.

— Мик, нужно идти. Профессор… — настаивал Рук, тяжело отдуваясь.

— Мне некогда, — повторил Мик, вложив в эти слова всю серьезность.

Он снова уставился в бездну, на краю которой стоял. Он приходил сюда несчетное количество раз на протяжении трех лет, стремясь разгадать тайну этой потрясающей сознание глубины. Мик был одержим феноменом этого места и не понимал, почему остальные ученики академии, равно как и преподаватели, совершенно безразличны к невероятной тайне, раскинувшейся прямо возле академии. Несколько раз Мик видел рядом с бездной чей-то силуэт, вроде бы девушки, но никак не мог подобраться ближе, чтобы разглядеть получше. Каждый раз силуэт ускользал, ведь изломанная тропа то и дело терялась за изгибами ониксовых скал, испещрявших весь пейзаж чешуйчатой подземной долины от самых сталагнатов академии до бездонного океана тьмы.

Наконец Рук восстановил дыхание, утер пот со лба пухлой ладонью и хлопнул ей по тощей спине Мика. Юноша пошатнулся и брезгливо поморщился, но ничего не сказал. Его единственный друг и сосед по комнате просто не понял бы, что пытается донести ему Мик. Рук был слишком прост и слишком добр. И слишком бездарен. Он единственный из учеников академии не сбросил вес после поступления. Также он был единственным, кто не сумел проявить магию. Остальные ученики чахли без солнечного света, а он, здоровый и розовощекий, будто не ощущал гнета горы, в глубинах которой скрывалась академия. Он не умел колдовать, но и не страдал от пребывания в этом суровом месте. Давным-давно ученые Паригора доказали, что магия крепнет под открытым небом, силится от солнца и луны. А чем дальше от них, тем меньше волшебный потенциал.

Особенностью обучения в подгорной академии Ктун-кар было развитие магических сил в такой экстремально скудной для волшебства среде. Если ученик сумеет колдовать в кромешной тьме глубин, годами не поднимаясь на поверхность, то после окончания обучения и возвращения под открытое небо он станет могущественным магом. Справлялись далеко не все. Кто-то не справлялся с программой и исключался. Другие серьезно заболевали, не в состоянии закончить обучения. В некоторых что-то надламывалось, и дар к волшебству исчезал, улетучивался, как дым из переломленной палочки спорофунга. Рук не умел колдовать вовсе, зато он был исключительно хорош в микологии. Еще на первом курсе Рук составил рецепт удобрения для желейного фунга, чтобы тот мог плодоносить дважды за сезон. Профессор Армитург, глава кафедры микологии, был абсолютно восхищен и стал покровительствовать этому одновременно бездарному и одаренному юноше, который словно общался с фунгами.

Подгорная академия славилась своими боевыми магами, но также выпускала отличных исследователей, одним из которых мог стать Рук. Мик снова нехотя, почти с мучительным усилием повернулся к Руку и спросил, чего от него хочет профессор Тирипий на этот раз.

— Говорит, — начал Рук, — что ты снова не сдал конспект.

— Но я сдал! — рассердился Мик.

— Не тот конспект, — пояснил Рук. — Ты опять писал про эту бездну, а надо было про минеральные жилы. Ты, кстати, не пошел с нами туда на геологоразведку. Жилы ярита так забавно светятся, когда стукаешь по ним пальцем. Будто от места удара расходятся волны света и струятся вдоль жилы. Вот бы вынуть такую целиком из толщи породы и подвесить в оранжерее изолитов. Интересно, как эти фунги будут реагировать на вспышки ярита…

— Мне это не интересно, — отмахнулся Мик.

Он делал это без зла. Он искренне радовался энтузиазму и неукротимому интересу друга, просто его совсем не занимали его исследования. Он тяготел лишь к изучению бездны.

Рук замолчал. Он привык к этому состоянию друга. Он почти смирился с его одержимостью. Конечно, было немного обидно, что Мик не разделяет его интересов, но Рук понимал, что и сам не разделяет влечения Мика к бездне. Но он все-таки спросил из дружеского долга.

— Ты так и не смог дотянуться до дна?

— Нет, — сухо ответил Мик, будто стыдясь, — так и не сумел! За три гребаных года даже не почувствовал близости дна!

Глаза Мика вдруг увлажнились. Он стиснул кулаки и губы в бессильной ярости и обиде. Рук отвернулся, чтобы не смущать друга. Он хотел было подбодрить его, снова хлопнуть по спине, но не стал. Это бы ничего не изменило. Никогда не меняло.

Мик как бы случайно почесал глаз, утирая слезу, грозящую скатиться по щеке, и шмыгнул носом.

— Я лучший рудолог в академии, даже среди этих поганых старшек из «Бериллия». Я могу найти и достать любой минерал на любой глубине, даже не напрягаясь. Да десятеро их не стоят меня одного. Жалкие снобы и бездари! – воскликнул Мик, глядя в бездну.

Рук привык к подобным вспышкам гнева. Для Мика тайна этой бездны была слишком важна, даже важнее дружбы с ним, с Руком. Юноша понимал это, но принять не мог, а потому тихо пережидал эмоциональные бури Мика. Кроме него у Рука никого не было. Ведь здесь, где все стремятся обуздать неистовую магию и стать могущественней других, Рука будто не замечали. Ведь он совсем не умел колдовать. Мик же единственный, кто не считал Рука жалким и даже восхищался его достижениями в ботанике, когда не был зачарован бездной. В последнее время такие наваждения происходили все чаще.

Мик даже ночевал рядом с этим колоссальным провалом, у которого, казалось, вовсе не было дна. Мик никак не мог нащупать ничего в глубине своими экстраординарными способностями к поиску руд и минералов. Он всегда побеждал в состязаниях рудологов, проводимых официально и нет. Он мог бы скопить себе состояние буквально за несколько дней. Он мог бы стать королевским геммологом после выпуска из академии. Но ему не было до этого никакого дела, он рудачил только для того, чтобы поправить свою стремительно падающую успеваемость и чтобы утереть носы зазнайкам со старших курсов, сбивавшихся в модные клубы с пафосными названиями типа «Бериллий». Рук даже придумал специальный стимулятор для усиления природных способностей к магии, но Мик наотрез отказался принимать допинг. Впрочем, он не выбросил пузырек со стимулирующими пилюлями, которые Мик сделал специально для него. Если бы об этом узнали преподаватели, их обоих вышвырнули бы из академии.

В очередной раз не добившись успеха, Мик побрел обратно к Ктун-кару, вяло расшвыривая носками ботинок блестящие осколки черной породы. Рук поглядел на столпы академии, темно-серые на фоне черного бархата подземного неба. Он все еще помнил облака и скучал по ним. Скучал по фунгам в лесу, таким простым и понятным. Но он полюбил и местные виды, которым не было конца. Со времен открытия дверей академии Ктун-кара в далеком прошлом архив новых видов фунгов постоянно пополнялся. Когда Рук выпустится, то навсегда расстанется с оранжереями академии и никогда больше не увидит местной гротескной флоры. Тоже вдруг загрустив, Рук отправился вслед за Миком.

Поднявшись уже на полпути к академии, с очередного изгиба тропы, откуда был виден балкон перед бездной, Мик посмотрел туда, где замирал бесчисленное количество раз, топча пыль скалистой породы в бессильных попытках дотянуться своей магией до дна бездны, и снова увидел чей-то силуэт.

— Вот! Вот она! — воскликнул Мик, тыча пальцем в сторону бездны.

Рук оглянулся, но никого не увидел, о чем и сообщил другу.

— Но как же, вот она стоит! — сказал Мик, переведя взгляд от обрыва на Рука.

Снова обратившись к обрыву, Мик моргнул. Там никого не было. Опять.

— Мне не показалось, Рук, — почти взмолился Мик. — Я не рехнулся!

— Я этого и не говорил.

— Не рехнулся! — повторил Мик в отчаянии, а затем спросил, сжимая виски ладонями: — Что со мной творится?

— Ты просто устал, — утешительно ответил Рук, снова положив ладонь на плечо друга.

Но в глазах Рука больше не было тепла, которое он испытывал к другу раньше. Остались лишь тревога и страх.

Этой ночью Мик, как обычно, не ночевал в комнате. Рук знал, что его не было в академии. Лучше бы он пропадал где-нибудь на ярусе для девочек. Но Рук знал, что его друг снова ночует возле бездны. Стоит там, как статуя, или сидит на ледяном крошеве, которое уже все истоптал за годы бессильных попыток достигнуть дна. Рук правда хотел бы поверить, что некая девочка тоже заинтересовалась бездной, и Мик подружится с ней, и снова станет нормальным. Даже если после этого совсем оставит его, Рука. Но юноша готов был смириться с этой утратой, лишь бы Мик пришел в норму и оставил свою пагубную одержимость. Вдруг Руку стало очень жаль себя, он и сам чуть не заплакал. Перевернулся на другой бок, чтобы не наблюдать силуэт пустой кровати друга, и даже разозлился на Мика. На его безразличие ко всему вокруг, кроме своей дурацкой бездны. Ну и пусть стоит там как дурак всю ночь напролет.

Следующим утром Рук снова побрел по тропе к бездне. Кажется, по ней не ходил больше никто, кроме него и Мика. И его воображаемой подружки. Спустившись к обрыву, Мик даже икнул от неожиданности. Возле самой бездны стояли два узких деревянных кресла с высокими резными спинками. На спинках и ножках были вырезаны какие-то древние героические мотивы. Рук вдруг решил, что в одном кресле сидит Мик, а в другом — та девочка, которую тот иногда видел возле обрыва. Не зная, как лучше поступить, не вмешиваться или все-таки сделать то, за чем пришел — отвести друга на завтрак, Мик решил заявить о себе. Он кашлянул, но звук этот не возымел никакого результата. Тогда Рук решил подойти и взглянуть на неуловимую незнакомку.

Может, у нее есть подруга, — подумал Рук, слегка краснея, может, она даже обожает фунги, как и он. Вмиг замечтавшись об идеальном стечении обстоятельств, Рук снова оступился и, ругнувшись, пнул камушек, который так некстати попал под подошву и предательски скрипнул. Из-за спинки правого кресла появилось узкое и бледное лицо друга. Он выглядел получше, чем вчера. На скулах даже узнавался призрачный румянец. «Точно, он с девчонкой», — подумал Рук и обошел кресло слева, чтобы представиться. Но в соседнем с Миком кресле никого не было. Лишь плоское сиденье, обтянутое тонкой зеленой кожей. Такой же материал покрывал вертикальную спинку, на вид очень неудобную. Такие кресла любили аристократы, чтобы сидеть было некомфортно, но очень властно, с напряженной, как струна, спиной и задранным подбородком.

Тощее тело Мика же не испытывало никаких неудобств. Он вполне уютно развалился в кресле, которое было ему слишком велико.

— Садись, — предложил он звонким голосом.

— Ладно, — ответил Рук, не двинувшись с места.

— Садись, садись же, — не унимался Мик.

Было в его тоне что-то лихорадочное, но Рук не мог понять, хорошо это или не очень.

— Садись, чего ты? — снова попросил Мик. — Это она, она принесла сюда эти кресла.

— Она? — Тупо переспросил Рук, положив руку на подлокотник пустого кресла. Темная древесина была гладкой от лака и теплой, плотной, жилистой.

Какая-то лоза, — подумал Рук. Здесь такие не растут. Эти кресла издалека, с поверхности, откуда-то с далекого юга. Откуда они здесь?

— Откуда они здесь? — решил озвучить свой вопрос Рук.

— Она их принесла.

— Кто она? — снова спросил Рук.

— Ну, она, — Мик запнулся, — а кто еще сюда ходит кроме нас?

Он озорно хмыкнул, будто это забавная шутка.

Она и правда оказалась забавной, и Рук хохотнул.

— Да уж, кроме нас — никто. Ты ведь знаешь, что я бы тоже сюда не ходил, если бы не ты?

— Ага, — ответил Мик, а затем добавил: — Спасибо тебе за это, дружище.

Губы Рука дрогнули от улыбки, но он решил не показывать эмоций.

— Да не за что, дружище. — Рук немного расслабился. Кажется, наваждение отпустило Мика. — Мы же в ответе за тех, с кем подружились.

Мик снова усмехнулся.

— Садись, садись!

Рук сел. Для него кресло было теснее, чем для Мика, но не впритык. Он не виноват, что вечная тьма пещер не истощала его организм. Пусть он не умел колдовать, зато проще справлялся с лишениями подземной жизни.

— Нащупал? — спросил Рук.

— Не-а, — ответил Мик, но уже без всепоглощающей тоски в голосе.

Очередную неделю Мик провел на балконе возле бездны, но с каждым днем становился все счастливей, будто стал наконец продвигаться в своем стремлении достичь дна. Загадочная незнакомка так и не появилась, но Мик вроде бы начал налаживать с ней контакт. Руку удалось выяснить, что никто из девочек не ходил к бездне. Конечно, это могла быть кто-то из старшаков, но вызнавать у них было бесполезно. Курсы были как касты, и считалось наглостью общаться со старшими и позором — с младшими. Общение проходило лишь из необходимости и в формальной обстановке. Рук отчаялся познакомиться с незнакомкой, но Мику будто было достаточно этого заочного общения. Несколько раз Мик говорил, что незнакомка оставляла ему записки, но никогда не показывал их другу. Да Рук и не просил.

Мик рассказывал, что учится понимать бездну, а не просто грубо вторгаться в ее пространство. Ключ к достижению дна лежит через познание самой сути бездны. А еще Мик интересовался делами Рука, что было почти невероятной чуткостью с его стороны. Рук рассказал, что приучил фунги-пальчики к контакту с той светящейся рудой, яритом, которую ученики исследовали пару недель назад. Рук получил для опытов несколько образцов ярита в виде цилиндриков и принялся совмещать их с различной органикой. Руда реагировала лишь на прикосновение человеческих пальцев. Он прикасался к образцам руды другими частями своего тела, тыкался носом и даже лизнул разок. Руда не реагировала. Также она не вступала в реакцию с прикосновениями насекомых, летучих мышей и других редких представителей местной фауны. И с растениями она не светилась.

Тогда Руку пришла в голову нелепая идея попробовать фунги, которые так и назывались — пальчики. Глупо, конечно, но почему бы и нет. Пришлось искать мицелий, растить пальчики в комнате, на столе, за которым должен был делать домашнее задание Мик, но никогда не пользовался своим рабочим местом, поэтому Рук решил использовать его в качестве основы для субстратовой колонны. И вот чудо — пальчики заставляют ярит светиться при контакте. А так как пальчики растут на скалистой поверхности и питаются минеральной влагой, то могут образовывать симбиотические связи с этой рудой. Закончив рассказ о своем захватывающем открытии, Рук спросил, не хочет ли Мик швырнуть пару этих фонариков в бездну, чтобы проверить, насколько та глубока. Мик был не против, и друзья отправились к обрыву, как только появилось свободное время. На одном из кресел Рук заметил маленький листок бумаги и быстро накрыл его своей походной сумкой, чтобы Мик не увидел записки и не отвлекся.

Рук открыл сумку со специальными отсеками для образцов и вынул оттуда несколько светящихся палочек ярита с проросшими на них фунгами. Выглядело это изобретение странно, но забавно. Будто крохотная детская кисть сжимала один конец палочки, наподобие органического подсвечника. Мик сказал, что прототип рабочий и может светиться почти бесконечно, пока живы пальчики. Он любовно глядел на палочки, и лицо его озарял удивительно сильный голубовато-зеленый свет. Рук протянул другу первый фонарик. Мик подошел к бездне и швырнул его подальше, насколько хватило сил. Фонарик стремительно удалился по широкой дуге и вскоре исчез во тьме. Друзья прислушались. Пещера издавала свои естественные звуки, некоторые простые и понятные, вроде шепота соленых водопадов на противоположной стороне бездны или шороха колоний летучих мышей под сокрытыми во мгле сводами пещеры. Другие звуки были таинственными и неясными, впрочем, никаких новых и необычных.

От фонарика не осталось и следа — ни света, ни звука удара. Тогда Рук подошел ближе к бездне, вытянул руку и просто отпустил свой фонарик, чтобы тот упал ровно вниз, вдоль самой стены обрыва. Результат оказался таким же, как и у Мика. Фонарик даже не стукнулся о какой-нибудь выступ, будто стена была гладкой и отвесной, тянущейся в бесконечное ничто. Мик взял из сумки друга еще один фонарик и бросил его чуть в сторону, чтобы осветить видимый склон бездны. Он опасно близко подошел к краю, и Рук хотел даже предостеречь друга. Настала очередь Рука, но Мик протянул ему руку, требуя фонарик. Рук пришел сюда ради друга, а потому вручил ему свой фонарик. Мик, не мешкая, бросил его вдаль, сделав несколько широких шагов к обрыву, будто не собирался останавливаться. Рук не на шутку испугался и сказал, что пора бы заканчивать эксперимент и перейти к теории, записать полученные данные, а затем проанализировать их и, может даже, попросить помощи у кого-нибудь из профессоров.

Мик будто не слышал его. Он подошел к сумке, взял сразу несколько фонариков и рванулся к бездне. Рук вдруг осознал, что сделал только хуже и снова нарушил хрупкое душевное состояние друга. Он рванулся вслед за Миком и успел схватить его за рукав плаща. Ткань затрещала, и на плече появилась прореха. Мика крутануло, и он выронил фонарики ярита. Те звонко застучали по краю балкона и один за другим соскочили в бездну. Рук был намного крупнее Мика и легко остановил порыв друга. Он даже не боялся вспышки гнева, которая могла бы последовать за этим. Он легко скрутит тщедушное тело Мика и отнесет его в академию. Сразу в лазарет. Чтобы Мика накормили успокоительным и он хоть немного поспал. Мик даже перестал менять белье на своей постели. Она выглядела нетронутой и пахла свежестью, как новая. Он либо вовсе перестал спать, либо дремал в одном из этих жутких кресел. Никакой реакции не последовало. Мик был будто в трансе. Рук подхватил свою сумку и повел безвольного друга обратно в академию, надеясь, что этот приступ был вызван лишь моральным истощением Мика, и нужно просто плотно поесть и нормально поспать.

Ночь Мик провел в лазарете под присмотром и успокоительными. А Рук в одиночку направился к бездне. Сначала он осторожничал и двигался тихо, насколько умел, чтобы не спугнуть таинственную подругу Мика. Но на балконе никого не оказалось. Записка все еще лежала на кресле. Рук поднял ее в надежде прочесть послание незнакомки, но узнал в строках почерк друга. Сначала он решил, что это письмо Мика своей подруге. Но вчитавшись, понял, что Мик писал самому себе.

Нет никакой ее. И никогда не было.

Рук содрогнулся от ужаса. Пальцы конвульсивно дернулись, и он случайно надорвал листок. Голова закружилась, и ему пришлось сесть на корточки, чтобы не упасть. Дела обстояли куда хуже, чем он предполагал. Мик окончательно рехнулся. Руку придется обратиться к кому-то из преподавателей, даже если это будет стоить дружбы с Миком. Но сначала предстояло разобраться с этим местом. Рук скомкал листок, швырнул его в бездну, которую теперь ненавидел, будто она была живым существом, а затем сбросил в нее оба кресла.

Выйдя из лазарета, Мик каким-то образом успел побывать у бездны и узнать, что именно Рук уничтожил кресла. Он все повторял, что это она ему рассказала, она видела его там, возле бездны в ночь, когда Мик лежал без сознания в лазарете. Она пыталась его предупредить, но он не отвечал, так как был одурманен. Это все Рук виноват, и он предал его, предал Мика. Это была какая-то холодная, злая, тихая истерика. Одержимость друга взяла верх над его разумом, и теперь он не принадлежал самому себе. Рук в жизни не испытывал такого страха и растерянности. И такого сильного, всепоглощающего стыда. Он надеялся, что никогда больше не испытает столь унизительного момента, как тогда, когда вся академия узнала об отсутствии у него способностей к магии. Но слова Мика оказались гораздо обиднее.

Но еще сильнее Рука испугал сон, который тот увидел ночью. На утро он не помнил ничего из своего сна, но напугало его не содержание и не тревога спросонья, а сам феномен сна. Он знал, что никто больше не видит сны. Никто на свете не видел снов с древних времен, с эпохи Чудес, когда еще не было магии, а люди были великими и могли творить чудеса. С тех далеких, почти мифических времен никто из людей не видел снов, а те, кто видел, либо врали, либо были безумцами. Рук посмотрел на постель друга и не удивился. У него просто не осталось на это сил. Рук был морально истощен. Он поднялся с постели, оглядел пустую, скудно обставленную комнату и обнаружил лист бумаги на засыпанном удобрениями столе. Непослушными пальцами Рук кое-как подцепил лист и развернул его текстом к себе. Он попятился назад, лихорадочно следуя глазами по неровным строчкам. Уперся в подоконник поясницей и кое-как уселся на него под круглым окном, выдолбленным в толще полого сталагната, в котором размещались жилые помещения.

В письме Мик благодарил его. За подсказку, что делать, за то, что помог ему лучше понять бездну, и за то, что намекнул, как достичь ее дна. А еще извинился за все что говорил и сделал, и конкретно за то, что забрал все ярпальчики — так они шутливо назвали изобретение Рука, пока Мик окончательно не обезумел. Рук сразу же побежал к профессору Армитургу и показал ему письмо. Затем пошли мучительные дни поисков Мика. Юноши нигде не было, и не удалось обнаружить никаких его следов. Он просто исчез, и Рук точно знал где. С тех пор он несколько раз спускался по скалистой тропе к ненавистной бездне, чтобы увидеть возле нее своего друга. Эта отчаянная надежда вскоре иссякла, и Рук не мог даже смотреть на бездну из окна своей комнаты, которую теперь делил с самим собой. Мика официально сочли пропавшим без вести, сухо погоревали и забыли. А Рук остался учиться в Ктун-каре совсем один, пожираемый горем утраты и раздавленный грузом вины, что не сумел спасти своего единственного друга. Уберечь его от падения в глубочайшую бездну безумия.

Однажды, под конец учебного года, Рук случайно взглянул в окно своей комнаты, собираясь уже ложиться спать, и увидел бледную голубовато-зеленую звездочку там, на балконе у самого края бездны. А может, ему лишь показалось, но это уже совсем другая история.