Жизнь. Сборник рассказов

Обман

Оказывается можно несправедливо осудить человека и даже не подозревать о том, что ошибаешься... "Мы со знакомым пошли на службу в монастырь в Монодендри, от Коницы примерно девять часов пешком В храме мой знакомый пошёл на клирос, а я стал в стасидии позади псалтов и тихо им подпевал. Через некоторое время в храм вошла довольно молодая женщина одетая в чёрное, стала рядом со мной и принялась меня внимательно рассматривать... " Этот эпизод взят из книги Паисия Святогорца, где он как раз размышляет на тему, что такое осуждение, приводя примеры из собственных наблюдений. Один такой пример сподвигнул меня написать новеллу, где целью я вижу не дискредитировать образ священнослужителей, а показать коварство греха осуждения, который вырастает, казалось бы, в самых неожиданных ситуациях, заставляя делать ложные выводы, обманывать самих себя

Она не спускала с него глаз. Тёмные, выразительно подчеркнутые тонкими чёрными бровями, они пристально следили за каждым его шагом. Ей было, возможно, чуть больше тридцати пяти. Возраст, в котором к природой подаренным чертам лица женщины примешивается ещё и своя внутренняя самобытность. Чуть тронутые морщинкой уголки глаз придавали лицу озорное и насмешливое выражение. Повязанный на голове платок и длинное в пол платье могли лишь притушить исходящую от нее необъяснимую притягательность. Казалось, она была во всём: в этом смелом взгляде, в плавных движениях того, как она клала крест и зажигала свечи. Будто всей этой обрядовостью она смиряла в себе энергию необузданной стихии, подобно тому, как плотина сдерживает поток буйной реки.

Да, вероятно, многих мужчин она заставляла понервничать в своей жизни , а теперь вот его черёд.

И всё же он боролся. Недоверие собственным догадкам вызывало в нём в начале лёгкое недоумение, которое затем сменилось уже вполне справедливым, как он думал, негодованием. Нет, он, конечно, привык ко взглядам юных прихожанок, заглядывающихся на молодого батюшку, но ведь это взрослая женщина!

И он не понимал, смущало это его или же...ему это льстило?

Отпустив исповедующихся, он вновь заметил её внимание .И, поймав её взгляд, надеялся хоть так устыдить её. Но женщина не опустила глаза. Тогда он решил переговорить с ней. Как только закончилась служба, он заметил, что она не спешила уходить. Она стояла на у распятия и задумчиво смотрела на пламя свечи. Когда он двинулся к ней, женщина как-то пошатнулась и развернулась к выходу.

- Вы хотели меня о чём-то спросить? - произнёс он громко.

Она обернулась.

- Мне показалось, вы хотите спросить меня о чём-то, - повторил он.

- Простите, батюшка, - произнесла она кротко. Губы дрогнули её, но она нашла в себе силы непринуждённо улыбнуться. - Но вы так похожи на моего сына. Он погиб два года назад. А я в гостях здесь, завтра уезжаю... Насмотреться на вас не могла.

Женщина подошла ближе на один шаг и как будто не к нему обращаясь, а озвучивая свои мысли вслух, произнесла:

"Надо же. Так похож! "

Последние слова она вымолвила на одном выдохе и, прошептав : " Извините", поспешила уйти, боясь расплакаться.

...тронутые морщинками уголки глаз придавали бы лицу насмешливое и даже озорное выражение, если бы не их грустный блеск...

Священник не нашёлся, что вымолвить ей в ответ. Он просто стоял и задумчиво смотрел в пол, чувствуя, как стыд невыносимо жег сердце...

Покинутый ангел

Ты часто снишься мне: худенькие плечики, большие грустные глаза, робкая улыбка. И каждый раз одинаково жалостливо произносишь это:

«Мамочка, зачем же ты..?»

Мне дико хочется тебя обнять, прижать к себе, но облик твой становится туманной мглой – и я просыпаюсь.

Опять думаю о тебе. Нет сил бороться. Я тону. Я убиваю. Вновь. Врачи заглядывают мне в лицо, а я их слышу, только когда получается вынырнуть на миг, тогда я хватаю жадно воздух – и снова под воду.

«Не была готова», «не хотела». Но сейчас же все иначе! В моей фантазии, ты ожесточаешься, спрашивая: «Почему мне было нельзя, а ему можно?»

Прошу: не наказывай меня.

Еще рывок, еще… Я не умею плавать. Тонуть не больно, тонуть страшно.

Вода накрывает нас с головой: меня и моего малыша. Сквозь пелену – твой взгляд: «И его..?»

Дыхания не хватает, солено во рту... Малыш должен жить, как и ты когда-то…Еще не поздно. Пусть сама погибну, пусть!

***

Ты вытолкнул нас на берег. На берег жизни. Слышу: сквозь захлебывания прорывается младенческий крик. Плачу от счастья и проваливаюсь в темноту.

Я верю: все умершие дети, успевшие родиться или еще нет, остаются в том океане. Они – хранители наших жизней. И ты среди них. Мой упрек. Моя боль. Мой ангел.

Отпуск навсегда

После тяжелых трудовых будней здесь, на Земле, наконец наступает долгожданный отпуск...У каждого свой круиз, своя дорога. А кому-то вместо отпуска путь на минус первый этаж...

Как только Вячеслав оказался перед огромными деревянными воротами, они с шумом распахнулись, и перед ним открылся небольшой посёлок. Дома с резными наличниками были рассеяны на почтительном расстоянии друг от друга. Под деревьями дочиста была собрана опавшая листва в большие черные мешки, и только кое-где оранжевые лоскутки подгонял ветер.

Машины двигались бесшумно. День был пасмурный, висели тучи, но дождя не было. Вячеслав Иванович пошёл вперёд по тротуару. На фоне всеобщего безмолвия на удивление громко скрипела подошва его ботинок.

Он подошёл к своему запыленному жигули темно-синего цвета, дернул за ручку, открыл машину и сел. Внутри все было как в новомодном автомобиле. Перед ним высветилось голографическое табло, где попросили ввести его имя. На сенсорной панели он ввел Вячеслав. Выдали ошибку. Он попробовал ещё и ещё раз, но ничего не получалось. Какое же ещё имя могут у него спросить?

Это же очевидно! При крещении ему дали ещё одно имя. Да, оно не совпадало с мирским, но он родился в день памяти этого святого, и родители решили записать его Трифон.

Как только он внес последнюю букву"н", машина тронулась и поехала вверх по холму. Он не знал, куда ехал: руки машинально держали руль, ноги, как во сне, нажимали педали. Ощущение нереальности разбивалось о чувство ясности и последовательности. Хотя, бывают достаточно ясные и последовательные сны. На утро они оставляют нас с чувством недоумения: ведь всё было слишком реально.

Вскоре машина остановилась у многоэтажного здания со стеклянными стенами. Снующие туда-сюда поезда, подсказали Трифону, что перед ним- вокзал.

Он поднялся по мраморным ступеням и оказался в просторном зале. Каждый из этого огромного количества людей ожидал свой рейс. К Вячеславу тут же подошла девушка и вручила пропуск. На пропуске было написано его крестильное имя и внизу приписка: верит в Христа. У многих он видел подобные пропуски и на них были самые разнообразные надписи: верит в Будду, в Аллаха, верит в Справедливость, агностик и т. д.

Внезапно его похлопал кто-то по плечу, и он узнал Володьку. С Володькой они жили на соседних улицах, с детства он был не то , чтобы хулиган, но втихую любил напакостить. Вроде общаешься хорошо, на каком-то этапе начинаешь верить, что друзья навек, а он вдруг так, неожиданно - подножку. Потом извиняется, говорит, я же не со зла, глаза при этом притворщески грустные, а потом всё сначала. Володька успел несколько раз его предать, прежде чем Трифон наконец перестал ему доверять. Но время шло, и уже многое забылось, вот и обнялись при встрече.

- Где это мы, Володь?

- Где-где! На вокзале! Вон поезда, вон люди.

- Да, это понятно… Но странно всё как то.

- Одолжишь мне на минутку, - спросил Володька Трифона, указывая на пропуск. - Мне пройти надо, представляешь, свой внизу оставил. Встретимся на минус первом, там не так шумно - и поговорим.

- Держи, конечно.

Вячеслав отдал ему свой пропуск и спустился на минус первый . Это было огромное помещение с грязно жёлтыми стенами, длинными коридорами и двери, двери, двери…

На ресепшене стояла девушка странной наружности: зеленоватое больное лицо, грязные, сальные волосы собранные в пучок и руки… все в каких-то волдырях и язвах. Но держится бодро, даже улыбается жёлтыми зубами как вполне себе здоровая.

- Простите, вам в какой кабинет?

- Мне? - спросил Трифон и поежился. Не любил он эти казенные заведения, а здесь, судя по всему, он попал в больницу.

По коридорам так и сновали все какие-то хромые и уставшие люди.

- Мне никуда не надо.

Девушка пожала плечами и продолжила заполнять бумажки. А Трифон прошёл вперёд. За дверьми раздавались стоны, что аж мурашки по коже. Мимо него повезли какую-то женщину на носилках. Она была до ужаса безобразная, но густо накрашенная и ещё на ногах ярко-бордовые туфли на шпильках. Заметив Трифона, она подняла руки и везший её медбрат остановился. Оба недоверчиво оглядывали его с головы до ног. Трифону стало неловко, но он всё же спросил.

- Всё в порядке?

- Мне очень больно, - хрипло произнесла женщина, буквально восприняв его вопрос. Затем она начала всхлипывать и задыхаться, и её ввезли в один из кабинетов.

Трифон проводил её взглядом и ещё долго стоял в каком-то оцепенении.

- Ты чего, мужик, потерялся? - схватил его за плечо один из медработников. Молодой такой, скорее фельдшер, чем врач.

- Я друга жду.

- Здесь каждый сам по себе. Какого ещё друга?

Трифон подивился его словам и даже не нашёлся что ответить.

- Пойдем-ка я тебя проведу.

- Куда?

- А вон в кабинет.

Трифон вспомнил стоны, какие он слышал за дверью и попятился. В этот момент, к счастью, показался Володька. Только его за плечи держали двое юношей.

- Я всё понял! Говорю же! Понял я!

- Ничего ты не понял, Владимир. Всю жизнь мухлевать и сейчас опять за старое, - отвечали они ему.

Девушка на ресепшн вопросительно посмотрела на эту троицу.

- По чужому билету проехаться решил, - развёл руками юноша.

Он огляделся.

- А турникет не работает, - улыбнулась девушка, заметив его ищущий взгляд. Это к вам сложно попасть, а у нас тут всё просто.

Наконец Трифон прошёл вперёд.

- Куда? - спросил его медбрат.

- Это мой друг, о котором я говорил.

Медбрат сделал шаг, чтоб остановить его, и Трифону сделалось жутко. Хоть тот и годился ему в сыновья, но исходящая от него напористость и негативная энергия обескураживали.

- Володька! - крикнул он. Но тот аж глаза стал прятать.

- Володька, ты чего, мы же договорились?

Володька прошёл мимо, как будто они не были знакомы.

Повисла пауза.

- Вот, возьмите ваш билет, - обратился к Трифону один из молодых ребят,что держали Володьку за плечи. Напористый медбрат, наблюдая всю эту ситуацию, развернулся и шакальей походкой двинулся вдаль по коридору.

- Мой? - вдруг спросил Трифон. - Но - куда?

Ребята пожали плечами.

- У каждого свой круиз, откуда мы знаем, это ваш же билет, ваша дорога.

И ушли.

Трифон никогда не был в отпуске. Придя на вокзал, он увидел сотни людей и все с билетами, как у него.

- Женщина, с собаками нельзя!

- Как нельзя, это же моя Фанни! И вообще, почему мне надо ехать в какую-то деревню, я привыкла отдыхать только на островах!

- А вам сказали, куда ехать? - обратился к ней Трифон.

Блондинка фыркнула.

- А что говорить, вы сотрите ногтем защитный слой, там и пункт назначения. У меня вот деревня Трудякино. Ерунда какая! Буду жаловаться!

- А кому?

- Верховному, кому же ещё!

- Нельзя, - неожиданно присоединился к их разговору мужчина с газетой. - Здесь никаких ошибок быть не может, а ваша жалоба равняется ропоту, что считается серьёзным нарушением. Можете попасть на минус первый, серьёзно.

Блондинка как-то после этих слов сразу замолчала. А Трифон думал, что же это за минус первый этаж. Больница какая-то с мрачными жёлтыми стенами. И чего Володька так хотел по его билету проехаться? Наконец, его поезд объявили и он сёл в комфортабельный салон с панорамными окнами. Объявили станцию :"Наверх" , и поезд двинулся по вертикали прямо вверх по горе.

Налитый чай даже не пролился при таком наклоне, а Трифон уже стал привыкать, что всё вокруг - вовсе не сон.

Жизнь

Годовалый малыш здорово ушиб коленки, пробегая по каменистой дорожке.

- Мама, бо! Бо! - кричал он, прижимаясь к теплому телу.

- Да, сынок, теперь ты знаешь, что такое боль.

***

Убираясь в комнате, мама находит обёртку от презерватива. Он последние дни ходил мрачнее тучи.

- Сын, а где та девушка, которая приходила к нам?

- И не придёт больше, - огрызнулся он в ответ и стал набирать чей-то номер.

В телефоне ответили. Он занервничал и стал большими шагами мерить комнату.

- Давай встретимся, я прошу тебя...

На другом конце что-то сказали и повесили трубку. Он схватил себя за волосы, но, заметив, что мать наблюдает за ним, быстро поднялся к себе в комнату.

"Теперь ты знаешь, что такое страсть",- прошептала мама, глядя ему вслед.

...

- Ты же хотел купить машину?

- Куплю в другой раз, если ему эти деньги нужнее.

- Конечно, нужнее... Благодаря им твой брат сделает операцию и наконец поправится. Я так рада, что ты знаешь, что такое сострадание!

***

Он гладил своей жене круглый беременный животик, а вокруг смеялись и шумели ещё двое мальчиков, распаковывая бабушкины подарки.

- Ой, тяжело только будет... такие маленькие все!

Он неодобрительно посмотрел на мать и, сжав руку жене, произнес.

- Счастье большое, оттого и тяжёлое.

"Теперь ты знаешь, что такое любовь", - пронеслось у матери в уме, и она улыбнулась.

***

Она вытерла с памятника пыль, выдернула две травинки, которые портили вид и думала, что же ещё она можно сделать для него. Но вокруг всё было чисто и ухоженно, она приходила сюда каждую неделю. Тогда она вся подломилась и, рухнув вниз, обхватила могилу руками.

- Теперь ты узнал, что такое жизнь, сынок.

Спрятанная улыбка

Мы любим фразу «движение – это жизнь». Но мы никогда не задумываемся о том, что не сможем насладиться и одной миллионной частью этой жизни, если не остановимся хотя бы на миг… Ритм бешеных будней делает нас черствыми, равнодушными и слепыми. Мы перестаем замечать не только окружающую нас красоту, чужую боль, жизнь, мы перестаем замечать самих себя, свои мысли и чувства. Люди подобны часовым механизмам, которые заводятся и идут, не зная зачем» - говорил Артур Шопенгауэр. И эти слова точь-в-точь про наш век. Мы тратим практически все наше время на нелюбимую работу, питаясь мечтами о том, чем бы хотели заниматься или выкладываемся по полной на любимой работе, но при этом не знаем меры, забываем про самое главное.

Двадцать девятый день декабря – не совсем обычный день в зимнем месяце. Для кого-то, – это, «когда послезавтра – Новый год», а для бухгалтера Ларисы – день выдачи заработанной платы, сдачи отчёта и день рождения ее дочерей.

Одиннадцатилетние близняшки Таня и Аня крепко спали, прижавшись друг к другу. Мама и дочки все вместе спали на одной большой тахте. Ее они покупали вместе с мужем Валерой еще перед свадьбой. Но с тех пор, как они развелись, от Валеры только и остались в напоминание, что эта тахта и рыжие волосы девочек, которых она часто ласково называла лисичками.

Доставая из шкафа абсолютно все вещи, чтобы в этой огромной куче найти только черные джинсы, Лариса в уме рассчитывала время: электричка уходит в 7:15, уже наверняка прошло четыре минуты, 6:55 – у нее еще есть в запасе 10 минут, чтобы собраться и добежать до платформы.

Было темно. Лариса не включала свет, чтоб не разбудить дочерей, только одернула занавеску на окне: холодное зимнее утро тусклым отсветом синего заглянуло в комнату. Джинсы отыскала. Но вот с белой кофточкой – проблема. Лариса вздохнула с отчаянным стоном, но с беспокойством оглянулась – нет, все в порядке, лисички спали, только тихонько пошевелились во сне. Схватив серый свитер, черный пуховик и сумку, Лариса на цыпочках выбежала в прихожую, наскоро оделась, причесалась и даже парой взмахов руки подкрасила ресницы.

На улице шел дождь. Зонт? Естественно, забыла. Что это за зима, когда идет дождь со снегом?! Держа сумку над головой, Лариса побежала к станции.

В каком-то оцепенении доехала до конечной, спустилась в метро, вышла наружу: было странно и нелепо слышать в эту пору стук каблуков по асфальту и хлюпанье ботинок по лужам вместо скрипа снега. Дождь и слякоть…Таково преддверие Нового года в столице. Но ведь Новый год не перестает быть Новым годом? А день рождения дочек? Разве это не повод радоваться?

Чувство только-только зарождающегося оптимизма забрызгала грязью проезжавшая мимо машина. Сумка, сапоги, подол пуховика вмиг были украшены, как будто крапинками конфетти темно-коричневого цвета. Поток ругательств Лариса остановила на выдохе. Машина исчезла в утренней дымке, потерявшись в суете проснувшегося города, а Лариса и, рядом стоящий какой-то задумчивый старичок, продолжали терпеливо ожидать появление зеленого огонька светофора.

Нырнув в свой кабинет, Лариса с головой погрузилась в работу. Цифры, люди, все как-то смешалось в одно и заплясало перед глазами, в ушах загудел рой человеческих голосов, а кнопки клавиатуры защелкали в хаотичной симфонии.

Кидаясь от компьютера к бумагам, от бумаг к телефону, успевая отвечать на вопросы входящих в кабинет сотрудников из других отделов, а также, по возможности, консультируя стажера, сидящую за соседним столом девушку с потерянным выражением лица, Лариса лихорадочно рассчитывала остаток рабочего времени, чтобы все успеть так, как она делала это утром. Цифры дергались, бегая перед глазами, то исчезая, то появляясь вновь, трансформируясь в другое число, вырастая при этом или уменьшаясь. В голову же будто засунули этот самый телефон со стола, который постоянно звонил, звонил и звонил... Вдобавок ко всему всплыла ошибка, допущенная в расчете отпускных. Перечислив сотруднику больше положенного, его вежливо попросили вернуть лишнюю сумму, чем он был очень недоволен. Тогда в кабинет, как фурия, ворвалась главный бухгалтер и отчитала Ларису за допущенную ошибку при всех. Как оказалось, менеджер нажаловался ей в присутствии коммерческого директора. Забежав в дамскую комнату, Лариса быстренько разревелась, умылась и решила позвонить дочерям. Их чистые, детские голоса вернули ее к жизни.

Было около трёх часов, когда она, не сказать, что с легкостью, но все же справилась с планом на сегодня. Утром она отпрашивалась уйти пораньше при условии, что все успеет сделать. Вероятнее всего, ее начальник уже поменяла свое решение в виду сегодняшнего конфликта, но Ларису это уже мало волновало: сегодня день рождения ее дочерей. А как говорится: мы работаем, чтобы жить, но никак не наоборот.

По дороге с работы Лариса забежала в магазин, купила продуктов, простояв огромную очередь в кассу. В подарок девочкам решила купить телефон. Два, нужно будет купить два мобильных телефона, конечно же, недорогих. Нелегко, когда у тебя два ребенка одинакового возраста. Да, вообще, нелегко, когда у тебя их два вместо одного.

Лариса взглянула на часы: электричка должна быть через сорок минут. Она подумала, что подарок купить уже не успеет, но, в таком случае, завтра его можно будет выбрать вместе.

Нагруженная тяжелой ношей: два пакета в одной руке, один – в другой, на плече – сумка, Лариса зашла в метро.

Через гул вечерней суеты прорвался приятный мужской голос:

– Девушка, Вам помочь?

Не задумываясь, Лариса ответила:

– Нет, спасибо, – и поспешила дальше.

«Чудесный голос… – подумала она. – Наверное, про такой пишут в книгах «бархатный» или «бархатистый»? Как правильно?»

Молодой мужчина поравнялся с ней, и, глядя на ее пакеты, вновь предложил свою помощь.

– Может, Вам все-таки помочь?

– Да, нет же, спасибо!

«Глаза голубые …» – быстро пронеслась в голове мысль.

– Девушка! – окликнули он ее сзади. – Я же серьезно: давайте я вам помогу?

– Спасибо Вам большое – я сама! – в пол оборота выкрикнула она и поспешила к поезду.

«Высокий…Может, нужно было согласиться? Или хотя бы мило улыбнуться? Ду-ра…»

Живая волна людей, подхватила ее и внесла в вагон. Пассажиры ехали едва ли не в обнимку, на чьих-то туфлях, вжавшись друг в друга телами, кому-то приходилось утыкаться носом в чью-то спину и в выигрыше, казалось, оставались только те, кто имел высокий рост: они вольны были смотреть на всех свысока, не испытывая, в принципе, никакой необходимости вдыхать аромат чьих-то, лезущих в лицо, волос. Через пару станций в вагоне стало легче дышать, но свободного места так и не оказалось. Лариса чувствовала, как немеют руки, застывшие в крепкой хватке, держа эти тяжелые пакеты. В какой-то прекрасный миг освободилось рядом место, и Лариса уже было собралась воздать хвалу всем и вся за такой чудесный подарок судьбы, как, откуда не возьмись, появился молодой человек в строгом классическом пальто и очках с широкой черной оправой. Юркнув на это самое свободное место, он опередил неповоротливую Ларису. А ведь всего-то оставалось: развернуться и …сесть, подумала она, чувствуя, как пот струился под кофтой, а ручки пакета вот-вот треснут. Молодой человек мельком взглянул на стоящую перед ним молодую женщину лет тридцати (собственно, Ларису), и тут же быстро опустил взгляд в свою новенькую, наверное, еще хрустящую, книжечку. В общественном транспорте напрочь стираются все половые различия: дамы или господа, джентльмены или леди, мужчины или женщины, мужики или бабы все становятся просто пассажирами.

Лариса вырвалась из метро на свежий воздух. Воздух, напоенный запахами закусочных и выхлопными газами автомобилей, вполне можно было назвать свежим, если сравнивать его с невыносимой духотой в вагоне.

Двигаясь по направлению к железнодорожному вокзалу, Лариса вдруг услышала чудесный ёлочный запах, перемешанный с ароматом смолы: неподалеку от подземного перехода, продавались живые ёлки. В самый канун Нового года цены были сбавлены, и Лариса этому была искренне рада. Выбрав среднего размера дерево, она попросила продавца для удобства покрепче «запеленать» его в сетку. Перекинув второй пакет в левую руку, поправив сумку на правом плече, Лариса взяла ёлку и направилась к поездам.

Забираться вверх по ступенькам с такой ношей было испытание. Спуск тоже был нелегкий. В электричке было неуютно: сзади толкали, задевали локтем сбоку. Ёлку оставила у входа в углу. По вагону разнесся аромат зеленого дерева…

Лариса стала протискиваться через толпу в середину вагона, там виднелось свободное местечко у окна. Концентрация негатива в вагоне зашкаливала. С разных сторон, как будто рычание диких зверей, раздавались возгласы пассажиров:

–Поосторожнее!

– Быстрее шевелитесь!

– Можно убрать ваши пакеты, они мне затяжки могут поставить на юбке!

–А вы в такси разъезжайте тогда, а не в общественном транспорте!

«Человек человеку волк», - подумаешь, проехавшись в час пик общественном транспорте. Раздражение в воздухе разносится электрическими разрядами так, что удивительно, почему не возникает вспышек молний. Электричку качнуло: Лариса кого-то задела пакетом, кому-то наступила и бухнулась на сидение.

«Приземлилась как слон», – метнулось в голове.

Вслух пролепетала:

– Извините.

– Ничего, – проворчал бородатый мужик, жующий пирожок с капустой.

Рядом сидящая тётка, видимо недовольная тем, что ее потеснили, стала нарочито резко ёрзать, устраиваясь поудобнее.

Поехали. Утомленная сегодняшним днём, Лариса, подавляя зевок, равнодушно поглощала взглядом все, что мелькало перед глазами в окне. Люди заходили, выходили... Все спешили, торопились куда-то, и даже, казалось, деревья и дома, тоже срываясь с места, пытались поравняться со стремительно несущимся поездом.

Спустя минут пятнадцать въехали в область. На платформу поднялся мужчина средних лет. На вид настоящий работяга: невысокий, крепкий, в потертых штанах, шапка набекрень. Лицо обветренное, красное от мороза, с морщинками в уголках глаз, которые делали их смеющимися. В руках он держал замызганного рыжего кота. На ходу разговаривал с ним, трепя за ухом большой мужицкой рукой. На что кот довольно жмурился и, возможно, мурлыкал. Может он потерялся, а этот мужчина его нашел, может, его гоняла голодная собака, а тот его спас. Предыстория неизвестна, но одно было ясно точно: в этот момент этот грязный рыжий кот и этот работяга-мужик были друг другу самыми близкими существами. Среди этого бешеного, вечно куда-то спешащего городского мира они, казалось, единственные двигались по часовой стрелке, в то время, как все вокруг двигалось против. Вот поезд тронулся, интересная парочка исчезла из виду. Лариса оторвала взгляд от окна и заметила вдруг, что еще несколько человек продолжали смотреть туда, сдерживая улыбки. Те же, кто сидел с протокольным видом, смотрелись в этот момент нелепо и смешно, как надутые совы. Устремив взгляд вдаль на бегущие дороги, леса, дома, Лариса думала: зачем же люди прячут улыбки?

Поезд подъезжал к ее остановке. В вагоне стало посвободнее. Приготовившись к выходу, Лариса взяла елку, пакеты и, как только с шумом открылись двери, вышла из поезда. Сделала пару шагов вперед и остановилась, поудобнее взять свою поклажу. Платформа была занесена мягким снегом, который искрился при свете зажженных фонарей. Белые, пушистые хлопья, плавно танцуя в воздухе, не спеша опускались вниз. Лариса улыбнулась с мыслью: «Наконец-то – зима», пошла по направлению к лестнице вниз. Вдруг уже знакомый голос окликнул ее:

«Может быть, Вы все-таки разрешите Вам помочь?»

Знакомый голос незнакомца. Того самого, от помощи которого, она так досадно отказалась трижды. Оказалось, они ехали в одном вагоне. Лариса не стала прятать улыбку: она, непринужденно усмехнувшись, протянула ему елку, а он, приняв ее, так же ловко подхватил из рук пакет. И они стали спускаться вниз по ступенькам, уже о чем-то оживленно переговариваясь и смеясь. Возможно, вспоминая сегодняшнюю ситуацию в метро или радуясь тому, что наконец-то пошел снег, а может, уже рассказывая друг другу новости почти минувшего дня. Кажется, эта неслучайная встреча явила собой начало чего-то нового.

Проклятие абьюзера

Матвей тяжёлыми шагами приближался к Нине. Она забилась от него под стол. Обычно это её как-то спасало, но не сегодня. Он вытащил её оттуда за волосы и отшвырнул в сторону. Она врезалась в косяк двери и с воем стекла на пол. Нет,ну какая же тварь! Ведь хотел сдержаться, но сколько можно! В эту субботу он зашёл с другом на обед, а на кухне был жуткий беспорядок. Да о чем она вообще думает! Поддерживать порядок в доме - её святая обязанность, почему он должен краснеть за неё? Уже вечером, когда пьяный угар немного сошёл, он молча наблюдал, как Нина, стоя спиной к нему, готовила ужин. Небрежно собранные волосы на затылке и сексуально обтягивающие джинсовые шорты расположили его к мыслям о раскаянии.

Он вспомнил, как в семье осуждали дедушку, который побивал бабушку, что приходилось вызывать милицию. В его памяти на всю жизнь врезалось воспоминание, как отец орал на его беременную мать и швырял предметы в доме. В ответ она что-то кричала ему в слезах, держась за живот.

Тогда Матвей бросился к отцу со слезами: "Папа, ты что, не хочешь малыша? Маму же нельзя расстраивать!" Тот бросил тогда на него волчий взгляд и вышёл, хлопнув дверью. "Совсем как твой отец!" - плакала ему вслед бабушка. А маленький Матвей тогда дал себе обещание, что он то никогда не будет таким, как его отец. Сейчас он шагнул приобнять свою жену, но в этот момент Нина разворачивалась с тарелкой супа. Горячая жидкость облила Матвею руку и футболку, что-то попало на пол. За супом полилась отборная брань со стороны Матвея с добавлением истеричных выкриков Нины.

А в это время за стеной маленький Миша, сжав кулачки, давал себе обещание, что никогда не будет вести себя так, как его отец...

Когда надежды нет

Рассказ, написанный по мотивам реального случая. Вы можете найти в интернете заметку о стюaрдессе Шейле Фредерик.

Сначала, задумка была начать повествование от автора и описывать всех героев со стороны в равной доли, затем я хотела описать лишь кусочек в самолёте и глазами стюардессы, затем со стороны самого похитителя, но побоялась, что не смогу быть достаточно правдоподобной, описывая столь порочную фигуру и, наконец, я пришла к решению рассказать историю от лица самой жертвы.

Я сама не знаю, как это произошло. Он выдернул меня из ритма нормальной жизни, и начался этот кошмар.

Утром было прохладно. Я пыталась согреться, обнимая себя руками, но одеваться теплее было бессмысленно. К обеду всё равно разветреет, и придётся ещё куртку тащить в руках.

В голове так и вертелись строчки Пушкина:

“У Лукоморья дуб зелёный…”

Я всё выучила и была готова к уроку.

Сегодня я встала позже обычного, папа довёл меня до остановки и поспешил к метро на работу. Небо ещё не проснулось, пасмурными облаками оно хмуро глядело вниз, но я точно знала, что к обеду оно обязательно улыбнётся, прольется свет, я вернусь домой и обрадую пятёркой маму. Она, созвонившись с папой, обязательно меня похвалит. И вечером, как обычно, мы пойдём его встречать, делая на обратном пути лишний круг для прогулки. Всё будет, как всегда. Мы часто жалуемся на обыденность дней, на их повтор и пресность. Но теперь я так боюсь, когда что-то идёт по-новому. Что, если это новое принесёт мне что-то страшное?

Кроме меня никого на остановке не было. Подъехала белая машина, и я не задавала внутренних вопросов, зачем она здесь. Из нее внезапно выскочила женщина и затащила меня внутрь. Машина рванулась с места. Я ничего не успела сделать. Не знаю. Мне казалось, я ничего даже не пыталась сделать.

Очнулась я в какой-то квартире. Пахло спертым, чужим запахом.

Первое, что я увидела, был мужчина сорока примерно лет. Он вальяжно откинулся на спинку кресла и курил прямо в комнате. От едкого дыма мне вдруг захотелось кашлять, но я подавляла этот порыв как могла. Мне хотелось подольше не привлекать внимания. Наконец я кашлянула, и он обернулся ко мне. В его лице не было ничего особенного, ничего примечательного. Если бы меня попросили его описать, боюсь, я даже не смогла бы сказать, какого цвета у него волосы. Я молча смотрела на него, но он всё же ответил сразу на мой взгляд.

Я узнала, что похищена, что кричать бесполезно, а если я постараюсь это сделать или чего хуже - бежать: они ( он всё говорил "мы") перережут всю мою семью. Я начала безудержно плакать, он будто бы дал мне время выплакать все эмоции. Но когда рыдания стали переходить в истерику, он резко ударил меня по лицу. Казалось, это был шлепок в четверть его силы, тем не менее этого хватило, чтобы я рухнула на пол, ударившись о ручку кресла.

Он вышел из комнаты, а когда вернулся, то принёс мне поднос с бутербродами и сок.

Затем он попросил меня успокоиться и сказал, чтобы я поела, потому что до вечера ничего не будет. Я не притрагивалась к пище. На тот момент, у меня было в голове наивное детское предположение: что, если все эти яства отравлены или заколдованы? Вдруг, съев ягодку этого винограда, я потеряю себя, свой человеческий образ, как в одном из путешествий Синдбада. Я не притрагивалась к еде. Но уже не шумела. Плакала, да, но очень тихо. В горле была дикая резь, хотелось пить и ещё такое бывает, когда подавляешь слезы. Фразой " мы перережем всю твою семью" меня приручили моментально и наверняка. К моему похитителю приходили другие люди, в основном это были мужчины и одна женщина, возможно та, которая и запихнула меня в машину. Один из гостей, крупный, бритый мужчина, подойдя ко мне, начал грубо и нахально щупать меня под юбкой. Я убирала его руки, но он был сильнее, а я боялась быть храбрее, чтобы не ударили снова... Наконец на мою защиту встал мой похититель. Он прогнал бритого, на что тот оправдывался, что он "просто трогает". Но мой похититель мерзко усмехнулся, сказав, что так может далеко зайти, а нельзя. Затем они стали говорить про завтрашнюю поездку. И из разговора я поняла, что меня собираются отвезти куда-то далеко, и путешествие должно состояться на самолёте.

Мне было страшно. Я плакала, и всё в голове крутились мамины пугалки про цыган, которые воруют детей и продают их в Африку. Уже в возрасте девяти лет я стала усматривать в этом оттенок наивной сказки, и вот сейчас всё реальнее некуда. Я не могла понять, почему из тысячи других детей это случилось именно со мной. Я представляла, как сейчас мои одноклассники, уже вернувшись домой, сидят дома, делают уроки или смотрят с родителями телевизор; как волнуется мама. Вспоминала её лицо с приподнятыми бровями, как она закусывала губу, если была чем-то встревожена. Папа. Мой защитник. Он мог бы разобраться с любым обидчиком, но что делать сейчас, когда он даже не знает, где я.

Я проматывала в голове все детали этого проклятого утра. Это хмурое небо, этот прохладный ветер и пустую остановку. Почему я встала позже в этот день и осталась ждать второй рейс автобуса, когда основная масса людей уезжает на первом?

Почему моим похитителям так повезло, и они приехали ровно за пять минут до прибытия автобуса и ровно спустя семь минут, как уехал папа?

Прямо в той же комнате, где я была, творилось что-то невероятное, что даже не хочется описывать. Я отвернулась к стене и ждала, когда только вся эта оргия с одной женщиной и четырьмя мужчинами стихнет.

Спать нельзя было. Завтра они увезут меня... Кто знает, может, в эту Африку даже, и тогда нет смысла надеяться на то, что родители смогут меня найти.

Когда всё стихло, я задумала бежать. Тихо, на цыпочках я пробралась к выходу. Повернула ручку, она звонко щелкнула в ночной тишине. Бессмысленно. Дверь была заперта изнутри. Я подошла к окну…

Дверь заперта и слишком высоко, чтобы прыгать из окна. Я будто ещё раз произнесла про себя эти безнадёжные фразы, и моё сердце забилось быстрее. Ничего не выйдет. Но как? Что тогда?

Я взяла чей-то телефон, лежащий на столе, но он оказался запаролен.

Вот они все спят. Голые свиньи, среди распитых бутылок и окурков, а я ничего не могу поделать. Я не знаю, у кого из них ключи... Ключи! Может посмотреть в одежде? Луч надежды радостно блеснул в моем сознании, и я стала проверять карманы раскиданных брюк. Я даже осмелела на третьей паре, пока чья-то рука не схватила меня за ногу. Я вскрикнула и упала рядом с тем бритым.

- Ну и что ты делаешь, сучка малолетняя?

Он намотал мои волосы себе на руку и стал тянуть из стороны в сторону. Слезы брызнули у меня из глаз, и я тихо всхлипнула.

- Ты опять за своё? Я тебе сказал, она для Грегора. Ты её сейчас испортишь, я потом что должен сказать?

Мой похититель приподнялся на локте и недовольно смотрел на нас.

- Она по карманам шарит, ключи походу ищет. Надо её наказать.

- Ну хочешь накажи, только по лицу не бей и смотри: без глупостей, - устало ответил он и повернулся на другой бок.

Бритый отвёл меня в мой угол, где я была всё это время. Там он стянул с меня колготки и стал выпарывать ремнём. Шлепки глухо раздавались в комнате, один за другим. Было больно, но больнее всего был мой стыд. Когда всё закончилось, он не уходил. Я боялась повернуться.А он всё стоял и смотрел. Наконец он разбудил ту женщину и спустя минуту беспорядочных вздохов всё стихло. Дрожащими руками я натянула колготки и, уткнувшись в одеяло, стала рыдать.

Незаметно для себя я уснула. Разбудил меня мой похититель и сказал, что нам пора собираться. В квартире никого не было. Это меня даже как-то обрадовало. На вопрос, куда мы направляемся, он посоветовал не задавать лишних вопросов. Мы направляемся в путешествие. Дальше был ряд особых инструкций. Например, если спросят, я должна говорить, что я его дочка. Если я постараюсь сбежать, попросить помощи, как угодно, криком, словом, взглядом, - моих родителей ждёт быстрая расправа. Его друзья уже доложили ему, что они их связали и нужна только его команда - убить или помиловать. Всё зависит от меня. Как только я долечу до места, они оставят их в покое. Одни его друзья уже отправились дежурить около моего дома, другие будут следить за папой. Тогда я свято верила каждому его слову. В моей голове не укладывалось, что так он мог просто меня запугивать. Конечно, ведь мне было всего-то десять.

- Ты всё поняла?

Он перебирал документы. Что ж, к похищению, они тщательно готовились заранее. Мне сделали фиктивные документы, мое имя было Катя, фамилия Родионова. Его звали Алексей, но было ли это настоящее имя - мне неизвестно.

Как во сне, мы прошли все посты, проверки. Народу было много, все проходили конвейером. Проверяли наличие металлических предметов в рюкзаке, и чтобы выбрасывались жидкости... Это было главное. А до испуганного вида маленькой девочки, которую везли в сексуальное рабство, никому, в сущности, дела не было. Алексей (так я его уже буду называть) всё время держал меня за руку. Когда мы прошли все посты, я попросилась в туалет. Это была надежда на спасение. Но похоже не я одна так думала, поэтому он не разрешил мне это сделать. Тогда я задумала описаться на месте, чтобы это вызвало переполох, но он будто прочитал мои мысли и сказал.

- Не вздумай обмочиться. Пойдёшь мокрая и всю дорогу будешь ехать прям так. Терпи до самолёта.

Я осмотрелась. Мужчины, женщины, дети. Все спешили по своим целям. Никому ни до кого не было дела. Ещё одна надежда на спасение раскололась об это беспощадное наблюдение.

Мы сели в самолёт. Я у иллюминатора, он - с краю. Самолёт оторвался от земли, и я вдруг поняла, что - всё. Мы отрываемся от родной земли, от дома, от моих родителей. Я больше их никогда не увижу. От этой мысли, меня охватил такой ужас, такое отчаяние, что я была готова закричать, но в этот момент он приобнял меня и, поглаживая по плечам, стал повторять на ухо свои угрозы.

- У вас всё в порядке?

На нас смотрела молодая стюардесса, которая раздавала напитки.

- Боится летать, говорю ей, что всё будет хорошо, и мы скоро будем на месте.

Она улыбнулась мне, но я стеклянными глазами смотрела как будто сквозь. Ее слова, как в подвале, гулко раздавались в моей голове.

- Голова не кружится? Может, водички или сока?

- Попьешь, милая? Катюш? - спросили он, и меня передернуло.

Что если он так искусно притворяется, может, он и врёт насчёт моих родителей? Папа - самый сильный. Он вмиг бы раскидал всех этих бандитов. Он сам говорил, что ходил на самбо в школе и знает кое-какие приёмы. Что если всё это придумано?

Я отрицательно покачала головой.

- Давайте я оставлю водички, вдруг захотите позже, - произнесла стюардесса с улыбкой.

- Да, спасибо.

Она стала наливать воду в стакан, движения её были медленными и плавными. Я чувствовала каждой клеточкой, как она заставляет нервничать моего похитителя.

- А вы что будете? - спросила она.

- Я? Да, ничего спасибо.

- Уверены? Полёт долгий.

- Уверен, спасибо, - вежливо ответил он, направив на неё долгий немигающий взгляд, требующий оставить его в покое.

Стюардесса улыбнулась, сказала "хорошо"и направилась к другим пассажирам, предлагая воду или сок.

Я устремила взгляд в иллюминатор. Мысль о том, что всё, что он мне сказал могло быть обыкновенным враньём одновременно возмутила меня и встряхнула, придав сил и надежды. Я перебирала в голове варианты действий. Среди них было: вскочить и закричать, прося помощи, рассказать всё стюардам, когда они будут проходить мимо наших мест, выйти в туалет и побежать в сторону кабины пилотов и также постараться всё рассказать. Каждое действие в моей голове прокручивалось особенно ярко, я будто наяву переживала каждый из этих моментов. Наконец все они по очереди растворились в моём сознании и на их месте возникла грузная фигура моего похитителя. Он будто задавил своим образом все мои чудом возникшие чаяния на спасение. Я боялась его ужасно. Мне казалось на любую мою уловку он придумает что-то в сто раз хитрее и ничего не выйдет. Тем не менее резь внизу живота стала более острой: мне всё труднее становилось терпеть. Но поход в туалет была моей последней надеждой, моим козырем, и я должна была хорошенько подумать, как мудро распорядиться им.

- Ну как, она в порядке? - раздался вдруг мелодичный голос.

- Да, всё хорошо, - мой похититель оторвался от телефона.

- Тебе может в туалет надо? - улыбнулась она. - Стесняешься сказать?

Откуда она знает? По мне что видно это?

Моя голова без моего ведома согласно кивнула.

- Пойдём я тебя провожу, - кивнула она с улыбкой и тут же обратилась к моему похитителю. - Вы ведь позволите?

И тут же не дожидаясь его ответа, позвала меня жестом и в той же непринужденной манере продолжала

- Ох уж эти девчушки! У меня тоже сестрёнка маленькая будет сидеть грустить. Это ладно, грустить, а то, простите, злая, как бобик, - она засмеялась, вновь обнажив свои ровные зубки. - Потом выясняется: она голодная была или в туалет хотела. Ну, чего сидишь?

Она была такая ясная, жизнерадостная. От неё так веяло позитивом, энергией, что, казалось, это обескуражило и моего похитителя. Я не стала мешкать и стала выбираться к выходу. Стюардесса провела меня к туалету, открыла передо мной дверь и в тот самый миг, лицо её вдруг стало серьёзным. Она вытащила бумажку из кармана и показала мне.

Там крупными буквами, чёрным маркером было написано:

ТЕБЕ НУЖНА ПОМОЩЬ?

Я согласно кивнула. Она подмигнула мне и, спрятав бумажку, затворила дверь.

Я замерла перед зеркалом. Неужели?! Неужели это спасение? Когда я открыла дверь, мой похититель стоял передо мной. Как мило: он играл роль заботливого отца, который пришёл встретить свою дочурку.

Увидев меня заплаканной, он прошипел, чтобы я немедленно умылась, и после потащил меня к местам.

Стюардесса больше к нам не подходила.

Она же спросила, нужна ли мне помощь...

Значит, она что-то заметила. Весь полёт я ужасно нервничала. Но когда объявили посадку, ничего особенного не произошло.

Моя надежда на спасение разбилась об эту длинную к выходу очередь, об гомон голосов и смеха.

Не будет так, как я хочу. Я ничего не могу исправить. Я будто в ловушке какого-то поганого сценария. Просто иду за всеми, а незнакомый мужчина ведёт меня за руку, как скотину по своим, одним ему известным, целям. У выхода стоял стюард, он вежливо улыбнулся нам и пожелал всего доброго. Я оглядывалась, ища глазами ту стюардессу. Но её не было.

Тебе нужна помощь?

Да! Да, конечно, мне нужна помощь.

У трапа стояла машина местной полиции: двое мужчин в форме, с ними женщина и... моя стюардесса. Она указала на меня и моего похитителя.

Как только я спустилась на землю, меня затрясло от рыданий. Теперь можно было плакать. Все плохое позади.

Мысли вслух малышки Таси

Таисия!

Очень строго... Сейчас что-то будет.

Бабушка стоит в саду и показывает на оборванные лепестки роз. Слушать она меня не желает, объяснить не выходит. Тогда я беру маму за руку и подвожу к песку. Там зарыта погибшая рыбка из аквариума, вот я и украсила это место лепестками.

Меня зовут Тася. Я пока не могу выговорить своё имя, поэтому представляюсь Асей или просто Ся. Последний вариант мне даже нравится больше. Он несложный и понятный. Люблю простые формы. Когда я делаю то, что не нравится взрослым, моё имя произносят совсем сложно и строго: Таисия. От этого кровь стынет в жилах, и я перебираю в памяти, что же я могла сделать не так.

Вот моя мама Нина. Она часто работает за компьютером, папа на работе в разъездах, и я вижу его очень редко. Но когда он приезжает, это всегда большой праздник в семье. Папа обязательно кладёт какую-нибудь игрушку мне в изголовье, вечерами мы ходим гулять. У него колючие усы, он часто берёт меня на руки и называет своей красавицей. Я бегаю по тропинке, оглядываюсь на папу с мамой, и оттого, как они просто идут рядом, тихо переговариваясь о чём-то, оттого, с какой нежностью держатся за руки, мне становится спокойно.

Есть ещё бабушка, но я к ней прихожу только раз в неделю.

В доме было бы совсем скучно и тихо, но в нём живу я, и я стараюсь, чтобы каждый день звенел, как колокольчик.

1. Зачем мама так делает

Иногда мама становится другой. Я даже не знаю, почему это происходит. Может, она болеет? Я просыпаюсь утром и вижу её за компьютером. Глаза у неё стеклянные. Я зову её, и она не сразу откликается, но потом, улыбаясь мне, ведёт меня на кухню, и мы завтракаем. На завтрак снова каша. Я каждый день ем её. Мама кормит меня из ложки, меня тошнит уже от этой каши: я бы просто съела печенье или конфетку. Тем не менее я каждый день стараюсь не расстраивать маму и ем.

Я не люблю, когда накапливается скука, и однообразное бряцанье ложки о тарелку меня просто вводит в отчаяние. Тогда я делаю всё, чтобы процесс кормления стал веселее. Я играю, что ложка — это самолёт, на котором перевозят противное зелье. Отворачиваюсь, борюсь с врагом, бью по ложке или убегаю под стол. Мама какое-то время уговаривает меня, но вообще она не понимает мои игры. На пятой ложке она грубо сажает меня за стол и, грозя пальцем, заставляет есть. В ложке сидят какие-то чудики, которые потерпели кораблекрушение, их срочно нужно эвакуировать. Я смиряюсь и ем.

Сегодня мама даже минутки не побегала за мной с ложкой. Она смотрела то в окно, то в телефон и просила не баловаться, есть быстрее и всё в этом роде. Её отстранённость возмутила меня, и я перевернула тарелку, чтобы хоть как-то вернуть её в реальность.

Мама возвращается за компьютер. На все мои приставания она отвечает: «Нет, мне некогда…»

И тут я понимаю,что всё дело в этом компьютере: он маму просто околдовывает!

Тогда я подкрадываюсь и выливаю чай на клавиатуру…

Мама ругается. Это не очень приятно, но так она хотя бы со мной…

Я готовлю

Это замечательное утро. Мы с мамой собираемся готовить пиццу. Мама замешивает тесто, поёт песню из моего любимого мультика, и я подпеваю ей. Тут ей опять звонит начальник, и она уходит в другую комнату, бросив мне фразу: «Ничего не трогай!»

Я не собиралась ничего трогать, но мамины слова подтолкнули меня всё же ей немного помочь. Мне кажется, в тесте совсем мало соли… И сахара. Нужно добавить и того, и другого. Я знаю, что при приготовлении теста необходима томатная паста. Почему бы не добавить её тоже? Не помочь маме? Знаю, что тесто нужно раскатать. Поблизости нет скалки, но его можно размять руками. Я выливаю тесто на стол и размазываю его, чтобы оно стало тоньше.

Возвращается мама, всплескивает руками и говорит, что пиццы сегодня не будет. Мы просто жарим гренки.

Тоже нормально.

Мы собираемся на прогулку

Я обожаю ходить гулять. На улице так здорово, и у меня такие красивые розовые сапожки с единорогом. Когда мама говорит: «Ну что, идём гулять?» — я с восторгом бегу к шкафу и достаю комбинезон, шапку и шарф.

Мы одеваемся. И каждый раз что-то идёт не так. Это ужасно. Я не знаю, как объяснить маме, что в комбинезоне невыносимо жарко, я не могу пошевелить рукой, а как туго затягивается шарф! Каждый раз одно и то же! Да, я с радостью достаю этот дурацкий комбинезон, но у меня нет другого, а куртку, которую мама одевала мне месяц назад, мне кажется, я ненавидела гораздо меньше.

На воздухе легче. К нам бежит соседский пёс и лижет мне щёки. Мама ругается на него, а мне нравится его шершавый язык, и вообще он очень милый. Меня мама сажает в коляску и… ну что такое! Одевает варежки!

Вот обязательно всё надо портить? Я люблю маму, но часто она ведёт себя просто невыносимо. Я терпеть не могу эти, да и любые, варежки. В них я не ощущаю ветерка, ничего не чувствую. Она бы мне ещё на лицо что-нибудь надела, в самом деле! К счастью, здесь мама со мной недолго спорит: после третьей попытки надеть мне эти варежки она со вздохом кладёт их в карман коляски и везёт меня без них.

На улице здорово. Вот бы ветер не задувал мне в лицо. А руки совсем озябли. Но это не из-за того, что я без варежек, я полагаю, мы уже давно гуляем. Пора возвращаться. Я набираю в грудь воздуха и ору посильнее: мама плохо слышит, иначе она бы реагировала на мои возгласы в первые же секунды.

Я ложусь спать. Прыгать на кровати — это очень весело. Но маме это не нравится. Я просто продолжаю прыгать. Пока мама не начала ругаться, у меня есть ещё пара минут насладиться этим весёлым занятием. Но мама и не думает ругаться. Она садится в кресло, включает настольную лампу и выключает верхний свет, в комнате становится мигом как-то уютнее. Мама открывает книгу и… читает!

Без меня!

Я подбегаю тут же. Ах, мама!

Я забираюсь к маме на колени и, слушая её, перебираю пальчиками её кожу на шее.

— Тася, ну что же ты меня щекочешь? — восклицает мама и убирает мою руку.

Ничего не могу с собой поделать! Я вновь касаюсь её кожи… Как объяснить маме, что в этом месте, в ямке между ключицей, она у неё удивительно мягкая и нежная… как тесто, которое я сегодня размазывала по столу… Но тесто липнет к рукам, а здесь это место сухое и удивительно мягкое, как… мякушка хлеба. Очень сложно сравнить, ведь это мягче всего самого мягкого на свете.

День заканчивается. Я не могу уснуть, потому что жду, когда же мы поедем в парк. Но мама говорит, что это будет завтра. Что это за «завтра» такое? Я представляю его огромным, пухлым, возможно, даже каким-то огромным тестом, растекшимся в дверном проёме, которое преграждает нам путь, не даёт отправиться в парк прямо сейчас. «Когда наступит завтра». Куда оно должно наступить? Я представляю, как это огромное тесто в неуклюжих ботинках наступает во что-то липкое и не может никуда деться. Смешно. Почти как в мультиках.

Мама целует меня в макушку и говорит, что я пахну, как цветочек. Она делает это с таким же наслаждением, как я, когда перебираю пальчиками её кожу…

Я закрываю глаза. В комнате сладко пахнет мамой. Я просто слушаю, как она дышит рядом, и уже не знаю, где мои пальчики, а где — тепло её тела.

Завтра наступит, когда я посплю. И мы поедем в парк.

Спокойной ночи.