Жестянка

Глава 1

Эта жутковато-загадочная история случилась, почти, лет сорок назад - в городе, который, в то время, был центром огромного края.

Общежитие, где мне тогда довелось жить на правах студента, было местом не особо примечательным... на первый взгляд.

Я не случайно оговорилась, потому что снаружи - это было самое обычное пятиэтажное здание, каких встречается, в наших гордах, немерено. Серое, с рядами одинаковых трехстворчатых окон и плоской крышей. Невысокое бетонное крыльцо, в четыре ступеньки, по которым можно было подняться с двух противоположных сторон, находилось ровно посередине серой стены. Рядом с деревянной, выкрашенной коричневой краской и распахнутой в любую погоду, дверью - бордовая вывеска, на которой, когда-то золотой краской, было написано "Общежитие пединститута".

Любой, кто вошел в эту дверь, первым делом встретился бы с вахтером, сидящим за мутным стеклом, отгораживающим небольшой закуток от доволно просторного холла. Вахтеров, на моей памяти, было двое: упитанная, румяная бабуся с ямочками на пухлых щеках и, довольно серьезный, дед - в очках с толстой оправой, без единой сединки в волосах и с неизменной газетой в руках. Эти, вполне пожилые люди , имели неплохую подработку к пенсии. Они мирно сидели в своем аквариуме, обустроив его с максимальным комфортом для "попить чайку" и "подремать", и в то, что происходило дальше холла на входе, нос не совали. Если вы входите в студенческое общежитие, то скорее всего, ожидаете, что миновав престарелых вахтеров, все же окунетесь в мир, которым безраздельно владеет молодость.

Наверное - так и есть... но не в нашем общежитии. У нас была достопримечательность - две довольно престарелые особы, занимающие в общежитии отдельные аппартаменты.

Обе представительницы женского пола, на мой взгляд, давным-давно перешагнули порог семидесятилетия, что и являлось их единственной общей чертой. Во всем остальном - они были настолько разными, насколько, как ни банально это звучит, отличаются друг от друга небо и земля.

Почему эти дамы проживали в нашем общежитии и имели по отдельной комнате в то время, когда студентам приходилось ютиться по пять-шесть человек и спать на двухярусных кроватях - остается тайной и по сей день. А тогда, среди нас, студентов - молодых, полных жизненной энергии, веселья и буйной фантазии - ходили разные легенды. Эти легенды год за годом обрастали все новыми и новыми подробностями, переходя из уст в уста от тех, кто уже заканчивал курс обучения к тем, кто его только планировал начать - к абитуриентам. Новички слушали местные байки восторженно, лупая глазами, пугаясь и додумывая неизвестные, а от этого - еще более загадочные, составляющие.

Прежде, чем рассказать историю, от которой у меня и сейчас, спустя столько лет, по спине пробегает противный холодок, мне, наверное, стоит охарактеризовать обеих дам, чтобы у читателя могло сложиться о них общее впечатление.

Итак, начнем. Дама первая. Насколько я помню, её звали Адой - Адой Петровной. Обращаясь к тебе, Читатель, знающий мои другие истории, я хочу предупредить, что это совершенно другая Ада, никак не связанная с той, о которой я писала в свое время в рассказе "Пропп". К данному имени никакой предвзятости у меня не имеется - это самое обыкновенное совпадение, даже если у кого-то и сложилось, на сей счет, иное мнение.

Так, вот. Ада Петровна проживала на самом верхнем, пятом этаже нашего обычного общежития и имела собственную, довольно большую, отдельную комнату. От нас, обычных обитателей общаги, маленький мир Ады был отгорожен совершенно исключительной дверью. Она сильно отличалась стандартных дверей-близнецов тем, что, во-первых, была сделанна на заказ. Во-вторых, она выглядела массивно и имела красивый английский замок с изящной резной ручкой под белую кость. На высоте, примерно метр семдесят, имелся небольшой глазок, а чуть выше него черным на белом красовался вензель - номер комнаты. Дома ли, в настоящий момент, Ада или нет никто никогда не знал. В гости она не приглашала. Бывали случаи, когда новичкам, заселившимся по соседству, вдруг срочно была необходима щепоть соли или хлеб. Обычное явление для общежития: выскочил в коридор, стукнул соседям, нашел искомое - не с первого раза, так со второго. К Аде даже новички за солью не ходили. Я лично не проверяла, но были слухи, что если подойти к Адиной двери и поднять руку, чтобы постучать, возникает муторное ощущение, что в глазок тебя разглядывает нечто потусторонне, что от этого взгляда, якобы, даже в жару становится холодно, а волосы встают дыбом. Еще поговаривали, что некоторые смельчаки, дождавшись когда Ада выйдет из комнаты по своим делам, все же подходили к загадочной двери, якобы проверить, будет ли работать эффект холода и встающих дыбом волос. Говорят, что каждый раз дверь неожиданно распахивалась, и на пороге возникала хозяйка собственной персоной. Смельчаки впадали в ступор, не ожидая ее появления, что-то мямлили, а дверь тем временем захлапывалась, не давая возможности увидеть нутро комнаты. Лично я, хоть и слушала эти россказни, но в такую телепортацию старухи не верила.

Я надеюсь, что Читатель извинит меня за это отступление, но без него в полной мере озарактеризовать Аду не представлялось возможным.

Итак - Ада. Она всегда появлялась из своих аппартаментов при полном параде: высокая и статная в деловом костюме или платье, с небросским, но неизменным макияжем и обязательно в парике. Париков у Ады было множество. Они отличались по цвету, длинне волос, прическе. Их было так много, что иногда нам казалось, что они не повторяются, что каждый раз это новый, другой парик. И, естественно, что на этой почве тоже рождались сплетни о, якобы, сворованных у молоденьких студенток волосах, о порчах и проклятиях. Особенно страшная байка была о том, что по ночам Ада может проникнуть в сон любой женщины, волосы которой ей понравились, и расчесать ее. После этого, якобы, несчастная начинала лысеть, а за закрытой Адиной дверью, как опара на дрожжах, рос новый парик. Поэтому, когда Ада появлялась с прической, которую, как нам казалось, мы еще не видели, мы начинали поглядывать вокруг - не редеют ли у кого волосы.

У Ады имелось два основных - дела, занятия, увлечения - назовите, как хотите, но это то, что было смыслом ее жизни. Первое - сбор бутылок. Каждый день, в любую погоду, без выходных и больничных. Все дело в том, что перед входом в общежитие имелся довольно большой сквер с высокими тополями и ветвистыми акациями. Вдоль дорожек сквера были деревянные лавочки, на которых, особенно в летнее время, любили сиживать и студенты, и любители поболтать за бутылочкой другой чешского или абаканского напитка. Стеклянную тару, из под этого напитка, оставляли аккуратненько рядом с лавочкой, где проходили посиделки - специально для Ады.

В холодное же время, когда мороз плохо способствовал беседам на чистом воздухе, а душа студентов требовала обмыть успешно сданную сессию или обсудить научные парадоксы, бутылки просто выставляли за дверь. Ада трудилась, как я уже сказала, исправно и на совесть. К десяти утра, когда молодой, но строгий комендант общежития появлялся на своем рабочем месте и начинал обход этажей, стеклянной тары у дверей уже не было. Ада обходила этаж за этажом, складывала стеклотару в авоськи и уносила за пределы общежития. Иногда за утро делая понесколько рейсов туда и обратно. Закончив стеклотарную зачистку и получив в пункте приема заработанные денежки, Ада возврашалась в общежитие, гордо подняв голову и с чувством выполненного долга. О том, что на сегодня работа по сбору бутылок закончена, говорила авоська, которая на сей раз была заполнена не пустыми бутылками - через сетчатый материал допотопной сумки хорошо был виден продуктовый набор: хлеб, бутылка или коробка молока, колбаса, консервы и конфеты. Набор мог меняться, но всегда в нем присутствовали шоколадные конфеты - хоть немного. Это были одни и те же конфеты - их красные фантики ни с чем нельзя было перепутать.

Как я уже сказала, вернувшись Ада проходила через фойе и направлялась направо по коридору к лестнице. Поднявшись на пятый этаж, она исчезала за своей загадочной дверью до того времени, пока студенты не начинали шаркать по коридору особенно интенсивно. Ровно в шестнадцать тридцать по местному времени, изящная Адина дверь открывалась и на пороге опять появлялась дама в парике. В ее внешнем виде практически ничего не изменялось, если не считать, повязанного поверх парика, тонкого полупрозрачного платка в цвет всей одежды. Наступил черед для ее второго занятия.

Ада шла к лестнице и медленно, держась за перила, спускалась до первого этажа. Дойдя до последней ступеньки, она поворачивала туда, куда указывала красная стрелка на стене и надпись "Подвал". Из темного проема за двухстворчатыми дверями тянуло сыростью. Ада осторожно, уперевшись руками в косяки, нащупывала ногой лестницу ведущую вниз. Ступенек в подвал было двенадцать - стертых посередине, обшарпанных и, местами, покрытых зеленоватым налетом плесени. Все студенты это знали, не раз наблюдая, как Ада, растопырив в разные стороны руки, медленно исчезает в полумраке подвала. Ступив с последней ступеньки на бетонный пол, Ада поднимала левую руку и щелкала выключателем. Одна за другой зажигались трубчатые лампы дневного света, пунктиром расположенные на потолке. Лампы были старые. Они помаргивали, трещали и издавали другие звуки, разрушая тишину подвала и наполняя его неровным гулом. Ада не стояла, не ждала, пока осветится весь длиннющий коридор. Она уверенным шагом устремлялась в противоположный от лестницы конец коридора. Чем дальше по коридору шла Ада, тем более влажным и липким становился воздух вокруг - пахло сырой штукатуркой, мылом, плесенью, каким-то парфюмом... Ада останавливалась.

Две двери на расстоянии десяти метров друг от друга по левой стороне подвального коридора, если смотреть от входа. На наружной стороне дверей висели буквы, вырезанные из красного картона "М - на одной" и "Ж" на другой. Ада поочередно толкала двери внутрь и щелкала выключателями. Яркий свет, кафель, трубы покрытые испариной, звук падающих капель - душевые помещения. Ада придирчиво осматривалась вокруг и направлялась к столу, что стоял ровно посередине между входами в душ. Рядом со столом - пятиместная лавка с откидывающимися сиденьями. В шестнадцать пятьдесят пять одно из откидывающихся сидений занимала Ада Петровна, а на столе откуда-то появлялась небольшая, овальной формы, жестянная коробка из под леденцов. Жестянка была старой, местами сильно потертой, однако на ее боках можно было рассмотреть яркое изображение леденцового лакомства и надпись "Монпасье".

Пришедшие на помывку студенты, со звоном опускали в жестянку мелочь и проходили в нужную дверь. Если же оказывалось, что все кабинки за дверями заняты - Ада скурпулезно следила за колличеством пришедших - ожидающие своей очереди усаживались рядом с Адой на откидные сиденья. Обычно это были девчонки, которые, сидя на лавке у душа, шепотом откровенничали, рассказывая о своих сердечных делах. А вот парни на этой лавке не сидели никогда. То ли они не так чистоплотны, то ли их в общежитие было не так много, чтобы их желание помыться совпало и создало очередь в душ.

Иной день студенческая помывка заканчивалась часам к двадцати трем, а то и позже. Ада ждала - молча, не встревая в девчачий шепоток, не задавая вопросов и не раздавая советов. Иногда, последние покинувшие душ и дошлепавшие до лестницы ведущей к выходу из подвала, зачем-то оглядывались и, моментально вспотев или наоборот почувствовав внезапный озноб, пулей взлетали по лестнице, чтобы рассказать, что Ада не сдвинулась с места, а когда они обернулись она смотрела прямо им в глаза. Такие рассказы, лично я, считала очередной байкой-страшилкой, тем не менее желания оглядываться у меня в ту пору не возникло ни разу.

Кто-то считал, что Ада Петровна является какой-то там заведущей над душевыми помещениями, что почти походило на правду. Находились те, кто оспаривал такое предположение, утверждая, что Ада - самый обыкновенный кассир. Были и такие, кто считал Аду уборщицей, но они помалкивали и ничего не доказывали. Лишь, однажды я услышала, как комендант общежития на вопрос вахтера о том "почему это Петровна у душа мзду собирает?" ответил: "Душ чистый, ни мусора, ни засоров, никаких поломок. Уже забыли, когда туда сантехников вызывали. Хочется Аде там сидеть - пусть сидит. Платят студенты - пусть платят. Кто их копейки считает?"

Невзначай подслушанный разговор ничего не объяснял, поэтому я никому о нем ничего не сказала, чтобы не давать повода для новых измышлений.

Что касается денег, то Ада действительно - никогда не пересчитывала мелочь, брошенную в банку. Никто из студентов точно и не знал, сколько конкретно денег нужно платить, а потому это во многом зависило от наличия денег в кармане. Были случаи, когда кто-то приходил совсем без копейки за душой. Ада молча кивала, отвечая на немой вопрос пришедшего и давая разрешение. Мылись все.

А еще у Ады была тайна. Поздно ночью, обычно после полуночи, она выходила из общежития на улицу. Молча шла мимо дремлющего за стеклом вахтера - не кралась, а именно шла своей обычной гордой походкой. Только, в это время в руках у нее была не авоська, а кулек с конфетами в красной обертке. Ада спускалась с крылца и направлялась в сквер, где и исчезала из поля зрения любопытных, свернув на тропинку ведущую к дыре в заборе. Пару раз на моей памяти находились желающие проследить "кому это Ада конфетки носит", но все они вернулись несолоно хлебавши и трясясь от необъяснимого животного страха. Распросы мало что давали, потому как кроме слов: "...оглянулась и, тааак, посмотрела..." - ничего путного добиться от них не представлялось возможным. В котором часу Ада возвращалась с ночной прогулки - никто не видел. Однако, утром, изящная дверь ее комнаты распахивалась снова и она, по своему обыкновению, отправлялась собирать бутылки...

Вторая престарелая дама, до рассказа о которой дошел черед, жила на третьем этаже и тоже имела отдельные метры площади.

Как я ни старалась, но вспомнить ее настоящее имя так и не смогла. На ум все время приходят Надя или Галя - но это не точно, да и для моей истории, собственно говоря, неважно.

Данную особу назвать "дамой" можно было лишь с большой натяжкой, а студенты, между собой конечно, прозвали ее Синеглазкой.

Глаза, немного косящие, у нее действительно были голубыми, но свое прозвище Синеглазка получила за веки - до самых бровей они были накрашены ярко-синими тенями. Глаза, как и брови, Синеглазка подводила черным карандашом. Ресницы слипались от толстого слоя туши, а нарумяненные пухлые щеки были одного цвета с ярко розовой помадой на губах. В отличие от стройной и высокой Ады, Синеглазка была довольно упитанной коротышкой - в полутора метрах её роста умещалось целых сто десять киллограммов веса. Тем не менее, полнота не делала её грузной, наоборот - она легко перемещалась по общаговским коридорам, шмыгала по лестнице и, даже, подпрыгивала под темп мелодий, которые постоянно напевала.

Кроме очень бросского макияжа, становящегося все ярче и ярче из-за переодического добавления новых слоев во время возвращения Синеглазки в свою комнату, ничего не намекало на то, что данная особа за собой следит. Одевалась она крайне неряшливо, не заботясь не только о цветовой гамме своей одежды, но и о ее чистоте, и целостности. Как я уже сказала, комната Синеглазки находилась на третьем этаже. Ее окно, по странному стечению обстоятельств, располагалось прямо над входом в общежитие, как собственно и окно Ады, находящееся двумя этажами выше. Про то, как выглядит Синеглазкина комната изнутри никто не знал, да и не горел особым желанием узнать. Если Адина дверь, пугала своей загадочностью, вызывала любопытство, заставляла работать воображение, то дверь Синеглазки заставляла усмехнуться - обычная, такая же как все, но с огромным амбарным замком. Он висел, тяжёлый и холодный, словно предупреждал, что здесь скрыто то, чего лучше не трогать. Массивный и потускневший от времени, с красноватыми ржавыми подтёки на металле, напоминающими засохшие слёзы, он словно говорил: посторонним вход запрещен.

Из своей комнаты Синеглазка выходила ближе к полудню и поражала редких, в это время дня, студентов, своеобразием своего одеяния. Она любила очень яркие цвета: красный, желтый, синий и зеленый - могли одновременно присутствовать в ее одежде и не быть рисунком на ткани. Зеленая плессированная юбка, красная из тонкого шифона блузка, обязательные носки один синий другой желтый - это нормальный повседневный наряд Синеглазки. Если Читатель добавит в своем воображении: редкие, давно не мытые черные, слегка седоватые над ушами, волосы, с намеком на завитки, и, мысленно, повяжет на них замызганную цветную косынку в виде ободка, то у него должен получиться довольно точный портрет нашей Синеглазки. Однако, это еще не все.

Синеглазка - не просто очень любила, а обожала духи. И не абы какие, а именно нашу Красную Москву. Душилась ими она также щедро, как и накладывала макияж на свое лицо. Все бы ничего, но пухлая престарелая красавица совершенно не любила мыться. Ну не нравилась ей эта процедура никак. А потому, шлейф жуткой вони, состоящей из смеси духов, пота и вообще немытого тела, затхлости и еще Бог знает чего, заставлял нас обходить Синеглазку стороной. Тот, кому, не дай Бог "посчастливилось" хоть однажды вдохнуть "аромат Синеглазки", как мы называлии эту вонь, потом долго не мог избавиться от ощущения, что пропах ею навсегда. Тем не менее, раз в месяц Синеглазку насильно заставляли идти в душ. Жалобы студентов на невыносимый запах, исходящий от нее, могли дойти до соответствующих органов, что совсем не улыбалось руководству. Комендант общежития лично подкарауливал старушку несколько дней. Она пряталась, убегала, огрызалась и посылала его на разные русские буквы, но он не сдавался. Тогда Синеглазка начинала плакать, завывать по ночам и желать любому встречному всякого нехорошего. Между прочим, мы студенты, не особо любившие встречаться с Синеглазкой и в обычное время, в эти дни особенно тщательно следили за тем, чтоб не попасть ей на глаза. Считалось, что все ее проклятия и пожелания исполняются абсолютно. Даже лично мне, дорогой Читатель, дважды случилось быть свидетелем и Синеглазкиных пожеланий, и их исполнений, что, конечно же, рождало суеверный страх и нежелание попасть под раздачу.

Стоит, однако, отметить бесстрашие и настырность нашего коменданта. Он не жалел сил и своего здоровья, не боялся пожеланий Синеглазки и, в конце концов, ему удавалось выловить вредную старушенцию. Какие он находил слова, чтобы убедить ее наконец помыться, не знаю, но Синеглазка шла в душ. Об этом каким-то образом узнавали все. По общаге плыл осторожный шепоток, что сегодня душ работает персонально для Синеглазки. В длинном коридоре подвала не было ни души - даже Адино откидное сиденье в этот день пустовало. А из-за двери с буквой "Ж" пробивался пар и доносилось громкое пение...

Кстати, пением сопровождалось и любимое занятие Синеглазки - она была внештатной уборщицей общежития. Почему внештатной? Потому что, во-первых, уборщица в общежитии не требовалась, а, во-вторых, на работу Синеглазку никто не принимал, соответственно и зарплату никто не платил. Синеглазка была пенсионеркой и раз в месяц она наряжалась особенно ярко, обливалась Красной Москвой и отправлялась за пенсией. Свои кровные девяносто рублей она получала на почте, где, по рассказам некоторых студентов, пришедших туда в это же время по своим надобностям, ее обслуживали быстро и без очереди.

Насколько мне известно - Синеглазка не имела ни друзей, ни подруг. Сама себе на уме, она постоянно чего-то напевала, иногда замирала, что-то бормоча и обсуждая с самой собой, и придя к соглашению, прододжала свое пение.

Каждый день Синеглазка выходила из своей комнаты с огромным ведром и самодельной шваброй. Она закрывала амбарный замок, что висел на ее двери, таким же большим черным ключом, разворачивалась и отправлялась в обход общежития.

На сколько я помню, уборка этажей полностью лежала на плечах студентов. Старосты этажей составляли графики дежурства на месяц и вывешивали их в помещении, предназначенном для приготовления пищи и мытья посуды. Большинство студентов были людьми сознательными, но находились и те, кто по каким-то причинам отлынивал от выполнения общественных обязанностей. Чаще всего это были первокурсники.

Синеглазкин обход начинался с первого этажа. Медленно шла она по коридору - смотрела вокруг и качала головой. И не дай Бог , если кто-то накануне прибрал недобросовестно или вовсе про свое дежурство подзабыл. Вот тогда Синеглазка поджимала губы, прибавляла шагу и чуть ли не вприпрыжку направлялась к пресловутому графику. Пальцем, с длинным ярко-красным ногтем, под которым просматривалась черная полоса, она проводила по списку до того места, где был указан номер провинившейся комнаты. Синеглазка резко отворачивалась от графика и, брякая пустым ведром, шустро направлялась к крану. Набрав почти полное ведро воды - такой, что валил пар - Синиглазка приступала к выполнению своей миссии. Это была уборка по ее правилам. Окунув швабру в ведро с водой и хорошенько ее там побулькав, она смачно опускала мокрую тряпку на пол. Эти действия сопровождались естественными для момента бряканьем и шлепантьем... и невероятно громким пением. Пела Синеглазка во весь голос, никого не стесняясь, и добавляя в известные песни строки собственного сочинения. На все про все уходило около часа. Старушенция несколько раз меняла воду, работала, явно, с удовольствием. Закончив, она останавливалась в самом конце коридора, и долго любовалась результатом своего труда. Лишь вдоволь насмотревшись и подождав пока пол подсохнет, она поднималась на следущий этаж. Все бы ничего. Пол блестел чистотой. Если бы не запах. Синеглазкина вонь оставалась на этаже надолго. Ее невозможно было выветрить - она проникала в каждую комнату, в каждую щель, прилипала к одежде, примешивалась к еде. Словно морок вонь делала жизнь невыносимой, а потому студенты старались не отлынивать от дежурства. В те редкие дни, когда такое все же случалось и в коридоре слышалось бренчание ведра и шлепанье швабры, виновные выскакивали из комнаты и, стараясь вдыхать как можно реже, уговаривали Синеглазку прекратить уборку, обещая, что наведут порядок сами. Синеглазка не вредничала - она согласно кивала, но предупреждала, что вернется проверить. И проверяла. А потому, общежитие наше, было всегда очень чистеньким и опрятным, без шмыгающих по углам тараканов, что, конечно же, не могло нас не радовать...

Если верить студенчиским байкам Ада и Синеглазка обходили друг друга стороной - даже лестницы для подъема на свой этаж они использовали разные. Одна всегда ходила по лестнице в правом крыле, другая - в левом. Что было тому причиной - неизвестно, но бабуси явно друг друга не любили.

В тот роковой день случилось неожиданное - судьба, все же, столкнула их лбами, сведя друг с другом на входе в общежитие. Ну встретились и встретились - что в этом такого?

Ада, как обычно, шествовала высоко подняв голову. Одетая в легкий сиреневый костюм и в брюнетистом парике, она шагала неторпливой и, как всегда, уверенной походкой. Как потом выяснилось - Ада возвращалась из магазина со своим обычным набором продуктов. Она выглядела элегантно даже с авоськой в руках.

С другой стороны к крыльцу подходила Синеглазка. Она неторопилась и, по своему обыкновению, что-то весело напевала будучи явно в хорошем настроении. Сегодня, как раз, был день пенсии, и наряд пухлой мадам был особенно ярок: желтые брюки из жатой ткани, красная в белый горох блузка с расклёшенными рукавами. Косынка - цвета маслянных разводов на воде - завершала мечту экспрессиониста.

Обе дамы, завидев друг друга, рванули к двери так, буд-то это был их единственный путь к спасению с тонущего Титаника.

Те, кто наблюдал эту сцену, утверждали, потом, что скорость, с которой обе старушки бежали к двери, была необыкновенной даже для молодых. Еще невероятннее выглядит тот факт, что бабульки столкнулись в проеме двери. Не просто встретились, а, прям, застряли - плотно прижавшись друг к другу.

Ада сморщила аристократический нос и, снисходительно посмотрев на Синеглазку, громко спросила:

- Дорогуша, вас двое, а я одна - пожалуйста, пропустите меня вперед?

- Чего это? - Синеглазка оглянулась, продолжая протискиваться в дверь. - Ты ослепла к старости? Одна я!

- А, разве, эта вонь не с вами? - Парик на голове Ады съехал на бок, но она продолжала совершать извивательные телодвижения, стараясь протиснутся в дверь.

Синеглазка нисколько не смутилась и умудрилась пролезть первой. Она не оглянулась, а бросила через плечо:

- Живое - живым и пахнет, а ты могилой смердишь...

Те, кто это видел и слышал, говорят, что Ада, почему-то, не нашла, что ответить. Ее плечи как-то поникли, она дрожащими руками постаралась поправить свой парик и только потом шагнула мимо, разинувшей от удивления рот, вахтерши. Говорят, что впервые Ада шла ссутулившись и постарев сразу еще лет на двадцать. Любопытная вахтерша отправила следом за расстроенной старушкой студентку, проходившую мимо вахты, дабы та посмотрела все ли будет нормально. Студентка вскоре вернулась - вид ее был таким перепуганным, что вахтерше пришлось капать девчонке валокордину, чтобы успокоить. Студентка сбиваясь и заикаясь рассказала, что Ада молчком поднялась на свой этаж и скрылась у себя в комнате, но перед этим - оглянулась и посмотрела ей прямо в глаза долгим и внимательным взглядом. А еще, говорливая студентка добавила, что никогда не видела Аду такой - серой, с темными кругами вокруг глаз и черными губами.

После семнадцати часов студенты потянулись в подвал: кто-то действительно хотел помыться, но были и те, кто пришел из любопытства - посмотреть на Аду. За столом на откидном сиденье никого не было, однако жестянка стояла на своем обычном месте. Пришедшие на помывку недоумевали, но по привычке со звоном опускали свои монетки в Адину банку. Кто-то неуверенно проходил в душ, но многие задерживались у двери и перешептывались, обсуждая отсутствие Ады на посту. Дневной скандал и зловещие слова Синеглазки не на шутку взбудоражили молодые умы и неуемную фантазию. Кто-то утверждал, что "между бабками стоит классовая вражда". Мол, некогда Синеглазка была прислугой в доме аристократического рода Ады, а после революции они стали равны, но им это не понравилось. Другие утверждали, что "старухи не поделили жениха" - что был, якобы, некий молодец, которого любили обе. Кого из дамочек выбрал, этот молодец, и куда исчез, предположений не было. Тем не менее версий о ненависти старух становилось все больше и больше. Вдруг кто-то произнес фразу, после которой замолчали все: "Вы думаете, что Ада теперь умрет?" Никто не знал ответа на этот вопрос, а строить предположения почему-то было страшно. Все стояли молча, боясь смотреть друг другу в глаза и чувствуя, как по коже поползли неприятные мурашки.

Неожиданно в другом конце подвала шумно появилась еще одна компания студентов. Они быстро, почти бегом, приблизились к стоявшим у стола. Оказалось, что новоявленные жили прямо над комнатой Синеглазки и под комнатой Ады. Взахлеб, перебивая друг друга и размахивая руками, они сообщили о странностях, происходящих в их комнате. Рассказ поверг всех присутствующих в шок, отчего мурашки превратились в холодок, а на голове зашевелились волосы.

Но, как известно, молодость не была бы молодостью, если бы не была любопытной и бесстрашной. Все, кто пришел сегодня в подвал, и я в том числе, не сговариваясь, бегом помчались наверх. Поднявшись до четвертого этажа все рванули в комнату номер четыреста тринадцать. Ввалившись внутрь, толкаясь и наступая дпуг другу на ноги, мы кое-как угомонились и замерли, прислушиваясь к происходящему в Синеглазкиной комнате внизу.

Синеглазка пела - негромко и зловеще:

- Ад, Ад, Ада!

Пришёл гонец из ада!

Пора и поспешить!

Ад, Ад, Ада!

В могилку кому надо -

Все ночь должна решить...

Певунья то замолкала, то начинала заново, добавляя и добавляя все новые слова, каждый раз обращаясь к Аде и говоря о могилах, о смерти, о сырой земле и белых костях. Она пела в полголоса, можно сказать бубнила себе под нос, но в комнате четыреста тринадцать отчетливо слышалось каждое слово. Жути добавлял тот факт, что ее песня была на мотив популярного, в те дни, шлягера про "юбочку из плюша", под которую мы отплясывали на дискотеках. Помню, как уменя возникло желание заткнуть уши, убежать, спрятаться, чтобы никогда не слышать этого "пения", не ощущать этого зловещего напряжения, этого страха и нехорошего предчувствия. Но ноги словно приросли к месту, словно кто-то невидимый держал меня здесь, в комнате четыреста тринадцать не давая сдвинуться с места.

Так же как и я, стояли все - затаив дыхание, слушая и боясь пошевелиться. На лицах застыло выражение неподдельного страха, и, когда, вдруг, резким рывком ветра распахнуло створки окна, мы вздрогнули, а кто-то даже закричал. Я никогда, до этого случая, не видела, чтобы небо так быстро, просто - моментально, потемнело и стало черным. За окном белыми стрелами засверкали молни. А уже в следующее мгновение раскат грома обрушился так громко и так внезапно, что все, кто был в комнате, словно по команде, испуганно присели. Когда звук грома, наконец, прекратился, и осталась лишь барабанная дробь капель дождя по стеклу, мы все - всё общежитие, услышали и содрогнулись от жуткого душераздирающего воя. Казалось, буд-то это весь мир вокруг заплакал - горько-горько - во весь голос. Рыдание было пугающе-громким, очень протяжным и бесконечно печальным, навзрыд. Вой стихал лишь для того, чтобы страдающий мог набрать в лёгкие побольше воздуха и снова завыть.

В комнате четыреста тринадцать кто-то тоже всхлипнул, кто-то - прошептал "О Боже!", а те, кто закрывал окно, распахнутое порывом ветра, в ужасе уставились в темноту за окном не в силах говорить. Мы тоже, на цыпочках, осторожно приблизились и прижались к залитому водой стеклу - не видно было абсолютно ничего, но от этого становилось еще страшнее. Столпившись у окна и прижавшись друг к другу очень тесно, мы стояли и ждали, ощущая, как наши сердца отбивают невероятную мелодию написанную композитором по имени Страх Неизвестного. Очередная вспышке молнии ярко осветила площадку в сквере - прямо напротив входа в общежитие. Мы дружно отпрянули, а потом снова, боязливо, взглянули вниз - под окном комнаты номер четыреста тринадцать сидел огромный белый пёс. Каждый из присутствующих, и я в том числе, могли поклясться, что никогда раньше не видели его.

Свет молнии был таким ярким, что мы разглядели и вытянутую кверху морду, и большие висячие уши, и, стекающие по шерсти пса, струи воды. Глаза пса, в которых отражались белые вспышки, были открыты, а взгляд, казалось, направлен прямо на нас.

Молнии сверкали одна за одной, буд-то наш сквер стал эпицентром какого-то аномального явления. Сколько времени это продолжалось не знаю - тогда нам казалось, что долго, бесконечно долго. Когда же свет молний перестал освещать площадку, где сидел пёс, и громкие, протяжные раскаты грома ушли и стихли где-то далеко, мы вновь затаились в ожидании. Чего мы ждали? Не знаю. Может быть ясности какой-то, может хепиэнда вопреки всему, может, надеялись, что гроза закончится так же неожиданно, как и началась, и на небе появится радуга? Но вой пса становился все горше. Он заглушал звуки дождя, монотонно барабанившего по крыше и стеклу, и казалось, что он не закончится никогда.

Вдруг, под комнатой номер четыреста тринадцать, в комнате триста тринадцать Синеглазка громко уронила что-то звонкое. Звук рассыпавшихся монет заставил нас вздрогнуть. В тот же миг вспышка молнии осветила сквер, а вой, захлебнувшись, неожиданно прекратился. Мы увидели, как пес вскочил на ноги, радостно закрутил всем телом, стряхивая с себя воду, завилял мокрым хвостом, подставляя свою огромную морду под прозрачную руку высокой абсолютно лысой женщины, точь в точь похожей на нашу Аду. Она гладила большой лоб псины, нежно трепала его за уши, а он как щенок, ластился к ней. В руках женщины появился бумажный кулек, а в следующий момент ветер подхватил и понес по скверу красный фантик. Тут же, буквально из ниоткуда, рядом со счастливой парочкой возникла толстая коротышка в короткой ночной рубашке. Толстушка стояла, уперев руки в бока, и очень напоминала Синеглазку. Пёс оскалился, но высокая дама что-то быстро заговорила, показывая рукой то на себя, то на толстушку, и он послушно, наклонил голову и подставил другое ухо под прозрачную руку коротышки. Свет молнии внезапно потух и на мгновнние погрузил сквер во тьму. Красный осенний лист, мелькнув в свете очередной неоновой вспышки, шмякнулся в окно и распластался на стекле прибитый струями дождя. Ахнув, мы отпрянули и застыли в ступоре, глядя на него выпученными глазами. Фантик висел на стекле, дождь барабанил, не было ни грома, ни воя - обычный сумрак пасмурного дня. Мы приблизились к стеклу - на площадке под окном никого не было...

Аду нашли утром. Она лежала в своей постели, в том самом наряде и парике, в котором ее последний раз видели накануне. Говорят, на ее лице застыла безмятежная улыбка, а в ее руках был пакетик с шоколадными конфетами в красных обертках.

Дверь в комнату Синеглазки была заперта, но по общаговским коридорам и в местах общего пользования полз шепоток, что она сегодня не появлялась ни на одном из этажей. Ее обнаружили в тот же день - ближе к вечеру. После семнадцати часов студенты, преодолев суеверный страх, все же отправились в душ. На откидном сиденье Ады сидела завернутая в большое махровое полотенце Синеглазка. Ее лицо - морщинистое, как и положено старушке, было чистым, без капли румян и теней, глаза в этот раз смотрели в одну точку, а руки сжимали Адину банку из под монпасье. Банка была закрыта - с жестянной крышки улыбалась довольнвя морда белого вислоухого пса. Ни того, что выл ночью под окном. Другого - молодого и глупого.

Ту огромную, воющую предыдущей ночью под окном, собаку больше никто ни разу не видел. Спустя несколько месяцев по общежитию прошел шепоток, что якобы кто-то кому-то рассказывал, что похожий пес явился на могилу Ады и умер от тоски, лежа около надгробной плиты.

Не знаю. Знаю лишь, что комнаты триста тринадцать и пятьсот тринадцать руководству пришлось приспособить под хозяйственные нужды, потому как жить в них никто не соглашался.

Дежурство на этажах не пропускал никто - поговаривали, что Синеглазка и после смерти не дает спуску желающим отлынивать.

Ходить в душ без Ады, сидящей у двери, тоже было мало желающих. Постепенно у студентов появилась мода мыться в бане, что и раньше была во дворах - с другой стороны общежития. Те же, кто на свой страх и риск спускались в подвал, перед тем как открыть дверь в помещение с душем, обязательно бросали монетки в жестянную банку из под монпасье...