Железнодорожный треугольник

Глава 1

Поезд издал прощальный гудок и двинулся в темноту зимнего вечера. Мария – девушка девятнадцати лет – катила перед собой темно-синий чемодан. На плечах она несла полупустой походный рюкзак, доставшийся ей от отца. Сегодня закончилось первое учебное полугодие, студенты сдали сессии и тут же ринулись кто куда: кто домой, кто к друзьям на квартиры, кто на станции — покупать билеты домой. Мария училась в столичном университете, и сегодня, впервые за много месяцев, отправится в деревню к родителям за тысячу километров от Санкт-Петербурга. Она намеренно не набивала вещами саквояжи, чтобы увезти побольше маминых солений, варений, овощей с осеннего урожая и, если повезет, увесистый кусок сала.

Мария тихонько шептала номер своего места, проходя мимо пустых и уже заполненных людьми вагонов: «Двадцать пятое место, так, двадцать пятое, – она изучала черные цифры, выведенные на дверях купе, и продолжала катить чемодан по вагону. – Это десятое, шестнадцатое, двадцатое, двадцать восьмое… Так». Девушка сделала два шага назад. Перед ней открылся вид на пустую уютную комнатку с четырьмя спальными полками и алюминиевым столиком у окна. На двери висела надпись: «25». Мария прошла внутрь. Свой чемодан она тут же убрала под сидение и уселась на мягкую раскладушку. По коридору еще расхаживали пассажиры, ищущие свои пристанища, а к ней никто не заглядывал. Она закрыла дверь и осталась в светлом душном купе одна.

За окном менялись пейзажи, темнели высокие стволы деревьев, сливаясь в длинную высокую стену. Поезд размеренно качался, то набирая, то замедляя ход. Постукивала шаткая, хоть и плотно закрытая дверца, дребезжали колеса по обледенелым рельсам. Чуть заметно колыхались закрытые шторки на огромном окне. Мария прикрыла глаза, уложила голову на подушку и скоро уснула.

Часов через пять ее разбудило тихое шарканье по ковру и шорох зимнего пальто, которое кто-то снимал. Девушка оглянулась и увидела, что теперь в купе она не одна. К ней присоединился попутчик — дядечка лет семидесяти. Мешком на нем видел темно-зеленый свитер с высоким горлом. Острые худые плечи оттягивали шерстяную ткань. Руками, усыпанными пигментными пятнами, старичок сжимал ремень спортивной сумки. На ногах Мария заметила валенки, настоящие валенки! Точно такие же она носит в своей деревне.

Старичок смотрел в окно. Он мял свои губы и иногда причмокивал, точно задумался о чем-то. Поезд мчался через лес, где не горели фонари, а потому свет лампы в вагоне оставлял на любование снаружи только темноту. Девушка, не меняя каменного выражения лица, прожигала попутчика взглядом. Тот бросил свои попытки разглядеть ночные пейзажи и поздоровался. Девушка молча кивнула в ответ и только хотела лечь обратно на подушку, как с ней решили завести разговор.

— Уже за полночь, куранты прогремели, – протянул старый господин.

На лице студентки промелькнуло удивление, которое через секунду сменилось угрюмым безразличием.

— С Новым Годом, барышня, – улыбнулся попутчик и достал из небольшой сумки обмотанную фольгой тарелку. В ней оказалось заправленное сметаной оливье. Он подтолкнул тарелку к девушке и любезно протянул ей свою вилку. Мария брезгливо ударила старика по руке.

— Дед, если позволишь, – сказала она, вставая с насиженного места, – уже ночь, поэтому не мешай мне спать!

Она выключила свет; купе на мгновение погрузилось в темноту, но старичок включил маленький светильник над своей полкой. Теперь соседи видели лица друг друга. Тьма за окном немного рассеялась; луна освещала бескрайние снежные поля и еловые пики, бегущие мимо поезда. С лунными лучами в купе будто пробрался мороз. Мария повела плечами и укуталась в одеяло.

Старый господин разглядывал ее около четверти часа. Мария отвернулась к стене и постаралась уснуть, но чувство, что за ней пристально наблюдают, заставило принять сидячее положение и решительно встретиться взглядом с ненормальным соседом. Тягучие минуты давили на мозг, окутывали сознание, дурманили. Девушка потерялась в пространстве и времени. В ушах загудело, и только и было слышно визгливое дребезжание колес. Возникало ощущение, что поезд вот-вот сойдет с рельсов и перевернется прямо в эту глубокую холодную калию. Ровная молодая спина сгорбилась как под неподъемным весом, а кончики пальцев окоченели.

Оливье по-прежнему стояло на столе, ожидая, съедят его или оставят без внимания вплоть до конца поездки. Господин покряхтел, сел поудобнее и снова завел разговор. Марии вдруг почудилось, что она оказалась запертой в клетке, из которой ей никак не выбраться.

— А ты институтка? – спросил он с искренним интересом.

— Студентка, – поправила без особых любезностей та. У нее язык с трудом поворачивался — так ее пугал этот сухой, хиленький старичок.

— Я когда-то работал вахтером в общежитии при железнодорожном институте, шкурил нарушителей, ха-ха, – тишину, как тупой нож, резал хриплый хохот. – Они после одиннадцати топчутся, а я им: «Куда, черти, пошли! Отбой уже, ночуйте, где хотите. Брысь, говорю!» — и выгонял их. Они и через окна пробирались, а я их всех все равно в лицо знал, хулиганов. У меня список был, так я всех их туда записывал, кто, когда и сколько раз нарушал. Они у меня по струнке ходили! Первые курсы еще не понимали правил и получали по шапке регулярно. Вторые и третьи еще игрались со мной. А старшие уже все понимали. Мне их любовь, тусовки эти… Так что учил я их дисциплине. Да… — Старик противно причмокивал губами и цедил через сжатые зубы слюну. Мария морщилась и плотно сжимала побелевшие губы, но вслух ничего не говорила. Боялась вмешаться в тот размеренный словесный поток, что создал своим рассказом старый господин. — Помню, в новогоднюю ночь тоже это было. Ехал я домой. Так же, на поезде, студенты со мной в вагоне были. Им лет двадцати, по-моему, не было еще, совсем юные. Дуралеи. Так они вздумали отомстить мне все…

Стеклянные серые глаза встретились с напуганными глазками Марии. Девушка онемела, на миллиметр двинуться не смела. Даже моргнуть боялась. И хоть глаза слезились, хоть руки тряслись, хоть спина ныла от напряжения — она не шевелилась, старалась слиться со стенами вагона, испариться. Так ее пронизывал хриплый голос старого вахтера.

Раздался гудок, весь поезд сотрясся, словно наехал на кочку. Мария упала на ковер. Ход замедлился, и через пару минут поезд уже стоял неподвижно. Однако за окном пассажиры не заметили ни вокзала, ни перрона. Вокруг густой темный лес, луна играет бликами на гладком снегу, а ветер протяжно завывает, разбиваясь о толстое оконное стекло.

Среди сугробов затерялись вторые пути, отходившие от тех, по которым ехал состав. Шли они под довольно странным углом. Вахтер внезапно огласил:

— Мы на железнодорожном треугольнике.

Брови девушки изогнулись, а в глазах читались новые вопросы, но она все так же молчала и не собиралась поддерживать беседу со спутником.

— Это как Бермудский треугольник, только у нас и на железной дороге.

Тут холодность Марии пала под гнетом любопытства.

— Как это? Как Бермудский? – Она заглянула в пустые глаза старика и не увидела в них блеска, словно разговаривала не с человеком, повидавшем жизнь, а с кожаной говорящей куклой.

— Да. И мистика здесь такая же творится, – неизменным хриплым и ровным голосом пояснял старик.

— Здесь что, – испуганно зашептала Мария, – люди пропадают?

Старик коротко кивнул. В нос ударил запах скисшей сметаны, батареи окончательно остыли, и в купе стало холодно, как на морозной улице. Девушка плотнее укуталась в одеяло, но на кушетку не села. Она сама до конца не понимала, почему, но в ней зародилась колючая, палящая жажда узнать, что случилось той новогодней ночью.

— Дедушка, – спросила она осторожно, – вам, говорите, отомстить хотели? И что же?..

— Угостись салатиком, барышня, – улыбнулся вахтер, – тогда и скажу.

Мария потупилась, подумала. Как поступить? Узнать… Ей нужно было узнать! Сама не своя, она потянулась за вилкой и положила себе в рот немного салата. Она отчетливо почувствовала вкус испортившихся продуктов. Горечь схватила ее горло, желудок скрутило. Вилка со звоном брякнулась об пол. Мария села на край лежанки.

Раздался протяжный, оглушающий гудок. Следом — глухой удар.

— Они отравили меня, а тело бросили на железнодорожном треугольнике.

На следующее утро ни Марии, ни ее спутника не обнаружили в вагоне. Все, что от них осталось, — темно-синий чемодан и тарелка со скисшим салатом.