Жабино

Глава 1

Братьям Грачёвым повезло — хозяин автолавки согласился подбросить их до деревни Гадюкино, а это означало, что в археологический лагерь они доберутся засветло.

— А как часто вы в Гадюкино приезжаете? — Егор попытался пристроить туристический рюкзак в ногах: в заполненный мешками грузовой отсек старенького ЗИЛа поместилось только походное оборудование его младшего брата.

— Раз в неделю.

— А людей там много проживает?

— Да не, человек сорок осталось.

— Они так сильно поесть любят? — Слава придвинул рюкзак к себе поближе, чтобы Егор мог нормально поставить ноги. — Кузов-то у вас под крышу забит.

— Это не для них — бо́льшую часть жабинцам отгружу по пути.

— А можно мы с вами до Жабино тогда доедем? — Егор сверился с картой, — нам от неё до лагеря ближе.

— Э, нет, я туда не езжу. Передам им груз на развилке, а дальше в Гадюкино налегке.

— Жаль…

— А вы что, из этих, которые на пупыре́ капище копают? — водитель ловко объехал очередную яму на дороге.

— Не, мы историки, а не землеройки, — Слава шмыгнул носом. — Просто кости кинем в лагере, чтобы местных не напрягать.

Егор толкнул брата локтем в бок — Слава был из тех людей, которые готовы сообщить незнакомцу всё вплоть до номера СНИЛС и пинкодов от карт. Но было поздно — таксист с любопытством сощурился.

— Если вы не ради капища сюда приехали, то зачем?

— Мы диссертацию пишем по Великой Отечественной, интересуемся архивами, — Слава проигнорировал тычок брата. — Может, у местных какие-то письма остались

— Зря приехали… Гадюкино в войну сожгли, а то, что сейчас — это всё послевоенное заселение. Да и то уже большинство разъехалось.

— Мы знаем, — вклинился в разговор Егор, — но вдруг у кого семейные архивы сохранились.

— У жабинцев точно что-то должно быть — до них немцы не дошли, — ляпнул Слава.

Водитель издал какой-то булькающий звук и больше вопросов не задавал.

На развилке дороги стоял старенький трактор с прицепом — агрегат был словно из эпохи чёрно-белых советских фильмов, но, судя по синему блеску капота, его совсем недавно красили.

Водитель автолавки сбросил скорость, проехал чуть вперёд, а затем начал сдавать назад полукругом. Егор, сидевший у двери, рассмотрел в боковом зеркале, как из кабины трактора осторожно вылез сухонький дед. А в прицепе, как оказалось, находились пассажиры: две крепкие рослые бабы в ситцевых платьях вскочили в полный рост, споро откинули задний борт и принялись семафорить водителю автолавки. Когда грузовик и прицеп успешно состыковались тылами, водитель заглушил мотор и сообщил:

— Всё, приехали.

Братья выбрались из кабины, и Слава потянулся, хрустнув позвонками.

— Это нена́шенское, — одна из женщин, постарше, потянула из грузотсека ЗИЛа рюкзак.

— Это нашенское! — поспешно отозвался Слава и кинулся к ней.

— Забирате, на́ма чужого не на́давна, — женщина одной рукой подняла плотно набитый рюкзак и перекинула его через борт прицепа.

— Спасибо, — Слава охнул, поймав свои пожитки. — Барышни, может, вам помочь?

— Са́ма сдю́жемте, — и в подтверждение своих слов женщины принялись перегружать из грузовика здоровенные мешки с мукой, крупами и сахаром так споро, будто те весили килограмм по пять, а не по двадцать пять.

— Где вы таких богатырш взяли? — восхищённо спросил Слава у деда.

— Жинка моёвая и дочка, — ответил тот.

— Повезло вам, дядя… — старшая выглядела лет на тридцать моложе старика. Слава выразительно посмотрел на брата, но тот сосредоточенно изучал карту.

— Извините, вы случайно не по этой дороге поедете? — Егор указал на просёлок со свежими следами шин, откуда, очевидно, приехал трактор.

— Тудо́ва да пое́демте, — кивнул дед.

— А можете нас подвезти? Нам вот до этого поворота, — Егор сунул старику карту под нос и ткнул пальцем в нужную точку. Дед подслеповато щурился и нервно шамкал беззубым ртом, пытаясь рассмотреть маршрут.

— Зала́зя сюды́ма, — прогремела сверху старшая баба. — Пое́хаем.

— Пое́хаем, да-да, пое́хаемте, — проблеял дед и заковылял к кабине трактора.

— Давай, братишка, пое́хаем, — Слава подмигнул брату и полез в кузов первым.

Егор успел заметить, как женщина помоложе передала водителю маленький тканевый мешочек. Тот не стал в него заглядывать, а поспешил сесть за руль и, как показалось Егору, поторопился убраться как можно быстрее. Пара минут — и ЗИЛ, подняв облако пыли, скрылся за поворотом дороги, что вела к Гадюкино.

Часть мешков с провиантом была уложена так аккуратно и плотно, что вдоль бортов прицепа получились импровизированные сиденья. Когда Слава, ничуть не стесняясь занял место рядом с дочкой, Егор оказался зажат между мешком сахара и крепким бедром матери.

— Слава, — представился младший Грачёв, но, к его сожалению, соседка на него даже не взглянула.

— Тамара оне́, — ответила за неё мать. — Я — Людмила Марья́новна.

— Егор, — едва второй брат успел назваться, как трактор взревел с такой силой, что заложило уши, и с тарахтением тронулся с места. А Егор искренне порадовался, что не придётся поддерживать беседу.

Гружёный прицеп мотыляло из стороны в сторону и потряхивало на ухабах. Егор сосредоточенно смотрел в точку над макушкой брата — стоило расслабиться, как взгляд сам собой падал на волнительно колышущиеся под тонкой тканью груди Тамары. А она, как назло, не сводила с него глаз. Не разглядывала его с интересом, а просто таращилась безэмоционально, как скучающие люди порой наблюдают за бьющейся о стекло мухой. Слава периодически пытался завязать с ней разговор, но Тамара либо не слышала его в рёве мотора, либо просто игнорировала.

Дорога стала ещё ухабистее, трактор снизил скорость, а потом и вовсе остановился.

— Зде́ся выхо́дите, — сообщила им Людмила Марьяновна.

— Спасибо, что подвезли, — Егор неловко спустился с прицепа, стараясь не уронить рюкзак.

— Милые дамы, нижайшим вам поклон от нас двоих! — Слава помог ему спустить вниз их добро, затем ловко спрыгнул вслед за братом, отсалютовал и подмигнул Тамаре.

— Пустомеля, — низким грудным голосом вдруг ответила та.

Трактор стрельнул выхлопом и покатил дальше. Когда рёв двигателя стал тише, Слава закинул рюкзак за спину и ехидно сообщил брату:

— И упала стрела царевича в Жабино…

— Ты о чём?

— О том, что ты, Гор, сердцекрад. Царевна-лягушка всю дорогу на тебя таращилась.

— Мне кажется, что она слегка отстаёт в развитии…

— Ничего она не отстаёт, ты её сиськи видел?

— Я не про физическое развитие, а про умственное, — поморщился Егор. — Ощущение, что все трое немного того.

— При таких буферах разве это минус?

— Дурак ты, Славка, — Егор поправил лямки рюкзака.

— А дед там не промах! Его жена ему в дочки, нет, даже во внучки годится. Эх, чтоб я в его возрасте так жил.

— В деревне в пердях?

— А можно и в деревне — с такими-то бабёшками. Природа, воздух, экология… — Слава мечтательно прикрыл глаза.

— Какая тебе природа с твоей аллергией? Пошли уже, — Егор фыркнул, сверился с картой и зашагал вперёд по узкой лесной тропинке, петляющей между деревьями.

— Уже и помечтать нельзя, — буркнул Слава и последовал за братом. Несмотря на ранний час, июльское солнце уже начало припекать, и радовало, что до лагеря им предстояло идти через тенистый лес.

На стоянку археологов они добрались как раз к обеду, учуяв запах перловки с тушёнкой ещё до того, как увидели палаточный городок.

— О, Грачи прилетели! — воскликнул Костя, оставленный на дежурство в лагере. — Вы чо так рано? Мы вас не раньше семи вечера ждали.

— Удачно поймали попутки, — Егор с облегчением скинул рюкзак. — Куда нам пожитки кинуть?

— Будете с Георги́ном тусоваться, — Костя указал на палатку, возле которой на грубо сколоченной скамеечке сушились чьи-то штаны. Затем снял с огня котелок: — Есть будете, интеллигенты?

— Конечно, будем! — оживился Слава, потирая руки.

— Тогда иди накрывай на стол. Сейчас народ как раз подтягиваться начнёт.

Вскоре в лагерь вернулась археологическая группа во главе с руководителем Георгием Георгиевичем, энергичным усачом лет сорока, к которому все обращались просто — Георгич, а за глаза звали Георги́ном. Когда братья Грачёвы решили писать научную работу, то остро встал вопрос проживания близ деревни. На их кафедре уже были попытки провести научные изыскания в Жабино, но жабинцы не особо жаловали пришлых, поэтому жить вдвоём под боком у местных Слава и Егор побоялись. И удачно договорились с археологическим выездом от соседней кафедры — благо от лагеря до деревни было всего полтора часа ходом, так же, как и до места раскопок. Ближе к капищу разбить стоянку было невозможно — начиналась болотистая местность, и никому не хотелось делить палатку с лягушками и пиявками.

Поэтому утром после завтрака археологическая группа выдвинулась в сторону болота, а Грачёвы — наискосок через лес до дороги, ведущей в Жабино. Вышли практически налегке, прихватив дождевики, резиновые бахилы, фотоаппарат, кнопочный телефон, блокноты для записей, термос и перекус, планируя вернуться в лагерь к ужину.

— Слушай, Слав, а если местные не захотят разговаривать? Ай! — Егор запнулся о корягу и едва не растянулся. — Саныча ведь тогда отфутболили.

— Так и Саныч заявился к ним с наскока: «Пустите жить, принесите архивы! Царь во дворца!». Мы так делать не будем. Сперва походим по деревне, пофоткаем… с разрешения, естественно. Вопросики общие позадаём — как живёте, как животик? Короче, сначала наладим коммуникацию, а потом уже будем расспрашивать.

— На словах у тебя всё гладко, — проворчал Егор.

— Ты не осознаёшь всю силу смол-токов. К тому же у нас есть козырь в рукаве! — Слава остановился и повернулся к брату, оскалившись. — А точнее, в штанах.

— Что ты несёшь?

— Царевна-лягушка на тебя запала, — напомнил Слава.

— Ой, иди ты! — с раздражением отмахнулся Егор. — Даже если запала — я здесь для того, чтобы научный материал собирать, а не шуры-муры крутить.

— А если ради науки придется покрутить?

— Вот ты и крути!

— Да я б с радостью, но деревенские девки падки на обмороков вроде тебя.

— Мы хоть в ту сторону идём? — Егор поспешил сменить тему, опасливо озираясь по сторонам и стараясь запомнить хоть какие-то приметные объекты. В отличие от брата, он плохо ориентировался в лесной местности. Не помогало ни умение читать карты, ни базовые навыки турподготовки — он мог запросто заблудиться в трёх соснах. А лес вокруг них был довольно густым и совершенно однородным — сплошь ели да редкие берёзы, с трудом просматриваемые вдаль. Почва под ногами мягко пружинила, но, к счастью, хотя бы через заросли кустов продираться не приходилось — низкой растительности здесь вовсе не было, только мох и толстый слой опавшей хвои.

— Да, через полчаса вылезем к дороге. Не бзди, братишка, и под ноги смотри.

Слава не соврал — Егор даже мелочно засёк по часам, — ровно через двадцать девять минут они вышли на ухабистую грунтовку. Не подвёл и прогноз погоды: дождей в области и впрямь не было пару недель, на небе не было ни облачка, земля просохла, и теперь идти по твёрдой почве было одно удовольствие. Бодро шагая и горланя песню про ночлег у лесника, братья не заметили, как дошли до цели. Дорога плавно уходила в низину, где и располагалась деревня Жабино.

Егор перевёл дух, достал фотоаппарат и сделал несколько панорамных снимков сверху.

— Двадцать дворов, — сосчитал Слава. — Интересно, почему немцы сюда не дошли? Дорога есть, вся деревня как на ладони.

— Деревню-то видно, но заметь — и нас тоже. А с другой стороны вон речка, выпас и лес. Не подкрадёшься тайком.

— Думаешь, перебили немчуру?

— Могли, — задумчиво кивнул Егор. — А может, по лесам прятались, пока фрицы не ушли. Чего уж гадать, пойдём втираться в доверие к аборигенам.

— Царевна-лягу-у-ушка… — многозначительно протянул Слава.

Егор только фыркнул.

По мере того, как братья приближались к деревне, дорога становилась всё ровнее и шире — никаких ям и рытвин, только хорошо утрамбованный грунт. Впереди показались первые строения, и вот наконец по обе стороны единственной улицы рядком выстроились крепкие одноэтажные дома из потемневших от времени брёвен. Первое, что бросалось в глаза — все срубы были характерной довоенной постройки, но в очень приличном состоянии. Видно было, что хозяева не жалеют сил и тщательно следят за своими жилищами — резные наличники на окнах и ажурные заборчики вокруг участков были густо побелены, отчего деревня приобретала почти театральный вид, словно декорации к старой доброй сказке.

— Да здесь исторические фильмы снимать можно, — присвистнул Слава. — Надо будет Наташке ленфильмовской сказать, что тут готовая кинолокация пропадает… Вот чёрт!

Он внезапно взвился на месте и отпрыгнул за спину брата.

— Ты чего? — с недоумением покосился на него Егор.

— Там гуси.

И действительно: ближайшая калитка была отворена, из-за неё в степенном молчании просочилась стайка белоснежных гусей. Птицы замерли, увидев Грачёвых, братья тоже насторожились — оба в детстве получили крайне болючие синяки на ногах и душевную травму от гуся, жившего у соседей по даче .

— Чавоя-то стоимте? — обратилась то ли к братьям, то ли к птицам приземистая старуха, появившаяся следом из-за калитки.

Гуси вмиг пришли в движение, загоготали и припустили по дороге в сторону речки.

— Здравствуйте, — отмерев, поздоровался с хозяйкой пернатых Слава. — Какие у вас птички славные, холёные такие…

Старуха уставилась на них, и Егору показалось, что выражение лица у неё было точь-в-точь, как у Тамары — такое же странно отсутствующее. Возможно, они родственницы?

— А то́мо, гу́сики моёвые лу́чшечные, — проговорила наконец она.

— И дом у вас, бабуля, такой ухоженный — сразу видно, что у хозяйки руки золотые, — Слава с наигранным восхищением покачал головой, и старуха тут же расплылась в щербатой улыбке.

Егор в разговор лезть не стал — просто давил вежливое выражение лица и не мешал брату налаживать мосты с первым жабинцем. Болтливость Славы наконец-то оказалась к месту, и такое гладкое начало определённо радовало.

В следующие несколько дней братья выработали чёткий план: они вычислили распорядок деревенской жизни и появлялись после полудня, в самый спокойный час, когда основные хлопоты уже оставались позади. Скотина к этому времени была уже на выпасе, огороды прополоты и политы, бо́льшая часть ежедневных дел переделана, а местные наслаждались послеобеденным отдыхом. Грачёвы неспешно обходили дворы, интересовались домоустройством, неподдельно изумлялись тому, как в быту всё продумано и налажено, и испрашивали разрешения сфотографировать причудливую резьбу наличников. Здесь и впрямь было чем полюбоваться — среди незамысловатого орнамента из треугольников и ромбиков угадывались контуры, отдалённо напоминающие прыгающих земноводных. Такие же мотивы — четырёхпалые лапки и приземистые грибы-боровики — были вышиты на занавесках и сохнущих во дворах ковриках.

Беседовал и восторгался в основном Слава — он даже приноровился разговаривать на местный манер, что очень нравилось женщинам старшего поколения. Мужская же часть населения деревни была неразговорчива и магии светских бесед не поддавалась: все как один отвечали односложно и быстренько ретировались обратно по домам. Егор ходил за братом молчаливой тенью, щёлкал фотоаппаратом, делал заметки в блокноте и старался выглядеть доброжелательным. Что было весьма сложно — куда бы они ни пошли, там неизменно оказывалась Тамара. То приносила яйца соседке, то лущила горох, сидя на лавочке вместе с одним из местных тощих мужичков, то помогала таскать воду… И постоянно наблюдала за Егором своими большими, карими, чуть навыкате глазами.

— Не думал я, братец, что ты такой жестокий, — снова поднял полюбившуюся ему тему Слава, когда они на пятый день возвращались в лагерь. — Девка бедная вся измаялась… Ты б ей хоть улыбнулся.

— Мы здесь, чтобы работать, — Егор пнул попавшуюся под ногу шишку. — Это ты у нас бабкин ловелас.

— Жаль, что не дедкин — мужики у них какие-то зашуганные.

— Мне одному кажется… или у тебя тоже есть ощущение, что у местных присутствуют близкородственные связи?

— Инцест — дело семейное, — хихикнул Слава. — Но ты совершенно прав. Заметил, что все тётки там такие — ух! — слона на скаку остановят и хобот ему оторвут. Даже бабки древние. А мужички все как сушник: дунешь, плюнешь — и помрёт.

— Заметил. И знаешь, что ещё странно?

— Что может быть страннее инбридинга? — Слава гоготнул.

— Там нет ни одной собаки.

— С чего ты взял?

— Ты хоть один «гав» слышал?

Слава чуть сбавил шаг и задумался.

— Кажется, нет…

— Вот-вот, — кивнул Егор, отгоняя мошек. — Во дворах будок тоже нет.

— Хм-м, я и кошаков не видел. Ни кошаков, ни земноводных. Хоть бы одна лягушка квакнула. Надо будет спросить у местных, куда они зверьё дели, — Слава сделал страшное лицо. — Может, съели?

— Фу, даже думать о таком не хочу!

— А ты подумай. Я и детей не видел. Там самая юная — твоя пучеглазая фанатка.

— Вот это меня не удивляет: молодых девок всего ничего, рожать им не от кого. Вымирает деревня.

— Эх, я б им генофонд разбавил… — мечтательно сообщил Слава.

— Шагай давай, осеменитель…

Утро следующего дня выдалось суетливым: Арина — вторая по старшинству и опыту в лагере, — накануне потянула спину и выбыла из строя на несколько дней; генератор стал барахлить, и археологи никак не могли разобраться, в чём причина; по радио передали, что в их область идёт циклон, обещающий проливные дожди. А ещё дежурный по кухне сжёг утреннюю кашу до углей.

— Потревожили вы духов пупыря, — зловещим голосом резюмировал Слава, когда лагерь после завтрака собрался на утреннюю планёрку.

— Мы тут уже полтора месяца копаем, и всё было хорошо, — пробурчал Костя. — Но припёрлись вы, и началось.

— А мы не при делах, мы вообще в другую сторону ходим, — возразил Слава.

— Хоть с пользой километры наматываете?

— Пока нет, — подал голос Егор, проверяя содержимое своего рюкзака.

— Как нет? — возмутился Слава. — Местные не прогоняют нас вилами. Это раз. Мы, очевидно, оздоровились на свежем воздухе. Это два. У тебя появился шанс на личную жизнь. Это три.

— Хрен потри! — огрызнулся Егор и ушёл наливать воду в термос.

— Чё там у них? — шёпотом полюбопытствовал Костя, которому младший Грачёв ещё с первого дня в лагере рассказывал про девицу из Жабино, и теперь Костя с нетерпением ждал продолжения этого сериала.

— Всё так же — она смотрит, он морозится. Я уже не знаю, что должно произойти, чтобы дело сдвинулось с мёртвой точки. Небесам разверзнуться? Пойти дождю из лягушек?

— Ну, вообще-то, всё это предвестники события, а не катализатор…

— Ой, иди ты, душнила! — отмахнулся Слава. — Вот не буду тебе больше ничего рассказывать.

— Не сможешь.

— Спорим?

— Так, я вижу ваш энтузиазм, — прервал их препирательства научрук. — Раз у вас такая сильная тяга друг к другу, давайте-ка вы займётесь подготовкой лагеря к дождям.

— Да мне же с Гором в деревню идти! — попытался отмазаться Слава.

— А вам выдвигаться туда только… — Георгич посмотрел на часы: — О, как удачно, через два часа. Вот и проведёшь это время с пользой. Давай, вперёд и с песней!

Под пристальным контролем оставшейся в лагере Арины Костя со Славой и подключившимся к ним Егором проверили растяжки у палаток, укрепили расшатавшиеся, натянули дополнительный полиэтилен и осмотрели весь лагерь на предмет оставленных где попало вещей.

— Слав, нам пора стартовать, — поторопил Егор, сверяясь со временем.

— Бегу, бегу! — Слава метнулся в их палатку и, на ходу застёгивая рюкзак, поспешил за братом.

За те пять дней, что они ходили в деревню, местные пообвыкли и как будто даже уже не обращали внимания на чужаков. Некоторые, в их числе и бабка Лукеришна, и вовсе проявляли что-то вроде дружелюбия на жабинский манер. Во-всяком случае, она была самой многословной из всех.

— О, моя Джульетта нас уже караулит, — Слава кивнул в сторону калитки, где маячила владелица самых лучших гусей в Жабино, и помахал ей рукой: — Здравожи́ти, Луке́ришна!

— Сла́внашный, — заулыбалась ему бабка. — Ходи́ти тяжеле́нече. Мо́же у мине́ жи́ти бу́де?

— А му́жэ не побъёте?

— Та поме́рети.

— Да́вноче?

— Кото́рочный?

— А ско́лечно бы́ти?

Луке́ришна показала растопыренную пятерню. Слава с Егором переглянулись.

— Все хвора́ти. Пе́рвечный здара́вечный, кра́сичный, — старуха мечтательно закатила глаза. — Та не говори́ти. На свое́чном ка́ркати. Бе́лечный яке гусик.

От жабинского диалекта мозг у Егора начинал кипеть. В какой-то момент он потерял нить разговора и счёт времени. Но тут Слава схватил его под локоть и потащил за собой на участок Лукеришны.

— Чо тупишь! — прошипел Слава. — Немцы в Жабино были. И даже жили! У бабки фотки есть. Она покажет.

Егор не поверил своим глазам, когда старуха открыла один из резных сундуков, которые заменяли ей лавки. Там лежали поистине музейные экспонаты: аккуратно переложенные чистой холщиной мундир с погонами и орлами, кожаный офицерский ремень с массивной пряжкой и серо-зелёный китель из грубой шерсти.

Хозяйка разрешила их достать и сделать фото. А затем принесла маленькую шкатулочку, в которой было несколько конвертов с письмами на немецком языке и потёртый снимок: одиннадцать молодых немецких военных на фоне берёзок. На обороте выцветшими блёклыми чернилами был выведен столбик фамилий.

— Маёвый гусик, — бабка ткнула пальцем в одного из офицеров. — Лу́чшечный, плодоро́дечный.

— В каком году они здесь были? — спросил Егор.

— Плодоро́дечный гусик, плодоро́дечное годови́ще.

Слава попробовал выпытать из Луке́ришны ещё какие-то факты, но та лишь бормотала про плодородный год, что её муж-немец был самым лучшим, а остальные супруги — так себе. Егору было всё равно — главное, что у них теперь был список фамилий и письма, полученные от жены неким Ю́ргеном Ше́фером.

Дом старухи оба брата покинули в приподнятом настроении — наконец-то у них появилась реальная информация.

— Чёрт, кажется, синоптики не набрехали, походу, скоро ливанёт, — Слава поёжился от порыва холодного ветра и всмотрелся в горизонт: на западе небо заволокло свинцовыми тучами, сквозь которые сверкали редкие вспышки.

— Так, погнали в лагерь, — Егор убрал фотоаппарат в рюкзак. — Может, успеем добежать.

Едва они направились к окраине деревни, как первые тяжёлые, крупные капли упали в дорожную пыль.

— Давай здесь переждём, — предложил Слава.

— Попросимся к бабке?

— Не, вон у неё дровник открыт, там посидим.

Они незаметно прошмыгнули в сарай. В следующую секунду снаружи глухо заворчало, раскатисто громыхнуло, и дождь ливанул стеной.

— Хорошо, что не успели далеко уйти, — Слава бросил рюкзак на землю и уселся на него. — Итак, подведём итоги: те ребята, которые сожгли Гадюкино, дошли и до Жабино.

— Получается, что так.

— И остались жить в деревне.

— Что, все?

— Вот это я не понял. Надо будет уточнять. Давай пока структурируем, что имеем, и распланируем дальнейшие действия.

Грачёвы успели исписать половину блокнота и составили примерный план поиска по уже имеющимся заметкам, а ливень всё не прекращался.

— Похоже мы тут надолго, — пробурчал Слава, оглядывая подтопленный двор. — Эх, а в лагере сейчас макароны с тушёнкой… Ой! Тамара, какая встреча!

Тамара, возникшая прямо на пороге, стояла под дождем босая, накрывшись чем-то вроде плаща-палатки. Подол ситцевого платья облепил крепкие икры, а открытая кожа влажно блестела.

— Идёмыте, — сказала она и поплыла в дождливые сумерки.

Грачёвы переглянулись, натянули дождевики и поспешили за ней. Тамара привела их к своему дому. Дверь скрипнула, впуская их в просторные, поглощающие свет сени, а затем и в горницу. Воздух внутри был нагретым, пропахшим дымом и выпечкой. Изба, несмотря на почтенный возраст сруба, поражала ухоженностью и странной, застывшей цельностью. В красном углу стоял массивный деревянный стол, лавки вдоль стен были гладко выструганы и натёрты до блеска. Икон здесь не было, как и ни одного семейного фото, да и вообще фотографий. Но те же грибные сюжеты, что украшали всю деревню, повторялись и на шитых крестом кусочках холста в резных рамочках, развешанных над столом — тугие, объёмные, будто налитые соком. Настоящая русская печь, белёная и монументальная, занимала противоположный угол горницы, источая сухой, накопленный за день жар. Всё здесь дышало незыблемым, почти музейным порядком, будто жизнь в этом доме замерла не меньше века назад и с тех пор лишь бережно консервировалась и дополнялась деталями.

— Хороше́чно ту́това, — оценил Слава, проходясь по комнате. — Краси́вешно.

Он заглянул за печь и поманил Егора пальцем. Тот всё ещё переминался возле двери, чувствуя себя некомфортно — одно дело игнорировать взгляды Тамары в общественных местах, и другое — в её же доме. Заметив жест брата, Егор кинулся к нему, чуть не запутавшись ногами в лямках собственного рюкзака.

— Что там? — спросил он Славу, который изучал содержимое резного буфета.

— Гляди-ка, — Слава указал на одну из полок.

Прямо посреди цветной праздничной посуды лежал любовно начищенный немецкий шлем.

— Людмила Марьяновна, а че́ячный шлем тута лежи́те?

— Де́дова, — ответила внезапно подошедшая к ним Тамара, достала шлем с полки и протянула Егору.

— А, трофейный, — сделал вывод Слава.

— Балбе́сень, — вдруг по-доброму сказала Тамара и пошла помогать матери.

Егор повертел шлем в руках, перевернул его и пихнул брата локтем — внутри были выцарапаны инициалы J. Sch. Слава поднял брови и переглянулся с Егором, но ничего не сказал.

Пока братья изучали содержимое буфета, а дед Тихон мирно кемарил на лавке, Людмила с Тамарой споро накрывали на стол. Из погреба явилась крынка с тягучими, желтоватыми сливками, на стол встал чугунок, из которого валил густой картофельный пар. Мать широкими жестами расставляла резные миски и чашки, а дочь, ловко орудуя плоской лопаточкой на длинной ручке, извлекла из печи противень с пирогом, зарумянившимся с краёв. В самом его центре, в маслянистой шкворчащей корочке, утопали тёмные, упругие шляпки лесных грибов, щедро присыпанные душистыми травами. Пирог перекочевал на стол, а следом из казавшейся бездонной печи появились два горшочка. Отставив ухват, Тамара приоткрыла одну из крышек и слегка помахала ладонью, разгоняя насыщенный запах жаркого. Аромат был таким плотным и соблазнительным, что у Славы предательски засосало под ложечкой, а Егор невольно сглотнул слюну, забыв на мгновение все свои опасения — настолько гипнотическим был этот запах томлёной, сытной еды.

Сбросив куртки на рюкзаки, братья уселись за стол. Перед едой всё семейство, как по команде, на секунду замерло, коснувшись пальцами пирога и тихо прошептав что-то неразборчивое. После этого Слава и Егор уже не сдерживались и с жадностью набросились на дымящиеся яства.

От стола братья отвалились сытыми и разомлевшими. Трапеза закончилась, а дождь за окном не думал стихать.

— Спаси́бошно, хозяюшки, — осоловело проговорил Слава.

— Дожди́тся, — сказала Тамара, поднимаясь. — Ночева́ти на́дабна.

И принялась убирать со стола. Мать с отцом тоже замельтешили.

— Давай Георгину звякнем, что мы тут заночуем, — тихо сказал брату Егор.

Слава полез за кнопочной старенькой моторолой в рюкзак. Свой смартфон он разбил ещё в поезде, неудачно спустившись с верхней полки, а Егоров они оставляли в лагере для сохранности — им ещё предстояло возвращаться домой. Археологи одолжили один из походных телефонов, и каждый вечер Слава сдавал его Арине на подзарядку.

— Только не говори, что ты его потерял, — Егор с растущим беспокойством следил за копошениями брата.

Слава помолчал, потом нехотя признался:

— Я забыл его на зарядке. Да не переживай! Дождина льёт, а Георгин не дурак! Понятно же, что мы в деревне остались.

— Он не дурак, а ты — да! — вскинулся Егор.

Вернулась Людмила со свечой и поманила их в сени, где уже лежали два бесформенных матрасика, набитых то ли сеном, то ли стружкой. Сверху были брошены грубые шерстяные одеяла неопределённого серо-бежевого оттенка с тремя поперечными красными полосами, совершенно не вписывающиеся в деревенский быт и напоминающие скорее военное или походное снаряжение. Тут же подскочила Тамара, таща пару плотных подушек в вышитых наволочках.

— Ночева́ти, — зачем-то повторила она, бросила подушки Егору и ушла, притворив за собой дверь.

Слава плюхнулся на свою лежанку, поёрзал и сыто отрыгнул.

— Норм, всяко лучше, чем у бабки в сарае.

За бревенчатой стеной мерно тикали маятниковые часы, и время от времени доносилось старческое кряхтенье и бормотание деда Тихона. Егор, ворочаясь на колком жидком матрасе, то и дело натыкался боком на особо упрямый пучок соломы, то чувствовал, как что-то острое впивается ему в бедро. Тяжёлое, хоть и тёплое одеяло, пахшее овчиной и почему-то тиной, давило на грудь. Сон всё не шёл, и в полной темноте, под аккомпанемент похрапываний брата, поскрипывания сруба и равнодушного тиканья часов, ему начинало казаться, что сами стены шепчут в унисон остальным звукам.

Когда Егора почти сморило, то сквозь полузабытьё ему почудилось, что отворилась дверь и кто-то вошёл в сени. Он попытался открыть глаза, но веки будто залили воском. Телом он чувствовал, как слегка вибрируют половицы от чужих уверенных шагов. С трудом разлепив один глаз, Егор увидел Тамару — она стояла нагая возле его матраса. Он тут же зажмурился, притворившись спящим, надеясь, что она потаращится на него, как обычно, и уйдёт. Но воздух рядом пришёл в движение, что-то тяжёлое навалилось ему на грудь, дыхание перехватило, а тело парализовало. Егор приоткрыл глаза — Тамара сидела на нём верхом. Грудь её, увесистая и налитая, всей своей массой придавила его грудную клетку, вжимая в колкий матрас. Каждый вдох давался с усилием, рёбра жалобно трещали под этой живой глыбой, пригвоздившей его к полу.

Он открыл рот, чтобы закричать, разбудить Славу, но из горла вырвалось только сдавленное сипение.

— Маёвый, — утробно прошептала Тамара. — Плодоро́дечный.

Её ладонь, прохладная и слегка влажная, легла на его лоб.

— Жи́ти бу́демте, рожа́ти здара́вечных ди́течей. Плодоро́дечное годови́ще!

Лицо её медленно приблизилось, широко расставленные глаза приобрели какой-то хищный блеск. Егор задёргался, пытаясь сбросить с себя тяжеленное тело, но каждое его слабое трепыхание лишь усиливало ощущение удушающей тяжести.

— Маёвый бу́дете, — Тамара накрыла его рот своими широкими губами.

Это не было похоже на поцелуй — Егор словно глотнул болотной воды, попытался выплюнуть, но какой-то склизкий комок скользнул вниз по пищеводу — один, второй, третий…

Он рванулся назад с застрявшим в горле воплем, сбивая с себя грубое одеяло, и с глухим стуком впечатался затылком в стоявший в изголовье деревянный ларь. Боль, острая и реальная, пронзила череп, и жуткое видение моментально развеялось. Егор сел, судорожно хватая ртом кажущийся липким воздух и потирая ушиб. Сон, всего лишь кошмар. Но сердце ухало в груди, отдаваясь в висках тяжёлыми ударами, во рту всё ещё чувствовался привкус болотной воды. Он сглотнул ком в горле, пытаясь отдышаться, и тут ледяная волна страха накрыла его с новой силой — рядом, на втором матрасе, было пусто. Слава исчез.

— Славка? — сипло прошептал Егор в темноту, и в ответ услышал лишь собственное прерывистое дыхание. Паника, острая и тошнотворная, вновь сжала горло. Он уже собрался было на поиски брата, как снаружи раздался деловитый топот и скрипнула ступенька. Дверь в сени едва слышно отворилась, впуская прохладный воздух и силуэт Славы.

— Ты где был? — срывающимся шёпотом спросил Егор.

— В толкан бегал — адово придавило, думал, не донесу! Рвануло так, что чуть в стратосферу не улетел вместе со скворечником.

— Мы ж с тобой одно и то же ели!

— Самому обидно, — Слава шмыгнул носом в темноте. — Там ещё и морось мерзкая…

— Так сожри лоперами́д.

— Да я б сожрал, если бы взял с собой…. Я и аптечку в лагере оставил. С собой только пара таблеток обезбола и антигистами́н.

— Ты на хера её из рюкзака выложил? — возмутился Егор.

— Да пластырь тогда доставал, а положить обратно забыл.

— Придурок!

— Тебе-то что, не ты же дрищешь, — пробубнил Слава, тут же раздалось громкое урчание, и он схватился за живот. — Ой-ёй, походу, проведу всю ночь на толчке!

Вздыхая и постанывая, Слава пошелестел дождевиком, снова одеваясь, и ушёл. Егор лежал, таращась в темноту и твёрдо решив дождаться брата, но сам не заметил, как провалился в тяжёлую дрёму. Сквозь тонкую паутину сна он краем сознания улавливал, как Слава сперва вернулся и с охами заполз на своё место, потом полночи ворочался, шмыгал носом и периодически бегал на улицу. Стенания брата затихли только к рассвету, когда во дворах заорали петухи.

Деревня ожила: зашуршали за стенкой хозяева дома, захлопали двери, зазвучали за окнами громкие бабьи голоса, им вторил птичий и животный хор.

Егор сел и потёр лицо руками. Спину слегка ломило, на затылке прощупывалась шишка, но голова не болела, да и в целом состояние было вполне сносным. Даже ночной кошмар казался теперь далёким и призрачным.

— В палатке под храп Георгина спать было комфортнее, — пробурчал он. Сквозь крошечное оконце в сени проникал тусклый утренний свет. Егор присмотрелся к своему одеялу — на самом краю угадывались выцветшие нечитаемые буквы. Перевёл взгляд на соседнее — там красовался полустёршийся прямоугольный штамп.

— Ага, — прогундосил Слава, выныривая из-под одеяла. Егор хотел ещё что-то добавить, но замер с открытым ртом, не в силах оторвать взгляд от брата: лицо у того пошло красными пятнами, веки отекли, глаза слезились, а нос, похоже, и вовсе не дышал.

— Трындец тебя обнесло! — ужаснулся Егор, тут же забыв про одеяла.

— Насколько всё плохо? — забеспокоился Слава, ощупывая подбородок и веки.

— Полный абзац!

— Я пару часов назад таблетку выпил, но чё-то ни хрена не действует. Нос ваще не дышит, — Слава надул щёки и натужно засопел, пытаясь втянуть воздух ноздрями.

Отворилась дверь, и в сени вышла Тамара с перекинутым через плечо полотенцем.

— Добрау́тра, — на жабинский манер гнусаво поздоровался Слава.

— Умыва́тися, — без интонации ответила Тамара и вышла на крыльцо.

Слава с кряхтением поднялся и принялся обуваться.

— Эй, ты куда? — спросил Егор.

— Богиня плодородия позвала нас умываться.

— Как ты их вообще понимаешь… — тихо пробурчал Егор, натягивая ботинки и следуя за братом.

На улице было гораздо прохладнее, чем вчера, серое низкое небо угрожающе хмурилось, но вроде бы не обещало сильных дождей.

Тамара уже притащила и поставила на лавку ведро колодезной воды, вручила Егору полотенце и, плавно покачивая бёдрами, удалилась в хлев.

Егор зачерпнул ладонями из ведра — пальцы моментально свело, настолько она была ледяной. Он резко встряхнул руками и ограничился только тем, что потёр лицо влажными ладонями. А вот Слава едва ли не нырнул в ведро по плечи, пытаясь хоть немного остудить зудящую кожу.

Во дворе появилась Людмила, озабоченно поцокала, глядя на отёкшее лицо младшего Грачёва.

— Ай, хвора́тый оказа́тися, — вид у неё был искренне расстроенный. — Ти́ша, хвора́тенький, бедо́ва! — сообщила она выглянувшему из-за двери мужу.

— Бедо́ва-бедо́ва, — прошамкал дед Тихон, качая головой. — Киселе́ньку да́ти?

— Киселе́ньку, киселе́ньку! — воскликнула радостно Людмила и побежала обратно в дом.

Братья переглянулись.

— Я б на твоём месте здесь больше ничего не ел, — тихо сказал Егор, озираясь.

— Знаешь, я уже готов клизмоваться отваром из лягушек, лишь бы перестать ссать жопой, — мрачно отозвался Слава и поплёлся в сторону деревенского туалета.

Начало моросить, и Егор ретировался в дом. Слава проторчал в туалете минут сорок — Егор с дедом Тихоном успели убрать спальные места из сеней, подмести остатки соломы, а Людмила накрыла на стол и сварила «киселе́нь».

За столом Егор на всякий случай ограничился чаем и куском хлеба с сыром, а Слава, морщась, осушил полную кружку предложенного лечебного пойла.

— На вкус как рисовый отвар с соплями, — сообщил он тревожно подглядывающему на него брату.

— Надеюсь, поможет, — едва заметно кивнул Егор.

Помог ли киселе́нь или же содержимое кишечника окончательно иссякло, но к полудню Слава убедился, что больше не испытывает позывов к уединению. Вместо этого его начало знобить, а голова неприятно отяжелела.

— Не понос, так золотуха, — Слава проглотил две последние таблетки обезбола.

— Дождь накрапывает, но не то что бы сильно… Давай в лагерь вернёмся? — предложил Егор, вглядываясь в хмарь за окном. — Там и аптечка нормальная, и Георгин знает, какой подорожник к жопе твоей многострадальной приложить. Дождевики и бахилы с собой, а если и вымокнем, то сменка в лагере есть. Лучше сейчас рвануть, пока ты окончательно не разболелся.

— Ты прав, — Слава чихнул и поёжился. — Хрен его знает, когда распогодится.

За сборами их застала вернувшаяся со двора Людмила.

— Кудо́йта? — удивлённо спросила она.

— Мы возвращаемся в лагерь, — сухо ответил ей Егор, натягивая бахилы поверх ботинок.

— Заче́мта? — всплеснула руками хозяйка. — Тута хоро́шова. Неча ходи́те. Баньку на́дати!

— Спасибо, но сегодня без бань, — Егор накинул дождевик. — Как-нибудь в другой раз.

— Спаси́бошно-спаси́бошно, де́лати дела́ти нада́бнова, — смягчил ситуация Слава. — Хорошо́ва тута, добро́това, но де́лати-дела́ти.

Людмила спорить не стала, только цыкнула неодобрительно и убралась по своим делам. Во дворе Грачёвы столкнулись с Тамарой — она привычно посмотрела на Егора своим расфокусированным коровьим взглядом, произнесла на выдохе:

— Вернётишься, — и ушла в дом.

У Егора холодок пробежал по спине. Захотелось крикнуть ей вслед, что хренушки, ни за что, и плевать на диссертацию — Жабино не единственная деревня в мире. Всё равно все они малограмотные и скрытные, толку с них нет, и лучше он будет копаться в земле с археологами, чем ещё раз пересечётся с жабинцами!

Но он благоразумно промолчал. Сейчас самое главное — добраться до лагеря, до нормальных людей с вменяемой речью, и до аптечки.

Почему Костя советовал им прикупить для выезда обычные громоздкие болотники с протектором, а не китайские бахилы, Грачёвы поняли, когда дорога поползла вверх, а они почему-то стали съезжать по ней вниз. Пришлось карабкаться по обочине, цепляясь за мокрую траву, которая либо выскальзывала из рук, либо вырывалась с корнем из влажной земли. Подъём в горку превратился в настоящее восхождение на Эверест — нечто близкое к кислородному голоданию испытывали оба, и для полноты картины не хватало только обморожения.

— Нафиг эти лыжи… — когда они оказались наверху, Слава, задыхаясь, принялся срывать с ног бахилы.

— Эй, поаккуратнее давай, потом ещё пригодятся!

Подумав, Егор тоже решил их снять. До лагеря всего полтора часа, мокрые ноги можно перетерпеть, а вот идти всяко будет легче. Но даже подошва на ботинках оказалась бессильна против скользкой дорожной грязи.

— Да ну на хер! — выругался Слава, поскользнувшись в очередной раз и чуть не плюхнувшись в заполненную водой колею. — Давай здесь свернём в лес.

— А не заблудимся? — с опаской спросил Егор, с трудом вытягивая ногу из вязкой жижи.

— С чего ради? Пойдём параллельно дороге до нужной тропки, и всё. Там хоть подлесок. Идти точно будет проще.

— Веди нас, Сусанин… — только и прокомментировал Егор.

Пробираться через мокрые низкорослые кустарники оказалось ещё сложнее — приходилось идти, высоко поднимая ноги. Ещё и дождь, как назло, усилился, подтапливая почву и превращая её в чвакотню. В какой-то момент Слава, шедший чуть впереди, просто остановился и устало опустился прямо на землю, привалившись спиной к ближайшему дереву.

— Всё, не могу, — пропыхтел он, тяжело дыша. — Надо передохнуть. Голова болит, аж тошнит.

— Наверное, давление скакнуло после такой кардионагрузки, — Егор присел рядом на корточки и с тревогой заглянул брату в глаза. — Давай помедленнее пойдём? Куда нам торопиться, всё равно уже извозились и употели.

Слава прикрыл глаза и осторожно откинул голову назад, болезненно поморщившись.

— Блин, как же я умудрился травануться… Ещё и аллергия эта сраная непонятно на что…

— Может, в подушках или матрасах аллерген какой был? — предположил Егор. — Хрен знает, чем они набиты.

— Похоже на то, — Слава натянул поглубже капюшон дождевика. — Чую, дойдём до лагеря, и я свалюсь с температурой. Будешь интимничать со своей царевной без свидетелей.

— Нафига мне такое счастье! — скривился Егор, с отвращением вспоминая ночной кошмар.

— А придётся. Материал сам себя не наберёт.

— Во-первых, — Егор принялся загибать пальцы, — не с моим топографическим кретинизмом одному по лесу шастать, а во-вторых… Слав, может, к чертям это Жабино?

— Что значит — к чертям? Мы уже сюда приехали.

— Как приехали, так и уедем.

— А научная работа?

— Напишем. Чего нам именно эта деревня упёрлась?

— Ну, мы как-то вроде всё спланировали…

— Перепланируем, проблем-то!

Слава приоткрыл глаза и слабо усмехнулся.

— На кафедре ржать будут, как над Санычем. Ладно тот старый дурень, но мы-то… Типа тоже молодые скатались, жабью жопу поцеловали и вернулись.

— Да и пусть ржут! И что с того?

— Давай потом всё обсудим, башка трещит пипец…

— Да, не к спеху.

— Ладно, потопали, — Слава с трудом поднялся, цепляясь за дерево. — Интересно, наши землеройки в такую погоду копают?

— Очень сомневаюсь.

— Вот и чудно — значит, в палатках как следует напердели. Теплова́то бу́дете, — Слава криво усмехнулся.

Но Егора аж передёрнуло от этой пародии — для себя он уже решил, что в этой странной деревне ноги его больше не будет.

Они двинулись дальше, но вскоре стало понятно, что Славе становится всё хуже. Его начало ощутимо потряхивать, и пришлось останавливаться каждые пятнадцать минут.

— Славик, давай, потерпи немного. В лагере аптечка есть, Костян тебе церукал кольнёт, лоперамидом закусишь и будешь огурцом, — отчаянно пытался подбодрить брата Егор. Но тот только слабо мотал головой и мычал что-то сквозь сжатые зубы, с трудом переставляя ноги.

На очередном привале Егор взглянул на часы и нахмурился. Из деревни они вышли в половину двенадцатого — это он помнил точно, потому что перед выходом взглянул на настенные часы. А сейчас уже шёл пятый час. Даже с учётом дорожных сложностей и частых остановок они уже должны были выйти к стоянке археологов.

— Слав… А мы точно к лагерю идём?

— Блин, Гор, веди сам… — вдруг сдавленным голосом вспылил обычно дружелюбный Слава.

— Да я просто… — Егор не успел договорить, потому что у брата внезапно начались рвотные позывы. Отвернувшись, он судорожно заглатывал воздух, сплёвывал слюну, но содержимое желудка не торопилось покидать тело. В итоге Слава сунул два пальца в рот, пытаясь ускорить процесс, но только поперхнулся и закашлялся.

— Водички? Попей давай! — Егор спешно достал из сумки термос и протянул брату.

Слава жадно ополовинил ёмкость, постоял несколько секунд, уставившись в пространство, и согнулся пополам — его стошнило сначала выпитой водой, а потом какой-то сероватой густой слизью. Рассматривая лужицу непонятной жижи, Егор решил, что это, скорее всего, вышел «киселень».

— Это полный писос… — Слава утёр рот рукавом и снова приложился к термосу.

— Полегчало хоть? — сочувственно спросил Егор.

— Немного. Как будто даже башка чуть меньше болит.

— Идти сможешь?

— Да, — Слава выпрямился, постоял, осматриваясь, и коротко выругался.

Егор помолчал, а потом озвучил своё опасение:

— Мы заблудились.

— Нет. Но, походу, сделали крюк. Дай-ка карту.

Слава долго изучал извилистые схематичные линии, крутился на месте, что-то просчитывая в уме. У Егора уже успели заныть предплечья — приходилось держать над картой рюкзак, чтобы она не намокла под дождём.

— Короче, — Слава спрятал карту во внутренний карман дождевика. — Мы немного отклонились от курса, и сейчас ближе к пупырю, чем к лагерю.

— И что делать?

— Муравью писюн приделать! Прямо пойдём — в болото попадём, а оно нам не надо. Придётся обойти пупырь с вон той стороны, — Слава махнул рукой куда-то в сырой лес. — Выйти на сам пупырь, а оттуда уже до лагеря.

— Это сколько же нам идти? — приуныл Егор.

— Не больше десяти километров.

— А в часах?

— Ну, смотря как идти…

— Ты осилишь?

— А что, есть альтернатива?

— Ну… — Егор замялся.

— Баранку гну. Пошли. Но медленно.

Почва, растянувшаяся между елями, становилась всё более зыбкой, а хвойный лес — всё более редким и чахлым. Ноги вязли в чёрной, жирной жиже, с каждым шагом издавая неприличный, чавкающий звук. Воздух уплотнился, стал густым и тяжёлым, пропитался запахом гниющих растений и стоячей воды. Наконец деревья расступились, открыв взору братьев полянку на небольшом, поросшем жухлой травой возвышении — пупыре, как называли его археологи. В центре, будто вырастая из самой земли, стоял огромный замшелый валун, своими причудливыми очертаниями напоминающий гигантскую сидячую жабу. Его слепые каменные глаза-впадины смотрели в потемневшее сумеречное небо. Рядом змеился полураскопанный лабиринт из почерневших булыжников, уходящих глубоко в грунт. Сбоку притулился навес с брезентовой крышей, сколоченный из неструганных тонких брёвен, под которым находился грубый дощатый стол, заваленный лопатами, кисточками и ситечками. Тут же расположилась пара сиротливых лавочек. Слава шёл, почти не глядя по сторонам, его лицо было землистым и осунувшимся, а взгляд — остекленевшим от накатывающих волн адской, пульсирующей боли, гнавшей его вперёд. Рюкзак он последние несколько километров тащил волоком, а затем и вовсе бросил на краю поляны. Тяжело передвигая ноги, он подошёл к лавке и завалился на неё, заняв всю площадь.

— Здесь и помру… — стискивая ладонями виски, проскулил он.

— Георгин такое не оценит, — Егор сбросил рюкзак и примостился на чурбанчике возле стола.

— Пофиг, –- Слава застонал и поскрёб голову ногтями.

— Сильно болит? — вяло спросил Егор. Плечи гудели, ступни и пятки он давно перестал чувствовать, в поясницу словно вогнали иглу.

— Если сейчас кто-нибудь скажет, что гвоздь… забитый в башку… снимет эту боль… То я дам ему в руки молоток…

Слава принялся подвывать, легонько постукивая себя кулаком по лбу. Егор какое-то время таращился на него осоловелым взглядом, и наконец ответил, с трудом ворочая языком:

— Шишку не набей.

Вытянув ноги, он понял, что в первый раз в жизни настолько устал, что не хотелось ни есть, ни пить, ни спать, а просто замереть навечно, как эта каменная лягушка. Просто существовать, не обращая внимания на смену сезонов, на копошения людишек вокруг: поклоняются ли они тебе или копаются в земле, вытаскивая на свет свидетельства давно забытого культа — всё это мелочная суета.

Из накатившего оцепенения Егора выдернул звук движения сбоку. Порывисто обернувшись, он каким-то неведомым для себя образом за долю секунды осознал, что сейчас случится непоправимое. На чистейшем адреналине одним прыжком подскочил к Славе и мёртвой хваткой вцепился в рукоять сапёрной лопатки, не давая тому размозжить себе голову.

Слава тонко взвизгнул, рванулся и попытался удариться лбом о клиновидное полотно. Егор резко дёрнул рукоять на себя, но не рассчитал силы — они оба потеряли равновесие, грохнувшись на землю. На одних инстинктах Егор сообразил, что нужно как можно плотнее прижать лопатку плашмя своим телом, чтобы Слава не смог себя покалечить. Извиваясь ужом и выкручивая инструмент в разные стороны, он сумел вырвать его у брата из рук и тут же подмял под себя.

Егор вжался на сырую землю, придавив лопату всем весом и до дрожи напрягая мышцы. Глаза заливал пот, в ушах стоял оглушительный шум крови. Холодный металл впечатался в грудь, и Егор ожидал, что сейчас на него обрушится брат — будет рвать, бить, пытаться вырвать оружие.

Но ничего не происходило. Тишина, густая и вязкая, обволакивала поляну. Лишь капли дождя шуршали по брезенту навеса да слышалось его собственное хриплое дыхание. Слава не нападал. И подозрительно молчал.

И в этой неестественной паузе раздался приглушённый, влажный хруст.

Егор всхлипнул — он уже знал, что означает этот звук, понимал это какой-то рептильной частью своего мозга. Очень медленно он повернул голову в ту сторону, и страх парализовал его настолько, что он забыл, как дышать.

Рядом с ним на коленях сидел Слава, держа в руках окровавленный булыжник и расплываясь в безмятежной улыбке. Правая глазница зияла непривычной инородной темнотой.

Осторожно, словно хрупкую драгоценность, Слава положил камень на стеночку лабиринта, и тот в мгновение ока стал единым целым с ней — просто слился с влажно блестящей чернотой валуна. Сквозь рваные облака пробился тусклый свет луны, и Егор готов был поклясться, что лабиринт шевелится. Камни дрожали, мелко вибрируя, песчаная крошка подпрыгивала на поверхности, а из под земли доносилось глухое утробное ворчание. Прерывистая, короткая нота, словно издаваемая хором надтреснутых глоток.

Не переставая блаженно улыбаться, Слава запустил пальцы в провал глазницы и стал с упоением расковыривать рану, не обращая внимания на сочащуюся кровь. И колупался там, пока наружу не полезла пузырящаяся биомасса, состоящая из множества крошечных, хаотично шевелящихся шариков. Это были головастики — маленькие, серенькие и суетливые.

— Тебе на́дадите… — пробулькал Слава и склонился над застывшим от ужаса братом. Что-то холодное и склизкое шлёпнулось Егору на лицо — каждая клеточка его кожи почувствовала, как шевелятся хвостики на щеке, как головастики лихорадочно вертятся, ползут выше и юрко пытаются забраться под веки. Заорав, Егор откатился, вскочил на ноги и попытался убежать, но Слава крепко вцепился ему в щиколотку.

И тогда Егор замахнулся.

В этот раз хруст был громче — острый край сапёрной лопатки вошел в череп и застрял. Егор в ужасе заметался, принялся расшатывать рукоять, зачем-то пытаясь извлечь полотно. Металл тошнотворно скрипел о кость, Слава в агонии царапал ему ноги, и их жуткий тандем, сплетённый в смертельных объятиях, закружился в нелепом, ужасающем вальсе. С каждым рывком из проломленного черепа выплёскивались клочья чего-то тёмного и влажного, а в дыре, среди осколков теменной кости, пульсировала серая, желеобразная масса. Братья откатились к подножию лягушачьего камня, и Егор рванул лопату на себя. Лезвие с противным скрежетом вышло из черепа, но Слава, уже мёртвый, не разжал хватку. Его пальцы, словно стальные крючья, впивались в щиколотку Егора, а окровавленное лицо с пустой глазницей сияло безумной улыбкой. Рот его приоткрылся, издав чмокающий звук, и оттуда хлынул целый водопад головастиков.

В отчаянной ярости Егор, поднатужившись, приподнял брата и с размаху швырнул его о мшистый бок идола.

Тело Славы ударилось о камень с глухим стуком и обмякло. И тут же почва у его ног затрепетала и ожила. Влажная чёрная земля, похожая на густой кисель, поползла вверх по его ногам, по торсу, затягивая в себя с тихим, чавкающим звуком. Пальцы, ещё секунду назад вяло скребущие землю, скрылись из виду. Каменная жаба гудела, словно колокол, а болотистая пустошь у подножия идола смыкалась над жертвой, как вода над утопленником. Через мгновение от Славы остался лишь тёмный, быстро расплывающийся контур, а затем и он исчез, поглощённый ненасытной утробой пупыря.

Слепой, животный ужас заставил Егора броситься прочь. Он нёсся, не разбирая дороги, до боли сжимая в руке рукоять лопаты. Не слышал ничего, кроме бешеного стука собственного сердца и мерзкого влажного шуршания — то ли это чавкала земля под ногами, то ли копошились тысячи невидимых головастиков, уже успевших заползти ему под кожу.

И когда силы были на исходе, а сознание начало заволакивать серая, безразличная пелена, деревья перед ним расступились. Внизу, в предрассветной мгле, лежала деревня. Тишина стояла мертвецкая, гнетущая, будто земля вобрала в себя все звуки — лишь изредка её нарушали робкие кваканья лягушек, доносившиеся из низины. Окна тёмных изб таращились на него слепыми глазницами, вдоль заборчиков стелился клочковатый жидкий туман. Егор развернулся обратно к лесу, сделал шаг, но земля выскользнула из под ног, и дорожная грязь поволокла его вниз.

Тамара ждала его на дороге.

— Ба́ньку на́дати, — она взяла его за руку и повела за собой. Егор не сопротивлялся. Не сопротивлялся, когда она раздевала его в предбаннике, умело стаскивая вымокшую, грязную одежду. Когда обмывала его горячей водой из ковшика. Когда привела его в парную, уложила на полку и вышла. Егор лежал на горячих досках, уставившись немигающим взглядом на раскаленные булыжники в каменке. Такие же идеально овальные, как на пупыре.

— Хороше́чное годови́ще, — Тамара вернулась нагая, плеснула из принесённого с собой ковшика. Вода зашипела на раскалённых камнях, пар стал гуще и тяжелее. — Плодоро́дечное.

Она навалилась на Егора всем своим упругим телом, неожиданно прохладным и скользким. Сил сопротивляться не осталось, Егор попробовал сделать вдох, сдавленно замычал — тут же под оконцем бани, словно передразнивая его, громко проурчала жаба. Ей ответила вторая, третья — и через мгновение снаружи разразились басовитым хором сотни глоток. Густое, мерное пение слилось в гипнотический ритмичный гул, от которого завибрировали стены и лавки парилки.

— Маёвый, — прошептала Тамара ему на ухо, её фраза потонула в жабьем многоголосии.

— Твоёвый… — обречённо согласился Егор.

***

— Кто спёр мою лопатку? — Костя судорожно перебирал инструменты на столе.

— Да кому она сдалась! Куда положил, там и ищи, — Арина вклинилась между коллегой и столешницей, оттесняя того подальше. — Хватит уже бардак устраивать.

— Ну и где она тогда? — возмутился Костя.

— Может, ты её в лагерь унёс? — Арина пожала плечами. — Или в траншею у лабиринта уронил.

— Не уносил я! И не ронял! — вспылил Костя. Верную сапёрную лопатку он таскал с собой с самого первого выезда — она была не только удобным инструментом, но и своего рода талисманом.

— Ну, значит лягушки твою лопату спёрли, больше некому.

— Очень смешно!

— Возьми мою, — подал голос Георгич.

Костя ещё немного порылся под навесом с инструментом, всё так же безрезультатно — лопатка как в воздухе растворилась. Пришлось брать чужую. Повертев в руках инструмент, он призадумался.

— Георгич, а Грачей-то уже неделю нет, — рассеянно обратился он к научруку. — Вдруг случилось что?

— Да что с ними будет? — удивился тот. — Дождь как из ведра лил, в деревне поди отсиделись, объявятся скоро.

— Второй день солнечно… Сходить бы разузнать, что да как, а?

— Не кипишуй, может, сегодня к ужину нарисуются.

— А если не нарисуются?

— Тогда с утра и сходим. Тебе лишь бы пофилонить!

— Да я просто волнуюсь! — сердито ответил Костя.

Его переживания оказались не беспочвенны — Грачёвы не вернулись ни к ужину, ни на следующее утро. Когда завтрак подошёл к концу, Георгич хмуро пощипал ус и, крякнув, поднялся из-за стола.

— Ладно, Костик, пойдём узнаем, куда это наши братцы-кролики запропастились, — он допил остатки чая и указал пальцем на Арину: — Она остаётся за старшую, всем её слушаться и не барагозить.

Путь через лес занял больше времени, чем предполагалось: археологам пришлось петлять в сырой чаще, обходя самые топкие места. Хотя почва, устланная хвоей и мхом, в основном была довольно надёжной, после затяжных дождей и она местами предательски оборачивалась зыбью. Приходилось зорко смотреть под ноги, избегая проступающих сквозь рыхлый ковёр лужиц и чёрных, пропитанных водой пятен земли. Часа через полтора они наконец выбрались из зелёного полумрака на грунтовую дорогу, что вела прямиком к деревне.

— Вот зря ты, Костик, переживал, — пробурчал научрук, шлёпая по грязи и распугивая греющихся на дороге лягушек. — Вон всё как развезло, а они без сапог. Просто ждут, когда говнище подсохнет.

— Надеюсь, что вы правы…

Оставшийся отрезок до Жабино, петлявший по косогору, размочило основательно. Археологи вспотели до исподнего, пока спускались в низину к деревне, стараясь не поскользнуться и не съехать по влажной земле на спине.

— Ой, ну и придумаешь ты тоже, конечно… — отдышавшись, Георгич утёр лоб рукавом рабочей куртки. — А нам по этой дрисне ещё вверх ползти. Любезная, здравствуйте! — обратился он к старухе, которая маячила за резным заборчиком. — Мы ищем своих коллег, Славу и Егора Грачёвых. Не подскажете, где они остановились?

— Чаво́я? — прошамкала старуха, вперив в археологов свой водянистый взгляд.

— Сюда приходили два молодых парня. Где их найти можно?

— Како́вые? Када́ хо́дют?

— Бабуль, парни вот такого роста…

Пока Георгич пытался поговорить с бабкой, Костя решил не тратить время зря и направился дальше по дороге, заглядывая за заборчики в поисках более вменяемого информатора. Местные явно избегали контакта и, едва завидев незнакомца, спешили раствориться в недрах двориков.

И тут за одним из заборов Костя заметил чёрную куртку Егора.

— Эй, Грач! — он ринулся в сторону тёмного силуэта, мелькнувшего за оградой. — Грачёв! Егор, стой! Георгич, сюда! Я его нашёл!

Костя подбежал вплотную к забору.

— Гор! Мы вас потеряли! — Костя уставился на Егора и осёкся — Грачёв-старший выглядел как-то иначе. Все, кто знакомился с братьями, сперва не верили, что они родня: Славик был балагуром и румяным крепышом, а Егора за глаза называли «чахоточником» за его бледный на фоне брата вид и меланхоличный настрой. Но сейчас он действительно производил, мягко говоря, не лучшее впечатление: резко осунулся, глаза запали, виски ввалились, а губы как будто вообще пытались исчезнуть с его лица. И этой внезапной худобой, ссутуленной, будто под невидимой тяжестью, позой он до жути напоминал тех дряхлых мужичков, что успели попасться на глаза в деревне — будто годы за несколько суток проступили сквозь его кожу.

— Эй, приятель, ты как? — встревоженно спросил Костя, вглядываясь в Егора.

— Вот видишь, Костик, зря мы грязь месили, всё с ними в порядке! — замахал руками подошедший Георгич. — Гор, ты чего такой бледный, приболел, что ли?

— Всё в порядке, — тихо прошелестел в ответ Егор, переминаясь с ноги на ногу и рассеянно блуждая взглядом по сторонам.

— А Славка где? — спросил Костя, вытягивая шею в надежде увидеть во дворе знакомый коренастый силуэт. Но заметил только грязный рюкзак, пристроенный у крыльца.

— Он уехал.

— Как уехал? Куда? — не понял Костя.

— Вернулся в город.

— В смысле — вернулся в город? Как?

— Как приехал, так и уехал.

— Ты гонишь? Ваши вещи в лагере…

— Просто уехал...

— Без паспорта? — с сомнением спросил Георгич.

— Его подвезли…

— Гор, ты что, бредишь? — разозлился Костя. — Не мог Славка без тебя уехать, вы же как неразлучники — всегда «мы с Тамарой ходим парой»!

Егор вздрогнул и затравленно оглянулся.

— Ладно, в лагере поговорим, пошли, — Костя ухватился за калитку.

— Не пойду.

— Что значит «не пойду»? — опешил Костя.

— Зде́ся остануся́.

— И долго ты собираешься тут торчать?

— Я зде́ся остануся́, мне ту́та хорошо.

— Гор, ты что, мухоморов объелся?

— Хорошо мне ту́та… — повторил Егор.

— Костя, — Георгич положил руку на плечо своему спутнику и ощутимо сжал пальцы. — Не заводись. Хочет Егор остаться — пусть остаётся. Да, Егор?

Грачёв поспешно закивал.

— Но…

— Это его выбор. Место здесь хорошее — смотри, какие дома красивые, уверен, что и жители здесь гостеприимные, о нашем друге позаботятся, — громким, но мягким голосом вещал Георгич, продолжая давить Косте на плечо. — Мы же хотим, чтобы наш друг был счастлив, да, Костя?

— Да, наверное… — не очень уверенно ответил тот. Однако хватка руководителя ослабла, а значит, ответ был правильным.

— Мы очень за тебя рады, Егор, — вкрадчиво продолжил научрук.

— Ага, рады, — на всякий случай поддержал Костя, решив, что стоит подыграть.

— Приходи в лагерь за вещами. Вдруг пригодятся.

— Мне терь ничо не надо, — квёло ответил Егор. — У меня всё есть.

— Тогда мы заберём их в город, хорошо?

— Да, так будет хорошо́во.

— Береги себя, Егор, — Георгич подхватил Костю под руку и отступил назад. — Уходим, Костик — Егорку здесь любят и не обидят. Больше нам тут делать нечего.

Они в гробовом молчании прошли через деревню, и только сейчас Костя понял, почему научрук вёл себя так странно и с таким упорством тащил его за собой — все без исключения жители вышли посмотреть, что происходит. За опрятными белёными заборчики стояли жабинцы — они не шептались, не переглядывались, а просто безэмоционально таращились на незваных гостей. Сгорбленные, словно высушенные на солнце то ли старички, то ли спившиеся мужички непонятного возраста. И бабы — здоровые, плечистые и грудастые, и все как будто на одно лицо — с пустыми выпуклыми глазами. И их лишённые эмоций взгляды провожали чужаков, не мигая.

«Как жабы какие-то», — только и подумал Костя, с облегчением покидая пределы деревни.