Зеркало и саквояж

Глава 1

Один из последних петербуржских орфиков и мистагогов, преданный ученик Леонида Андреева и наследник жреческих таинств Мемфиса и Персеполя, бывший адъюнкт-профессор Императорской Академии наук по кафедре изящной словесности попал в расстрельные списки в 1919 году, но сумел скрыться вместе с дочерью под Лугой. По пятам за ним шел некто Сырб, особоуполномоченный ПетгубЧК из обедневших бессарабских дворян. Опьяненный даровым кокаином и неистребимой тягой к сверхъестественному, этот усердный охотник выследил профессора до деревни Нощь, где вдруг потерял всякий след и запил. Мой дед в те годы носил за ним желтый медицинский несессер с пыточным набором и пустыми бланками на арест. Обстановка всюду была тревожная. Сырые леса еще помнили сентябрьский марш Юденича, а крестьянские дворы, брошенные людьми, мокли под нескончаемым дождем.

В полусожженной екатерининской усадьбе, завернувшись в свой кожаный реглан, словно тощее осеннее насекомое, ждал Сырб. Дед взял полдюжины латышей и спустя три дня привел к нему избитого мужчину вместе с девочкой лет пятнадцати.

– У меня мало времени, – сказал Сырб. – D’accord, monsieur![1] Я вам зла не желаю и отпущу тотчас же, как вы раскроете мне Таинство Луны и Зеркала. Пусть эти Дафны и Фетиды будут мне свидетельницами, профессор! – И он указал на барочный картуш из переплетенных ветвей и плодов.

Там, на стене павильона, уже полтора столетия танцевали нимфы. Позолота с рокайлей давно облетела, а игривая пастель старинной штукатурки выцвела почти до слепой белизны. Профессор взглянул на гипсовые лица, изрытые язвами ружейной пальбы, и покачал головой:

– Вы не понимаете, о чем просите…

– Ах, оставьте! – перебил его Сырб. – Я знаю, что ваша Ложа получила этот секрет от Пражского капитула[2], а тот, в свою очередь, от самого Николя Фламеля![3] Я ведь почти восстановил весь этот этрусский обряд, профессор. Еще в шестнадцатом, там, на рю де Монморанси! Две ипостаси тонкого тела, разъятые в паре отражений, земное бытие, продленное в стеклянном мире ночи et ainsi de suite[4]… Мне нужно лишь Отмыкающее Слово, Sacramentum Reflexis, и вы мне его скажете!

Он чиркнул о каблук спичкой, закурил и скривился:

– А чтоб ты, сука интеллигентская, долго тут не думал…

Не выпуская из челюстей папиросу, Сырб одной длинной рукой по-звериному вцепился девочке в затылок, а другой выхватил из саквояжа скальпель и наискось полоснул ее лезвием по лицу. Дед, бывший настороже, крепко взял профессора за локти. Пока ребенок кричал, он не отпускал его, а затем позволил мешком свалиться в ноги уполномоченного.

– Не заставляйте меня идти дальше, чем нужно, – равнодушно предупредил Сырб, раскладывая на столе свои инструменты. – Вас я пальцем не трону, а мадемуазель освежую заживо, прямо на ваших глазах. Верите мне? Вижу, что да. Итак, профессор?

– Во имя Белой Матроны и ее Рыжего Супруга[5] … – поднял тот седую голову. – Что же вы делаете? Вы человек или зверь?! Хорошо, воля ваша… Нужны два ростовых зеркала. И свеча.

Сырб кивнул деду:

– Apportez, s’ilvousplait![6]

И дед как-то нашел для него в большом пустом доме два зеркала…

– А что было дальше? – спросил я, подтянув одеяло почти до подбородка.

– Ничего, – сказал дед. – Нас он выгнал, а сам заперся с профессором. Латыши мои испугались, и утром я велел взломать дверь. Оба были мертвы. Одно зеркало завешено регланом, а второе повернуто к стене, как на поминках. Я зарыл мертвецов, а усадьбу сжег. У меня ведь все равно был секретный приказ Менжинского об аресте Сырба. Понимаешь, – улыбнулся мне дед, показав жемчужно-белые клыки, – он оказался враг, контрреволюционер, окопавшийся в ЧК. Мы уже почти разоблачили его, но я хотел перехватить еще деникинского разведчика, с которым он шел на встречу…

– А… девочка?

– Девочка? Ее я отпустил, – ответил дед, положив мне на голову шероховатую ладонь так бережно, что я сразу понял – он лжет. – С ней все было хорошо. Endors—toi, monjoligarçon. Faisdebeauxrêves…[7]

Но я не смог сомкнуть глаз и поэтому никаких сладких снов не видел. Медная луна кошкой царапалась в мое окно и протягивала в спальню, как мягкую лапу, полосу света сквозь незадернутые шторы. Там, где она касалась ковра, мерцали ворсинки. В полночь я не выдержал и встал, обняв себя за плечи.

В дедовом особнячке была курительная комната, а в ней двухметровое венецианское зеркало в резной раме, очень старое, взятое, должно быть, из какого-нибудь разоренного прусского фольварка в конце войны. Я прошел мимо него и остановился, чтобы испуганно посмотреть на себя – встрепанного мальчика с распахнутыми глазами в шелковой пижамной куртке. В зеркале еще отражался край каминной полки, угол темной картины и спинка кресла. Я на ощупь поискал на столике длинные сигарные спички и зажег одну, сам не зная зачем. В ее свете я разглядел медицинский несессер. Он был желтой телячьей кожи, с серебряным замком. Обугленный с одной стороны, он будто побывал в огне. Этот саквояж стоял рядом с привычными взгляду антикварными часами, маленьким бюстом Людовика XIV и какой-то еще фаянсовой мелочью вроде тарелок с гербом НКВД. Его словно только что опустила на каминную полку чья-то рука. По ту сторону стекла…

– Де-е-ед! – дурным голосом позвал я, не смея отвернуться от зеркала.

Не знаю, как он услышал меня и оказался рядом, но через несколько мгновений его ладонь легла мне на переносицу, наполовину закрыв лицо. Я схватился за нее и зажмурился.

– Absit! Pereat! – незнакомо, по-волчьи залаял дед. – Vade retro, spectrum! ProUmbra fidem! [8] Пошел отсюда, враг народа, сволочь, недобиток троцкистский! Иди глодай кости в своем стеклянном мире, вредитель! Не будет тебе сегодня крови! Absit! Absit! Нюкта и Плутон!

Он каркающе рассмеялся, как смеялся, бывало, всякой хорошей шутке. Мне послышался слабый шум, похожий на шаги по битому стеклу, затем скулящий плач, и наваждение сгинуло. Я открыл глаза.

Дед взял меня за руку и сказал с веселой заботой:

– Ты почему бродишь среди ночи? Приснилось что-то? Ступай-ка к себе. И не подходи по ночам к большим зеркалам, особенно с огнем. Всякая дрянь теперь живет по ту сторону тени, знаешь ли…

Он подобрал с пола еще горящую спичку, достал из коробки кубинскую сигару и невозмутимо прикурил ее. Затем спросил, подмигнув:

– D’accord, monsieur?

– Oui, biensûr, grand—père,[9]– прошептал я.

Больше я в ту осень у деда не ночевал.

[1] Договорились, мсье? (фр.)

[2] Королевский коллегиальный капитул св. Петра и Павла в Вышеграде (Прага).

[3] Николя Фламель (1330–1418) – французский алхимик, которому приписывают получение философского камня и эликсира жизни.

[4] И так далее… (фр.).

[5] Метафора Луны и Солнца в герметических и алхимических трактатах XV–XVIII вв.

[6] Сделайте одолжение, принесите! (фр.)

[7] Засыпай, мой мальчик. Сладких тебе снов… (фр.)

[8] Прочь! Изыди! … Ступай прочь, призрак! Именем Тени! (лат.)

[9] – Договорились, мсье? – Конечно, дедушка (фр.).