Здесь не шумят

Глава 1

Белым-бело всё вокруг. Тихо. Только машина слегка поскрипывает и гудит. Падает снег. Почти всё занесло. Рулевой выискивает глазами дорогу, где бы проехать, и всё приговаривает:

— Надо бы мать навестить. Давно у неё не был.

А снег всё идёт. Что не тропка, то всегда слепая. Вот сугроб вырос перед нами, такой же белый, как и всё вокруг. Дали задний, выехали. Как змеи вьются и петляют тропки с плохо намеченной колеёй. То там, то здесь не проехать. Рулевой ругается, опять даёт задний, и приговаривает:

-Мне бы мать навестить. Так, на минутку.

У дороги что-то движется. Кажется, собака. То ли чёрная, то ли нет – облеплена вся снегом. Высунула язык и дышит.

— Собака, — говорю я, — не задень.

— Угу.

А тропка всё не находится. Запорошило снегом округу, не видать ни деревца, ни холмика. Будто ослеп, и всё кругом ослепло. Сравнял снег и небо и землю. Всё сшил своими белыми нитками – уж не разберёшь, то ли едешь, то ли летишь по небу.

— Мать бы навестить, — говорит мой друг. Он давно у неё не был. Пора бы в гости. Пора.

Подъезжаем. Высокий забор и калитка. Ждёт ли мать? Конечно. Она всегда ждёт. Всегда рада, что бы ни произошло.

— Зайдём — не шуми, — говорит мне друг, — нельзя.

Заскрипели петли, заныли.

— Кто это? – спрашиваю.

— Это брат мамин, — продолжает друг, — Фёдор Степаныч. В былое время на заводе работал. Да щас уж нет ничего. Развалилось всё. Бывало, помню, сядем с ним… А это вот тётка моя…

Я иду следом, киваю и слушаю. Про тётку, про сестёр и братьев. Про всю родню.

— Ты только не шуми, — говорит мне друг, — нельзя.

Хочу спросить, почему нельзя, да не успеваю. Слушаю про родню, про людей, про былое.

— А вот и мама моя. Надежда Константиновна.

Подходим ближе. Женщина с тонкими и правильными чертами лица. Светлые волосы и открытый взгляд. Цветная фотография на мраморном надгробии.

— Все здесь лежат, — говорит мне друг, поправляя венки, — вся родня моя. Все мы тут.

Вдалеке ходит фигура. Когда она появилась? То ли сейчас, то ли сразу как вошли. Я её не заметил. Увидев её, друг повернулся ко мне:

— Ты не шумел? Нет? Уходим.

Разворачиваемся, снова идём мимо родственников. Вокруг всё кресты да надгробия.

Дёргаю за ручку автомобиля. Не открывается.

— Ключи, — говорит друг, ощупывая карманы, — ключи оставил. Где-то в снегу. Скоро вернусь.

Он исчезает за проржавевшей голубоватой калиткой с облупившейся краской, и становится совсем тихо. Ни ветра, ни голосов. Покойно и мягко.

Время идёт. Минута, другая. Изо рта выплывает пар. Стою, жду. Никого. Наконец, решаюсь идти. Скрип калитки вспугнул ворона, но он не обронил ни звука. Только зашелестел крыльями.

Нельзя здесь шуметь.

Осматриваюсь. Кресты да надгробия. Никого.

— Денис! — кричу, — Денис!

Тишина. Ничего в ответ. Иду по тропинке. Меня провожают осуждающие взгляды, что смотрят с фотографий покойных. Стараюсь не смотреть на них, петляя между усыпанных цветами могил.

— Денис, ты где?

Из-за надгробий появилась фигура. Та, которую мы видели. Теперь она ближе, и я могу её разглядеть. Старый мужчина в длинном, чёрном пальто и чёрной широкополой шляпе. Он стар. Он двигается ко мне. На его поясе чуть слышно звенят ключи. Я иду навстречу. В воздухе появилась лёгкая дымка. Откуда? В руках дрожь, но она не от холода.

— Извините, — говорю, — вы не видели здесь моего друга?

Старик передаёт мне ключи и поднимает голову. Он бледен. Его рот зашит чёрными нитками.

Здесь нельзя шуметь. Нельзя.

Страх заставляет меня отвернуться. Старик исчез, словно и не было. Ни следов, ни скрипа шагов. Оглядываюсь. Калитка приоткрыта. Денис уходит, ища меня взглядом, но не видит. Бегу к выходу. Снова скрип.

Пустота.

Тишина.

Тихо падает снег.

Машины нет. Никого нет. Ничего нет. Всё белым бело. Я подношу руку ко рту и чувствую толстые нитки. Рот стянут. Хочу закричать, но нельзя.

Здесь шуметь нельзя.