Зазеркалье, или путь в царство мертвых надежд

Глава 1. Никто из ниоткуда

Смерть отца омрачила Чарльза Нортона. Он не поверил письму доктора Уэверли о кончине родного человека в ночь на 21 октября 1879 года. Юноша жил мыслью, что смерти не существует, это страшная сказка.

Но убедительный тон письма спустил Чарльза с небес. Он признал почерк доктора, сел в экипаж и за ночь добрался до окрестностей родного поместья. Он высадился неподалеку от дома и отправился в поместье пешком, оттягивая жуткий момент в жизни.

Чарльз наблюдал за потускневшими полями, за облезлыми деревьями и вспоминал лучшие годы, проведенные в поместье. Ступая на чахлую листву, он погружался в мир детских фантазий. Книги его отца — единственные заоблачные страны, где он путешествовал по нескольку раз. Вместе с отцом они участвовали в походах Ганнибала, переживали за жизнь Данте, восторгались смелостью мушкетера Эжена Барбье и проворностью сорванца Жана.

Отцу Чарльза, Вернону Нортону, завидовали писатели, поэты, художники и остальные, кому посчастливилось стать творцом. Неунывающий Вальтер Скотт соревновался с Нортоном и надеялся, что победит его сюжетом и слогом. Никто не одержал над писателем победу.

Благодаря любви к творчеству Чарльз Нортон жил беспечно, дружил с героями книг на протяжении детства и юности, пока не отправился учиться на адвоката в ненавистный ему университет.

После воспоминаний он остановился перед родным домом. Поблекшие взгляды окон с двух этажей встретили угрюмого Чарльза. Мятежный дух писателя испарился, сады увяли в осенней меланхолии. Чарльз поднялся по мертвым ступеням, постучался в дверь, дожидаясь привычного гогота дворецкого.

Дверь открыл незнакомый немолодой мужчина с бледным исхудавшим лицом.

— Позвольте вашу трость и шляпу, сэр, — попросил незнакомый дворецкий.

Для своей работы он выглядел неуклюжим, неуверенным, но искренним и податливым.

— Прошу прощения, но кто вы? — спросил Чарльз.

— Меня зовут Грир, я ваш дворецкий, сэр, — представился Грир.

— А где...

— Он взял расчет, сэр. Извините, сэр. Но после той страшной ночи мы готовимся к процессии. Я отвечу на ваши вопросы немного позднее. Простите, сэр, — откланивался покрасневший Грир.

Чарльз вдохнул запах родного места, всматриваясь в темные тона дубовых панелей. Он брел мимо картин: портретов родных, пейзажей поместья Нортонов и батальной живописи. Затем отправился на второй этаж и зашел в кабинет отца.

Книжные полки облицовывали стены кабинета, рабочий стол находился у окна и ждал хозяина. Чарльз задумался, взяв испачканное чернилами перо.

— И точка не поставлена, — убедился Чарльз, зная, что отец недавно работал над новыми рассказами.

Рядом с пером лежала раскрытая книга Данте Алигьери «Божественная комедия», на которой было подчеркнута строчка: «Девятый круг. Пояс Толомея».

Единственное, чего никогда не было в кабинете — высокой мебели в центре комнаты, покрытое пыльной простынею. Чарльз сдернул скатерть, и перед ним возвысилось зеркало, обрамленное деревянной рамой. На верхней рамке выделялись вырезанные неровные слова: «Memento mori».

— Эй, сэр-дворецкий, где вас черти носят! — раскатился бас в холле.

Чарльз содрогнулся. Он вышел из кабинета и лицом к лицу встретился с невысоким, тучным господином с длинными торчащими усами. Призывая дворецкого, он размахивал ручищами, словно кузнец двумя молотами.

— Эй, дворецкий! — громыхал незнакомец.

— Сэр! — крикнул Чарльз на усача.

Незнакомец огляделся, быстренько поправил свою блузу, вытер вспотевшие руки о штаны и последовал к Чарльзу.

— Прошу простить, — смиренно начал усач, приближаясь к юноше вплотную, — нынче мы не ели утром, вчерашнее происшествие поставило нас на уши, и мы даже не спали...

Чарльз молчал. Он всматривался в нового незнакомца: большая копна темных волос и хорошие манеры не сочетались с деревенскими повадками. В голове юноши закрутились подозрения по поводу неизвестных людей, жившие в доме.

— Кто вы? — спросил Чарльз.

— А, прошу простить, — сконфузился усач, — меня зовут Жак. Я — конюх вашего покойного отца.

— Где Альберт? Ведь он был конюхом.

— К сожалению, месяц назад он скончался.

— Много ли здесь новых людей?

— Сэр, здесь все новички. Многие из ваших старых слуг ушли. Сейчас здесь живут четверо: дворецкий, его помощник, повар и я.

Жак виноватым взором сверлил Чарльза, будто хотел в чем-то признаться юноше.

— Вот незадача! Мне нужно уходить! Извините, сэр, лошадь ждет меня, — попрощался Жак.

Чарльзу не понравились перемены, считая их подозрительными. Покойный отец ни разу не упомянул новых слуг в письмах. Чтобы найти ответы на вопросы, он отправился к другу семьи Нортонов, доктору Джону Уэверли.

Он спустился по лестнице, где его ожидал дворецкий Грир. Своими худыми и бледными руками он подал плащ и шляпу.

— Прикажете подать вам лошадь, сэр? — поинтересовался Грир.

— Нет-нет, — отмахнулся Чарльз, не доверяя слуге, — пройдусь, здесь совсем рядом.

Уэверли жил в уютном домике на окраине города, вел образ жизни типичного провинциальной тихони.

Кроме Джона Уэверли, Чарльзу некому было обратиться. Уэверли встретил юношу, зажав его в сочувствующем объятии.

— Мой мальчик, ты один? — спросил Уэверли.

— Да, у меня к вам очень много вопросов...

— Тише, тише. Успокойся, Чарльз, — отрезал Уэверли и пригласил юношу в дом.

Они расселись в теплой и тихой гостиной, запах недавнего обеда пробудил в Чарльзе аппетит. Доктор закурил трубку и спросил у Чарльза:

— Что тебя беспокоит, мой друг?

— Сэр, отчего умер отец и кто эти слуги? Почему я о них ничего не слышал?

— Давай по порядку. Твой отец скончался от удушья. Я до сих пор отчетливо помню, как хрипы доносились из его кабинета. Я вошел и увидел, как он дергался в конвульсиях и не мог выговорить ни слова, только взгляд говорил, что его убивают.

— А те новые слуги?

— Вот они вызывают подозрение, — прошептал Уэверли, набивая мясистыми пальцами трубку. — Кто они, откуда, что делают в таком количестве? На все вопросы твой отец отвечал расплывчато и с раздражением. Тогда он начал меняться в поведении и речи. Вместо мягкого голоса, раздаются только резкие и громкие выпады, как выстрел из пушки, а телодвижения стремительные и точны, как взмах рапиры... Уэверли рассказывал увлеченно, со свойственным ему талантом рассказчика. Он ходил по гостиной, не находя покоя.

— Но что все погубило его? Что вы думаете? — перебил Чарльз.

Доктор Уэверли остановился и ответил:

— Создавалось впечатление, что его кто-то душил. Он размахивал руками перед собой и на кого-то с яростью смотрел. Да-да, именно с яростью, какой никогда у него не видел и что, в принципе, ему не свойственно. Такая картина полностью меня лишила сил и ума. Никогда такого не видел.

— Может он отравился?

— Глупости, Чарльз! — отсек Уэверли. — Кто его станет травить, даже маленькой чашки не было в кабинете. Те слуги? Вряд ли. Они слишком ограничены в таких познаниях.

Глава 2. Откровение

Чарльз заперся в кабинете отца в надежде найти ответ в рукописях покойного. Погружаясь в тексты отца, юноша понимал, что за ними кроется большее, способное выйти за рамки разумного и вовлечь в хмель фантазий автора. Чарльз гневался, когда отрывался от романов. Он напоминал себе, что бесполезно уходить в прошлое. Отец мертв, он остался один на один с подозрительными людьми в поместье. Чарльз хотел их выгнать, но боялся потерять из виду, думая, что они косвенно повлияли на трагическое событие.

Углубляясь в черновики, сын великого писателя проливал слезы и жалел, что не принимал главного участия в его творчестве. Он почувствовал себя виноватым, вспоминая расставание с покойным отцом.

Вернон Нортон слыл нелюдимым одиночкой, подпускавший к себе людей близкого круга. Вернон отдалялся от людей и впадал в полусон, когда брался за перо. Он желал той жизни, которая написана им, где живет истина, благородство. Однако только немногие разделили радость увлечения Рона.

Родные наблюдали за странностями Вернона: во время работы над первой книги он общался со своими героями, подписывался их именами и умело вживался в их характер, затем актерские привычки вжились в новое русло писателя.

Когда он писал о благородном и храбром мушкетере Жаке Барбье, то готов был поколотить любого негодяя, но сам Вернон никогда не поднимал руку на людей и порицал любое насилие. Работая над повестью о Данте, писатель превратился в угрюмого и замкнутого человека. Живое и доброе лицо превратилось в холодную маску. Гнетущие мысли вылетали из уст, а радостные глаза превратились в стекла.

И так продолжалось до конца жизни. Чарльз не терпел неудобства от отца, он жил с ним и радовался жизни.

Странно, что писатель не оставил за ни одного дневника. Ни одной страницы о личной жизни, только его произведения.

От недосыпа и волнений юноше слышались тихие голоса в помещении. Чарльз вскочил со стула, выглядывал в окна, запер дверь и уселся в кресле. Злоба не отступала. Чарльз не воспринимал действительность. До раннего утра Чарльз спорил с собой, пока не уснул.

— Мистер Нортон, — настойчиво стучал в дверь Грив, — вас хочет видеть доктор Уэверли.

Юноша обрадовался встрече, разговоры с другом отца поддержат пошатнувшийся рассудок.

Уэверли выглядел подтянутым и бодрым. Однако глаза не скрыли печаль.

— Доброе утро, мой мальчик! Весь помятый и сонный, плохо спал? — прошептал Уэверли.

— Да, но сейчас не об этом, что вас побеспокоило? Я вижу, вы не в себе.

— Вчерашний разговор… Вчерашний разговор натолкнул меня к сегодняшней встрече.

Уэверли запнулся и оглянулся в сторону Грира, стоявшего в холле. Чарльз взял под руку доктора и отвел в кабинет отца.

— Продолжайте, здесь нас никто не услышит.

— Вот что, Чарльз, — опять прервался Уэверли, — Я уверен, что твоего отца убили. Сегодня утром я присутствовал при вскрытии и убедился, что синяки на шее остались от удушья. Прости, я посчитал своим долгом рассказать тебе обо всем.

— Я помню, вы говорили, как отец задыхался и не мог выговорить ни слова, — насупился Чарльз.

— Да-да, страшно вспоминать, — проговорил Уэверли, — но мои коллеги отказались констатировать факт убийства.

Они пожали плечами в ответ моим свидетельствам. Они готовы назвать это новым видом заболевания, но никак не насильственной смертью. Видимо, никому не хочется брать на себе такое мистическое дело.

Уэверли замолчал, он подошел к зеркалу и провел рукой по раме.

— Твой отец никогда не снимал простынь, — добавил Уэверли, — словно он хранил там секреты. И правда, зеркало все видит и знает повадки хозяина. Зеркало — главный свидетель этой ночи.

— Скажите, пожалуйста, доктор, — начал Чарльз, усаживаясь напротив собеседника, — где были слуги в момент смерти отца.

— Они были на прежних местах, тот слуга встретил меня у двери и провел в комнату.

— Он видел тоже, что и вы?

— Конечно, он впервые за год работы показал эмоции! Он был так напуган, что закричал и просил конюха и повара помощи! Это выглядело совсем странно, будто они были родными людьми. Все слуги ходили, как мраморные плиты, они чего боялись и все думали об одном, поскольку никто не проронил ни слова. Только подумайте, какая тайна блуждает в этих стенах.

— Вы можете предположить, что именно слуги приложили к этому свои руки.

— Нет! — воскликнул Уэверли. — Никогда такое не подумаю после увиденного, но ради истины, я помню, как Грир каялся и винил себя.

— Значит, тут присутствовал кто-то иной…

— Не знаю, мой мальчик. Чем больше углубляешься в эту историю, тем больше вопросов и страха нагоняет она.

Через два часа Чарльз остался один в кабинете. Ни еда, ни жажда не мучила молодой организм, кроме жажды любопытства, пробуждающая рвение к истине.

Днем он покинул комнату и бродил по дому. Никто не посмел его побеспокоить, словно видели бурю и помешательство молодого человека.

История последних дней давила на голову и вызвали боли в висках. Недоверие, страх, таинственность окружили Чарльза, не давая возможности уйти из проклятой реальности. Нетерпимая мигрень повалила юношу в постель. На стуки и просьбы Грира он не отзывался. Он нашел свое чистилище, покрытый густым туманом сновидения.

Глава 3. История не заканчивается

— Доверие… Только доверие спасает людей от предательства… Большинство людей ссорятся и предают друг друга только из-за недоверия, — звучал во сне голос отца.

Юноша утратил осязаемость окружения. Он чувствовал присутствие Вернона Нортона. Чарльз готовился к пробуждению, тело налилось свинцом. Оно не слушалось юношу, он слышал прерывистое дыхание и торопливый ритм сердца. Чарльз пытался встать. Безуспешно. Он парализован.

Страх проник еще глубже и довел юношу до истерических воплей, слышимые только им. Чарльз с трудом шевелил рукой, лежащая рядом с его ртом. Он решился укусить её и любым способом пробудится от кошмара. Он волочил ею перед лицом, кусая пальцы. Не помогло. Он брыкался в постели, кричал и задыхался.

— Отец! — удалось Чарльзу победить немоту.

За окном проглядывалась глубокая ночь.

За дверью послышались тихие шаги.

Чарльз подошел к порогу. Слух не подвел: шаги удалялись от комнаты. Нортон выглянул. Из приоткрытой двери он заметил, как слабое пламя свечки погружалась во мрак коридора. Нортон достал из кармана камзола револьвер отца и последовал за таинственным гостем. Он вышел к лестнице и приметил след у порога кухни.

Нортон спустился к двери и прислушался к разговору.

— Пора бы нам ему донести правду, — шептался усач.

— И что он скажет? Объявит нас сумасшедшими и все пропало, — не согласился повар.

— Он не настолько глуп, как вы думаете! — возразил ребенок.

— Несомненно, но такое ни один человек не примет за правду, а доказать её будет куда сложнее, — сомневался Грир.

Чарльз насчитал четверых «заговорщиков» и приготовил револьвер. Настало время взять в плен «заговорщиков».

— Нам нужно его задержать, чтобы никуда не убежал, — сказал Грир. — Нам придется применить насилие…

Последняя фраза вывела Чарльза из равновесия. Он влетел в кухню, держа под прицелом ошарашенных слуг.

— Только насилие буду применять я, если не признаетесь, что вы убили моего отца! — закричал юноша.

Оружие дрожало в руках, палец невольно соскальзывал с курка. В комнате горели несколько свечей, Чарльз не разглядел в темных углах двух слуг.

— Вот сумасшедший! — раздался яростный отклик усача. — Мы ценим твоего отца, и ведь он вдохнул в нас жизнь!

— Не неси ерунды! Признавайся! — задрожали руки Чарльза.

— Чарльз, поверь Эжену! — умолял слуга.

— Эжен!? Так ты еще обманул меня! Ты назвался под чужим именем!

Паника вырвалась наружу, она наводила страшные мысли. Кто-то желал сбежать сейчас же, а кто-то и выстрелить в злодеев. Худенький мальчишка вышел из тени.

— Пожалуйста, убери это, — умолял мальчик.

После повар вынырнул из темного угла и медленно направился к Нортону.

— Оставь оружие, не пугай нас, — вежливо просил Филипп.

Хладнокровие повара поверг в недоумение Чарльза.

— Ни с места! — крикнул Чарльз и выстрелил в потолок.

От грохота Чарльз не выронил револьвер, остальные зажали уши и отошли к стене. — Сейчас вы пойдете в подвал, и будете ждать прибытия Скотланд-Ярда! — повысил юноша тон. — За мной!

Все последовали его приказу. На лицах пойманных был изображен страх и непонимание происходящего.

— Что еще за Скотланд-Ярд!? — спросил Эжен.

Его друзья пожали плечами. Чарльз приказал повару открыть дверь подвала.

— А теперь, все спускаемся внутрь и ждем своего суда, — изрек Чарльз.

Когда они спустились, Чарльз закрыл дверь и повесил замок.

Он несколько минут стоял перед дверью подвала. Юноша не поверил, что задержал четверо опасных преступников.

Осталось надеть сюртук, запрячь лошадь и отправиться в город за сержантом Уотсоном.

Свой сюртук он оставил в комнате отца, затем неспешно поднимался по лестнице. Внутри все кипело и закрутилось, не давая оправиться от случившегося. Звон в ушах от выстрела до сих пор не давал Чарльзу сосредоточиться.

— Я мог убить его, — терзал себя Чарльз. — Я не способен на убийство, пусть суд решает их судьбу; свое дело я сделал.

На улице светлело. Окна кабинета Вернона Нортона, обращенные к солнцу, поглощали первые лучи солнца. Юноша схватил сюртук и пошел к выходу.

— Чарльз! — раздался глухой звук в комнате, словно из закрытого гроба.

Чарльз обернулся и никого не увидел. Сославшись на усталость, он переступил порог, и снова раздался знакомый мягкий голос:

— Чарльз!

Вслед послышались другие голоса:

— Помоги… Открой… Спаси… Твой отец…

Чарльз встревожился. Неужели он потерял рассудок?

Он осмотрел комнату и никого не нашел. Он понимал, что голоса крутились именно в кабинете писателя.

Настигший стук напугал юношу. Кто колотил по стеклу, но у окна никого не было, тем более кабинет находился на втором этаже. Чарльз обратил внимание на зеркало. Пульс в висках отдавался колокольным звоном, а сердце ударами молота.

Он подошел к большому, с его роста, зеркалу и дернул простыню.

Чарльз закричал. В зеркале отражался не он. В нем заточен Вернон Нортон! Живой, похудевший, с заросшим лицом. — Чарльз! Господи, спаси меня! Дай мне руку! — умоляюще просил отец, притрагиваясь к стеклу.

Глава 4. Никто из ниоткуда

— Вот и помогли его сыну! — отчаивался Эжен.

— Успокойся, мы выломаем дверь, она не такая крепкая, как кажется, — не унимался повар. — Мы проиграл битву, но не войну.

— Прекрати, Этан, — сказал Грир. — Пусть он сперва уйдет, только потом выломаем и уедем отсюда.

— Тихо! — крикнул мальчик. — Послушайте!

Они услышали глухие голоса, по стенам подвала пробежала дрожь.

— Помоги… Открой… Спаси… Твой отец… — слышали слуги голоса.

Затем последовал крик Чарльза. Эжен вскочил с ящика и в бешенстве замахал руками.

— Надо его спасти, это ловушка!

Он с Этаном навалились на дверь и с третьей попытки они ее выломали. Эжен с грохотом упал вместе с дверью, а Этан удержался на ногах и через секунду побежал на второй этаж.

Этан открыл дверь. Он узрел, как Чарльз тянул руку к серой воронке, вращающаяся в зеркале.

— Остановись, несчастный! — попросил он и побежал к юноше.

Этан схватил его за талию и отвел от зеркала. Чарльз не сопротивлялся, словно его одурманила лихорадка. Только пустые глаза смотрели в воронку. Когда Этан вывел его в коридор, юноша потерял сознание.

Прибежавший слуга взвалил заботу юношу на себя. Этан вернулся в комнату и накрыл зеркало простыней. Последнее, что он увидел в нем: озлобленное лицо Вернона Нортона с черными глазницами.

Чарльза уложили в постель.

— Жан, запри кабинет и верни мне этот ключ, — велел слуга, отдавая небольшой медный ключ ребенку.

— Теперь он нам поверит после увиденного, — торжествовал Этан.

— Твоими устами, мой друг, — поддержал Эжен.

— Нелегко ему будет переварить произошедшее, — вздохнул Грир.

— Пора нам избавиться от этих дурацких имен, — возмутился Эжен.

— Вот проснется наш юный адвокат тогда и поговорим.

Жан прибежал обратно с ключом.

— Зеркало трясется, — сказал он.

— Я тебе велел закрыть дверь! — возмутился слуга.

— Я даже не заходил туда, только послушайте, — просил Жак.

Слуги утихли и прислушивались к дребезжащему звуку.

— Плохой знак, — сказал Эжен, — очень плохой!

— Успокоится, — пояснил Грир, — сейчас надо заняться нашим другом!

— Он скоро проснется? — спросил мальчишка.

— До вечера проспится, а пока идем по своим делам. Я позабочусь о нем, — засуетился Грир.

Оставшийся день прошел в апатии. Кроме Грира, никто не справлялся со своими обязанностями: все валилось из рук Эжена и его работника, а Этан состряпал отвратительный ужин.

Тягостная атмосфера дома повергла жителей в уныние, даже огонь камина не рассеял в гостиной сгустившийся мрак. Персонажи судили по поведению Данте тяжесть дела. Флорентиец бродил по коридорам со свечой в руках и выдавал меланхоличные стихи о жизни, любви. Вернон Нортон описал Данте как помешанного человека, утративший рассудок после путешествия в Аду. Страх вновь оказаться среди грешников толкали на неоправданные поступки и замкнутость. Если Эжену удалось утихомирить пыл Данте, то второй засиживался в своем уголке по нескольку дней без пищи и воды.

Эжен старался держать всех под контролем, однако опыта и знаний в мистическом Зазеркалье ему не хватало. Смекалка работала на поле боя, но теряла силу перед царством мертвого мира.

Днем следующего дня четверо друзей с волнением ждали пробуждения Чарльза.

— Жаль, что он пропустит эту красоту, — сказал Эжен, всматриваясь в окно.

За пределами дома поле и леса утопали в вечерних лучах, ветер ласкал кроны деревьев, словно нежные касания женщины. Багровые тона неровно окрашивали поле. Сумрак подкрадывался к горизонту.

— И правда, Эжен, это прекрасно, — пролил слезу Этан, — но сейчас красота спасает на один миг, когда наш друг страдает, видишь, как капли пота стекаюсь со лба?

Чарльз закашлялся и открыл глаза.

— Наконец-то! — буркнул Эжен. - господи, а глаза-то мутные.

— Боже! — уставшим голосом молился Чарльз.

— Тише, тише, — успокаивал Грир.

— Что? Как вы выбрались?

— Успокойся, ты разве не помнишь, как поднялся на второй этаж?

Нортон не ответил. Он погрузился в себя, блуждая глазами.

— Да… Да… Что-то… Точно, зеркало, — ответил Чарльз, — мой отец… Он жив…

— Нет, Чарльз, тебя обманули! — убеждал в обратном Эжен. — Твоего отца задушили, твои подозрения не были ложными, но ты ошибся насчет нас. Доверяй нам или шагай к нему самостоятельно. Знаю, что тебя окружает бред. Но бред реален, как и нытье Данте.

— Так кто же поднял руку на него? — прослезился юноша. - Кто тронул моего папу?

— Это неизвестно, мы бы выяснили, но ты сидел в кабинете отца все эти дни. Только там мы можем узнать тайну, — сказал Грир.

— Может мы признаемся? — предложил мальчишка.

Остальные вздохнули, не зная, как подобрать слова, будто скрывали нечто серьезнее, чем убийство Вернона Нортона.

— Знаешь, Чарльз, иногда мир кажется совсем иным и пугающим, — начал Эжен, — для тебя это прозвучит странно, но мы не настоящие…

— Эжен не лжет, — подхватил слуга.

— Кто вы? — спросил Чарльз.

— Никто, — ответили все хором.

— Откуда вы?

— Из ниоткуда.

Растерянный Чарльз путался в их признаниях. Подобные ответы возмутили юношу.

— Для начала мы назовем свои имена, а ты вспомнишь нас, — предложил повар и первым назвал свое имя, — Меня зовут Этан… Я — авантюрист из Лондона эпохи Карла 1.

— Меня зовут Эжен Барбье, — представился усач, — я мушкетер из роты де Тревиля. Преданный слуга королю. Но поскольку твой отец создал меня, то для меня он такой же король. Моя преданность - твое оружие.

— Я — Жан! — улыбнулся мальчишка.

— Меня зовут Данте, — выступил дворецкий, — Данте Алигьери — герой повести Нортона «Жизнь Данте». Это я прошел через Ад и Чистилище.

— После того, что я увидел в папином кабинете, скорее, поверю вам, — прошептал Чарльз.

— Оказалось это куда проще, — вздохнул с облегчением Эжен.

— На как вы появились здесь?

— Это все из-за зеркала, — пояснил Этан, — все произошло в прошлом году, именно в эти дни. Мы помним, как уставших до смерти распределили нас по комнатам. Я помню вспышки…

— Меня нашли пьяным у лестницы, — засмеялся Эжен, — в конце романа я напился и в таком состоянии посетил ваш мир. А моего коня нашли неподалеку от сада.

— Я единственный, кто находился в более отчетливом сознании, — с гордостью сказал Данте, — я вышел из Рая и попал к вам, но перед этим меня ослепила вспышка.

— Зато наш Жан спал в конюшне, — указал на мальчишку Этан. — Вот так странно мы появились в твоем доме.

Слуги Чарльза оставили одного в спальне. Юноша воображал себя сумасшедшим Бедлама. Голова мутилась от блуждающих картин перед глазами: пестрый цвета окрашивали убранство комнаты, искажались картины на стенах, стены косились. Ни сон, ни явь, а дурачество разума. Персонажи книг соприкоснулись с действительностью.

Мысли юноши швырялись от одной крайности сумасбродства к другой. Сознание Чарльза рисовало сцену со встречей с мистикой зеркала, и будил слезы бедного сына, который с трудом смирился со смертью отца. Юноша ощутил слабость своей личности и беспомощность положения.

— Что делать? — спрашивал Чарльз в пустой комнате. — Я сошел с ума, фантазии добили меня, надо избавиться от рукописей и забыть об отце.

Обескураженный юноша взял свечу и вышел в пустой и прохладный коридор с молчаливыми портретами на стенах.

Свеча освещала написанные лица на холстах. Чарльз заметил, что люди смотрят на него рисованными глазами; вместо обычного взгляда в него сцепились искаженные злобой существа, утратившие человеческие черты.

Испуганный юноша оторвался от зрелища и уставился в дальний непроглядный край коридора. До кабинета отца осталось двадцать шагов. Однако вместо двадцати шагов Чарльз прошагал сорок, а потом еще пятьдесят.

Скопившийся воск свечки капал на ковер и босые ноги Чарльза. Он шел по нескончаемому пути.

Портреты исчезли, двери захлопнулись, стены надрывно и со скрипом теснились друг к другу, словно влюбленные. Оказавшись в ловушке, в груди затрепетало сердце и прерывистое дыхание наводило панику. Руки задрожали. В комнате запахло сыростью и гнилью. Стены прижимали беднягу с четырех сторон.

Чарльз испустил страшный крик. Свеча упала, оставив юношу в гробовой темноте.

Объятый тьмой юноша ощупывал стены. Он звал слуг и отца. Он не мог пошевелить руками. Вместо криков из глотки доносились хрипы, силы Чарльза иссякли, и он не потерял сознание.

В течение трех ночей Данте, Этан, Эжен и Жан дежурили у постели юноши. Они не забудут, как выбежали на крики Чарльза, бившегося в тряске на полу коридора.

Юноша не просыпался. Обливаясь потом, он время от времени бредил о призраках, стенах, которые его не сдавили.

— Если он не очнется, то помрет! — сказал Жак, придерживая Чарльза в постели, не давая ему упасть.

— Я не знаю, что будет, — пожимал плечами Данте.

— Видимо, это зеркало свело с ума, — предполагал Этан, — после встречи с ним он явно не в себе. У Зазеркалья странная логика.

Чарльз чувствовал себя изможденным. После пережитого ужаса его донимали голоса, бормотавшие нескладные фразы.

— Воды, — вырвалось у Чарльза.

Эжен поднес к губам Чарльза стакан воды, придерживая промокшую от жара голову. Когда силы оставляли юношу, он вновь погружался в забытье.

— Он что-то говорил? — спросил Данте.

— Просил воды, завтра он очнется, вот увидишь!

— Наивный. Зазеркалье никого просто так не отпускает.

— Что поделать, мне не суждено измениться, как и тебе. Вернон Нортон написал нас такими, какими мы являемся. Я — наивный, ты — холодный, Этан — сентиментальный, Жан — пугливый.

На следующий день обитателей дома всполошил радостная новость.

— Он проснулся! — раздался голос Этана в коридоре.

Юноша всматривался в окружение, узнавая комнату и лица своих сиделок. Данте и Этан принялись его кормить и поить, чтобы больной вернул себе бодрость. Эжен ему рассказывал, что произошло за время отсутствия.

— Твоего отца похоронили неподалеку, врач тоже посещал тебя.

Питался Чарльз прямо в постели с подноса.

— Что со мной произошло?

— Мы ничего тебе сказать не можем, нашли тебя лежащего в коридоре, — говорил теперь за всех Данте.

— Сколько дней прошло?

— Неделя, я надеялся, что не выкарабкаешься.

— Боже, не надо об этом! — умолял Чарльз, отодвигая поднос с объедками.

— Ты что-нибудь помнишь, Чарльз?

— Да, я от шока собирался сжечь библиотеку отца.

Эжен схватился за волосы и пригрозил ему:

— Только посмей подумать об этом! Я теперь понял, кто тебя извел в эту ночь!

— Что? — напугался Чарльз.

— Эжен, прав, не думай бороться темными силами в твоем доме примитивными способами. Мы сами пытаемся одолеть их целый год.

— Какие силы? Я думал, что только зеркало не дает нам покоя.

— Зеркало — это дверь в Зазеркалье. Там живет все мертвое.

Данте объяснил, что, по словам покойного Вернона Нортона, они пришли в реальный мир именно через это зеркало, которое досталось им по случайности.

— Он очень обрадовался! — подхватил Эжен. — И начал с ним заигрываться! Там появлялись не только умершие родственники, но и все, кто отдал богу душу. Он звал королей, звездочетов и нас. А потом появился его друг Оливер. Он взял зеркало и… Оно его поглотило.

— Твой отец пытался вырвать его из плена, — подхватил ноту повествования Этан. — Тщетно. Ничего у Вернона не вышло. Как ни прискорбно, твой папенька и его дружок тронули творение некого Фауста... Мне позднее удалось выяснить, что старый алхимик сотворил зеркало.

— Боже! Вот почему я встретил там отца! — осознал Чарльз.

— Все правильно, мой мальчик, — внезапно улыбнулся Данте, поправляя ему одеяло, — теперь отдохни.

Они закрыли за дверь, и Чарльз вновь остался наедине с пустотой. После злополучной ночи ему стало не по себе. Солнечный день не развеял ни сомнения, ни страх, не придал надежды.

Глава 5. Memento mori

Моросивший дождь насытил поместье скверным настроением. Чарльз стоял у входа с доктором Уэверли. Они и остальные присутствующие, одетые в черные цвета ждали, когда вынесут гроб. Четверо мужчин несли на своих плечах гроб темного цвета.

Они аккуратно спустились и остановились рядом с Чарльзом. Внутри гроба раздавались глухие звуки. Затем послышался стук. Крышка откинулась и плюхнулась перед Чарльзом.

Вернон Нортон поднялся и уставился на сына. На лице усопшего застыла искаженная улыбка. Потухшие и загнившие глаза метали в него искры.

Чарльза настиг животный страх. Крики нещадно драли глотку. В ушах пульсировало давление, тело не подчинялось. Парализованный юноша мычал и пытался позвать на помощь.

— Господи! — влетел в комнату Этан. — Данте! Эжен! Жан! Воды!

Несчастный беспомощно шевелил одной рукой и лепетал. Но по интонации и содержанию слов можно разобрать призыв о помощи.

— На него наложили проклятие! — испугался Данте. — Как иначе объяснить все козни невиданных врагов!

Они успокоили юношу и уселись вокруг его постели.

— Я могу говорить, — отозвался Чарльз.

— Хорошо, теперь никто не отойдет от тебя, мы не совсем уверены, что происходит здесь, потому будем тебя охранять, — поддержал Жак.

— Спасибо, мой друг, как в конце романа, — улыбнулся Чарльз.

— Да, — прослезился Жан, — но боюсь, мы не вернемся в свой мир.

— Я вернусь, — прошептал Эжен. — И не говорите подобной ерунды.

— Я всегда хотел прикоснуться к вам, — сказал Чарльз, — мне в университете было совсем тоскливо. Без атак на английские батальоны я засыпал от тишины, без путешествия по Аду совсем не видел трудностей и страданий, словно мою жизнь заволокла серая пелена, огородившая меня от интересной жизни.

— Правильно, эти школы только портят людей! — отозвался Эжен.

— Болван, ты даже писать не умеешь, — посмеялся Этан.

— Маршал д’Артаньян тоже писал так себе, но прославился как отчаянный и смелый мушкетер!

— Схлопотал пулю в голову, когда командовал солдатами всего несколько дней.

— Несколько дней славы дают бессмертие!

Страдания юного Чарльза закончились. Наступила пора апатии, освобождавшая внутреннее состояние от напастей судьбы.

Через три дня он отправился на кладбище. К отцу.

Около часа он стоял над могильной плитой. Ни слез, ни слов не проронил Чарльз. Он опустошен и эмоции покинули тело, позволяя думать обо всем, не стесняясь моральных притеснений. Но никакие идеи не посещали его голову. Он натянул воротник, поковырялся тростью в земле и отправился обратно домой.

— Мне не отдых нужен, а истина! — сказал себе Чарльз. — Бесполезно просить от остальных помощи, — прошептал юноша и удалился в свой дом.

Пока Чарльз добирался до дома, его не покидала отрешенность от повседневности.. Звуки, доносившиеся из дома, обеспокоили юношу. Вслед за ними вылетел бас Эжена:

— Снеси это зеркало во имя бога и короля!

— А потом получим от него же, как Чарльз! — отбивался Этан.

Чарльз влетел в холл, где четверо друзей что-то обсуждали.

— Ах, мой мальчик, — встретил Данте юношу. — Образумь Эжена, нам не стоит портить зеркало, пока мы не найдем ответы!

— Эжен, теперь я хозяин этого дома и приказываю не трогать это зеркало, — не растерялся Чарльз.

Этан подошел к Чарльзу и шепнул:

— Он заметил нечисть. Выбрасывать зеркало тоже не выход.

Юноша подошел к столу и посмотрел на фотографию матери. Остальные поняли ход его мыслей. Вернон Нортон никогда не скрывал свою привязанность к любимой жене. Вернон отказался от женитьбы, отдался литературе и погрузился в вымышленный мир приключений.

Жан задремал за столом, Этан и Данте читали, а Эжен складывал аккуратно черновики на полу. Чарльз двинулся к зеркалу, резко дернул штору и закричал:

— Мама! Прошу тебя, помоги мне!

— Идиот! — яростно закричал Данте. — Эжен, убери его отсюда! Оскар, накрой зеркало!

Жак вскочил со стула и побежал на помощь Эжену.

В зеркале появилась молодая женщина с черными распущенными волосами в строгом черном платье.

Эжен силой тянул юношу к выходу.

— Ну же, чертенок! Жить надело? — кричал Эжен.

Чарльз никого не слушал. Вместо отчетливых приказов и криков юноша слышал глухие звуки. Он тянулся к матери. Ему не давали к ней подойти.

— Отпустите, — умолял Чарльз, вырываясь из рук Эжена.

Тот потащил озлобленного юношу в коридор.

Этан накинул скатерть и последним покинул комнату. Он услышал, как зеркало задребезжало в след. Данте был рядом с Этаном, и оба слышали крики Чарльза, сходивший с ума от зрелища.

— Теперь еще неделю он будет мучиться! — испугался Данте.

— Вряд ли, ты видел с какой готовностью он сдернул скатерть? Нет, через час или два он вернется к нам, запри кабинет и держи ключ при себе! — приказал Эжен. - Особенно будь внимателен по ночам, ты же любитель гулять по коридорам, пока все спят.

Завтрашний день принес больше спокойствия. Дверь в комнату отца снова отворилась. Чарльз размышлял, наматывая круги перед зеркалом. Он присмотрелся к верхней раме и прочитал начертанные слова:

— Memento mori…

— Помни о смерти, — перевел Данте, сложив руки за спиной, — думай, думай… Беатриче!

Данте подбежал к зеркалу, обхватил раму, звал возлюбленную, ожидая появления белоснежного лица. Она не отозвалась. Безмолвное отражение Данте с недоумением смотрело в ответ. Он провел рукой по стеклу, словно искал невидимой ручки.

— Она в западне, — почувствовал опасность Данте, — я боюсь, как бы он не выбрался оттуда.

— Иначе мы все здесь ляжем замертво, — вылетел из уст Эжена шекспировский тон. — Надо от него избавиться, чем раньше, тем лучше, кто согласен со мной? — воскликнул Чарльз и встал рядом с зеркалом.

— Не спеши, а то повторится убийство! Нет, нет, не спеши! — высказал Данте и выбежал из комнаты.

— Что это с ним? — недоумевал Чарльз.

Никто не ответил. Оставшаяся команда спустилась вниз и села перед камином, желая отдохнуть от последних напряженных дней. Дрова трещали под пляску огня, дождь тарабанил по вытянутым окнам. Осенняя меланхолия заливала ростки надежды.

— Что с Данте? — повторил Чарльз.

— Оставь его, дрогнуло сердце у старика, — отмахнулся Эжен. — Беатриче — свет в его жизни. Он не просто ее любит, он живет ею. Такова природа Данте. Любовь — его вино и услада.

Чарльз ушел в комнату подальше от суеты, мистики и неуживчивых мыслей. Юноша погрузился в безрадостные мысли. Спустя несколько минут, пока голоса в его голове не пробудились. Снова женщины, мужчины, дети заговорили чванливыми голосами. Чарльз не разобрал их послания, сотрясавшие колоны сознания и терпения. Вскоре гвалт стих, служивший прелюдией к погружению в виденьям.

Сквозь темное полотно прорезались сны, в которых маленький Чарльз наблюдал через дверную щель за плачущим отцом. Согбенная фигура стояла на коленях перед зеркалом, будто поклонялась ему и молила пощады.

После вырисовывалось новое сновидение: Вернон ходил в комнате и бурно говорил с самим с собой. Захлебываясь в рьяном споре, он остановился перед зеркалом, повернулся к нему, требуя ответа:

— Мне нечего больше тебе дать! Ты уже мертв, понимаешь? — гневался Вернон, в ответ зеркало задребезжало.

Глаза Чарльза покрылись влажной дымкой. Он звал отца, тянулся к нему, но недосягаемость растягивало между ними пропасть, куда проваливались воспоминания.

— Как он? — поинтересовался Эжен, потирая руки.

— Все в порядке, спит, Оливер снова пытался его свести с ума, — ответил Данте, уводя Эжена подальше от комнаты, — но видно, как Чарльз борется. Не вскочил с постели, значит, обошлось.

— Почему мы не можем вывести его отсюда? — злился Эжен. — Надо разбить зеркало. Чарльз прав. Вернона нам не вернуть.

— Потому что он не согласится покинуть этот дом, а еще Оливер нас не отпускает, — вздохнул флорентиец.

— То есть? — возмутился Эжен, осматривая углы. Дабы приметить присутствие теней.

— Он держит двери закрытыми. Сегодня утром я не смог выйти на прогулку. Они намертво встали. Он действует, он запер нас ждет, когда мы ляжем замертво у его ног.

— Черт собачий! — схватился Эжен за затылок. — Ладно, сейчас не будем поднимать панику. Пусть все наберутся сил.

— Сейчас надо решать проблему с зеркалом.

— Да, но мешаешь здесь только ты! — укорил мушкетер флорентийца.

— Не понял тебя? — в страхе отшатнулся Данте, сняв маску хладнокровия.

Мушкетер шагнул ближе к флорентийцу, чтобы лично разглядеть в его глазах ложь.

— Это все Беатриче, правда? Ведь из-за твоих чувств Вернон погиб от рук этого безумца? Не из-за твоей любви мы рискнули его жизнью? Вижу, как ты дрожишь. Вот что, если завтра станет еще хуже, то я тебя задушу.

— Нет, нет, нет! — отрицал Данте с фанатичностью, после он окреп духом и ответил Эжену. — Не тебе судить с твоей тугодумной головой о моих чувствах.

— Жалкий писака, — процедил сквозь зубы Эжен, — я думал, что нам получится поладить. Не буду лишний раз напрягаться, только держись от меня подальше. Я делаю ради Чарльза. Его надо спасти…

— Мы все в одной лодке, — опустил голову Данте.

— Да, только ты вечно где-то в сторонке плаваешь, — ответил Эжен, покидая друга.

До вечера Эжен думал о недавней стычке с Данте, чья опасливость и нерешительность в последние месяцы привели к фатальному исходу их создателя. Со дня смерти писателя Эжен переживал утрату единственного шанса на возвращение в книжный мир, навеянный сладким привкусом романтики.

— Ай, — спохватился мушкетер и побежал ко входу.

Двери не пускали Эжена к любимому коню Виктору. Он стукнул дверь ногой и попятился в спальню. С улицы доносилось ржание Виктора.

— Бедный мой друг, голодает и не знает, что я заперт с этим проклятием, — ворчал мушкетер.

— Тими! Тими! — заголосил Этан в своей комнате.

— Так не угомонился, — жалел Эжен авантюриста.

Мушкетер отправился на верхний этаж. Он подошел к двери Этана и слушал призывы.

— Тими, как ты мог меня бросить, — плакался Этан.

Мушкетер без стука вошел в помещение, наблюдая за сгорбившимся другом.

— Снова ждешь его, тебе не осточертело ждать чудо? — сказал Эжен и ощущал в груди напор гнева. — Фениксы здесь не летают. Для людей это миф!

Этан всполошился от басистого голоса Эжена и кулаком пригрозил.

— Куда лезешь, чуть дьяволу душу не отдал! — ругался авантюрист.

— Ты не понял, что ты здесь как обычный человек? — надавливал Эжен грузом разочарования. — Даже я чуда не жду! Все, мы оторвались от книги. Мы сами по себе. Сколько можно тебе повторять?

— Твое мнение мне ни к чему, покинь мою комнату, смертный — махнул на мушкетера Этан.

Авантюрист скучал по старому другу, с которым они путешествовали по миру и спасали друг друга от опасностей. Дружба Феникса Тими и авантюриста Этана, облеченная в скалистую оболочку, не разрываемая и после разрыва миров.

Мушкетер пожалел о грубости, кинутая в лицо друга. Он поспешно спустился в гостиную, где красота закатных лучей убаюкивала одиночество, а тишина не мешала складывать разрозненные мысли в длинные и утомительные монологи.

После гибели Вернона мушкетер приметил печальную черту между героями книг, из-за чего они прекратили ладить и вести непринужденные беседы.

Следующим утром обитателей дома пробудил крик Данте. Все сбежались ко главному входу, рядом с ней стоял разъяренный флорентиец и дергал ручку двери.

— Что за колдовство! Опять это проделки зеркала. Она все еще не открывается, — с трудом держал себя в руках Данте.

— Окна тоже не открываются, — сказал Жак, — я не смог его открыть у себя в комнате.

— Дайте мне минуту, — попросил Эжен и крепко схватился за ручку.

Подобно римскому гребцу он толкал и тянул дверь, надеясь, что его толчки дадут разобьют чары. Он отступил, растирая покрасневшие руки.

— Не поддается, — напугался мушкетер, — совсем…

— Ловушка, — разочаровался Данте.

Они остались отрешенными от мира. Все, кроме Чарльза, осознали свое жалкое положение, когда они никому не нужны и не от кого ждать помощи.

Персонажи прислушались к окружению. Мир канул в глубокую тишину. Шелест листвы, вой ветра затихли вместе с треском огня в камине. Мушкетер присмотрелся к сизому диску, осветивший серо-светлую палитру природы поместья. Ему казалось, что они отрешены от мира, что им придется бороться со злом, засевшее в стенах дома.

Эжену послышалось ржанье Виктора. Сердце мушкетера заклокотало, захлебывалось в ужимках тревоги, рвалось к четвероногому другу. Эжен поспешил к окну и разглядел в мглистом поле бегающего скакуна. Виктор щипал редеющую траву, притоптывая ее копытами.

— Вот он! Эжен, тут твой Виктор! — ткнул в окно Жак.

— Каков наглец! — гордился Эжен при виде грации коня.

Неудержимый Виктор скакал по полю, подпрыгивал, резвился, словно жеребенок. Эжен вновь хватался за двери и окна. Темная магия держала их в заточении, как в замке Ив или форте Руж.

Мушкетер вернулся к окну и с опасением следил за Виктором.

Чарльз приметил переменчивость в Эжене; восторги мушкетера сменялись порывами резкости и волнения.

— Виктор! — стучал по окну Эжен и рассеивался вокруг себя истошный выкрик.

— Ты ополоумел? — отошел подальше Данте.

— Вы не видите? Он умирает! — разрыдался Эжен. — Посмотрите!

Спустя несколько минут поверженный Виктор дергался в конвульсиях. Прерывистое дыхание коня тяжелым, глухим отзвуком билось в сердце мушкетера. Тот схватил топор у камина, выбежал в коридор. Чарльз оторвался от тягостного зрелища, когда из вестибюля раздались удары по дереву.

— Нет, нет, — вырывались крики из заплаканной груди мушкетера.

Топор колотил окаменевшую дверь. Удар за ударом ритмично бились, как сердце воина. Ослабевала хватка мушкетера, и последний удар расколол лезвие топора на куски.

Эжен подошел к окну, следил, как вздымалась грудь Виктора.

— Черт! Как же я забыл, — воскликнул мушкетер и обратился к Данте. — Дай ключ! Дай мне этот чертов ключ!

Эжен достал рукопись и откинул ее. Половина книги пустовала. Глава, в которой герой приобретает коня, исчезла.

— Это все объясняет, — заключил Данте.

— Это все объясняет, — повторил Эжен, — теперь я умру, как обычный смертный и больше не вернусь туда. Господа, мы отрываемся от нашей прежней жизни. Мы скоро станем обычными людьми.

— Как вам хватает смелости открывать эти страницы? — дрожал Этан.

Никто не говорил о проклятиях, не решался вызволить себя из заточения, мирясь с новым поражением.

Вечером узники поместья разбрелись по комнатам, как пугливые щенки. Каждый из них грезил в мечтах, надеясь на скорое избавление от мук заключения.

Когда Данте ощутил покой в душе, он зажег свечи, сел за книгой и продолжил исследование своей эпохи Ренессанса, где провел жизнь настоящий Данте, рожденный матерью, а не зеркалом или фантазией писателя.

Данте углублялся в собственную биографию, проживая в ней иную жизнь. В книге Вернона он предстал в тех мирах, в которых путешествовал флорентиец и описал в знаменитой «Божественной комедии». Перелистывая страницы, Данте уходил в мир безнадежного романтика, искавший возлюбленную Беатриче в адских глубинах.

Вымышленные приключения не сливались с бесчисленными строками подлинного Данте, что вызвали стыд у персонажа. В доме Чарльза он ощущал себя, марионеткой, управляемой невидимым пером Нортона.

В поздние ночные часы он прохаживался по комнате от нарастающей неуверенности в себе, что глушило в нем голос разума. Перед окружением его холодная маска бесстрашия расплывалось от терзаний.

— Поскорее бы вернуться к Беатриче, — мечтал Данте среди ночных сумерек. На третий день небо оплакивало злоключения узников. Капли бились о черепицу крыши и стекали вниз по окнам и стенам дома. Эжен прохаживался по дому, искал пути выхода, предлагая немыслимые планы побега.

— Не открываются? Сволочи, — дергал Эжен двери, не поддававшиеся силе мушкетера, — паршивые, мерзкие сволочи. Что мы плохого сделали?

— Не знаю, где остальные? — оглядывался Чарльз в дверные проемы.

— Спят сном праведника. Им нечего терять.

— Тебе не страшно? Ведь никто не знает, что там, в загробном мире.

— И зачем лишний раз себе настроения портить, если уж ничего не знают о нем? Единственный кто побывал там. Это Данте. Но он молчит.

— То есть? — напрягся Чарльз.

— Спроси у него самого. Я уже замучился выманивать у него правду. Тот еще лицемер, — удалился Эжен.

Чарльз отправился к Данте, предчувствуя черту раздора между друзьями. Он постучал в дверь флорентийца, требуя выйти к нему на разговор.

Данте открыл дверь и вежливо пригласил юношу.

— Что ты от меня скрываешь? — допытывал Чарльз. — Эжен сказал…

— Ах, этот Эжен. Он не держит себя в руках и постоянно кого-то обвиняет. Но не себя! — фыркнул Данте. — Что он тебе наплел? Попрошу без лишних красивых слов, без вас их знаю.

— Ты был там, в этом зеркале, ты знаешь его природу, — сказал Чарльз, усаживаясь на стул. — Мы боимся действовать, мы не знаем, что это повлечет за собой, нам нужна твоя помощь. Почему ты не борешься?

— Потому что боюсь. Там моя любовь, — отвел слезливые глаза Данте.

— Беатриче, — вспомнил Чарльз.

— Да, Беатриче осталась там. Она обещала мне, что вырвется оттуда и станет жить с нами. После смерти Вернона она пропала. И все эти дни я жду ее.

Чарльз прочувствовал ношу Данте, что тащила упертую натуру ко дну гнетущих дум. Юноша в одиночку боролся с загадочных врагом, остальные дрогнули и утратили веру: Этан пребывал в поисках феникса Тими и не смел шагнуть к зеркалу; Эжен сдался после смерти Виктора; Данте боялся расстаться с Беатриче. Только Жан сидел в комнате, не вмешиваясь в дела взрослых.

Чарльз без стука вошел в покои мальчика и застал его с оплакивающими глазами.

— Что нужно? — огрызнулся Жан.

— Ничего дурного я тебе не желаю! — успокаивал Чарльз. — Жан, ты можешь помочь мне?

— Нет, я слышал, о чем ты говорил с Данте. Я не хочу возвращаться в книгу, — вытирал мальчик слезы.

Трагический сюжет всплыл в голове Чарльза о юном парижанине, ожидавший отца с войны. Жан рос в бедности, с единственным родным человеком, которому не чуждо сострадание и доброта. История не терпела хорошей жизни и ожиданий: в книге Жана отца призвали на службу в армию Наполеона, кто вел долгую и кровопролитную войну в Европе. Жан остался под присмотром сварливой бабушки, но изредка сбегал в Париж, чтобы насытиться свободой и узнать побольше новостей о походах Наполеона.

Жан виделся с ним, когда тот возвращался из Австрии, Пруссии. Даже Россия не отобрала у мальчика родного человека. Но когда Наполеон потерпел сокрушительное поражение при Ватерлоо, то отец не вернулся.

Спустя полгода смерть забрала бабушку Жана.

Оставшись без крова, сирота бродила в стоптанных башмаках по замерзшим французским просторам. Жан не верил гибели отца. Он с завидной одержимостью отстаивал жизнь родного человека. Он поставил перед собой цель — добраться до Ватерлоо и найти его. Мальчик не рассчитал время и вышел поздней осенью, отталкивающий холодным дыханием смерти. Вскоре наступила зима и одержала вверх над горячим сердцем Жана. Обессиленный голодом мальчик уснул на дороге сном мертвеца.

— Я не хочу возвращаться туда, — изнывал Жан по прошлому. — Я только чувствую холод, будто иголки колют мое тело. Только представь, Чарльз, когда тебе больно, и ты не можешь шевелиться. И все. Больше ничего. Эжен мне рассказывал, как в его книге история повторялась раз за разом. А у меня ничего, будто перед моими глазами пролетела настоящая жизнь. И не сразу не скажешь, что жил в книге.

— Мой отец долго писал твою историю, он даже искал твой прототип во Франции, — вспоминал Чарльз мрачный период писателя, — к сожалению, я сам не знаю почему он начал твою историю. Мне говорил, что собирался писать сказку для меня. Я помню, как он с тяжким сердцем спускался в гостиную, как устроился в кресле и уснул. Об этой книге я узнал не скоро. В его глазах я видел одно — сказка не удалась, но трагический сюжет заставил плакать королей!

— Плакали вы, а умер я, — вновь разрыдался Жан. — Для вас это маленький сюжет.

— Вряд ли, в моем сердце ты жил всегда, как и все другие.

— Мне уже все равно. Я уже сказал, что не собираюсь возвращаться обратно, я с Данте, он тоже не хочет.

— Как же Этан, а Эжен? — возмутился Чарльз.

— Они чего потеряли? Ничего, — ответил на свой вопрос Жан и удалился.

Обездвиженные персонажи разочаровали Чарльза. Он сидел в гостиной, обдумывая дальнейшие планы. За окном продолжал стучать ливень, ветер поднимал опавшую листву и раскидывал по увядшему саду, от которой остались оголенные кустарники и каменистые тропы.

— Что если переписать их истории? — раздался голос Этана за спинкой кресла.

— Что? — пробудился от дрема Чарльз.

Этан присел рядом с Чарльзом и переходя на шепот.

— Я говорю, может мы поможем Данте и Жану? Они не хотят возвращаться к себе из-за грустных концовок, — высказывал Этан идею, — мы можем взять подлинные рукописи твоего отца и переписать финал. Так мы облегчим им жизнь.

— Мне всегда хотелось у вас спросить, — нагнулся Чарльз к Этану, — какая жизнь у персонажа книги? Какая? Вы живете по мановению пера любого писателя.

— А живем! — чуть не раздался крик Этана, но, насупившись, продолжил. — Не все живут, как мы. Есть писатели, которые создают героев по воле издателя или поклонников. Мы видели их, мы говорили с ними. Но их плоская сущность не давала им выражать мысли подобно живому человеку. А Вернон дал нам эту жизнь. Мы можем жить, как обычные люди, мы обрели форму, потому мы здесь не погибли. Не просто же так твоему отцу завидовали. Я готов поспорить, что сам Вальтер Скотт плачет от своих скучных романов, оглядываясь в сторону Нортона!

— Допустим, мы перепишем, а они не вернутся.

— Это как?

— Откуда мы знаем, как они это оценят? — сомневался Чарльз. — Не верю, что мои руки будут вершить судьбу над ними. Мне кажется, это можно сделать, но не моими руками. Что если магия пера не сработает? Куда пропадет Данте или Жан? Нет, мой друг, это безрассудство.

Нахмуренные брови Этана сбросили тоску и округлились

— Черт с тобой! — высвободил Этан злость.

Оставшийся вечер никто из обитателей дома не проронил ни слова.

Эжен оказался единственным, кто бродил по дому в поисках подсказки. Его тучная тень пронеслась мимо комнат и закоулок, оставив в покое кабинета Нортона. Ничего не указывало на присутствие темной сущности. Они выжидали следующей атаки.

Возвращаясь к постели Эжен дрогнул от пронзительного холода.

— Господи, — сказал он, зевая, — поскорее бы в постель.

На четвертый день закричал Чарльз.

— Мы пропали! — паниковал растерянный юноша

— Что? Что на сей раз? — злился Эжен.

— А ты посмотри! — указал Этан на окна, которые покрылись коркой льда. Сплошной лед обволок дом, только тоненький луч солнца пробился в гостиную. Смехотворный огонек в камине гостиной боролся с морозной стужей, остальные погасли, оставив жителей поместья с холодными стенами, полом и постелями.

— Я боялся этого, — краснел от гнева Эжен и обратился к Данте, — видишь, до чего дошла наша медлительность.

— Надо… — начал Данте, испытывал стыд и обиду за себя.

— Да! Надо было действовать! — парировал мушкетер.

Чарльз метался по дому, плевался на незримого врага, посылал проклятия каждому встречному герою.

— Стой, дурак! — кричал ему Эжен. — Нарвется же на что-то опять!

— Опять сны ему голову морочат? — спросил Этан, прячась за шторкой, дабы не получить внезапного удара от юноши.

— Нет, он тихо спал, — уверял Данте.

— Пока пойдем в комнату Вернона, а этого оставим. Пусть сам себя утихомирит, — повел Эжен наверх.

Никто не противился. Герои, обессиленные выходками черного колдовства, спрятались в комнате Вернона и проверяли свои рукописи.

— Почти половины книги нет, — опустился на стул Данте.

— Поганец, — швырнул Эжен книгу в угол. — Треть книги осталась...

— Я еще живее всех живых, — загрустил Этан.

— Я тоже, он не начал еще с нас, — задрожал Жан.

— Не знаю, что делать с вами. Я один отправлюсь туда, — решил Эжен, встав перед зеркалом.

— И что же ты сделаешь? — с сомнением посмотрел на мушкетера Данте.

— Не сидеть же мне на месте, — огрызнулся Эжен.

— Пойми, что мы бессильны, — твердил Данте, - тут надо подходит со знанием места.

— Не могу, — опечалился Эжен и сел стул, — вы видите, что он с нами делает. Он жрет нас изнутри. С каждым днем я не чую в себе прежние силы. Мы уже себе концовки не перепишем. Правда, Этан?

Обескураженный Этан поежился на месте.

— Ладно, забудь, — потушил Эжен злорадство, покидая кабинет, — теперь решайтесь. У нас остался еще один день. На второй день наши истории закончатся.

— Он прав, — согласился с мушкетером Этан, — мы должны решиться. Данте, ты должен указать нам путь.

— Я пойду, но боюсь, что все тропы заросли. Нам придется искать новый путь. Тем более, куда нам идти? — задумался Данте.

— Стало тихо, видимо, Чарльз уснул, — встал у порога Этан и присушивался к дому.

Холод покорял каждую пядь дома. Несколько часов Эжен с Чарльзом кидали последние дрова в камин, те трещали, подобно барабанному бою, ожесточенно сражаясь с настигшей бедой.

— Так, придется ломать столы и стулья, — осмотрелся Эжен, держа последнее полено.

— Книги, ковры, у нас есть чем отбиваться, — заразился энтузиазмом юноша.

— Пусть оно так, но долго ли мы продержимся?

— Странно, почему нам никто не может помочь снаружи? — спросил Чарльз, оборачиваясь к окнам, покрытые льдом.

— Не знаю, от них тоже не много толку. И еды не так много осталось, — вспомнил Эжен о припасах. — У меня засела мысль в голове, что кто-то держит нас в ледяной тюрьме, словно началась осада.

— Может это все произошло по случайности? — спросил Чарльз.

— Это бред! — бросил Эжен последнюю ножку стула. — Такое колдовство не случайно и сны твои не случайны. Кто-то хочет от тебя что-то получить.

— Странно, почему он не оставил послание на зеркале?

— Беатриче не дает ему подойти к нему.

— Почему она не выходит она?

— Откуда я знаю! — воскликнул Эжен, швыряя с ненавистью второй стул.

Костер затрещал еще громче. Снопы искр ярко ослепили Эжена и Чарльза, устремляясь в вершине трубы, к их лицам подкатил жар.

— Откуда я знаю, — повторил Эжен, — у них с Данте свои амурные дела.

С верхнего этажа спустился вспотевший Этан.

— Как долго мы будем это оттапливать? — нервно спросил он, жестикулируя покрасневшими руками.

— Пока лед не пропадет к чертовой матери, — улыбнулся мушкетер, отойдя от пылающего камина.

— Это нам не поможет, — разочаровал Этан, затем приблизился к окнам и пояснил, — даже кусок льда не тронул жар.

— Быть того не может, — приблизился к окну Эжен.

Зрение Этана не подвело: лед не тронулся. Эжен развернулся и удалился наверх. Чарльз не последовал ни за кем. Он продолжал сидеть перед огнем, следя за каждым тлеющей надеждой.

— Я больше не знаю, что нам делать, — признался Этан, — еды мало, воды хватит на два дня. Виски нам не поможет. Я спрятал бутылки подальше от Эжена.

— Он много пьет? — забеспокоился Чарльз.

— Это полбеды, — вспоминал Этан дебоши мушкетера. — Он творит поганые вещи: ругается, крушит все подряд, не исключаем, что может наставить свой пистолет на одного из нас. Он — большая бочка пороха. Это в прямом смысле…

Ночью Чарльз он лежал в одежде, стеклянным взглядом целил в потолок, оставив в голове пустоту. Все варианты спасения закончились крахом. Их таинственный враг одержал вверх, им осталось замерзнуть в ледяной могиле или от голода, или от давней ссоры между героями.

Растопленные камины журчали, усыпляя Чарльза. Сонливость тихо и верно подкрадывалась к сознанию, прикрывая одеялом бессознательной глубины. Дремота не отпускала Чарльза в странствие снов. Одна идея прокралась в голову, подняла Чарльза с постели и повела в комнату отца. Чарльз верил, что переписывание концовок повлияет на изменение мнения Данте и Жана. Юноша нуждался в помощи Этана и Эжена.

Он бродил по коридорам и сочинял речь, чтобы убедить персонажей. Он сбивался, когда на шел мимо знакомых стен, теснившие его в кошмарах.

У порога он не сразу вспомнил, что Данте держал ключ от замка при себе. Чарльз толкнул дверь, сомнения пропали, сама судьба вела юношу к цели.

Чарльз зажег свечу, расчистил стол от лишних рукописей, притянул к себе чернильницу, перо, затем сел. Он ждал секунды, когда без колебаний он напишет желаемые строки Жану, чья книга еще сохраняла последние подлинные абзацы.

— Чарльз, — раздался слабый старческий голос за спиной.

Юноша сидел неподвижно несколько минут. Он не повернулся к голосу. Дыхание участилось, слезы подкатывали — вот-вот разразится истерика.

— Чарльз, — допытывал голос отца, — уходи…

— Это он! — воскликнул Чарльз, обернувшись к зеркалу.

Незримая сила схватила за воротник пиджака и потянула к зеркалу. Последнее, что видел Чарльз — черную бездонную воронку.

Глава 6. За короля!

Чарльз не осязал тела. Прочие ощущения растворились, обнажив не созревшую душу перед бесконечностью, необозримым для человеческого глаза миром. Его сущность пронеслась сквозь пространство и время, подчиняясь потоку прошлого: людей, их характеров; звуков, их гармонии; эпох, ее личностей.

Долгий хаотичный путь к Зазеркалью заканчивался. Кровь разлилась по остывшим сосудам Чарльза. Нега жизни обращала сущность в плоть. Глаза сомкнулись от яркого света. Они неторопливо привыкали к краскам погоды, явь переливалась цветами: из белого в синее, из синего в желтое, размытые силуэты рябили подобно водной глади.

Раздались первые звуки: голоса, шаги, переходящие в людской гогот. К голосам примкнула музыка, которая со сбивчивым ритмом возвещала о надвигающейся силе.

Чарльз покорился нескладным нотам, пока скрежет человеческих приветствий не оглушил его.

— Vive La Revolution! Vive La France! — выкрикивала толпа.

Вскоре людские вопли перевоплотился в стрекотню мушкетов и сабельным ударам. Толпа озверела. Ее рык разнесся полетом Валькирии над ушами Чарльза.

Обессиленный юноша отползал от бойни. Шанс на спасение ускользнул: тяжелая рука незнакомца упала на плечо юноши.

— Кто это? Не похож на француза, слишком богатая одежда для простого человека, — сказал незнакомец за спиной юноши.

Чарльз обернулся и открыл глаза. Вокруг утомленного юноши замигали тени. Они с любопытством обсуждали незнакомца:

— Кто он?

— Англичанин?

— Комитет им займется, граждане, прошу посторониться, а вы поднимите его. Он не понимает куда попал…

Надрывный писк в ушах пробудил Данте ото сна. Вместе с бодростью в грудь пробрался спертый воздух с животным страхом. Он выбежал из комнаты, предчувствуя беду. Выйдя в коридор, он разглядел у порога кабинета сутулую спину Эжена. Тот обернулся и спросил:

— Неужели это снова случилось? — повернулся мушкетер к Данте и отворил дверь. — Я тебе сказал запереть ее! Ты, маленький и тупой урод, я тебе что велел сделать?

Эжен взял под руку Данте, повел в комнату и заставил смотреть на бездыханное тело Чарльза. Тот лежал перед зеркалом с застывшим испуганным лицом. Зеркало дребезжало, в отражении вращалась серая воронка.

— Это повторилось! Это повторилось! И ты посмеешь сидеть здесь? Ну уж нет, я тебя поволоку за собой и заставлю исправлять свои ошибки, — громыхал Эжен, дергая потерянного друга. — Нечего ждать чуда!

Этан и Жан сонными глазами смотрели на озлобленного мушкетера и виноватого флорентийца.

— Что с Чарльзом? — забеспокоился Этан, приподняв голову юноши. — Он мертв!

— Пока нет, все насидели свои задницы в гостях, — сказал Эжен. — Сейчас же собираете вещи и идем в эту воронку.

— Простите меня! — рыдал Данте, упершись лицом в пол.

— Вырвем его из плена, тогда и найдешь себе прощение. Быстро всем собраться! — приказал мушкетер. — Мы и так совершили ошибку.

Эжен взял два пистолета и шпагу, Этан прихватил кольцо, Жан припасенный мешок с серебряными монетами, только Данте стоял и по-философски наблюдал за ними. Персонажи Вернона были единственными, кто мог спасти Чарльза, рискнуть и вызволить невинную душу.

— Вряд ли нам что-нибудь из этого пригодится, — рассуждал Данте, через секунду пожалело сказанном.

Наступило молчание. С тревогой герои пересматривались, ожидая от кого-то первого шага в затуманенную бездну. Они не находились в Зазеркалье целый год, оторвавшись от старой жизни, которая казалась им немного иной. Каждый из героев прощался с реальным миром, они не верили, что вернутся назад.

— Кто первый? — спросил Этан.

— Я, — выступил Данте.

— Я за ним, — заторопился Эжен, хватаясь за эфес шпаги, что болталась у пояса.

— Жан, идешь следом за мной и смотри в оба, — предупредил Этан мальчика.

Герои переступали порог в мир, когда-то отвергнувший их в грозовую ночь. Каждый из них готовился к встрече с прошлым. Интуиция велела им сомкнуть глаза, перетерпеть боли и верить в лучший конец трагической истории семьи Нортонов.

Когда Жан вошел в воронку, то она следом завихрилась и засияла блеском, возвратив обыденное отражение.

Герои мучились от головных болей, резкий переход в Зазеркалье тряхнул их зарядом. Знакомые им вспышки перед глазами пробудили жуткие эпизоды, когда впервые попали в дом Вернона Нортона.

Эжен прищуривался, вдыхая летний знойный воздух, что расковывал замерзшие конечности. Он разглядел двор бедняцкого дома, чья обвалившаяся черепица валялась на загаженных ступеньках. Первые звезды багрово-вечернего неба пожирали тлеющий вечер. Он рассмотрел разорванные флаги, потухшие факелы и разбитые кремневые мушкеты. Принюхиваясь к слабому пороховому дыму, мушкетер выяснил, что здесь произошла стыка.

Мушкетер обернулся, убедился, что его друзья рядом с ним и невредимы.

— Будьте настороже, здесь не безопасно, — велел Эжен и вытащил шпагу.

— Я еще толком ничего не разглядел, мои глаза таят, — чесал Жан свои очи.

— Что здесь было? — не понимал происходящего Данте.

— Стрельба… До чего это место мне знакомо, — Эжен прохаживался под разбитыми окнами, аккуратно переступая упавшие осколки и сабель.

Они вышли на нелюдимую улицу, по дороге которой веял прохладный ветер между готическими фонарями.

— Какие-то цветы тут лежат, — присмотрелся Этан под ноги.

— Вялые. Давно тут лежат, видимо, тут было торжество, — складывал картину Эжен, — от триумфа до бойни…

— Черт, это же Монмартр! — заголосил Жан, узнав родной Париж.

— Монмартр? — недоумевал Эжен.

Оглядевшись, герои заметил силуэты ветряных мельниц, а за ним тянулись виноградные поля.

— Жан, мы рядом с домом, — сказал Эжен.

— Рядом? Где мы? — собирался мыслями Этан.

— Мы стоим на холме Монмартр, на севере Парижа, — осекся Эжен, убрав шпагу.

— Странно, — засомневался Жан, оглядывая знакомые места, — здесь все брошено и грязно.

Невысокие холмы, что возвышались над Парижем, сеяли тягучую картину с неподвижными мельницами и пожухлыми виноградниками. Мертвые окна домов впились в героев.

— Вот Париж! — указал Жан на город с горящими огнями, откуда доносились голоса и лошадиное ржание.

— Мрачный какой-то, — ощутил Данте атмосферу Парижа, — какой сейчас год?

— Нет, мне кажется, это было да Наполеона, — высказал подозрения Жан.

— По-моему я что-то читал об этом из книг Рона, — почесывал висок Этан, — плохо помню, но точно здесь творится всякая чертовщина.

— Боюсь, как бы на нас не смотрели люди, наверняка, мы на них не похожи, — пригляделся к фраку Данте.

— И на меня посмотрят, как на разбойника, — согласился Эжен. — Но признаюсь, ты выглядишь ужасно.

— Мы можем у кого-то одолжить одежду, — предложил Жан.

— Здесь люди за горбушку хлеба дерут с себя три шкуры, а ты просишь у них последние сорочки! — учил нраву Эжен, повышая голос.

— Тихо! — взбесился Данте. — Давайте просто пойдем. Не все так плохо.

Они спустились с холма и отправились к взбудораженному Парижу. Сумерки заволокли город. Опасность перед разбойниками стерегла нервы. Пьяные вопли, выстрелы проносились с разных концов Парижа. Улицы встретили пришельцев неприветливыми взглядами одиноких прохожих.

Неподалеку от героев жители заливались песнями и плясками. Данте заметил пьянящую улыбку и спросил:

— Чему ты улыбаешься?

— Я слышу веселые песни и смех, наверняка, там нас не тронут. По крайней мере я на это надеюсь, — ответил мушкетер.

Эжен оторвался от спутников, завернул за угол. Данте испугался новых приключений мушкетера, который не удержался перед весельем.

— Ему этого не хватало, очевидно, что спустится, как пес, — выразил опасения Этан.

— Точно, надо взять его и убрать подальше от этих пьянчуг. Мы здесь чужие, еще лезем в чужие дела, — отозвался Данте, покрываясь потом.

— Он же идет к французам, с чего бы им друг друга убивать? — задумался Этан.

— Ну да, а ружья и запах пороха верный признак мира! — возмутился Данте и ускорил шаг.

Они вышли на многолюдную улицу, где Эжен крутился в увеселительном хороводе у таверны. Хмельная искра блестела в глазах праздного народа. Данте остерегался мнимой радости и отошел подальше от кутежа. Озадаченные Этан и Жан пытались пробиться к мушкетеру и отгородить его от безрассудства, но в ответ их задавила песня:

Хотите знать, мои друзья,

Чему так рады — вы и я?

Лишь тот хорош обед,

Где чванству места нет.

Садитесь к общей чашке!

Все на зов!

Все на зов!

Садитесь к общей чашке!

Все на звон! На звон котлов!

Эжена очаровала братское радушие, он по-ребячьи лепетал песню с остальными, ворвавшись в вихрь веселья. Данте присматривался к окружению, вслушивался в язык и побледнел. Он отдернул Этана от людей, отвел подальше.

— Ты понимаешь их язык? — обратился Данте к Этану.

— Да, — неуверенно ответил Этан.

— Но ты же англичанин, ведь так?

— Да…

— Мне, кажется, мы попали не в мир истории, а в чью-то книгу. Если мы понимаем их язык, значит их написал англичанин. Не просто в первую попавшуюся, а в книгу Вернона. Правда, я ее не прочел. Потому не знаю, как из нее выбраться.

— Черт, значит, здесь есть что-то важное. Неспроста мы сюда попали, — сказал Этан и схватил за плечи Данте, — разве мы можем быть уверены, что Зазеркалье ошибается? Оно не ошибается Данте! Оно…

Натужную нить монолога порвал подгулявший рык Эжена. Он шатался между подвыпившими бедняками, трещал старые песни, едва не вытащил пистолет, чтобы осыпать небо искрами и глубже зарыться в хмельную пору. Мушкетер расплескивал вино, превознося щедрые тосты. Красные капли падали на землю, в чем Данте узрел недобрый знак и ощутил сдавленный хват в груди.

— Я… Ведь понял! Не важной в каком веке… Ты пьешь, главное… Чтобы французы были с тобой, — салютовал Эжен новым друзьям.

Этану удалось взять за руку Эжена, но короткий миг победы обернулся для авантюриста крахом. Эжен поглядел на дно кружки, возвысил ее к небу и закоренелой гордостью воскликнул:

— За короля!

Пьяные улыбки слетели с уст парижан, следя как Эжен осушил кружку. Рослый мужчина с пистолетом подошел к мушкетеру и спросил:

— За кого ты пил?

— За короля, конечно! Мы в роте отдаем первую кружку за его здоровье, — ответил Эжен, держась за косяк двери.

— Значит, свою поганую душонку ты отдашь королю, — причмокнул парижанин и повернулся к своим людям. — Вяжите его!

— Погоди, гражданин! — обратилась к нему низенькая старушка и указала на друзей Эжена. — Вот эти трое тоже с ним! Посмотри на них, они не похожи на наших!

К героям вышли мужчины в красных колпаках и дубинами. Они присмотрелись к чудакам, всполошившие Париж позорной выходкой, и окружили их. Двое из них выхватили у Эжена шпагу и пистолеты. Разъяренный Эжен кинулся на обидчика, но ловкость его противников повалила мушкетера на землю.

— Что мы вам сделали? — выступил Данте.

Парижане загоготали, переглядываясь друг с другом.

— Вы пьете за убийцу и ничтожного человека! — объяснил ему кто-то из толпы.

— Это… Кто убийца? — занервничал Эжен, повалившись на плечо Этана. — Король? Поганцы!

— Но мы же здесь гости, — неловко проронил Этан.

— Нам и без вас иуд хватает. Почти пять лет грызем друг другу глотки! — вылетело из толпы яростный отклик.

— Но мы ничего не имеем против вас! — пытался спасти положение Данте.

— Хватит! — вмешался офицер с опоясанным трехцветным флагом. — Санкюлоты, взять их и повести в тюрьму. Нечего с ними вести переговоры. Гражданин Тенвиль разберется с вами одним взмахом лезвия.

Их вели через главную площадь. Данте почуял отвратительный запах. Ему вспомнились адские ущелья, муки грешников и долгий путь к свету. Прошлое воспламенилось в груди Данте.

На площади смрад всколыхнул Этана и Жана. Они посмотрели на высокий силуэт. При приближении к нему они разглядели эшафот и две деревянные опоры, державшие на вышине косое лезвие. Мрак гильотины рассеивался по площади.

— Это же кровь! — всполошился Данте. — Нас казнят… Нас казнят!

— Успеете еще! Здесь многие лишились своих умных голов, — услышал его конвоир и подмигнул санкюлотам. — И ваша очередь придет, когда вас придется толкать к этой прекрасной деве!

— Я… Не думал, — собирался с мыслями Жан. — Я боялся, что мы окажемся в это время…

Жан тихо сопел, вспоминая страшные рассказы бабушки о терроре якобинцев, когда каждого подозрительного гражданина вели в тюрьму, тащили в суд, а следом к гильотине. Для Жана Французская революция звучала как страшилка. Парижане, свидетели террора, говорили о Гревской площади, где казнили короля, потом отважных людей, не смирившиеся с республиканцами и другими невиновными.

Их провели до самой тюрьмы. Жан шепотом сказал друзьям:

— Это Люксембургская тюрьма. Туда всех сгоняли.

— Боже, — паниковал Этан. — Разве это тюрьма? Здесь окна как в господском доме. Дворец перед нами!

Герои прошли каменных часовых, что не смели даже одним взглядом встретить плененных, мимо офицеров, что раскатистыми басами командовали над узниками. Из темниц доносились мольбы, смех, плачи и просьбы. Никто из стражников не смел приближаться к двери без веской причины.

— Эй, мы тут привели шпионов, возьмите, нам уже пора! — обратился один из конвоиров и удалился поскорее из тюрьмы.

К узникам вышел пожилой офицер. Синий мундир блистал чистотой, вея запах дисциплины. Над правым глазом офицера сиял шрам, что дергался вместе с его мимикой.

— Шпионы, англичане? — спросил он, нагоняя страх на пленников.

— Нет, — ответили все, — мы не причем!

— Грязная свинья, — выговорил пьяный мушкетер. — Кому ты присягнул? Отвечай, когда…

Офицер не уделил внимание на Эжена. Размеренным шагом он обходил пойманных путников, словно зверь, готовившийся к трапезе.

— Отправьте эти преступников в свободную камеру, — приказал офицер.

— Куда же, гражданин? Вся тюрьма переполнена! — воскликнул сержант, поглядывая на пленников.

— Тебе ли не все равно куда их? У всех одна дорога… Отведи туда, где народу не так много.

Их завели большую камеру, в которой находились больше десяти душ. Данте пригляделся на жалкий вид обитателей: на чьих-то плечах висел потертый жакет, кто-то держал в руках потемневший растрепанный парик, некоторые сохраняли грацию состоятельного человека.

— Новые гости забрели к нам, — обрадовался плюгавый господин с оторванным рукавом редингтона. — Вы не похожи на французов. Сразу это вижу.

— Вы англичане? — спросил второй заключенный.

— Я, англичанин, — сказал Этан, вытирая слезы.

— Тише, такие признания тут ни к чему. Жюльен, не нарывайся, иначе отправишься с ними на эшафот! Ты же понимаешь, где находишься? — спросил плюгавый Этана. — Я плохо знаю тебя, может быть ты память потерял, либо придуряешься, но я тебе все же скажу: никогда не говори, что ты англичанин, дворянин, слуга короля или просто его любишь иначе нас всех тут убьют. Кстати, позвольте представиться, меня зовут Мишель де Мунье. Меня потащили в эту отвратительную комнату как раз из-за моего происхождения.

— Я люблю короля, — не унялся Эжен и лег на кучу соломы в углу камеры.

— Эй, я там сплю! — возмутился Мишель.

— Не трогай его, — схватил Этан руку Мишеля. — Из-за него мы попали сюда. Если он проснется, то беды нам не избежать.

— Хорошо, хорошо, — успокоился Мишель, — бедные мои друзья! Нам всем не повезло оказаться здесь. Кстати, как вас зовут?

— Меня Этан, — ответил Этан.

— Меня Жаном зовут.

— Я Данте.

— Господи, — засмеялся над Данте Мишель, — небось, только из рая вернулись.

— Можно и так сказать, — опустил голову Данте.

— Погоди, вы не видели здесь юношу? Ему всего лишь двадцать лет? — поинтересовался Этан.

— Вроде бы, посмотрите здесь, тут много интересных личностей, может быть вы кого-нибудь да найдете, а мне пора искать свой новый угол, — поклонился на прощание Мишель.

Этан подошел к Эжену и присмотрелся к нему. Храп спящего успокоил Этана.

— Можем спать спокойно, — выпустил Этан надрыв из груди.

— А большего не надо, мы уже достигли звания государственного преступника, — понурился Данте, всматриваясь в окружение.

Герои шли по каменному полу, ища место для ночлега. Грязная солома прилипала к ногам и испускала отвратный запах. Жан служил проводником для друзей. Его единственного не пугала парижская нищета. Он отвел их к окошку, откуда выливался лунный свет и уверил, что здесь они уснут без неудобств.

Данте пугался притупленных, влажных от слез глаз. Узники выглядели изможденными и побитыми. Потускневшая одежда заключенным сливалась с мраком стен камеры, словно они превратились в стражу кошмарного мира.

— Они какие-то неживые, — дрогнул Данте, — они точно живые?

— Не трогай их, они пострадали куда сильнее нас, — обернулся Этан к Данте.

— Этан, — донесся слабый, почти женский голос.

— Это Чарльз! — обрадовался Жан, бросившись на кучу соломы.

Рядом с путниками встал Чарльз. В потрепанном костюме он выглядел пьяницей, а не юношей с мечтающими глазами. Данте опешил. Он разглядел покрасневшие глаза Чарльза.

— Бедняга! — держал под руку шатающегося юношу Этан.

— Тише, тише, не надо криков, мы в ловушке! — умолял Данте, сдерживая слезы. Персонажи расспрашивали Чарльза о случившийся напасти в доме Нортонов. Чарльз поведал друзьям как он вошел в комнату отца, как невидимая сила потянула его к зеркалу, как долго и мучительно он перемещался по Зазеркалью, пока не попал в руки палачей.

— Меня разбудили выстрелы, — продолжал Чарльз повествование, — люди кричали и чему-то радовались, потом меня кто-то поднял на ноги и поволок сюда. Меня называли преступником и шпионом. Я никогда так не боялся за свою жизнь, как несколько часов назад. Потом я познакомился здесь с такими же несчастными, как я…

— Мы искали тебя, — вклинивался Данте в разговор.

— Не перебивай, — раздражился Чарльз, припоминая последние детали встречи. — Потом до меня дошло, что я нахожусь в одном из первых романов отца. Согласно книге, здесь идет Французская революция. Сейчас 26 июля 1794 года. Когда наступит утро, начнется заговор против Робеспьера. И у нас появится шанс спастись!

— Может быть мы и покинем тюрьму, как ты сказал, но куда на потом идти? — спрашивал Жан. — Мы сами здесь бродили как слепые котята! Это удача, что мы нашли тебя в этой камере.

— Тем не менее, нам надо ждать утра, — сказал Чарльз. — Тогда мы с вами сбежим из тюрьмы.

— Сбежим, но куда? — сомневался Этан в непродуманном плане юноши.

— Надо найти Беатриче, только она нам поможет! — убеждал Данте.

— Данте, от тебя ли это я хочу слышать? Ты же готовился стать проводником Зазеркалья. Какого черта ты трусишь? — возмутился Этан.

— Я готовился, но все ли я знаю? Нет, мало что мне известно об этом мире. Беатриче учила меня постигать истину Зазеркалья. Увы, мои друзья, но от меня не так много толку.

— Поражаюсь твоей неуверенности, не удивлюсь, почему Беатриче тебя не спешит взять тебя под крыло.

— Не смей, нечестивец оскорблять меня, — встал Данте.

— Сядьте! — выкрикнул юноша. — Нельзя здесь шуметь. Иначе нам конец.

Глава 7. Подсказки

До рассвета оставались считанные часы. Темно-синее небо перекатывалось в светло-оранжевые цвета, куда Данте устремил потускневший взор. Он не уснул с остальными, страх перед опасностью испепелила сонливость. Он воображал беспроглядное будущее и путешествие, которое ему нужно закончить вместе с друзьями. Он вновь ощутил времена, когда вместе с Вергилием шли через Ад, всматриваясь в муки грешников и сторонясь тварей, охранявшие вечную тревогу. Он думал, что рано или поздно вернется и начнет путешествие по Зазеркалью, возможно, он станет ее частью.

Он оглядел спящих узников, обшарпанную темницу и заметил неподалеку лужу.

Данте подошел к нему и всматривался в отражение.

— Постаревший, потерянный, всего лишь кукла с именем великого, кому ты нужен? — обращался к себе Данте.

— Тише, — сказала Беатриче, и ее лицо появилось вместо отражения возлюбленного.

— Это ты? Господи, где ты была? — заваливал Данте вопросами. — Это знак! Мы снова встретились, любимая!

— Тише, тише, прошу тебя! — прервала Беатриче. — Сейчас надо срочно вам выбираться отсюда. Вы книге Рона…

— Мы знаем, мы знаем, куда нам идти?

— Не перебивай! — нахмурила брови Беатриче. — Слушай меня внимательно! Оливер хочет изменить концовку, чтобы подчинить себе книгу и ее героев. Вам нужно убить Робеспьера, чтобы оставить хотя бы общие черты финала. Мир книги также самостоятелен и может отказаться от Оливера. Книга может выкинуть его подальше от вас. У вас будет время, чтобы спасти Чарльза!

— А как закончился роман? — наклонил голову Данте к луже, не желавший упустить детали.

— Один из главных героев книги — это Робеспьер, в конце романа его казнили заговорщики во главе с Жозефом Фуше и Тальеном. С их помощью вы должны закончить книгу. Тогда вас перенесет в новый мир. Но куда? Это вопрос времени. Данте, милый, сделай это. Выведи Чарльза отсюда!

— Скажи мне, как нам его узнать потом. Я так понял, что мы убьем его персонажа? — вспомнил важные моменты Данте.

— Глаза, Данте! Помни о его глазах! Они черные и совсем не видят солнца. Еще у него не стучит сердце, он глуховат. Ты поймешь, что перед вами Оливер. Доберитесь до финала и вытаскивайте Чарльза.

— Милая моя, спасибо тебе!

Данте наклонился к отражению, чтобы поцеловать возлюбленную. Однако Беатриче исчезла, вернув лицо Данте.

— Еще бы немного и ты бы почувствовал довольно неприятный вкус, — вмешался Эжен, почесывая больной затылок.

— Ты эту лужу сделал? — отшатнулся Данте.

— Мы не в гостях Рона. Вино оказалось паршивым, — сердился мушкетер.

— Свинья, мы тут по твоей вине оказались! — набросился Данте на Эжена и вцепился в его упитанную шею.

Узники пробудились от хрипа Эжена и ругани Данте, колотивший мушкетера. Покрасневшее лицо Данте исказилось в оскале. Удары не удовлетворяли его, ненависть просила больше страданий пьяницы.

— Прекрати! Помогите! — прикрывался Эжен от оплеух.

Этан подбежал Данте, оттащил его подальше от обескураженного мушкетера. Эжена давила совесть, он никогда не подводил друзей в несчастливые моменты. Его пристрастие к вину погубило планы на бегство.

— Это еще не все, урод, — прохрипел Данте и лег на сено, — за вчерашнее ты получишь сполна.

— Тише, тише, — подошел к драчуну взволнованный Мишель. — Мсье, не надо пугать здесь несчастных заключенных. Это вам не к лицу. Тем более, мы не потерпим, чтобы вы нам досаждали. Советую запомнить мои слова.

Данте оглядел заключенных, чьи поблекшие взгляды усмирили его пыл.

— Хорошо, простите меня, — раскаивался Данте, но прервался.

Он увидел знакомого человека. Перед ним сидел Вернон Нортон, поникший и ослабший творец.

— Этан, смотри туда! — показал Данте в дальний угол камеры. — Это же Вернон.

— Брось, видимо, Вернон писал с себя. Иногда писатели так делают. Не забывай, что он умер. Ты сам держал его мертвую руку, — пытался Этан утихомирить Данте.

Данте заплакал и пошел к Вернону. Он присел рядом с персонажем и шепотом переговаривался с ним. Чарльз приметил переменчивость Данте, который виновато склонял голову, вытирая слезы.

— Прости меня, Вернон, — умолял Данте.

— Какой я тебе Вернон? Мое имя Симеон. Держись от меня подальше, сумасшедший! — пригрозил ему персонаж.

— Что он делает, почему он так кается? — спросил Чарльз.

— Ничего обычного, просто он ранимый и вено берет на себя чужие грехи, — с безразличием ответил Эжен. — Черт! Забыл вам сказать, что здесь была Беатриче.

Когда Данте собрался духом, он обрадовал друзей планом, который вызволит их из мира книги. Пока он передавал слова Беатриче, Эжен вдохновлялся и озарился улыбкой.

Мушкетер привстал и подошел к массивной металлической двери. Он поступал, угрожающим рыком просил капитана. Эжен повернулся к своим друзьям по несчастью и удостоил их успокаивающим жестом руки.

— Что у вас творится? — закричал знакомый голос офицера.

— Гражданин или как тебя там… У нас заговорщик собирается признать вину. Заберите его уже, а то вынес мне терпение своим нытьем! — отвечал мушкетер, отступая от двери, будто хочет скрыться в тени.

Дверь отворилась, потом у порога раздались громкие, отчеканенные шаги. Узники шарахались к противоположной стене, оставляя на растерзание мушкетера.

— Кто меня звал? — спросил офицер и обратился к мушкетеру. — Ты?

— Я, — не побоялся Эжен и указал на Чарльза, — вот он хочет вам во всем признаться. Вы были правы, он английский шпион.

— Неужели? — с наигранным удивлением обернулся офицер. — Вот сейчас я у него и спрошу.

Офицер в одиночку шел к Чарльзу, не подозревая, как быстрая хватка Эжена скручивает его и ведет подальше от глаз спящей стражи.

— Тише, не то руки сломаю, ногами будешь свои мемуары писать, — затыкал Эжен тряпкой рот офицера.

Эжен снял мундир и натянул на широкие плечи.

— Так, сейчас вы идете за мной и не шумите. Надеюсь, что бог нам поможет! — вселял уверенность мушкетер.

Рассеянная стража, уставшая от господства террора и нескончаемых потоков узников, не уследила за странным поведением их капитана. Эжен вывел из тюрьмы друзей и повел их в многолюдную улицу.

— Черт, неужели все так просто? — удивился мушкетер удачливости. — Ну что искупил свою вину?

— Отчасти! — фыркнул Данте.

— Даже не вздумай снова кидаться, — предупредил Эжен.

— Сейчас идем к Тюильри, пока все не закончилась. Помните, нам надо найди Фуше или Тальена, — напомнил Чарльз.

Они вышли на бурлящую страстями площадь Карусель. Крики и хвала вспенились в народной массе. Пики, мушкеты и кулаки тянулись к небу, возвещая готовность к новой борьбе. Чарльз и его друзья бежали, сталкивались лбами с людьми, извинялись, ругались, добираясь до здания Конвента.

— Скоро выступит Робеспьер, так сказал один депутат, — долетело до Чарльза фраза прохожего.

— Мы опоздаем! — задыхался Чарльз.

— Беги, об этом не думай, рано сдавать. Бой только начался, — обрадовался Эжен новой схватке.

— Надо найти Фуше, — бубнил Данте. — Как он хоть выглядит?

— Я знаю, как он выглядит! — выкрикнул Чарльз. — У него бледное и безжизненное лицо! Так описывал папа!

— Очень подробно и очень полезно, — саркастически поддержал его Эжен.

Народ толпился у дворца, требуя справедливости.

— Черту Робеспьера и его клику! Верните нам свободу, которую обещали! — требовал Париж.

Солдаты с людьми в красных колпаках охраняли порог дворца. Обрадовавшийся Чарльз решил хитростью проникнуть в Конвент. Юноша попросил героев молчать и отвечать по необходимости. Он со свитой продвинулись к воротам, через тесную толпу.

Стройный якобинец остановил целеустремленного Чарльза, повелевая повернуться и уйти подальше.

— Как же, гражданин? — разыгрывал комедию Чарльз. — Я депутат от города Нанте. Прибыл по указанию Робеспьера! Со мной еще представители! Вот офицер Барбье, вот нищий мальчишка Жан и еще двое преданных революционера. Пропусти!

— Иди отсюда! — толкнул якобинец Чарльза.

Взбешенный Эжен, схватившись за рукоятку пистолета, ощутил сдавленный хват на плече.

— Тише, Эжен, тише, — держал мушкетера Данте, — придет еще время.

— И до ночи нам тут ждать? — убрал Эжен руку в карман.

— Смотрите! Это не он? — обратил внимание Жан на невысокого мужчину средних лет с бледным лицом.

— Похож, — кивнул Чарльз и пошел к нему навстречу.

Среди пестрой толпы стоял невзрачный мужчина. Чарльзу вспомнились его слабо приоткрытые глаза, что сеяли усталость и бессилие в окружение. Тощие руки господина сжимались в замок, закрываясь от людей.

— Вы Жозеф Фуше? — набросился обеспокоенный Чарльз.

— Да, — боязливо ответил тот.

— У меня для вас плохие новости, — пересиливал Чарльз, — Робеспьер призвал солдат к Конвенту. Скоро сюда нагрянут еще больше якобинцев и начнутся аресты.

Чарльз преувеличивал численность армии Робеспьера, но добиться эффекта ему удалось. Сонные вежды Фуше раскрылись и забегали. Он трижды обругал своих помощников.

— Пока я никого не вижу, — с дрожью сказал он.

— Да, но это пока, часть уже здесь, видите? — указал юноша на якобинцев у дверей в Конвент.

— Ой, неужели…

— Не время для сомнений, Фуше, пора, — подбадривал Чарльз. — Пора сбросить его в яму.

— Хорошо, хорошо, — резко ответил Фуше и повел его в Конвент.

Они прошли якобинцев и оказались в нескольких шагах от финала книги.

— Как неосмотрительно с моей стороны — ругал себя Фуше, не поддаваясь эмоциональному напору, — я доверяю людям, не похожих на заговорщиков. По сравнению с парижанами, вы выглядите достаточно сытыми и чистыми. А с вами еще какой-то офицер, при оружии!

— Мы только вырвались из тюрьмы… — не выдержал Эжен и в миг получил упрек от Данте.

— Да, это так, — подтвердил Данте, — и у нас нет ни малейших сомнений, чтобы отомстить негостеприимному республиканцу.

— Не гоже так поступать с нашими гостями, — лукавствовал Фуше в привычной ему манере, — сегодня такой день для нашей республики. Будьте бдительнее, мои друзья.

В зале Конвента нервные депутаты ждали команды от Жозефа Фуше. Большая часть из них — заговорщики, примкнувшая к Фуше из-за страха. Без главаря они не покажут зубов, ибо их пугливость и нерешительность шатала их ряды. После вести от Чарльза Фуше колебался. Робеспьер подготовился к нападению мятежников, взять и казнить вездесущего диктатора зависело от удачи.

Чарльз с персонажами прошли к центру зала, перед ними стояла невысокая, но заметная трибуна. По обе стороны от трибуны тянулись несколько рядов скамеек, на которых сидели враждебные друг другу депутаты. Нынешний день для обоих сторон выдался единственным мирным днем.

— Идем со мной, — велел Фуше и тут же обратился к его друзьям, — оставайтесь здесь! Это наш разговор…

Фуше отвел Чарльза подальше от гула и начал допрос:

— А теперь скажи мне, откуда ты узнал эту информацию, — схватил Фуше за руку Чарльза, всматриваясь в пугливые глаза.

В мыслях Чарльза вертелись фразы, с трудом складываясь в одну общую картину, чтобы донести до Фуше и втереться в его доверие.

— Мы сбежали из тюрьмы, там говорили, что нужны камеры, чтобы отправить туда Фуше и его… — сбивался Чарльз, обдумывая слово. — Сказали, что поймают тебя и сразу отправят в Люксембургскую тюрьму!

Хватка Фуше ослабла, он осмотрел за, затем поникшим голосом извинился.

— Ладно, ждем его, а дальше разбираемся с ним, — добавил он.

Чарльз вернулся к друзьям. Те внимательно следили за обстановкой среди депутатов. Данте успел поговорить с некоторыми, после поинтересовался у Чарльза:

— Что такое черный список?

— Это личный список Робеспьера, в котором есть имена его врагов, — пояснил Чарльз.

— Что этот список ему дает? — насторожился Эжен.

— Уничтожить любого противника, по сюжету, Фуше многим депутатам говорил, что они есть в этом списке и могу пострадать, — всплывали детали книги из уст Чарльза.

— Вот хитрый пес, — присвистнул Эжен.

— Кстати, а где он? — мотал головой Этан.

Чарльз насторожился. Внезапная смена настроения Фуше предрекли невероятные для книги последствия. Главного заговорщика не было! Приметный депутат-якобинец исчез, будто его вырезали из книги.

— Скотина! — ругался Эжен. — Он ушел.

— Может скрылся… — неуверенно лепетал Данте.

Чарльз пробирался сквозь волнующуюся столпотворение депутатов, собираясь встретиться еще с ключевыми персонажами романа, которые должны знать о планах Фуше. Он подходил к каждому и спрашивал: «Где Фрерон и Баррас?»

Кто-то указывал в одну сторону, кто-то в другую. Реальность растворялась, окружающее превращалась в месиво горлопан. В омуте Конвента правда превращалась в ложь, а истина — в бред. Рон Нортон описал это место, как волшебное, где человек. жаждущий справедливости становился одержимым властью и деньгам; где братья становились друг другу врагами.

— Баррас! Фрерон! Тальен! — звал персонажей Чарльз, расталкивая неугомонных депутатов.

— Кто звал Барраса?

— Кто звал Фрерона?

Двое отозвались. Чарльз столкнулся с упитанным человеком с хитрыми глазами и со спокойным господином, что смотрел сквозь Чарльза ошарашенными глазами.

— Я Баррас, — пояснил упитанный депутат.

— Я Фрерон, — сказал второй, поправляя плохо зачесанный парик, из-под которого просматривалась плешь.

— Фуше, — запнулся Чарльз и депутаты присмотрелись к нему с опаской, — Фуше пропал. Я ему сказал, что Робеспьер готовит ответить на ваш заговор. Он сбежал!

Черт! — сплюнул Баррас. — Фуше есть Фуше. Это смесь трусости и отваги, хитрости и недальновидности. Нас хватит, чтобы свергнуть Робеспьера.

Баррас твердил громким тоном, не страшась нападок якобинец. Он повел Чарльза к трибуне, где стояли его потерявшиеся друзья. Трибуна казалась куда больше, она возвышалась над бурлящим океаном и оттесняя от себя народ, словно здесь святой алтарь.

— Здесь он выступит. Вы будете действовать с нами, иначе вас сдадут. Кто-то видел вас с Фуше или даже подслушивал ваш разговор. Так что не отвертитесь от его справедливого суда… Ха, справедливого. Жизни подобной ерунды не говорил, — усмехнулся Баррас, очерчивая глазами своих союзников. — Пока никто не сбежал. Больше никому не говорите, что видели Робеспьера и знаете его намерения. Как видите, один из лидеров дрогнул. Хотя он первым нас созвал! Ха, вот прохвост. Не удивлюсь, если он вернется после нашей победы и объявит себя победителем.

Глава 8. Гражданин Робеспьер

Он прятал глаза за зелеными очками. Через зеленоватую призму он следил за дорогой улицы Сент-Оноре, по которой каталась тележка со смертниками на Гревскую площадь. Он постукивал пальцами по подоконнику, вдыхая запах спиленной древесины.

Ожидая часа расплаты с врагами революции, он готовился вернуть утраченную республику. Рассвет возвышался над обезглавленным Парижем. Лучи коснулись лица Робеспьера, они ожили мертвое лицо диктатора.

В его скромную комнату вошла возлюбленная Элеонора.

— Максимилиан, завтрак готов, — сказала девушка.

— Скоро буду, дорогая, — ответил ей тщедушный голос Робеспьера.

Он приблизился к зеркалу, снял очки и смотрел в черные белки глаз. Душа подлинного Робеспьера уничтожена злодеем, что скрывается в его теле. Плечи тряслись, немощное тело персонажа неохотно подчинялось сильной сущности.

В зеркале моргнула слабая дымка, женский голос прорезался сквозь отражение:

— Оливер! Прекрати!

— А, Беатриче, — узнал Оливер деву, — ты все еще жива?

— Живее тебя! И сердцем, и душой, — разразился в комнате воинственный возглас.

— Знаешь, когда-нибудь я тебя поймаю, но не съем, оставлю твою вечно тлеющую душонку в той самой пропасти, куда вы меня бросили, — злорадствовал Оливер, скрипя челюстью.

— Выслушай меня, ты губишь книгу! Ты убил одно из персонажей, остановись! — скрывала бессилие Беатриче.

— Нет, вы меня хотели убить, так что же, мне сидеть и ждать своей участи? Нет! Я не слабый, я — сильный! Не позволил Вернону убить меня, не позволю и вам с этими недомерками тягаться со мной. Я много познал, когда бродил по этому миру, много взял и теперь с этим я выйду отсюда и отомщу каждому, кто заковал меня в это зеркало.

— Это же ты…

— А вы? — перебил Оливер. — Вы не дали мне шанса исправить мои ошибки! Мое тело живое, оно там! Я душа, ум и характер торчу здесь. А вместо меня в моем доме сидит какая-то оболочка и не может выдавить хоть одного вразумительного слова! Нет, я выйду отсюда, не мешай мне. Тогда пройдет все бескровно.

Оливер поворачивал ход книги в собственную колею, чтобы воспользоваться силой автора, вложенная в книгу и воплотить цель — покинуть Зазеркалье.

— Если ты получишь свое, то тебе этого не хватит! — предрекла Беатриче.

— Разве? Это не в моих планах, — разочаровался Оливер, после воспрянул духом. — Значит, возьмусь за другие книги. Буду хватать каждый роман, и выдавливать из него все соки, пока не насыщусь ими и не верну утраченные жизни. Вернон жил и наслаждался жизнью, пока я мучился здесь.

— Тебя ждет погибель, — предупреждала Беатриче.

— Ты про этого щенка? Брось, ты же его спасла, — оскалился в мерзкой гримасе Оливер. — Тем более я не желаю ему смерти. В обмен на жизнь, я дам ему пропуск в Вечность, где он найдет покой.

— Я хорошо знаю тебя, ты жаждешь иного, но упорность не дала тебе желаемого, потому ты оказался здесь. Свойственная тебе глупость не искоренена твоими усилиями, — жалела Беатриче, всматриваясь в сутулую осанку персонажа, скрывающего нечто ужасное, чем гора из сотен отрубленных голов.

Оливер щуплыми руками ухватился за края стола и швырнул в зеркало. Дикий вопль раздался вместе со звучными осколками, разлетевшиеся по комнате. Его стремление к свободе готовила к испытаниям. Волевой и твердый Оливер не мирился с потерями и загубленными душами, он признавал в этом необходимость и жалость к жертвам развеялась.

Сущность Оливера разразилась, подобно извержению Помпея. С глаз побежали капли крови. Оливер вытащил платок и вытер глаза, боясь раскрыться. Он с нетерпением ждал, когда тело тщедушного депутата разорвется по швам, как старый кафтан.

Кровь продолжала катиться по щекам. Оливер все громче и громче ругался под нос.

— Максимилиан, что у тебя случилось? –постучала в дверь Элеонора.

— Назад! — вскрикнул Оливер и вмиг вернул хилый голос Робеспьера. — Я скоро буду, дорогая…

Элеонора в спешке закрыла дверь и побежала вниз, ожидая любимого человека, который изменился за одну ночь, превратившись в ненасытного волка.

Молодой депутат с длинными, слегка кучерявыми, волосами и холодным лицом ожидал у порога комнаты Робеспьера. За дверью раздавались невнятные крики, кажущимися рыками поверженного льва. От услышанного депутат вздрогнул, покрываясь испариной.

— Им всем придется несладко. Беатриче! Сука! — доносилось из комнаты Робеспьера.

— Причем здесь Беатриче? — недовольно шмыгнул депутат и постучал в дверь.

— Кого сюда принесло? — вырвался рык из приоткрытой щели двери в лицо молодого депутата.

— Максимилиан, это я Антуан, — сказал депутат, переступая порог.

Робеспьер посмотрел исподлобья на Антуана Сен-Жюста. Тот огляделся, примечая небольшую перестановку в комнате, разбросанные осколки стекол, также на парик Робеспьера, похожий на взбитый пучок одуванчика.

— Максимилиан, что здесь происходит? — насторожился Сен-Жюст.

— Что? У тебя под носом идет заговор, а ты задаешь еще вопросы? Нечего было тебе делать на фронте. Я здесь один сидел. Против всех. Эти депутаты решили ударить по моей репутации, ударить по республике и отрубить нам головы! — негодовал Робеспьер, готовясь колотить стол.

Антуан присмотрелся к своему другу. Грубые манеры, резкая походка, скрученные пальцы мало походили на утонченного человека, проникшийся в древнеримские образы из Плутарха. В печальные моменты жизни Максимилиан снимал очки, протирая слезливые глаза, а здесь отворачивается, скрывая в них трагедию.

— Максимилиан. — настроил Сен-Жюст воинственный тон, — тебе нужно взять себя в руки и арестовать их…

— Уже!

— Арестованы?

— Нет, я решил дать им воплотить свой план, а потом, когда они соберутся, попадутся в мою же ловушку, — Робеспьер смолк, поправляя парик, — который час? Пора!

Не дожидаясь ответа, он схватил исписанные бумаги с речью и побрел в Конвент, забыв о существовании Сен-Жюсте.

— Да что с тобой? — побежал за Робеспьером молодой депутат.

Робеспьер не обращал на него никакого внимания и спешил к новой развязке сюжета. Сен-Жюст не понимал, откуда такая энергия и сила в больном теле? Молодой депутат тешил себя иллюзорными сценами, в которых его друг возьмет вверх над врагами революции и вернет любовь народа.

— Когда-то я покину этот мир, когда-то… — бормотал Робеспьер.

Глава 9. Тучи сгущаются

Герои очнулись от внезапных криков:

— Эй, кто вы такие, что вы делаете в моем доме? Отвечаете или погибните!

Незваные гости поднялись. Их встретил недружелюбный взгляд высокого и толстого господина с кинжалом.

— Спокойно, — первым выступил Эжен, — мы… Мы по воле божьей попали в ваш дом! Мы не разбойники!

— Поверьте нам, — присоединился Чарльз, — сэр, вы можете сказать, где мы находимся?

Господин опустил меч, присматриваясь к ним.

— Скажу, мы в Моррисвиле, — ответил господин.

— Где, где? — испуганно посмотрел он на незнакомца.

— В Моррислвиле! — повторил незнакомец, повышая недовольный тон. — А теперь рассказывайте, кто вы такие?

Уставший Данте нашел силы подойти к господину и рассказать ему вкратце свою историю:

— Друг, оставь меч в ножнах, мы не враги, а несчастные путники, что бежали от убийцы и спрятались у вас.

— Верю, вы трясетесь не то от усталости, не от страха. Меня зовут Томас Кобем. Я потомок древнего рода, и в настоящий момент я тащу его в зенит славы.

Чарльз вспомнил это имя в одной из сказок отца. В ней говорилось о честолюбивом Кобеме, спасший город от бандитов невероятной хитростью. Он вселил жизнь в статуи, что стояли в его большом доме. Юноша оглядел помещение, насчитал несколько статуй ростом с ребенка.

— Скажите, вы занимаетесь алхимией? — спросил Чарльз, желая нащупать почву и подтвердить свою догадку.

— Да, это нужно для города. А как вы узнали? — удивился Томас Кобем.

— Я вижу, как ваше платье испачкано и местами опалено. Вы что-то смешиваете и сжигаете. Видимо, составы.

— Либо ты ангел, юноша, либо дьявол. Мало кто знает о моих пристрастиях. Но смею убедить, что делаю во спасение города.

— Мы понимаем вас, сэр, — проснулся в Этане энтузиазм, — что вы хотите добиться колдовством?

— Не колдовством, а наукой, — огрызнулся Томас, сжав рукоятку кинжала, — я собираюсь оживить старых воинов и их помощников, что спасти город от разбойников. Все солдаты на войне, а город защищать некому. Вернее, есть кому, но есть некоторые проблемы.

— Что именно вы хотите применить? — заинтересовался Данте.

— Я собираюсь оживить статую своего дома, они крепкие и не чувствуют боли. Своим видом они наведут страх этим мерзавцам, — с пристрастием делился планами Томас.

— Поразительно! — сказал Эжен, затем свистнул. — А где ваши статуи?

— В семейном склепе. Каждому воину из нашего рода мы выбивали им статуи. Их у нас пять. Этого хватит, что побить разбойников, — хвастался Томас.

— Сэр, который час? — спросил Данте.

— Дело клонится к вечеру.

— Мы могли воспользоваться вашим кровом? Мы можем заплатить, — попросился юноша, протягивая ему монеты.

— В деньгах я не нуждаюсь, но вижу, что вы достаточно честные люди. Это хорошо. Я могу дать вам всего лишь две комнаты. Остальные заняты. И слуг давно у меня нет. Потому я позволю вам немного похозяйничать и приготовить себе еду.

— Благодарим вас за гостеприимство, — поклонился Данте.

Томас отвел их на второй этаж, проводил к двум небольшим комнатам, которыми давно не пользовались.

Чарльз смахнул пыль с постели и решил вздремнуть.

— Эй, Чарльз! — позвал его Эжен. — Мы хотим тебя расспросить.

Не успел Чарльз покинуть постель, как перед ним встали его спутники.

— Скажи-ка нам, откуда ты все это знаешь? — спросил Этан.

— Все проще, чем вы думаете. Это персонаж сказки моего отца. Вы не читали «Волшебника Томаса»?

— Нет, сказки мы пропускали, — стыдливо признался Данте.

— Все основное вы услышали. Как вы уже поняли, он победит разбойников и прославит свой род на всю Англию. Само собой, город вымышленный, потому мы можем быть спокойны, — рассказывал Чарльз.

— Нет, не можем сидеть спокойно. Ты забыл, как этот негодяй взял под контроль одного из персонажей? — спросил Эжен. — Он едва нам не отрубил головы!

— Тут я соглашусь с Эженом, — поддержал мушкетера Этан. Откуда нам знать, что нам здесь повезет?

— Вы забыли? — разозлился Чарльз. — У него нет глаз, ему приходится их прятать. Здесь мы видим еще не тронутого персонажа. Я хочу спать, нет сил терпеть лишения. Хотя бы одну ночь!

— Чарльз, мы хотим тебя вытащит из этого мира, иначе ты рискуешь здесь остаться. А выйти к границам живого мира занимает много времени, — опасался Данте, — мы можем взять время на отдых. Но немного. Потом мы отправимся к границе миров и вытащим тебя.

— Вы скажите мне, зачем меня Оливер затянул в эту воронку? Что я могу здесь ему дать? — желал узнать Чарльз.

— Ты ему уже дал одну возможность. Возможность стать перед ним уязвимым, — ответил Данте.

— Он хочет меня убить?

— И проникнуть в твое тело любой ценой. Вот почему мы так волнуемся за тебя Он не взял под свой контроль Томаса, но может взять нас и тогда что?

— Но почему-то он вас не взял, — улыбнулся Чарльз.

— Все просто, наши миры пока остановлены. Мы же покинули свои книги. Вот и вся суть происходящего, — встрял Этан.

Чарльза оставили в покое. Жан прилег в соседней комнате. Остальные осматривали дом.

— Он похож на наш дом. Да, это он, только пахнет по-другому, — вспоминал Эжен поместье Нортонов.

— Посмотрите в окно, там тоже что-то похожее, — указал на живописную природу Данте.

Они шли мимо длинного коридора, на стенах которого развешены портреты.

— Странные они, или они только здесь так исказились, — всматривался Этан на непропорциональные лица.

— Да, нарисованы небрежно, — отвратился от них Данте, — или Эжен прав, здесь они выглядят только так.

— Хочется на склеп взглянуть, посмотреть на эти статуи, уж многообещающе звучит эта сказа, — проснулся энтузиазм в Эжене.

Они вышли на заросшую поляну. Сквозь высокие травы виднелась протоптанная тропа, ведущая в лес. Герои поспешили туда, пока светило солнце.

— Думаете там усыпальница? — спросил Этан.

— Да, пойдем прогуляемся, — сказал Эжен, посмеиваясь.

Любопытство вывело их на каменную постройку, окруженная высокими соснами, под чьими тенями теснились в подземелье мертвые души.

— Вы слышали это? — обернулся Данте.

— Что?

— Будто кто-то нас звал, — ответил тот.

— Мне показалось, что я слышал крики, где-то вдалеке, — добавил Данте.

— И что вы мне хотите этим сказать? Что нам нужно повернуть назад? Не думаю, это нам кажется после этих приключений в Париже, — огрызнулся Эжен, не желавший вспоминать прошедшие события.

Они отворили решетчатые ворота, спустились по ступеням в освещенный проход.

— Видимо, этот господин постоянно сюда ходит. Тебе же он сказал, что здесь у него дела, — пояснил Этан.

Могильный холод впивался в тела героев, будто отталкивал их от нелепой затеи. Они вышли в коридор со статуями у каждой двери. Кто-то был изображен почтенным гражданином, кто-то воином, кто-то или святым.

— Он говорил о пяти статуях, а их тут 17 штук, потрясающе, даже у королей могила скромнее, — восхищался Эжен.

— Воистину здесь уважают историю рода, — оглядывал их Данте, — в этом подземном мире они нашли вторую жизнь.

— Что вы тут делаете? — огрызнулся Томас.

— А, друг, прости. Ты нас так удивил своей идеей, что мы захотели посмотреть на эти статуи… — оправдывался Эжен.

— Прочь отсюда, и больше не смейте ступать в пристанище моих предков, — выгонял Томас, — даже не смейте вытворять очередные проделки. Мне сейчас не до шуток.

Троица покинула мрачное место со стыдливостью в груди. Они вернулись в дом и услышали крики Чарльза.

— Черт, опять они его во сне застали? — сказал Данте и побежал в комнату.

Растерянный Жан стоял у постели, пытаясь пробудить бьющегося в кошмарах юношу. Эжен схватил за воротник камзола и тряс юношу, вытаскивая его и снов.

— Все, все, хватит! Я проснулся! — умолял Чарльз, отбиваясь от Эжена.

— Будем считать, что ты отблагодарил нас, — отпустил мушкетер.

— Снова кошмары? Что ты видел в них? — спросил Данте, присаживаясь к Чарльзу.

— Опять какие-то крики и предупреждения. Они говорят, чтобы я бежал. Но куда и зачем, так и не сказали.

— Поганцы, только зря пугают юнца. Мы и без этих крикунов знаем, что нужно бежать от полоумной душонки, — гневался Эжен.

— Тише! — встал Данте. — Беатриче!

Он услышал голос возлюбленной, идущая из холла. Он спустился туда и обнаружил ее бледное лицо в небольшом овальном зеркале, обрамленная искусной позолоченной рамкой.

— Милая Беатриче, мы выбрались. Все это благодаря вам! — изливал детскую радость Данте.

— Милый мой, потерпи. Вам нужно скорее уходить! Пожалуйста, не перебивай! Оливер здесь. Он ищет свою жертву. Скоро он воспользуется куда большей силой и убьет вас. Я поняла, почему он вас не может взять под контроль. Вы целый год были оторваны от мира зеркала и отвыкли от привычной жизни. Это ваше преимущество, Данте. Прошу тебя бегите в тот самый лес, пробегите мимо склепа и неситесь как можно дальше, пока вы не наткнетесь на границу этого мира. Я не знаю, куда вас отправит этот мир, но чем раньше сбежите, тем велик шанс, что Оливер до вас не доберется. Прощай, мой милый, мне нужно продолжить свой путь.

Данте поник. Дело не кончилось смертью Оливера — погиб персонаж, но не сам творец страданий. Этан, Эжен, Чарльз и Жан стояли позади него, слушали речь Беатриче.

— И все же нам нужно идти, — готовился к путешествию мушкетер.

— Беатриче нас не обманет, — поддержал Жан.

— Значит снова через лес, и прямиков к свободе, — присоединился Данте, — только надо проверить, что у нас есть. Эжен у тебя есть еще заряды?

— Да, две пули остались. Остальные растерял. Жаль, еще шпагу потерял. За такое отношение капитан мне по башке настучит, — смеялся Эжен, подбадривая остальных.

— Тогда нужно попрощаться с нашим добрым господином, — предложил Данте, отрываясь от взгляда.

Данте решил попрощаться от лица всех путников, с кем он разделяет ношу беглеца.

Поэт отправился к склепу в одиночку. Эжен смотрел ему вслед и бормотал себе под нос:

— Когда-нибудь его медлительность аукнется нам, — постукивал он по коску двери.

— Вы слышите? — навострил слух Этан.

— Нет, — ответили остальные.

— Что-то скребется…

— Мыши, — сказал мушкетер.

— Не похоже, что-то крупное и прямо гогочущее, — прислонился Этан к стене.

— Значит, крысы или твоя те горе-революционеры решили к нам наведаться, — хмыкнул Эжен.

Этан шел вдоль стены, затем повернул в галерею, не обращая внимания на Эжена.

— С ним все в порядке? Я ничего не слышу, — спросил Чарльз.

— У него необыкновенный слух, Чарльз, — ответил Жан, — он как песик.

Крик Этана разнесся по дому. Эжен схватил пистолет и первым рванул на помощь к другу. Он вошел в галерею и обратился к Чарльзу:

— Хватай Жана и бегите к Данте! Я позабочусь об Этане! — приказал мушкетер.

Персонажи картин раскрыли рты и ожившими глазами уставились на Этана. Из раскрывшегося рта вылезли облезлые и тонкие руки, с которых обваливались куски плоти. Руки схватили за краешки рта и рывком разорвали картины, давая себе проход в мир книги.

Маленькие, но сгорбившиеся существа пустыми глазницами рыскали испуганного Этана.

Мушкетер схватил его за руку и повел к выходу.

— Дурак, не стой, иначе без задницы останешься! — ругался Эжен, толкая ошарашенного Этана.

Твари принюхивались и прислушивались к добыче. Они на четвереньки скакали за беглецами, отплевывая кровь с не переваренным мясом.

Этан и Эжен бежали в сторону склепа. На встречу бежали Чарльз, Данте и плачущим Жаном.

— Великаны, великаны! — орал Данте.

— Коротышки, коротышки! Злые коротышки! — кричал Эжен в ответ.

Они остановились друг перед другом, набирая воздуха в грудь.

— Куда же бежим? — спросил Этан.

— В обход… О черт! — вскрикнул мушкетер, когда из леса выходили пятеро высоких существа.

— В обход, в обход! — подбадривал Этан, расталкивая остальных.

Беглецы ринулись в бегство. Позади них мчались коротышки, справа шли обтянутые синей кожей существа, похожие на людей. Их головы, обтянутые кожей с толстыми багровыми венами, достигали верхушек деревьев, а кривыми пальцами они тянулись за беглецами.

— Скорее, скорее! — кричал им знакомый хрип Оливера.

Герои вбежали в лес. Они спотыкались, задыхались, но желание жить толкала все дальше. Лишь бы уцелеть.

Жан споткнулся и разбил нос.

— Тише, малыш, — ласково успокаивал Эжен, усаживая его на свою могучую шею.

Коротышки взбирались на деревья и прыгали по ветвям. Их гогот, смешанные с клокотом, наводил панику на Данте и Чарльза.

— Эжен, мы так не убежим! — задыхался Этан.

— До границы осталось немного! Терпите! — не унывал Эжен.

— Не могу, — упал на колени утомленный Данте.

— Давай, мой друг, поднимись, — упрашивал Этан и вместе с Чарльзом помогали ему подняться.

— Чертов южанин! — злился Эжен. — Пошевеливайся!

Они приближались к голубому дымчатому свету. Он прорезался сквозь кусты и ветви, очерчивая мир книги и мир зазеркалья.

— Давайте, давайте, — подбадривал Эжен.

Существа настигали героев. Резвыми прыжками они накинулись Эжена. Опытный мушкетер скинул одного коротышку, затем схватил камень и ужарил им по голове существа.

— Твари, без бога им не выжить. Ребята, смыкаем строй, — командовал мушкетер, вытаскивая из пояса пистолет.

Чарльз с Этаном вооружились палками, только Данте и Жан остались за спинами защитником.

— Как только мы отобьемся. То сразу уносим ноги к границе. Вот они! Не расходитесь, иначе по одиночке убьют нас, — командовал Эжен и прострелил голову первому нападавшему.

Великаны появлялись в поле зрения беглецов. Они брели к защитникам, под их ногами путались коротышки, гоняющиеся за ними.

Этан лупил их без страха и упрека. Чарльз немного отходил, рискуя разбить строй.

— Чарльз, не трусь! — упрекнул мушкетер.

Существа оказались слабыми и немощными, только крепкие зубы моги повалить противника. Они прыгали и до кости прокусывали плоть обороняющегося, стараясь удержаться зубами, пока остальные его сородичи не повалят его.

— Сволочи, вот сволочи, — отбивался кулаками мушкетер.

Коротышки поняли, что сейчас им нужно собраться для новой атаки.

— Все они уходят, бежим! — скомандовал Эжен.

Все ринулись к границе. Как только ее пересекли, они снова услышали гром.

Глава 10. Беатриче

Голубка вырывалась из тлеющих рук мертвеца. Но его ловкостью вернула ее в маленькую клетку. Птица не подчинялась воле мертвеца и раскачивала свою темницу, искала путь к побегу, но хриплый голос прервал скрежет металла.

— Хватит. Ты слишком слаба. Будь спокойна, тебя я не съем, — сказал мертвец и сел за стол, заваленный исписанными кипами листов.

Птица послушалась. Она рассматривала сутулую спину, из которой торчали грязные позвонки. Мертвец взял страницу и принялся черкать в ней строчки. Голубка оглядела убогий вид комнаты: с потемневших стен стекала зеленая жижа, за окном зиждился вечный мрак, а деревянный пол покрылся трещинами.

— Глупая пташка, думает, что я плохой. Что я хочу убить всех. Глупая, очень глупая пташка. И все же мне жаль вас всех, — бубнил себе под нос мертвец.

Голубь заворковал, вновь раздражая хозяина.

— Угомонись, ты мне мешаешь. Всегда мешала. А я просто хочу выбраться из отсюда. Ведь мне здесь не место, — сказал мертвец.

Он встал, подошел к ней, вглядывался в жертву. Они без слов обменивались мыслями. Их общение таила борьбу между живым и мертвым, между отчаянием и равнодушием. Мертвец не открыл клетку, взяв голубку, пошел к пыльной кровати и оставил на ней пленницу.

— И все же ты слаба. Тебе не вырваться отсюда, — отвернулся он от нее ходячий труп, очерчивая рукой пространство невидимой паутиной, — здесь я все предусмотрел. Ты можешь выбраться, но ты рискуешь попасть в ловушку. Просто дай себе время отдохнуть. Это куда мудрее, чем утомлять себя и своего врага вечными попытками.

— Ты прав, Оливер, твои вечные попытки сбежать отсюда утомляют нас и вредят всем душам, что остались здесь, — раздался за его спиной измотанный женский голос.

— Ах, Беатриче, — оскалился Оливер, — я двадцать лет ждал момента, когда меня вызволит Вернон. Но он обманщик, он хотел оставит меня здесь. Он хотел разбить это зеркало.

— Он был прав. Ты не безумный, ты упертый. Ты жаждал славы и легких путей. Теперь ты расплачиваешься за свои желания, какими благими они не были.

— Он не прав. Он не прав, — повторял Оливер, сжимая костлявые руки. — Не всем дано ценить доброту, какая была у меня. Не забывай, что я спас Вернона, он мог попасть вместе со мной. Зазеркалье не взял его душу. Я пожертвовал собой ради него.

— У тебя нет времени, осознай, что ты обречен и станешь свободным, — упрашивала дева.

— О, ну как же. Вы меня отправите в Вечность. Но даже вы не знаете, что там… За этой чертой. Нет, я верну себе жизнь. Я не готов признать поражение. Все жертвы окажутся бессмысленными. Даже смерть Вернона не помогла нам.

— Оливер, ты же мертв. Твое тело похоронено. Посмотри на себя. Ты же тлеешь у меня на глаза. У тебя не осталось плоти, костюм висит на плечах. Твое лицо. Только щеки да волосы остались, — собирались силами Беатриче.

— И что? У меня есть возможность. Жаль, что я не додумался воспользоваться телом Вернона. Ничего, у нас остался его сынишка.

— Ты убьешь мальчишку. Хотя он и так рискует оказаться здесь очередным беглецом, вроде тебя.

— Неважно, это плата Вернона за его предательство, — сказал Оливер и достал из кармана голубую сферу, — бедный Вернон, он даже не понимает, что находится в моей же ловушке. Я не отпущу его, пока не окажусь в своем мире. Я хочу вернуться туда, где мне было хорошо.

— Это он? — испугалась Беатриче.

— Да, я его спрятал и усыпил. Надо было сделать также, но кто-то уже схватил этого мальчишку, — злился Оливер, сжимая сферу.

— Осторожно!

— Она не треснет.

— Погоди, кто его схватил? Это был не ты? — удивилась Беатриче.

— Конечно, иначе я бы имел две сферы с их душонками, но что имею, то имею. Этого мне хватит, чтобы закончить начатое. Значит, до нас добрался второй проводник Зазеркалья. Ты знаешь его, а зачем я спрашиваю, ты все знаешь. И я уже понял, кто это. Не думал, что он вернется и помешает мне.

Оливер торопился. Если погибнет тело Чарльза, то возможности вернуться в мир живых у него не будет. Он подошел к Беатриче, уставился в ее напуганные глаза и искал в них ответа.

— Вижу, ты веришь, что Данте его выведет. Но, дорогая, он не проводник. Он сам не знает куда идти. И ты на сей раз мне не помешаешь, — продолжал скалить почерневшей челюстью Оливер. — Ничего, Данте и его друзья вернутся в свой мир. Они забудут, что было до. Для них такого слова не существует.

Беатриче невольно засыпала, подчиняясь силе Оливера.

— Спи, моя дорогая, — гладил ее руку Оливер. — Наша история подходит к концу. Теперь мое перо распишет концовку. Я договорюсь с Чарльзом. Я не трону его душу. Обещаю.

Глава 11. Раскаяние

— Не успели спастись, как мы снова куда-то вляпались, — сказал Эжен, уставившись в разбитые окна высоких готических домов.

— Я не помню такого чахлого города из книг Вернона, — копошился в памяти Данте. Вокруг теснились одинаковые серые дома. Луна отбрасывала слабый свет и вместе с фонарями приоткрывала занавес омертвелого города. Высохшие деревья и сады веяли одиночеством и ветхостью.

Беглецам чудились тени, шедшие неподалеку от них. Чужие невидимые взгляды вперили им в спины, нагоняя панику.

— Не могу вспомнить похожий сюжет у Вернона, — задумался Этан.

— И не вспомните, — сказал Чарльз и указал на заброшенный паб. — Вот вывеска с немецкими словами.

— Пруссия? — спросил Эжен.

— Нет. Вена. Точно Вена, — повторял Чарльз.

— Я, кажется, понял. Это недописанный роман! — раскрыл истину Этан. — Беатриче рассказывала о таких мирах в Зазеркалье. Чарльз, ты не знаешь, почему Вернон не закончил рукопись?

— В то время у него было скверное настроение, — вспоминал Чарльз детство. — Отец тогда вернулся из путешествия расстроенным. Мне он ничего не говорил, но я сам понял, что произошло в Вене. Из газет я узнал о трагедии в одном театре, который сгорел. Много людей там погибло. Видимо, зрелище сказалось на его творчестве.

— Какая печаль, не думал, что он умеет печалиться, — думал Жан. — Я всю жизнь представлял, что у каждого человека свои чувства, которые отличают его от других.

Они шли по мощеным улицам, надеясь найти выход из покинутого писателем мира. Одинокие фонари освещали пустые дома, из чьих разбитых окон поступала тьма. Пугающая пустота толкала беглецов как можно дальше к границе мира.

— Одного я не понимаю, почему этот мир существует? — озадачился Данте. — Он мертвый.

— И я подумал, — согласился Этан, — значит, здесь должен кто-то жить. Хотя бы маленькая, еле заметная душа. Стойте! Тише, ничего не говорите!

Этан прислушался к мелодии флейты, чья стальная и тонкая нить музыки завлекла Этана. Натужная, вязкая, как улитка, но трагичная мелодия отозвалось в Этане. Она тянула его к себе, заманивала, как песнь русалок.

— Ребята, здесь кто-то есть…

— Какое совпадение, небось, Оливер свою ловушку успел поставить, — сомневался Эжен.

Этан вел друзей к загадочному музыканту, возможно, единственному выжившему в рукописи. Он мысленно цеплялся за стальную нить музыки.

Смятения Чарльза велели не слушать ноты, пройти дальше и покинуть нелюдимую местность. В голове юноши знакомые голоса, они требовали повернуть назад и сдаться Оливеру.

— Я не пойду туда, — высказался Чарльз, спрятавшись от взглядов персонажей. — Нам надо уходить.

— Чарльз, -напирал на него мушкетер, — прекрати бояться. Смерть никого здесь не тронет просто так. Если тебя настигнет Смерть, то он может тебе вернуть жизнь. Но никак не сможет убить без нужной причины.

— Смерть никогда никого не щадила. Невинные люди тоже погибали, -спорил Чарльз. — Надо бежать отсюда. Нечего соваться туда, где нас не ждут.

— Постыдись, даже Жану не так страшно как тебе, — упрекнул Эжен. — Признайся, что ты этого боишься и держись рядом с нами.

Эжен во сне видел истинное лицо Смерти. Она не страшная, но не внушает покой; она просит доверие, но просит и беспрекословное подчинение. Она не похожа на скелет в балахоне, как изображали художники и поэты. Это чистый образ, содержащий в себе честность и порядочность. Когда Эжен подошел к Смерти, то она сказала ему: «Все тлено, кроме храбрости и истины».

Он знал, что Смерть покинула пределы Зазеркалья и передала ему загадочное послание. Он внял ее правду.

Знаешь, Чарльз… Все тленно, кроме храбрости и истины, — повторил Эжен слова Смерти.

Беглецы прошли сады, площадь, брошенные дома. Атмосфера города проникало в сознание путников, как утренний туман, отпугивая их забредать в незнакомые места. Затем они подошли к невысоким колонам театра, между которыми извивалась мелодия.

— Да, теперь я слышу эту музыку, — сказал Чарльз.

— Как-то не хочется туда идти, — признался Эжен, — если эта рукопись мертва, значит, все в ней должно быть мертво.

— Черт, но неспроста же мы попали в этот мир! — разозлился Этан и развел руками. — Как мы можем быть уверены, что мы никого тут не встретим. Я разве один чувствую, что кто-то за нами наблюдает или идет по следу? Нет, все не случайно. Я доверяю судьбе!

— Иногда судьба может быть обманчивой, Этан, — сказал Жан.

Эжен первым поднялся по ступеням к приоткрытым массивным дверям. Они вошли в темный вестибюль, куда проникал слабый свет фонарей. Мелодия разносилась непринужденно и естественно.

Герои отправились в зал. Когда добрались до двери, они ее открыли и увидели спящих посетителей. Они спали и наслаждались мелодией. Их единственное пристанище находилось в зале, где жила одна единственная душа, которая выдавливала из себя музыку.

— Это кто? — спросил Эжен, доставая пистолет с последним зарядом.

— Очевидно, что слушатели, — фыркнул Этан и первым пошел к сцене.

Остальные шагали за ним, осматриваясь по сторонам.

— Вы посмотрите на их лица! — чуть не выкрикнул Чарльз.

— Их лица, — присмотрелся Данте и попятился к выходу, — они в крови и будто были пламенем объяты. У кого-то и вовсе лицо изуродовано!

— Не делай глупостей, старик, иди за мной, — шипел мушкетер, вытащив пистолет.

Данте пересилил трепет и шел с Эженом к сцене. Они увидели флейтистку, чье полупрозрачная фигура сидела на стуле. Ее образ хранил покорность перед судьбой, поклонение музыке и своим слушателям, утратившие человеческий облик.

— Это девушка, — прищурился Жан. — Ой, она немного странная. Она чужая.

— Да, но без ног, чего-то только не встретишь в зазеркалье, — сказал Эжен.

— Ой, ой, не спугнуть бы ее, — напрягался Этан. — Она привлекает к себе внимание этих тварей.

— По-моему, мы зря сюда пришли, — огорчился Эжен и спрятал пистолет. — Никаких ответов на наши вопросы. Надо идти к границе, пока Оливер не прилетел и не съел нас.

— Да, видимо, это какая-то неоконченная сцена. Нам не стоит доверять этому миру, — согласился Данте.

— Можем ли мы бросить ее? — подумал Этан.

— Так, Этан оставь эту затею в своем юном теле, раствори ее и забудь. Как мы поможем этой даме? — упрашивал мушкетер.

Скрепя сердцем Этан не сопротивлялся мушкетеру и первым сошел со сцены. Жалость к флейтистке пробудилась и утопила Этана в сомнениях, не давая опомниться.

Чарльз не рассеивал свои вопросы и обратился к Эжену:

— Мой друг, скажи, почему Данте при виде моего отца заплакал? Почему он просил у него прощение?

— Наш старик очень плаксив, не надо думать о нем, — увиливал от ответа мушкетер.

— Данте несчастен, вся его жизнь есть несчастье, — задумчиво шептал Жан.

— Я вижу, как ты меня обманываешь, — не отстал Чарльз от персонажа, — я вижу, как вы все ходите вокруг да около. Вы что-то от меня скрываете!

— Ну, юнец, твоя мнительность здесь не к месту! — хохотал Эжен и положил руку на плечо юноши.

— Это ваша ложь здесь не к месту! — скинул ее Чарльз и отошел от персонажей.

Раздался грохот, разнесшийся по стенам театра. Озадаченные герои осматривались, ожидая удара Оливера. Флейтистика исчезла, оставив слушателей в досадном положении. Гулкий орлиный визг доносился из соседнего зала.

— Так, так, так, — лепетал Эжен, — нам надо разделиться.

— Даже не думай об этой глупости! — воспротивился Данте.

— Чудак, нам надо спасти Чарльза. О своих душах мы успеем позаботиться, — схватил мушкетер за рукав Данте. — Бери Жана и дуй наверх. Этан, держись рядом с Чарльзом. А я пойду, посмотрю, что эта тварь на сей раз придумала.

— Данте прав, нельзя разделяться, — воспротивился приказам Чарльз.

— Чарльз, не глупи. Я клался, что защищу тебя. Поверь, не дай нам совершить вторую ошибку, — упрашивал мушкетер.

— Тише, дурень! — испуганно прервал его Этан.

— Ошибку, какую?

— Это мы впустили в твой дом Оливера, — признался мушкетер. — По этой ошибке погиб твой отец!

Чарльз опешил. Друзья превратились в обманщиков, завлекшие его в Зазеркалье, откуда невозможно выбраться. В один момент Чарльз подумал, что они специально водили его за нос.

Юноша жалел, что Эжен находился далеко от него, иначе выхватил бы пистолет и выстрелил в одного из обманщиков.

— Как это… Как вы это сделали? — озирался по сторонам Чарльз, не чувствуя под собой сцену.

— Прости, Чарльз, — выступил Данте, — мы не предавали твоего отца, но однажды мы вошли в его комнату и просили не разбивать зеркало. Мы хотели спасти Беатриче…

— Это ты хотел ее спасти. Но это было невозможно, она — проводник Зазеркалья. Им нельзя покидать этот мир! — вмешался Эжен. — Чарльз, мы спасаем тебя не просто так. Нам нечего терять, даже если мы умрем. Мальчик мой, пожалуйста поверь нам.

Чарльз отходил от них, не желая говорить с ними.

— Чертовы предатели, — начал плакать юноша.

— Может быть, но если нам дано искупить вину, то мы это сделаем.

— Чарльз. Прости нас, — завопил мальчишка и прикрыл прослезившиеся глаза.

— Я уйду отсюда сам, — заявил юноша.

— Дурак, даже не думай. Мы хоть как-то знаем Оливера, но ты попадешь в его лапы, — уговаривал мушкетер. — Будь умнее, малец. Быстрее беги к нам, пока не окружили!

За их спинами раздался приглушенный рев. Посетители театра внезапно пробудились с животными криками. Обугленная кожа свисала с их лиц. Безликие и ополоумевшие мертвецы покинули места и пошли за персонажами, протянув к ним полусгнившие кисти рук.

Эжен выпрыгнул со сцены и приманивал мертвецов к себе. Этан бросился за ним, готовясь к гибели.

В этот момент в зал влетел большой орел. Он размахивал крыльями, сотрясая занавесы и люстры. Данте схватил Жана и поволок на верхние этажи.

— Чарльз, не отставай! — кричал юноше Данте.

Из-за рева мертвецов Чарльз не расслышал призыв Данте. Он волочил ногами к стене и чувствовал гибель. Чарльз опустился на колени и не отходил от настигшего ужаса.

— Черт, не сиди! Беги к нам! — орал Этан, собираясь вернуться к Чарльзу.

— Какой же он трус, — отозвался Эжен, выстрелив в одного из мертвецов.

Чарльз забился в углу и зажал уши. Он хотел проснуться от долгого кошмара, что зажмурил глаза и ждал пробуждения. Но вместо желаемого, он ощутил знакомую хватку, которая потянула его в Зазеркалье.

И вновь пережитые ощущения в океане Зазеркалья. Кто-то притянул его в другой мир.

Чарльз очнулся и разглядел перед собой старика в рваном плаще и помятом кафтане.

— Кто ты, чужак? — вскрикнул Чарльз, отпрыгнув от незнакомца.

— Здесь один чужак, и это — ты, — ответил старик и недовольно шмыгнул.

— Кто ты? — повторил Чарльз.

— Меня зовут Иоганн Фауст — я первый проводник Зазеркалья, — представился тот, — а сейчас ты пойдешь со мной, иначе несдобровать нам обоим. Оливер преследует тебя.

— Но там мои…

— Друзья? Я знаю Данте, Эжена, Этана и Жана. Оставь их. Открыл им проходы в книги Вернона. Они не станут медлить и ждать смерти, — сказал Фауст.

Чарльз огляделся, вокруг стоял густой туман. Болотистый запах смущал Чарльза, остерегаясь провалиться под землю. Вдали раздавались крики, из влажной почвы вырывались костлявые руки.

— Не бойся, юноша, — подзадорил Фауст, — это место не для тебя.

— А для кого?

— Для трусливых душ, которые побоялись идти со мной и сгнили здесь. Ты же понимаешь куда попал?

— Не совсем. Я попал в книги своего отца. Это все, что я знаю.

— Ты попал в очаг памяти Вернона. Согласен, он обширен, — причмокнул Фауст, — у писателей, художников и музыкантов очень богатая душа.

— Так все же, куда меня занесло?

— Это Зазеркалье. Я его так назвал. Я первый проводник в этот мир. Это я создал зеркало, которое вы должны были разбить! — злился Фауст.

— Но я откуда знал? — искал оправдания юноша.

— Незачем мне разбираться. Придется тебя выпроводить отсюда, пока ты не умер.

— Умер?

— Сколько раз у тебя закалывало сердце?

— Один раз…

— Значит, прошел ровно день У тебя есть еще два дня, чтобы выбраться из моего мира, иначе твое тело умрет, и ты останешься здесь, — пояснил Фауст и внимательно пригляделся к Чарльзу.

— Иоганн, скажите мне, кто меня сюда затащил. Данте сказал, что это был Оливер.

— Оливер — это заблудшая душа, которая хочет вырваться отсюда. Он хотел тебя похитить, чтобы ворваться в твое тело и покончить с блужданиями по Зазеркалью, — коротко пояснил тот.

— Но кто он? Кем он был до смерти?

— Единственное, что я знаю, он был другом твоего отца.

— Смерть моего отца не случайна?

— Конечно, Оливер хотел воспользоваться его телом, но допустил ошибку и убил Вернона, хотя он этого не хотел, — омрачился Фауст и перескочил через овраг.

Путники блуждали по увядшему пустырю, туман еще громоздился над землей, нанизываясь на ветви одиноких деревьев. Ветви, похожие на обглоданные руки, сжимались, словно ловили заблудшую душу.

— Оливер похитил меня…

— Не он, а я, — поправил Фауст и засмеялся, — Оливер смел, но немного самонадеян, чтобы покончить со мной. Он думает, что ему под силу обхитрить первого проводника.

— А Беатриче? Она же второй проводник?

— Именно, Беатриче мне стала помощницей и следила за Оливером.

— Почему Оливер не принял вашу правду?

— Не до этого сейчас, смотри, -указал Фауст на стаю зверей, похожие на собак.

— Гиены, служат смерти, — пояснил проводник, — они выкапывают останки душ и отдают ему, чтобы тот вернул их к людям.

— Смерть возвращает их к жизни? — удивился юноша.

— Смерть — это главное божество Зазеркалья. Она не убивает, она повелевает душами. Мы привыкли говорить, что смерть забирает нас против нашей воли. Но нет! Это мы невольно отдаемся ей на руки. Если с ним встретишься, то признайся, что заплутал и ты еще жив, возможно, он тебя отправит.

— Так почему же мне к нему не обратиться?

— Потому сейчас очень далеко от нас. Очень и очень! Тем более, ему не до нас. Оливер хоть и набирает силу, но не сильнее Смерти.

— Неужели смерти плевать на свой же мир?

— Не совсем. Зазеркалье само одолеет любого, кто нарушает его порядок. Будь готов к тому, что тебе придется его нарушить во имя благой цели. Но не думай, что тебе так просто придется покинуть Зазеркалье.

— Как скоро мы придем?

— Пройдем мимо пару холмов и выйдем к морю Слез. И даже не спрашивай что это. Знаю одно, здесь покоятся утопленники и плачут. У каждой души найдется свое место в Зазеркалье, а ее логика поразительна и, одновременно, абсурдна.

Глава 12. Фауст

— Выбрались, наконец-то! — выдохнул старик, когда вместе с Чарльзом выбрались из мглы.

Море Слез сменилось обычным, оно пенилось и переливалась волнами. Багровое вечернее небо провожало героев вдаль, подальше от недружелюбной части Зазеркалья. Вдали виднелся остров, куда вела лодка Фауста. Вокруг безмолвного морского пейзажа сквозил слабый ветер.

— Спасибо, спасибо вам, — лепетал Чарльз, собирая в себе остатки храбрости, — господи, а что с ними будет?

— Ничего дурного, они выберутся отсюда, уж тем более Данте! — успокоил Фауст.

— Но Данте сам признавался, что ему не под силу это сделать, — сказал Чарльз.

— Чушь, он просто не уверен в себе, он вызволит друзей, — не верил ему Фауст.

— После стольких несчастий мне не хочется верить людям, устал уже от Зазеркалья, — признался Чарльз

— Знаю, знаю. Твой отец погиб из-за этого зеркала. Но он сам виноват. Виноват, вместе с этим Оливером. Нечего им было трогать мое зеркало.

— Ваше? Вы сотворили врата в ад! — нервничал юноша.

— Да, я создал не самое лучшее творение. Однако, меня ограбили. Ровно за день до того, как я хотел его разбить, — оправдывался Фауст. — Жизнь преподнесла мне много сюрпризов. Когда зеркало пропало, ко мне явилась Смерть. Она взяла меня в плен за мое любопытство и подобную невнимательность. Она узнала, где зеркало, его украли разбойники, ставшие пленниками Зазеркалья. Смерть велела мне попасть в этот мир и вытащить их.

— Почему она сама не отпустила их?

— Это мое наказание. Я преодолел большой путь, прежде чем их вывести из мира. С тех пор я стал первым проводником Зазеркалья. Моя ошибка — я прорвал границы разумного.

Они добрались до берега. Напирающий бриз подталкивал путников в укромное место. Чарльз присмотрелся, перед ним был не остров, а кусок европейской части. Ему показалось странным, что в таком теплом месте растут деревья северной Германии и Англии. Чарльз и Фауст покинули лодку и отправились в цветущий лес.

— Где мы? — поинтересовался Чарльз.

— В моем мире. В самом безопасном месте Зазеркалья. Здесь я собрал прекрасные образы своей родины. Тем более, Оливеру не под силу сюда пробраться.

— Почему вы так уверены? Он сильный и хитрый.

— Пощадите меня, — засмеялся в ответ Фауст. — ему еще учиться и учиться. Но отдаю ему должное! Он выучился таким приемам, что ни одна душа не осилит за тысячелетия.

— Но вы знали, что зеркало попало в злые руки! Почему вы не помешали этому?

— Зазеркалье — это бескрайний мир. Поиски Оливера у меня заняло десять лет. К этому времени я познакомился с Беатриче.

— Погодите, вы упомянули свою смерть, но вы заключили сделку с дьяволом. Вы не могли просто так избежать его кары.

— Никакого дьявола не было! — Фауст насупился. — Нет бога и его рая. Ты не понимаешь. Мы живем в своем. Мы сами себе боги. Не верь этим глупым крестьянам. Я никогда не встречался с дьяволом. Уж тем более я не собирался с ним заключать сделки.

В словах Фауста прорезалась обида. В мире живых ему не давали свободы и сторонились, как от приспешника ада. Жизнь Фауста среди людей не втискивалась в рамки нагроможденного приличия и лицемерия господ.

— Этот Гете невыносим, — злился Фауст, — написал обо мне слащавую сказочку и обживается со своими лаврами. Теперь я превратился в романтика и тщеславную душонку.

— Мне жаль, сэр. Вы претерпели много бед.

— К черту, сочувствия. Иногда, это самое бесполезное чувство.

Пройдя лес, они вышли к деревянной хижине, маленькие окна скромно приветствовали хозяина с гостем. Неестественная тишина обволокла дом проводника ореолом загадочности и отчужденности от людских поселений. Чарльз наблюдал за Фаустом. Юноше не видел в нем ни печали, ни трагедии, а равнодушный фатализм.

— Так выглядел ваш дом при жизни? — спросил Чарльз.

— Да, родительский дом мне очень нравился. Много что я здесь создал. Я живу здесь по естественным законам природы. Мне не нужна сказочная страна. Мне нужна истина. Даже после смерти я продолжаю делать опыты. Но открытия здесь не имеют развития. Это единственная причина, которой я начал изучать остальные миры.

Фауст открыл дверь, пригласил Чарльза присесть у камина и отдохнуть. В хижине зиждилась темень, помимо камина и окон, через которые в комнаты попадал свет. Фауст предпочитал сидеть в потемках, не собираясь сливаться со светом.

— Я думал, что верну себе здесь жизнь, — начал монолог Фауст. — Враки! Здесь все создано не природой, а моей фантазией. Думал, что верну свою семью, но и ее нет. Я сижу здесь и жду, когда Смерть мне повелит выпроводить заблудших душ. Ты не хочешь есть, я бы с удовольствием чего-нибудь отведал?

— Но как, вы же мертвы?

— Я же сказал, что живу по естественным законам. Конечно, я не умираю от голода или жажды, но вкус я ощущаю!

Чарльз уставился в огонь. Он вспоминал свой дом, отца и персонажей, прижившихся средь чужих стен. Чарльз не думал о возвращении, он прекратил мыслить и думать о бегстве. От постоянных дум его трясла тревога.

— Скажите, сколько я здесь нахожусь.

— Пару мгновений. Здесь все идет скоротечно.

— Расскажите мне об этом мире и как вы к нему вышли?

Фауст засуетился. Разрозненные отрывки памяти соединялись и выстраивались в хронологическую линию. Спустя несколько веков Фауст никому не ведал историю о создании зеркала.

— Я долго думал о смерти, — началось повествование Фауста. — Не знал, что нас ждет дальше, когда мы прекращаем дышать и видеть окружение. Мне было интересно выяснить путем алхимии дорогу в бессмертие. Какой-то странник мне рассказывал, что зеркало хранит в себе секреты нашего бытия. Я подумал, что смогу выведать секреты из этого предмета. Я стал искать формулы, книги, обряды. Но тщетно! Десять лет я бился над этой загадкой. Все решилось в один день. Я не скажу тебе, как мне это удалось, но мне удалось открыть дверь в Зазеркалье. Сперва мне оно показалось хранилищем памяти, но нет… Здесь было иное. А дальше ты слышал историю о Смерти и Оливере.

— Он хотел убить моего отца.

— Да, но лишь потому, что твой отец не смог вытащить его. Зеркало украло его душу. Вернон не думал разбить это зеркало и подверг себя опасности.

— А почему зеркало не убило вас?

— Потому что я использовал его три раза. На третьей попытке я понял, что прорвал границу живого и мертвого.

— И как вы собираетесь с этим бороться.

— Никак. Мне лишь однажды удалось найти тебя и потянуть к зеркалу.

— Это были вы?

— Да. Оливеру нужно твое тело. Он намерен выйти из этого мира любой ценой. Его душа не нашла здесь покоя.

— Иоганн, Он ненормальный! Ох, хочет убить меня.

— Я ничем не смогу пока помочь. Я сам в мыслях и не знаю, как убить его душу. Потому что это здесь невозможно. Понимаешь? Плоть всегда умрет, а сущность живет.

— Откуда мне знать, что здесь творится? Мне хотя бы помогали мои друзья и Беатриче.

— О, Беатриче! Славная дама, Данте ищет ее, нежели тебя. Его можно понять.

— Данте — трус.

— Он ошибается, но никогда не трусит, — защищал его Фауст, — он пережил столько ужасов, что тебе их самому не пережить. Ты ведь боишься смерти, а он боится потерять любимую.

— Все боятся смерти.

— Но ты о ней думаешь постоянно. Ты боишься мучений и ада, которых нет. Ты боишься оказаться ни с чем.

— Иоганн, нам нужно что-то предпринять. Все пропали. Данте так и не вернулся. Беатриче больше не посылает нам послания. Нас разбили на части.

— Сперва, мы отдохнем. Ты еще живой человек. Силы у тебя иссякли, — настаивал Фауст, — пора есть.

Ужин прошел в молчании. Уплетая кусок хлеба, Чарльз готовился задавать новые вопросы, прокручивая их в голове. Фауста не беспокоило пугающее будущее. Волнительное и умиротворенное течения сталкивались вопросительными взорами.

— Я бы на твоем месте не переживал бы за друзей, — успокаивал он, — Оливер ищет не их, а тебя. Но он не сможет сюда проникнуть.

— Но мы не можем сидеть здесь в вечном ожидании, — загорелся Чарльз.

— Да, мы не можем, чем дольше ты находишься, тем скорее ты умрешь.

— Что? — вырвался крик Чарльза.

— Здесь не место живым людям. Тебе нужно как можно скорее покинуть этот мир. Иначе умрешь и будешь бродить по этому миру как несчастный Оливер.

— Но я…

— Все, я устал с тобой разговаривать, — злился Фауст и смахнул крошки со стола, — тебе нужно собраться. Завтра мы идем в твое последнее путешествие. Я выведу тебя отсюда.

Чарльз лег на жесткую постель. Он боялся заснуть, остерегаясь новых приступов кошмаров, что застали его в родном доме. Первые вечерние часы пролетели в бессоннице. Юноша встал с постели и вышел в гостиную.

Догорающий камин усыпил Фауста. Чарльза мучали вопросы, он желал их получить без проводника.

Он вышел в спальню Фауста и огляделся. На кровати лежал распухшая книжка с черной и затертой обложкой. Чарльз развернул страницы, перед ним открылись мечты, изречения и многие раздумья проводника.

Последняя запись гласила: «Завтра никогда не наступит. Мой жизненный путь зациклился. Я плачу каждый раз, когда вижу несбывшееся мечты умерших. Здесь настоящее царство мертвых надежд. Я думал, что попробую вернуться к людям уже в новом теле. Я готов отречься от своего имени, ибо нескончаемая идиллия стирает внутри меня человечность и осознанность моего положения. Скоро я отправлюсь искать Чарльза, пока Оливер не нашел его. Если бы я знал раньше, когда пускал это чудовище в свой дом, то сразу бы позвал бы Смерть».

— Боже, — вырвался из уст Чарльза испуг.

— Они тебя не тронут, — сказал проснувшийся Фауст. — Призраки не могут пройти сюда. Возможно, это единственное место, куда попадает ни одна душа. Все же не стоит тебе так делать. Это мои записи.

— Но он был здесь. Оливер — твой первый гость. Иоганн…

— Да. Прошлое не исправить, главное не повторять его, — равнодушно ответил Фауст.

— Ты же путешествовал, неужели тебе не хотелось их найти?

— Зачем? Они не верили мне, когда кто-то пустил эту грязную клевету. Они ушли, сразу же, моя жена верила в бога, верила чудесным исцелениям и природному естеству. Она меня остерегалась. Неудивительно, человек, который переворачивает и отрицает мир, прописанный в Библии выглядит странным.

— Иоганн, у меня много вопросов. Очень много. Я хочу найти на них ответы, дабы добраться до отца.

— Я знаю, Чарльз. Твой отец в его плену. Когда зеркало или ее пленник забирает чужую жизнь, то раздается гром, следом начинается ураган и все души не понимают, что несчастливец попал в Зазеркалье.

— А если душа не может найти свое место здесь?

— Оно покидает наши края и уходит в Вечность. Я не знаю, что там. Скорее всего, душа сбрасывает гнев, печаль и радость. Он становится более свободным.

— Ты можешь туда уйти?

— Могу, но я здесь я нужнее. Пока мы не остановим Оливера, я не отправлюсь туда.

Фауст подошел к окну и смотрел на звезды.

— Однажды я подошел к границе Вечности. Я помню, как услышал там музыку. Спокойную, без резких порывов и романтики. Неосязаемое умиротворение. Туда попадают только безгрешные существа или те, кто осознал свои ошибки. Вот там и хранится естество нашей сущности. Все, спи спокойно, Чарльз. Завтра мы отправимся к миру живых. Оливер ничто не сделает твоему отцу. Он слаб и туп, чтобы пошатнуть устои мертвых миров.

— Иоганн, но одно меня беспокоит, — не унимался юноша.

— Что тебя тревожит?

— Кто такой Оливер? Я слышал это имя не раз. От своих друзей слышал, от Беатриче, но не знаю кто он и почему он мстит отцу. Ты говорил, что отец не смог его вызволить и больше ничего я не знаю

— Есть один способ узнать это — надо обратиться к своему умершему отцу, но он в его плену. И скорым временем я его освобожу. Оставь мне это. И да, Чарльз… Когда покинешь этот мир, разбей зеркало. Разбей его на мелкие осколки. Преврати их в труху и закопай как можно глубже.

Следующим утром Фауст собрал мешок с припасами, взял посох и повел Чарльза к границе живого мира. Они прошли знакомой тропой через лес, снова к берегу.

— Я думал, что ты поведешь меня другой дорогой.

— Только там лодка, мой островок омывается со всех сторон. Так надежнее.

Они вернулись к лодке. Сложили вещи и отправились в путь. Водная гладь мерцала солнечными бликами и гладко пенилась под дном. Чистое небо обещало легкий путь.

Чарльза колотила обида. Он возвращается домой, как раненный солдат, а его друзья продолжали бой с главным врагом.

Фауст наблюдал за океаном. Изредка опуская руку в воду.

— Иоганн, как долго нам еще плыть?

— Мы должны вот-вот приплыть, мой мальчик. Еще немного, — улыбался ему Фауст.

Тягостное ожидание затянулось. Путники ждали и ждали. Пока обеспокоенный Фауст не поднялся в полный рост.

— Черт знает что! — вспылил он. — Мы слишком долго плывем.

— Что же нам делать?

— Боюсь, возвращаться обратно.

— Но я тогда умру! — испугался юноша.

— Неужели, а я-то не знал! Здесь нет границы. Мы плывем в океане. Ничего не происходит…

Речь Фауста прервалась внезапной качкой. Он сел, обхватив руками борта. Солнце меркло. Тусклые лучи утопились в темно-синих грохочущих тучах. Молнии трескались над головами путников.

— Ничего не вижу, держись крепче, Чарльз! Сейчас начнется переход, — предупредил Фауст.

— Как мы выживем в шторме? Это самоубийство! — испугался Чарльз.

— Здесь некого убивать, волны нас отправят прямо к границе, — не подчинялся панике Фауст.

Волны поднимали лодку над океаном и вели ее прямиком к краю мира Фауста. Вдали океана виднелись светло-голубая пелена.

— Наконец-то, добрались, странно, что так долго мы плыли к нему, — кричал Фауст.

— А дальше что? Как я выйду к зеркалу? — спросил Чарльз.

— Все просто, тебе следует просто пересечь этот порог. И душа твоя вернется в тело, главное — уничтожь зеркало! — умолял Фауст.

Голубая пелена сверкнула путникам. Вскоре она стала бледнеть.

— Что? Как это возможно? — паниковал Фауст и встал в середине лодки. — Границы стираются!

Фауст сожалел, что не хватало весел. Судьба вершилась на глазах юноши и проводника.

Обезумевший Фауст кричал и метался по лодке.

— Это бред! Неужели Оливеру удалось что-то постичь? Нет, не верю. Я же защитил себя от этих злодеев!

Шторм усиливался. Волны несли лодку дальше. Молнии осветили вдали подводный вихрь, что становился шире, поглощая вселенную Фауста.

— Черт, теперь нас куда несет? — не понимал Чарльз.

Глава 13. Он вернулся

— Боже, как же больно, — щупал побитую грудь мушкетер. — Если это шалости Зазеркалья, то я с удовольствием вернусь дом Нортона.

Этан вскрикнул, будто кошмарные сны не давали опомниться беззащитному авантюристу.

— Тише, черт тебя дери. Куда на сей раз мы попали? — осматривал Эжен под ногами заросшую тропу. — Это не Франция, ни Австрия…

Высокие гибкие пальмы развивались на бризе. Эжен и Этан стояли на утесе, откуда наблюдали за развивающимся берегом.

— Мы на острове, — сказал Этан, — если это книга Вернона, то это книга о пиратах. Вот здесь бы я не хотел оказаться, но бог знал, куда нас послать.

— Смотри, Этан. Корабль! — указал мушкетер на двухмачтовый бриг, приближавшийся к острову.

Герои присматривались к кораблю: над парусами не развивался флаг, к суше подплывало несколько лодок, откуда раздавались гоготы морских волков.

— Этан, я не думаю, что это добрые люди дадут нам разумные ответы. Ведь это и есть пираты? — спросил мушкетер и стал заряжать в пистолет последний заряд.

— Да, в романе были только пираты. Ой, Вернон, знал бы ты куда нас послал, — паниковал Этан.

— Сейчас пойдем как можно дальше от них. Это не наши злодеи, пусть занимаются своими книжными делами.

Этан дождался, пока Эжен зарядит последнюю пулю и отправились на противоположный берег. Треск туканов

Непролазные лианы опутывали ноги беглецов.

— Они живые? — испугался Эжен и начал топтать растения.

— Тише, тише, просто все путается. Теперь нам мерещится всякая дрянь, — брезгливо смотрел под ноги авантюрист.

Вечернее солнце пропадало за горизонтом. Мрак сгустился вокруг героев.

— Что же мы наделали? Чарльз не поверить нам больше, — сожалел Эжен.

— Он поймет нас. Этот Данте расплакался и начал кается в том, чего мы не делали, — пыжился Этан, мечтая дать тумаков Данте.

— Он прав. Если мы сами не сунулись к этому зеркалу, то Вернон был бы жив. Я до последнего буду охранять Чарльза от Оливера. Грязный подонок решился выйти в мир людей просто взяв его тело, — ругался Эжен, отгоняя назойливых насекомых.

— Друг, а ведь мы еще смертны? — задумался Этан.

— Точно, ведь мы отвыкли от мира, — озадачился Эжен и остановился.

— Что же с нами будет если нас убьют. Мы в мире людей обрели плоть и кровь. Мы уже не персонажи?

— Беатриче мне рассказывала, что в момент смерти мы возвращаемся в книги, но уже ничего не помним. Мы бережем себя, чтобы не потерять память и спасти Чарльза, — объяснял мушкетер.

— Погоди, если мы здесь, а наши тела там… Значит, мы не вернемся в мир людей, но до гибели сохраним свою плоть.

— Получается, что так. Черт, Этан, у Зазеркалья проблемы с логикой! — досадовал Эжен.

— Не удивлен. Эжен. Тихо! — услышал Этан в шуршании листвы голоса. — Как они нас настигли. Эжен пригнись, они рядом!

Они спрятались в зарослях, ждали надежды на спасение и терпели укусы насекомых. Мимо проходили оборванцы в испачканных дымом рубахах с рапирами и перевязанными поясами.

— Капитан, я их видел через трубу! Голову на отсечение даю! — оправдывался неподалеку от неподалеку пират.

— Верю, Джерри. Твой глаз нас еще не подводил, — ответил холодный и скрипучий голос.

Шелест разрастался сильнее, подбираясь ближе к беглецам.

— Эжен, нужно бежать, — прошептал Этан, готовясь к бегству.

— Никуда вы не убежите, — раздался над ними смех, вставайте и не валяйте дурака. В одиночку здесь невозможно выжить.

За их спинами стоял невысокий человек, одетый в опрятный малиновый камзол, на широкой шляпе красовался алое перо. Щегольской наряд не сочетался с врожденной грубостью пирата, на лице мужиковатые черты не внушали благого отклика. Он держал шпагу над головами беглецов.

— И все же мы в книге Вернона, этот пират испанец, — сказал Этан.

— Что ты там сказал? — разозлился пират и направил кончик шпаги в лицо Этана.

— Я говорю, что вы пират.

— Я — капер, а не грязный пройдоха! — поправил тот.

— Этан, помалкивай, — насупился Эжен, — мсье…

— Мсье? — напрягся капер. — Ты француз?

— Да, мсье. Я мушкетер! — гордо заявил Эжен.

— А что ты здесь забыл, я же вас всех вырезал! — орал капер. — Я, капитан Кид, ненавижу вас. Я дал клятву, что вас вырежу, как в Варфоломеевскую ночь!

Этан вышел вперед. Капитан Кид попятился назад, не давая пленному подойти на шаг.

— Капитан, мы здесь пришли, чтобы заключить с вами сделку, — выпалил Этан.

— Какую еще сделку, ты ведь не француз. Я слышу твой акцент, — прислушивался капитан Кид.

Не успел Этан высказаться, как по указке капитана, их с Эженом связали и поволокли в лагерь.

К позднему вечеру в центре лагеря разгорелся огромный костер, за которым сидела свита капитана. Их настороженный вид говорил о нежелании содержать пленных. Другие матросы, марсовые и канониры готовились к новым морским походам, выпивали и дебоширили при дележе награбленного.

— Капитан, корабль встал на кренгование, плотник обещает справиться за пару дней, если мы дадим ему еще людей, — отчитывался бородатый капер.

— Отлично, боцман, дай ему еще десятерых. Понадобится еще — дам. Вот смотри, — указал капитан на пленников, — поймали их в зарослях. Джерри их приметил.

— Какие упитанные морды, — оскалился боцман.

— Видно, что с военного корабли сошли на берегу, или вас выгнали из судна? — обратился капитан к пленникам.

— Именно об этом я хотел с вами поговорить! — выпалил Этан.

— А, о своей сделке, — протянул капитан Кид.

— Капитан, — настроился на свой рассказ Этан, — нас высадили с корабля, который ищет вас. Мы запаниковали, считая, что одолеть вас — это безумие!

Капитан нагнулся перед сидячими пленниками и приставил кончик шпаги к горлу Этана. Взгляд капитана вцепился в сущность авантюриста, рыская и переворачивая в нем прошлое, грехи и черты.

— Врешь, все ты тут выдумал от начала и конца. Два упитанных оборванца без формы моряка и должной выправки, — раскусил обман капитан, — этого острова нет на картах у англичан. Мы здесь прячемся ото всех, чтобы зализать раны! Поганый лжец!

Этан испугался — авантюра не удалась.

— Черт, мы же вам ничего не сделали! — огрызнулся Эжен, затем плюнул в песок.

Капитан поднес шпагу к щеке мушкетера и вырезал на ней прямую, но неглубокую темно-алую полосу.

— Заткни свой рот, — приказа капитан, — боцман, дай мне саблю!

Бородатый капер повиновался, вытащил из пояса абордажное орудие и протянул капитану. Тот удовлетворился видом маленького, но грозного оружия и уставился на Этана. Он приказал матросам поставить рядом с костром бочку, за ней усадить Этана.

— Вот что, за каждое свое лживое слово ты будешь нести наказание… И начнем с этого пальца! Ах, я и не заметил это кольцо, — потянул на себя капитан указательный палец Этана.

— Что? Нет! Нет! — завопил Этан.

Матросы сковали Этана. Персонаж на секунду представил, что это был его ад, в котором он искупает свою вину перед Верноном.

Эжен ругал матросов, называя их крысами, трусами, мерзавцами.

Капитан Кид не сводил глаз, как орел с жертвы. Он вытянул палец Этана и метким ударом отрубил ему палец вместе с кольцом.

Истошный отклик Этана не смутил капитана. Капер вытащил с отрубленной конечности кольцо.

— Никогда такого не видел, чудная вещь, — сказал капитан.

— Тими! Тими! — кричал Этан, дергая раненной рукой.

— Кто еще такой Тими? Он здесь. Ребята, здесь есть третий! Поднимайте всех, на нашем острове еще чужак, — отдавал приказы капитан.

— Я тебя убью, сукин сын! Я тебя убью! — с трудом привстал Эжен.

Капитан Кид бросил кровожадный взгляд на мушкетера.

— Нет, это я тебя убью, француз, — спокойно сказал капитан и пошел в сторону мушкетера, держа наготове саблю.

Крики Этана плеснулись с воплями каперов. Капитан огляделся и выронил оружие. Огромная птица с темно-серыми перьями сжигало судно. Снедаемый пламенем бриг осветил пенистый берег.

Оставшийся экипаж выпрыгивал в воду. Порох оглушил остров, будто рев Левиафана пронесся над укромным ночлегом пиратов.

Удовлетворенная первым огнем птица ринулась на берег. Стремительный рывок птицы нагнал пиратов.

Она спустила с клюва пламя на разбойников, зажигая заросли, куда прятались они. Капитан достал два пистолета и выстрелил в пернатого врага. Ни пули, ни призывы пощады не пошатнули птицу.

— Это же Феникс! — присмотрелся капитан и пустился в бегство.

Феникс сжигал джунгли, преследуя обидчиков.

— Тими! — прослезился Этан, теряя самообладание.

Эжен подполз к уроненному кинжалу и избавился от веревок. Он подбежал к Этану, освободил его и уложил голову на свои колени.

— Этан, Этан, Тими вернулся! Ты держись! — аккуратно перевязывал обрубок пальца мушкетер.

— Кольцо! Эжен, где кольцо? — опомнился Этан и вырвался из заботливых рук Эжена.

— Не вороши песок, я знаю, где этот мерзавец его выронил, — поплелся мушкетер к месту, где недавно стоял капитан Кид.

Он переполошил песок, пока твердый круглый предмет не попал ему в руки. Эжен обрадовался, показывая Этану находку. Этан выхватил кольцо, напялил кольцо на левый указательный палец и закричал:

— Тими! Приказываю тебе вернуться!

Силуэт феникса пролетел над ними, оставляя за собой пылающие джунгли, откуда доносились выкрики морских разбойников.

Феникс облетел вокруг Этана, демонстрирую радость. Он приземлился у ног Этана, тот обнял широкую шею птицы и плакал, что старый друг нашел его и спас.

— Тими! — повторял Этан, поглаживая мягкие перья друга. — Тими! Как ты меня нашел?

— Поразительно! Он прошел сквозь эти миры! — охал мушкетер.

— Эжен, нам пора рискнуть и найти Чарльза, — предложил Этан и взобрался на Тими, — прошу на борт, мой друг.

Эжен присоединился к Этану. Этан шепнул Тими, чтобы он не боялся и вытащил их из мира.

Когда они оказались над горящим островом, то ощутили тяжкий груз в груди.

Они пролетели через голубую дымку и вылетели в пространство, усеянное маленькими огоньками.

Авантюрист переживал, что им самим придется найти путь к Чарльзу, но боялись ошибиться. Они облетали сюжеты Вернона Нортона, освещающие черное полотно. Они не верили, что окружающие огоньки есть порталы в новые миры, куда им суждено попасть.

— Это же рыцари! — удивился Эжен.

— Здесь его нет, надо искать дальше.

Рыцарская романтика сменилась баталией. Этан не разглядел в пороховом дыму ни Оливера, ни Чарльза.

Они летели сквозь миры в надежде, что успеют спасти Чарльза.

Глава 14. Ватерлоо Жана

Черное солнце отбрасывало холодный серебристый отблеск на багровое поле, усеянное мертвыми солдатами. Данте взял за руку Жана и повел к границе, спеша как можно скорее убежать от зрелища.

Данте осматривал окрестности и думал обойти поле битвы, но везде и всюду синие мундиры лежали вперемешку с красными. Кони и пушки придавили искалеченных солдат, высаживая из них остатки крови.

Данте вспомнил книгу о Жане. В ней Вернон жуткими мазками описывал битву при Ватерлоо, где погиб его отец. Буквальное описание не совмещалось с реальной картиной: темно-багровые реки напоили сухую землю, вдали выли волки, желавшие насытится мертвой плотью. Нет худшей картины, чем опустевшее сражение с мертвецами, когда тысячи желаний не исполнились, а непрожитые годы растворились в пороховом дыму.

Жан оглядывался, хлюпал по мерзкой багровой жиже, смотрел в бледные перекошенные лица. Он видел армию Наполеона, которую он провожал у Вандомской колонны, теперь же она предстала перед ним перебитой добычей.

— Мальчик мой, не думай о них. Нам надо выбраться отсюда, — дергал Данте за руку мальчика, уволакивая от взглядов мертвецов.

— Данте, с ними шел мой папа! У него такая же одежда была. Мой папа здесь? — спрашивал Жан, от чего Данте покраснел.

— Нет, нет, — лгал тот, — нам сейчас нужно добраться до Чарльза. Помни об этом!

— Но… Мой папа…

— Жан, быстрее, — настаивал Данте.

Они перепрыгивали ямы, изрытые ядрами и также наполненные кровью. Несколько раз спотыкались о тела, огибали холмы с разбитой на части артиллерии.

— Может, возьмем у них саблю, им не нужно, — потянулся Жан к оружию гусара.

— Не трогай их вещи, — протестовал Данте, — нам это не нужно и Оливера так не убить.

Жан отдернул руку и накричал на друга:

— Ты меня обманываешь! Мой отец здесь! Он здесь! Здесь! — заскулил мальчик и зашагал

— Жан! Даже если ты его найдешь среди них, то… — бежал за мальчиком Данте, — Даже, если ты его найдешь, то… Ты ему не поможешь. Жан, ты же знаешь, что не вернется!

Мальчик не слушал, он смотрел в посиневшие лица. В книге Жан не верил в гибель близкого человека, он принимал плен, болезнь или злой рок судьбы, но не в смерть отца.

Над Жаном пролетела тень, отчего мальчик взглянул на небо.

— Эта птица! — показал Жан на падающее видение.

— О, нет, — зашептал Данте и погнался за голубкой.

В Данте завелось волнение. Оно щекотало, готовя к страшному событию. В момент их появления не было ни птиц, ни людей. Голубка отчаянными взмахами возвышалось к небу, но бессилие одержало над ней вверх.

Данте забыл обо всех злоключениях судьбы, он мчался к месту падения.

Он перешагнул через трупы и заметил, что среди них лежит тело Беатриче. Данте неестественно зарычал, вызволяя из себя настигший ужас. Он упал на колени, махал руками, но ничего не пытался сделать.

— Милая, поднимись, милая! — трясущимися руками он взял ее голову.

Испачканные в крови волосы упали на его колени. Он ждал ее пробуждения в потоке молитв. Он всхлипывал, открывая ей веки. Он хотел увидеть в ее глазах жизнь. Глаза ответили ему пустотой.

Данте еще сильнее завопил, прижимая голову возлюбленной.

— Я ждал, только нашей встречи. Но я не ждал такого, — всхлипывал Данте.

Любовь существует после смерти, как не противилась бы природа. Данте думал о самоубийстве, решился бросить опасное странствие в Зазеркалье, друзей и мечту.

Жан подкрадывался к другу, надеясь его вскоре утешить. Резкая перемена в Данте обеспокоило Жана. Мальчик боялся, что его друг сойдет с ума от потери.

— Данте, но она будет в книге, — утешал Жан.

— Нет, она проводник. Она оторвалась от мира книги, — сквозь слезы говорил Данте.

— Но как это случилось? — не понимал Жан.

— Это… Это Оливер, — собирался силами тот, вытирая слезы испачканным рукавом.

— Что я буду делать? Мне ничего не остается, как вернуться в книгу. Все, кончилась моя радость. Я думал, что увижусь с ней и стану проводником в зазеркалье, как она…

— Жан, она теперь в Вечности, — подсказывал мальчик и посмотрел на непроглядное небо.

Данте промолчал. Он посмотрел на алое платье возлюбленной, погладил ее руки и положил голову. Он не знал, что делать сейчас, куда идти без подсказок Беатриче. Даже в книге из потустороннего мира его вывел Вергилий.

Данте разжал одну из рук Беатриче: в ней прятался маленький камень проводников с острыми концами.

— Данте, пора идти, — потянул ослабшую руку мальчик.

— Куда?

— Как будто ты не знаешь…

— Знала она.

— Так будешь теперь на ее месте! — насупился Жан.

— Что?

— Беатриче уже нет, ничто не спасет ее. Кто-то должен занять ее место.

— Я не думаю…

— Думать надо о Чарльзе! Мы не умрем…

— Твоя истина имеет ценность, — согласился Данте, — нам надо идти.

Они отправились к границе, оставив Беатриче среди гниющих трупов. Жан не забыл об отце, а продолжал искать его, пока есть возможность, но не отходя от Данте.

Данте отрешенным взглядом смотрел вдаль, без луча надежды на лучшее. Жан присматривался к его профиль и изумлялся. Данте старел: его вытянутый орлиный нос морщился, лицо высыхало, скулы выпирали вместе подбородком. Кожа обрела бледно-зеленый оттенок, как у мертвеца. Осанка дряхлела, плечи опускались.

Но несчастливец шел вперед. Терять ему нечего, его цель — спасти Чарльза и искупить вину перед Верноном.

— Данте, с тобой что-то не так, — омрачился мальчик.

— Все так, — сказал он, — все должно быть так, как велит Зазеркалье.

— Как думаешь с Эженом и Этаном все хорошо?

— С ними ничего не случится. Они не такие слабые, как мы с тобой. Их сила и смекалка — подарок природы.

— Когда-нибудь я перепишу свою книгу, — признался в сокровенном Жан.

— Что? — остановился Данте и вперил взгляд на мальчика.

— Данте, я хочу изменить свою концовку.

— Я понимаю. Смерть раз за разом несет только боль.

— И это моя смерть.

— Я хочу спасти Вернона и улететь в Вечность, к Беатриче. Мне здесь не место.

Они не спорили о желаниях. Они стремились к их воплощению, вопреки Зазеркалью. Они не постигли законов этого мира, им приходилось учиться на ошибках, терять часть себя и добираться до цели измотанными и побитыми.

— Данте, мой папа умер?

— Он умер от руки своего врага.

— Но у папы не было врагов. Он никому ничего плохого не делал.

— Именно поэтому мы спасаем Чарльза, чтобы не было новой невинной жертвы.

— Данте, зачем мы спасаем Чарльза. Он уже в этом мире, ему здесь также плохо, как и там. Только там он счастья не найдет. А здесь он может найти себе дом.

— Нет. Иначе он станет пленником зеркала. А быть пленником, значит, лишить себя божьего покоя. Мы с тобой появились здесь сразу. Нам не страшна смерть. Все, что мы теряем память и свои навыки, которым обучились. Мы снова становимся героями Вернона.

Они шли мимо разбитой батареи. Солдаты лежали вперемешку с разбитыми пушками. Неподалеку от Жана послышался стон за поваленным лафетом. Жан услышал живой голос и просил Данте помочь несчастному.

— Нет, это не наша история, — отказался Данте, — я решил спасти только одного.

Жан разозлился и побежал к раненому, еле волочивший перебитыми ногами.

— Ах, вы француз! — обрадовался мальчик и взял за руки раненого, чтобы вытащить его из грязи.

— Спасибо, юнец, — глотал воздух солдат, — ох, теперь умру без проклятых мучений.

— Что вы, что вы, вы выживете, — утешал Жан, осматривая раны.

— Я тут почти час истекаю кровью. Нет уж, возьми мой мушкет и пристрели меня, пока этот орел не взял меня, — стонал раненый.

— Стой, ты сказал орел? Что у вас тут произошло? — включился в разговор Данте.

— А вы не знаете? Не видели ничего? О, слепцы, вам еще придется столкнуться с ним, — сказал солдат, — мы сражались с самого утра. Все было, как планировал император: пушки, конница и наши штыки. Мы шли в атаку и вдруг, погасло солнце! Да, оно погасло, потом появилось это странное свечение… Все испугались: и наши, и англичане. Затем мы увидели огромного орла. Никто не сомневался, что это пернатая сволочь нас всех перебьет. Он стал нас терзать когтями, клевать нас. Ни мушкеты, ни сабли его не достигали. Он вышел перед нами как бог, который ад…

Раненый ощутил слабость, погружаясь в дремоту. Жан тряс его за плечи, спрашивая об отце, но солдат не вник в слова мальчик и в последний раз уснул.

— Жан, — положил Данте руку на плечо мальчика, — пора уходить.

— И оставим его умирать!?

— Нам уже не спасти умирающего. Нам нужно успеть спасти Чарльза. Ты разве не слышал, что здесь был Оливер. Нам нужно спастись отсюда, пока он не нагрянул к нам.

Внезапно Данте прервали хриплые вои.

Умершие неповоротливо подымались с земли, раны стекали на мундиры. Разрубленные, простреленные войны вставали в один строй, готовясь к новой бойне.

— Вот, он! — указал Жан на едва задетого войной французского вольтижера. — Папа!

Жан не ужаснулся покойной армии. Он узнал родного и любящего человека. Жан обнял отца, но тот не шевелился и смотрел в сторону Данте.

— Папа! — добивался внимания сын. — Папа, почему ты молчишь?

Жан испытал боль в груди, которая перекатилась в ком.

— Папа, — плакал Жан, зовя отца.

Мертвец наклонил голову и посмотрел на Жана. Зияющая рана в левом глазу разлила по лицу кровь, пряча родное лицо.

Застывший Жан был не в силах вдохнуть воздуха. Действительность окуталась туманом и горем. Отец и сын смотрели друг на друга как враги: первый глядел без ропота, второй — растерялся.

Рука отца потянулась к пистолету, лежавший у ног. Жан выхватил оружие и побежал в слезах к Данте.

Отец убит, на его месте ходячий труп. В книге Вернона. Мертвое одержало вверх над живым.

— Быстрее, мой мальчик, они идут на нас, — велел Данте.

Они отбежали подальше от оживших солдат. Данте достал камень и прочертил им перед собой яркую линию.

— Отойди подальше, — просил Данте.

Линия расширялась, обнажая светло-голубую завесу. Данте взял руку Жана и готовился к прыжку.

Глава 15. Девятый круг

Чарльз очнулся, нащупывая под собой каменную гладь. Глаза не привыкли к мгле. Чарльз мотал головой, он не представлял, куда попал после шторма. Он лежал в мокрой одежде среди стужи.

— Фауст, — вырвался хрип у Чарльза.

Со временем зрение прорезалось: юноша находился посреди ледяной пустыни с застывшими волнами и скованными скалами, на одной из них он и пролежал.

Юноша соскользнул и с грохотом упал на лед. Чарльз невольно поднял голову и узрел над собой маленькую дыру в темном небосводе. Оттуда пробился лунный свет.

— Ты неподалеку от меня, — шептался в ушах юноши незнакомый голос. — Иди к костру. Только там ты согреешься.

Чарльз огляделся и заметил на белом горизонте мерцающий огонь. Юноша поплелся к спасительному костру. Мороз поглощал тепло юноши. Чарльз думал о Фаусте, боялся о его жизни и последствий, которые ждали Чарльза впереди.

Он шел мимо небольших ледовых холмов. Не сразу Чарльз пригляделся к ним, пока не заметил запечатленных в них пленников.

Чарльз отшатнулся: он увидел знакомых ему персонажей. Фуше стоял рядом с офицерами и заговорщиками; в соседнем холме покоился Томас Кобем и уродливые карлики. Он увидел рыцарей, монахов, моряков и многих героев из книг отца. Весь мир Нортона померк во льдах злодея.

— Им пришлось поплатиться за неподчинение, — читал мысли Оливер.

— Какай же ты мерзавец, — находил Чарльз силы высказаться убийце.

— Они вернутся в свои миры, когда все закончится. Они даже не вспомнят. Они вечно будут переигрывать свои сюжеты, — оправдывался Оливер.

Чарльз поглядел под ноги и заметил, как в глубине плавали тучные силуэты.

— Не смей задерживаться, юнец, — подталкивал Оливер. — у тебя не так много времени. И не трать время на Фауста, он больше не появится.

— Что с ним?

— Уже ничего, поторапливайся. Кстати, ты не догадался, где ты находишься? — спросил Оливер. Хорошо, вижу, что тебе сложно говорить… Мы в Девятом круге Ада, в поясе Толомея. Здесь коротают свое вечное наказание предатели друзей. Символичное место для нашей встречи, не правда ли?

Чарльз приближался к огню, рядом с которым сидел исхудавшая тень. Юноша не повернулся к Оливеру, он сел перед костром и вытянул к нему окоченевшие конечности. Чарльз зажмурил глаза, усмиряя пыл.

— Посмотри на меня, — просил Оливер.

— Ждешь внимание? — дерзил в ответ Чарльз.

Юноша впервые посмотрел на убийцу Вернона Нортона. Истлевший труп с разорванным сюртуком, пустые черные глазницы на обезображенном лице смотрел на юношу.

— Чарльз, я давно хотел встретиться с тобой… Я знаю, как тебе ненавистен этот мир, — начал Оливер.

— Чушь, я никогда не хотел сидеть в этой дыре с тобой.

— Я не про этот круг, я про Вечность, куда ты можешь попасть. Ты рано или поздно умрешь или погибнешь от ножа, или болезни. Я хочу дать тебе немыслимую свободу, о которой мечтает каждый человек.

— Так почему же сам туда не отправился?

— Меня туда не пустит Смерть, только с ее позволения я попаду туда.

— Нет, я тебе никакого согласия не дам.

— Думаешь, тебе под силу стерпеть эти боли? ты же сам станешь подобным не. Пропащие души или пленники Зазеркалья никогда не находят покой. Они мечутся по миру в поисках покоя. Но здесь покоя нет, здесь никто долго не задерживается. Либо ты отправляешься обратно к людям, либо отправляешься в новое путешествие, — продолжал монолог Оливер.

Чарльзу не подходил выбор печального финала. Он убедился, что продержится еще немного и пустился в бегство.

— Ты же никуда не убежишь, Чарльз, это моя тюрьма, — смеялся Оливер.

Юноша побежал в сторону возвышенных холмов. Он крутился между скользкими тропами, затем покатился по склону, ударяясь по встречным буграм.

Оправившись от ударов, юноша отправился вдаль. Из-подо льда выбились несколько десяток обмороженных рук и вслепую старались выловить Чарльза.

— Мои слуги настаивают, чтобы ты вернулся, — хихикал Оливер, не смирившийся с побегом.

— К черту тебя! — не сдался Чарльз и обошел преграду.

Он спотыкался, вновь вставал, не желал попасться к ненавистному существу. Чарльз разглядел вдали лежачего человека. Тот на четвереньках пробирался на встречу к юноше.

— Фауст! — узнал Чарльз проводника.

Юноша подбежал к старику и перевернул его на спину.

— Я тебя искал, — сказал Фауст, — но мне так тяжело. Слова путаются, язык меня не слушается. даже ноги и руки не помогают мне идти по этому льду.

— Я с вами, я вас потащу…

— и куда же ты потащишь его? — вмешался Оливер, появившись за спиной юноши. — Ты настолько глуп, что готов бежать по кругу.

— Он получит свое, Чарльз, не поддавайся ему, — упрашивал Фауст. — Этот злодей взял у меня все. У меня больше нет сил, чтобы с ним бороться. Прости, Чарльз.

Старик отмахнулся от всех и перевернулся на бок.

— Фауст, вы же бессмертный, вы же сами мне об этом говорили, — пытался он образумить проводника.

— Это бессмертие дала мне Смерть, а этот отобрал ее у меня, — крепко сжал старик руку Чарльза. — Друг, мне страшно. Я ведь не попаду в Вечность.

— Почему же?

— В таких случаях души, лишенные своей искры исчезают. Эта и есть настоящая гибель.

Старик проронил несколько слез, он глубоко вдохнул и зажмурил глаза. На выдохе Фауст не издал ни звука. Бренное тело старика рассыпалось на частицы и слабый ветерок разметал их по льду.

— Ты доволен? — обратился Чарльз к Оливеру.

— Я этого не хотел, если бы ты не бежал от меня.

— А ты мне ничего и не предлагал.

Чарльз плюнул в убийцу и снова бросился в дорогу. Новые боль в сердце не пустила юношу в бегство. Чарльз задыхался. Вскрикивал. Впивался пальцами в лед. Юноша ползал подальше от Оливера.

— Это какой уже удар? — заорал Оливер. — Второй? Хватит тебе бежать от меня.

Боль отпускала Чарльза, но слабые хваты донимали сердце. В ушах трезвонил свист, а руки ослабли.

Оливер подошел к упавшему пленнику, вытащил голубую сферу и протянул ее к лицу юноши.

— Знаешь, что это? Это тюрьма для твоего отца. Когда он умер. Я успел схватить его душу и спрятать от Смерти. Он думал, что попадет в Вечность, но теперь он разделить эту ношу с тобой. А когда надумаешь вернуться, то позови меня. Я тебя услышу.

Вспышка ослепила и усыпила Чарльза.

Юноше чудился мирный сон. Силы восстанавливались, сонливая ласка не отпускала Чарльза.

— Мой мальчик, я не думал, что и ты попадешь сюда, — плакал отец над юношей.

— Папа, — не поверил услышанному Чарльз.

Он огляделся: Чарльз попал в комнату отца. Рядом с ним на коленях стоял в слезах Вернон Нортон. Обычная обстановка к кабинете не вызвала подозрений у Чарльза, пока не увидел в центре комнаты зеркало.

— Папа, — притрагивался сын к отцовской руке. — Папа…

Они обнялись и плакали над бессчастной судьбой.

— Я не знал, что так все будет, прости меня, Чарльз.

— Папа, что мы будем делать? Нам надо выбраться, пока Данте, Этан с Жан и Эженом не пострадали…

— Они еще целы?

— Да! Они спасли меня.

— От кого?

— От твоих революционеров, что пытались отправить меня на гильотину, — отшучивался Чарльз.

— А потом?

— Потом мы долго бродили по твоим книгам и не знали, как нам вернуться домой. Фауст спас меня, но Оливер заманил нас в ловушку. К сожалению, Фауста с нами нет.

— Я тут искал выход, но в этом шаре не нашлось лазеек. Я сидел в темноте, пока не выдумал себе этот мир.

Чарльз прошелся по комнате: вещи лежали на прежнем месте, на столе лежала новая рукопись, зеркало не тронуло спокойствие писателя.

Он выглянул в окно. Природа блистала теплыми лучами, сотрясала листву.

В момент испытания Вернон Нортон покорился плену и сидел в тиши, сочиняя сюжеты, которым не суждено попасть на полки читателей.

Вернон взял трость и пригласил сына на прогулку.

— Не думаю, что скоро ты отсюда выберешься, — прибавил он. — Не считай меня трусом, я сам много потратил времени на побег.

Они шли через сад, отпускавший свежесть. Чарльз приметил необычную деталь: на ветках или на небе не щебетали птицы, опустошенная тюрьма выглядела пыткой для светского человека, но не для писателя-аскета.

— Сколько было у тебя ударов? — насторожился отец.

— Только что был второй. Папа, мне нужно выбраться отсюда, иначе все кончится трагедией для нас всех.

— Для вас, я же спокойно полечу в Вечность. Но буду честен, мне нечем помочь. Я хоть и в Зазеркалье, но я так ничего и не познал.

Вернон Нортон переживал за сына. Бессилие перед Оливером унижало его достоинство, доводило до слез и не давало опомниться, пока не появился Чарльз.

Они шли к полю, что простирался зеленым полотном. Дом удался дальше, оставляя Чарльза в недоумении.

— Куда ты меня ведешь? — спрашивал Чарльз.

— К краю света, — показал отец на белое пространство и на разрыв мира Вернона.

Край поля выглядел разорванным, белое пространство окружило пленников, даже небу не хватило сил заслонить напоминание о ловушке Оливера.

— Отец, у тебя же есть зеркало, — напомнил Чарльз. — Почему мы не можем воспользоваться им?

— Любая магия Зазеркалья здесь не воплощается. Я много раз пытался воспользоваться им, — огорчился Вернон. — Единственное, что нам остается сделать, это перешагнуть край и кинуться в эту пропасть.

— Почему же ты не прыгнул?

— Мне некуда спешить. В Вечность я и так попаду, тем более, мне надо убедиться, что Оливера победят, и ты будешь в безопасности. Выбраться можно в том случае, если ты согласишься на его условия и поделишься частью своей сущности.

— И все же, папа, кто такой Оливер?

— Оливер? Оливер Белл мой давний друг…

Глава 16. Старый друг

Оливер Белл был давним другом Вернона Нортона. Их объединяла одна мечта: стать писателями. Они вместе выдумывали героев, истории и строили планы о великом романе, который прославится в Европе.

На несколько лет им пришлось разъехаться в разные графства, пока они вновь не встретились в Лондоне.

— Оливер, снова судьба свела нас! — обрадовался Вернон другу.

Вернона поразили его уставшие глаза и синяки, что не красили его ровное овальное лицо.

— Ты болен, мой друг? — напугался Вернон.

— О, мой друг, никак не болею. Я пишу, — откровенно признался ему тот.

— И ты тоже решился рискнуть, — оценил Вернон целеустремленность Оливера. — И что тебе не дает покоя, что ты решил написать.

— Роман… Исторический… О Маргарите, — стеснялся говорить Оливер, зажигая табак в длинной трубке.

— Неслучайная встреча. Ты фаталист? — спросил Вернон.

— Не знаю, не обращал на это внимание.

— А зря! — выпалил он восторг. — Ведь я тоже пишу о Маргарите!

— Какое счастье! А ведь неудивительно, — задумался Оливер. — Ведь мы же с тобой сами гадали каким будет сюжет. — Это же хорошо, будет, что обсудить, а почему ты здесь, неужели тебе здесь посчастливилось найти свое счастье?

— Еще нет. Меня выгнали из семьи за мой нрав, как они говорят. Но я просто хотел писать книги и только. Вот странность, — призадумался Оливер, — я никого не убивал, ни крал и даже ни лгал. Но выгнали за мое вольнодумство и глупость взглядов.

— Понимаю, я сам сбежал от отца.

— Что? Никогда бы такое не подумал, — забеспокоился Оливер.

— Нет, просто вечно досаждал меня своей поганой руганью и истерикой, — рассказывал Вернон.

— Пусть будет так! Не хочешь скрепить писательский союз? Мы идем к одной цели, но у меня совершенно нет желания с тобой соревноваться. Тем более я зашел в тупик и не могу выйти оттуда уже в течении нескольких ночей, — наслаждался Оливер табаком.

— Соглашусь, я оказался же в таком же капкане! — выпалил Вернон.

— Только нам нужно просмотреть все тексты и заново начать работу, ты где живешь?

— Пока нигде. Шел к одному знакомому, но тут встретил тебя.

— У тебя достаточно монет, чтобы прожить хотя пару месяцев?

— И на полгода хватит!

— Отлично, тогда пошли ко мне.

Они проживали в небольшой комнате, часть денег Вернон отдавал на жилье. Друзья собрались за письменным столом и окунулись в настоящую писательскую работу, познавая часы тяжелого ритма ремесла.

Следующим утром, Вернон принес свою неоконченную рукопись.

— Не советовал бы вам обращать внимание на количество, нам придется вычеркнуть много сцен, они изрядно утратили ценность в нашем романе, — заметил Оливер.

Зачитывая мои строки, Оливер пыхал трубкой и довольно мычал.

— Это можно оставить… Над этим подумать… А это убрать, как ты можешь такое писать? — недоумевал Оливер.

Мимика Оливера сменялась на восторженные отклики, позже на хмурые возгласы, но только через несколько десятков страниц гнев сменился на милость. Откладывая работу Вернона, он выступил с приговором:

— Многое можно взять из твоих записей, я рад, что судьба свела нас в нелегкое время. А теперь изучай мой материал.

Вернон углубился в сцены книги Оливера, вдохновленные жизнью и душой. Строки всплывали, подобно картине с живыми героями. Даже шаги вельмож и вздохи слуг носили в себе символ.

Королева Маргарита предстала в ином в свете. Не злодей из сказок, а настоящий человек с гордыней, похотью, прытким умом, приживчивым характером и нестерпимыми интригами.

Эпизоды битв разгорались пламенем, сотрясая землю. До последней строки интерес к книге не угасал. Отложив последний лист, Вернон переваривал весь сюжет Оливера. Мы двигались в одном направлении и прекрасно дополняли пробелы в повествовании.

— И ничего бы не убрали? — нахмурился Оливер.

— Есть несколько эпизодов, но их можно потом исправить, — успокаивал его друг, — можно изменить картину битвы и несколько черт Маргариты.

— Я понял по твоей рукописи, что ты видишь Маргариту великой ведьмой, — посмеялся Оливер, потряхивая пышной шевелюрой.

— Возможно…

— Откуда у тебя такая романтическая манера описывать человека однотонными мазками? Мы все люди и не имеем чисто черной или белой стороны? Да, она королева; да, она плела интриги; но она тоже человек, который желал собственного счастья. А ей подогнали незнакомого человека и велели стать королевой вопреки всему! Нет, я хочу видеть человека! И хочу, чтобы остальные видели друг у друга людей, иначе мы никуда не двинемся с места.

— Знаешь, Оливер, мы дополним и перепишем весь роман, — заявил Вернон с заметной долей юношеской отваги.

— Пусть будет так, но нам нужно торопиться, пока есть время и деньги, — придержал прыть соавтор.

Объединенные писатели рождали новые картины. Соавторы яростно спорили, поддерживали или ругали друг друга, но шли к неминуемому концу. За три дня они написали добрую часть книги, оставив некоторые сцены старых. Оливер хлопал в ладоши, когда идея удачно ложилась на полотно.

Каждый из них сменял место писаря и под диктовку писали новые главы, лишая себя еды и сна. Потому, к концу третьего дня, они выглядели вымотанными офицерами Великой армии Наполеона.

— Сдохнем, но войдем в историю! — шутил Оливер.

Вернон разделял его рвение, готовясь к очередной бессонной ночи со сломанными перьями и чистыми листами.

— Чернил у нас едва хватит, — опомнился Вернон.

— Так, идем со мной к одному человеку. Купим у него, пока не пропал из виду.

Было приятно вдохнуть свежий осенний воздух; уходящее солнце щекотало теплыми лучами мое лицо, словно девушка, не видевшая своего кавалера после долгой разлуки.

— Так, так, так, — протараторил Оливер, — вижу, экипаж потерпел крушение.

По дороге ним попался экипаж с отбитым колесом, лежащее неподалеку от невысокого бородатого кучера, который громко ругался, проклинал бога.

— Хорошего вечера, сэр! — с издевкой приветствовал кучера Оливер.

— Чего? — обернулся тот. — Вы смеетесь надо мной? Я почти целый день вез миссис в ее дом, вместе с этим паршивым зеркалом. Одни неприятности и чертовы шутки сатаны!

Кучер ходил вокруг экипажа и объяснял пожилой пассажирке о постигшем их несчастии. Она только шмыгнула носом и высокомерно потребовала скорейшей поездки.

— Единственное, что я смогу сделать, это вызвать вам новый транспорт! Но только дайте мне причитающую мне часть! — нетерпеливо допытывался мужчина к пассажирке.

— Вот тебе твои монеты, только скорее найди мне экипаж! — почти кинула ему женщина монеты и обратилась к нам. — Любезные, можете мне помочь перенести вещи.

Оливер и Вернон перенесли вещи в новый экипаж.

— Сэр, — обратилась женщина к Оливеру, — вы здесь живете? Вы можете сохранить мое зеркало?

Вернон расслышал в ее просьбе мольбу о помощи. Загадочное проклятие преследовало уставшую леди.

— Мы поможем, — сухо ответил Оливер, едва обращая на нее внимание.

— Странная она, — приметил Оливер, — неужели от кого-то бежит. Наверно, вся в долгах или насолила монарху.

— Не удивлен, раз уж отдала всю сумму кучеру. Даже по звону определил, что далеко собралась, — разделил мнение Оливера друг, — черт с ней, Оливер, мне нужен отдых. От усталости мы делаем кучу ошибок, если не отдохнем, то…

Он запнулся в конце фразы и добавил:

— Иначе рукопись выбросят в пучину дерьма..

Вернону снились кошмары: жестокие, порой кровавые картины явью всплывали передо ним. Уродливые существа кричали, шептали ему грозными посланиями; безумные и стеклянные глаза цепляли разум Вернона, всасывая чувства и воспоминания.

— Боже! — вскрикнул несчастный.

— Ты мычал во сне, как умирающий старец перед причастием, — с интересом смотрел на друга Оливер, — что тебе привиделось там?

— Одна кровь и уроды, — коротко описал свои проблемы.

— Могло быть и хуже. Хочешь, я поведаю тебе о нашей семейной легенде? — решил меня отвлечь соавтор.

— Дерзай, — ответил Вернон, пробуждаясь от сонливости.

— Слушай… Однажды моему дедушке, трусливому и набожному человеку, приснился дьявол, которого он страшился на протяжении всей жизни. Все молодые годы он сгубил служению богу, пока ему не приснился сам дьявол! И знаешь что? Он поверил в свою одержимость и весь вечер он ходил по всему дому, стараясь избегать встреч с ним. А на следующий день он умер от удара. К чему это я? Не думай о плохом, и оно не придет, — подмигнул мне Оливер, присаживаясь за стол. — Ну что, готов к работе?

Уставшие от писательского ремесла они брели к завершению очередной главы, пока не услышали в комнате дребезжание. Вместе с настойчивыми и четкими нотами дрожали окна и огни свеч.

— Все эти пять дней я наслаждался тишиной этой комнаты, а теперь меня будет донимать этот шум? — прикрыл Оливер уши.

— Погоди, — поднял Вернон руку, — это произошло здесь!

— Что? Здесь?

— Ты не слышал?

— К сожалению.

Вновь знакомые звуки пошатнули их истертые, как башмаки, нервы. Зеркало задребезжало еще сильнее, края потертой простыни колыхались.

— Я пойду к этой женщине, но ничего не трогай, — велел мне Оливер и покинул комнату.

Оливер отсутствовал полчаса. Зеркало молчало. Любопытство Вернона подталкивало меня подойти к мебели, сдернуть простыню.

— Помни о смерти, — раздался шепот в комнате.

Вернон дернулся, испытывая легкий укол в груди. Ритм сердца участился, а ровное дыхание сбилось.

— Помни о смерти! — повторялся призыв.

— Кто это сказал? — вскрикнул Вернон.

Безмолвное зеркало по-прежнему находилось в спячке.

— Ты чего? — вошел Оливер с привычным резким тоном.

— Я слышал голоса!

— Кого? Что именно слышал?

— Он говорил: «Помни о смерти!».

— Нам нужен отдых, тебе — особенно! — прикусил губу Оливер. — Мы слишком много работаем.

Оливер сел на стул. Опустив голову на грудь он собирался придаться сну, но Вернон прервал его сонливую усладу:

— Где эта женщина?

— А, женщина, — проснулся Оливер, — ее нет.

— Где она? Прогуливается рядом?

— Нет, она уехала. Совсем, — равнодушно ответил соавтор.

— А как же зеркало?

— Для нее это ничего! Купит себе другой. Все, не мешай мне. Хочу спать, — сказал Оливер, снова покидая реальность.

Они забыли о странной леди, зеркале, ее скорейшему отъезду и вернулись в прежнее русло писательских мучений. Дни и ночи слились, растягивались неурядицы в тексте. Творческая пропасть разливалась между авторами.

Их герои теряли живые черты, голос и мысли. Споры с Оливером накалялись с каждым часом, из-за чего пыл утих, а скорость работы свелась к трем страницам за день. Диалоги превратились в примитивную бессмысленную болтовню, боевые сцены исключили напряжение людских страстей и не вызывали восторга. Дворцовые интриги блекли, словно чернила высыхали на бумаге.

Изнуренные, изголодавшиеся писатели вновь поникли. Вместо тишины они слушали изнывающий ветер, собачий гвалт и рев бродяг.

— Возможно, мы уже мертвы. Ах, как бы я надеялся, что смерть безболезненна, — добавил Оливер, затем он поднял свою нечесаную голову и признался, — я боюсь смерти, боюсь боли и незавершенности своего дела. Моя книга — вся моя жизнь. Этот роман должен жить, должен вселять в людях ценности, которые позволяют им остаться людьми. Я устаю. С каждым днем из-за долгих вечеров за рукописью… Я просто хочу ее закончить и успокоит свою страсть.

— Ты одержим, — сказал Вернон, — сколько раз от тебя я это слышу.

— Да, одержим, — рассеянно он согласился, — сколько нам осталось дописать?

— Еще двадцать глав, но последние четыре нуждаются в переписывании…

— Что!? Опять? — содрогнулся Оливер.

— Знаю, мне самому тягостно их писать. Просто надо нам сделать все возможное, чтобы закончить вторую часть.

Оливер опустил покрасневшие глаза, после уснул. Второй стался сидеть за столом и следить за догорающей свечой.

Последний день возникли опасения: Вернон чувствовал постороннее присутствие в комнате Оливера. После странных шепотов его смятения усиливались. Оливер заговорил о смерти, как о благе. Привычных споры прекратили донимать их мысли. Оливер заговорил о смерти, самоубийствах и о Данте Алигьери, который открыл ему путь в Ад.

Вскоре Вернон напряг последние, что уследить за соавтором, дабы спасти его от черной меланхолии, подводившая его к загробной черте.

Вернон взял со стола плохо написанные главы и вычеркивал лишние фразы, додумывал недостающие абзацы, а сердце велело добавить во многих местах эмоций, ощущений, граничащие с сумасшествием.

— Боже! — раздался крик в комнате.

Оливер вскочил со стула, разглядывая безумными глазами помещение. Меня он не замечал.

— Кто это? — спросил Оливер

— Не знаю, — помотал Вернон головой и посмотрел на покрытое простыней зеркало.

— Боже! Боже! Боже! — кричали люди, чьи вопли смешались с предсмертными хрипами.

Оливер обомлел от ужаса, но нашел в себе силы, подбежал к зеркалу, сдернул простыню и отскочил от него.

В зеркале не были наши отражения: люди, в средневековых нарядах бежали, как запуганные твари от хищников, преследователи держали ножи, мечи и факелы, освещая себе путь и следы беглецов.

Бежавшие прятались в темных углах, прыгали в реку, стучали в двери домов. Солдаты хватали несчастных, священники и резали им животы. Кровь плескалась фонтаном. Город и его улицы загорелись адским пламенем, сотрясая землю. Зеркало меняло картины, каждая из которых содержала свою сцену той ночи.

— Варфоломеевская ночь, — прошептал Оливер.

Резня продолжалась до утра. Каждый шаг, фразы, взмахи сверкающих ножей мы ловили с жадностью. Времена Генриха IV ожились темно-алыми ручьями, выплескиваясь наружу, окрашивая пол. Убийства прекратились. Удовлетворенные лица убийц демонстрировали истинное ликование зверя, державший в страхе оставшихся в живых гугенотов. Бронзовые лучи освещали пятна крови, отблескивая в стеклянных глазах убитых.

— Оливер, накрой! — умолял Вернон друга

Голоса смолки. Наступившая тишина окатила нас вопросами.

— Что это бы-бы-ло? — заикался Оливер, подбирая слова.

— Мы видели это. Мы видели желаемое. Мы три дня грезили, что напишем эту сцену.

— Очнись! Как такое мы можем писать? — страшился Оливер затеи.

В Верноне оживился. Зеркало давало им нужные сведения и избавляла их от темных пятен романе.

— Оливер, мы должны работать дальше, — сел за стол, схватив перо.

— Я диктую, а ты пиши, — встал Оливер за моей спиной.

— А что будем делать с зеркалом?

— Если эта дамочка не вернется, то заберем его с собой, — уверенно ответил Оливер.

До ужина они работали за столом, сменяя друг друга каждый час. Кисти рук немели, голову запрудили мысли. Отягощенные впечатлениями резни они открыли бутылку вина.

После сытного ужина хмель потянула авторов ко сну.

Вернон заснул, но сновидения растворились после глухого воя на улице. Вернон проснулся и не сразу осознал, что попал в ловушку: в комнате не было ни окон, ни дверей, тьму рассеивали несколько свечей на столе. На полу лежали листы рукописи, перья, разлиты пятна чернил.

Грубый шепот просил Вернона посмотреть в его лик. Он терпеливо ожидал конца сна.

Свечи погасли. Вернон боялся пошевелиться, понимая, что ему не выбраться из комнаты. Он лег на пол и заплакал, думая, что его жизнь загублена в безмолвной могиле с тлеющими страницами неоконченного романа. Подобный конец жизни пророчил когда-то отец.

— Вернон! Вернон! — звал Оливер. - Очнись, друг!

Его пальцы судорожно сжимали плечи спящего.

— Я услышал твои стоны, а когда посмотрел на тебя, то испугался… Ты плакал во сне! Никогда такого не видел. Я долго пытался тебя разбудить. Ты кричал, что здесь, но продолжал стонать и что-то щупать руками… Господи, что тебе снилось!

Рассказав о сновидении, он помотал головой.

— Нет, это зеркало нельзя выбрасывать. Оно с нами не шутит, — сказал он, — нам придется взять на себя долю той испуганной женщины. Я понял, почему она так спешила, оставив такой ужасный подарок.

— Могло быть хуже, а что тебе снилось? — поинтересовался Вернон.

— Ничего, — шепотом он ответил.

— Мы дописали эту сцену?

— Почти…

— Как думаешь, оно нам еще что-то покажет?

— Если попросим, то да… Я не знаю, кто создал его. Не знаю с какой целью, но такой дар надо сохранить. Может, нет в нем злого умысла? Может, мы таким его увидели, едва не сошли с ума.

— Возможно, но этот сон был настолько явным, что боюсь уснуть в очередной раз.

Оливер подошел к двери, затем обернулся.

— В любом случае, мы сейчас вернемся к роману. Ты готов? — спросил меня Оливер, открывая дверь, откуда подул легкий свежий ветер.

В последующие часы они вновь штурмовали роман. Остатки энергии дописывали последнюю главу второй части, понимая, что нужно еще силы для заключительного хода работы.

Тратя деньги на чернила и бумагу, соавторы забывали, что нужно оплачивать комнату и еду. Вскоре друзья ощутили фатальный удар по кошельку.

— Денег больше нет, — признался Оливер, — у нас есть несколько дней, чтобы закончить роман и разъехаться.

— Так скоро?

— Увы, — вздохнул соавтор, — ты поедешь к себе и отдохнешь. Я отправлюсь к одному издателю, который даст нам шанс стать писателями.

— Погоди, но нам придется и вовсе не спать, у нас не дочитана еще одна книга, которая откроет нам кое-какие моменты в биографии Генриха.

— Боюсь, что времени нет. Нам нужно дописать еще десять глав и поставить точку, — отпирался Оливер.

Оливер подошел к зеркалу.

— Не надо… Не трогай это зеркало, — просил Вернон.

— Я знаю, что делаю. Это зеркало покажет нам белые пятна жизни Генриха, — не сдался Оливер и подошел к зеркалу. А что мне остается делать? — внезапно вспылил Оливер. — Я всю жизнь изучал его биографию, тоже пытался найти ответы. Но чертовы историки захлебываются в своих поганых догадках! Что мне делать? Я не хочу загубить свою жизнь в поисках ответа в пустословных книгах! А зеркало наш шанс! Он показал нам многое, чего мы не нашли в этих книжонках. Мы видели одну резню гугенотов, а представь, что мы можем увидеть еще? Какие тайны перед нами откроются, какие секреты хранили великие люди. Мы взбаламутим это чопорное общество…

— Дело не в секретах или честности, а в этом зеркале, — прервал Вернон озлобленную речь, — эта женщина неспроста оставила зеркало. Она бы не оставила, если бы оно не приносило зло…

— Какое зло? Может она суеверная, как остальные? Она еще жива и неплохо выглядит! — возразил Оливер. – К тому же я искренне верю, что мы сможем решить все наши проблемы, если обратимся к нему за помощь. Хотя бы один эпизод, который сразу откроет нам все тайны!

— А вдруг оно попросит что-то взамен. Оно… Оно… Оно показало нам событие, над которым работали так долго… Оно не сразу показало, а прислушивалось к нам. Думаю, что оно живое и мыслящее…

Оливер засмеялся, стуча по столу. Слезы лились с усталых от бессонницы глаз.

— Да пусть будет так. Может оно просит нас защитить себя от суеверных идиотов. Потому и предлагает нам свои чудеса, лишь бы спрятаться от них. Не думал над этим?

— Нет, в таком бы случае его хозяйка разбила бы!

Усталость сломила творческий натиск. Авторы боролись со сном, как со старым врагом, руки немели от долгой писанины, глаза слезились от полутьмы. Оливер корпел над последней главой. Вернон диктовал ему последние сцены, но Оливер положил перо и спросил меня:

— Почему ты решил мне продиктовать эту дребедень?

— Что значит дребедень, так писал историк, — возразил Вернон.

— Мне плевать на историков, сама логика просит выбросить эту сцену в канаву! — разозлился Оливер, потягиваясь за кружкой воды.

— Да как же! Твоя логика не в полной мере отвечает нашим замыслам.

— Пафос — вот твоя беда. Я ее убираю и делаю наших героев живыми, настоящими королями, пажами, даже поваренками! А ты из них все время лепишь актеров театра Шекспира, — дрожал Оливер.

— Тогда я больше не могу…, — кинулся Вернон на кровать. — Сколько можно? Я уже устал. Третий день мы не отдыхаем.

— Мы дали друг другу три часа! Это более чем…

— Я устал..

— Если устал, то почему бы тебе не обратиться за помощью, — указал Оливер на зеркало, и его улыбка сверкнула с издевкой.

— Не знаю, — опустил Вернон руки.

— Мы должны увидеть эту сцену своими глазами, — потряс мое плечо Оливер, в нем пробуждалась жажда интереса; он уже видел долгожданную концовку книги и желал, как можно скорее поставить последнюю точку.

Вернон посмотрел в угол, где в углу стояло зеркало, окутанное пыльной простыней. Оно задребезжало после слов Оливера. Тот немедленно аккуратно взял зеркало поставил напротив постели, после снял простыню.

Они сели напротив зеркала. Вместо отражения мы видели размытую картину с серыми и светло-голубыми оттенками наравне с передвигающимися пестрыми цветами.

Увиденный эпизод прояснялось.

Главный герой, Генрих IV, выезжал после коронации в свои покои. В глазах еще не потухла искра легковерности, детской наивности и морщины на лице сжимались от улыбки. Слуги оборачивались к нему и отдавали поклоны в знак признательности нового монарха.

Из толпы выглянул немолодой, но ловкий бедняк. За кафтаном он прятал нож. Он подошел вплотную к двери неторопливого экипажа, замахнулся и ударил в грудь высунувшегося из окошка короля.

— Он меня ранил, — без криков выговорил король приближенному.

— О… Боже… — вымолвил тот. — Судьба все же добралась.

Нож вонзили во второй и в третий раз. Король закричал, просил защиты.

Изображение пропадало. Авторы прощались с героем. Каждый писатель знает, что заканчивая роман, он прощается со своими героями навсегда. О них он оставит яркие воспоминания, но их присутствие никогда не ощутит.

Король тихо умирал в карете. Несколько ран привели его к смертельному порогу в иной мир. Ни страха, ни желания жить. Его безмолвное выражение не сходило с лица.

Король умер, окружение и сама картинка расплывалось в невзрачной дымке, намекая на конец истории.

Оливер вытер слезы, сел за стол, подвинул к себе чернильницу и рукописные листы.

— Диктуй, осталось немного времени, — приглушенным голосом велел Оливер в ожидании первого слова последней главы.

Спустя несколько дней Оливер аккуратно взял листы, сложил их, потом обмотал бечевкой и сказал Вернону:

— Знаешь… Мы достигли первой цели, а дальше… А дальше мы прославимся, — сглотнул он, бессонница клонила к неубранной постели, но Оливер чего-то ждал, — завтра мы отправимся по разным дорогам. Ты вернешься домой, отоспишься и будешь ждать моего письма. Я же отправлюсь к одному человеку, который опубликует нашу книгу.

Вернон кивнул и ушел в комнату собирать вещи. Бессилие тянуло его в родной дом.

Когда Вернон вернулся, он лег в постель под крики отца.

Боже, — подумал Вернон, — доверить рукопись одному человеку, чье настоящее имя он мог скрыть и воспользоваться моей добротой и слабостью на литературном поприще. Он метался из угла в угол. Пять дней Вернон провел в ожидании письма от соавтора, беспокоясь остаться в дураках. Вскоре письмо добралось до Вернона, и оно гласило:

«Дорогой Вернон!

Спасибо тебе за помощь, благодаря ей, наш издатель заинтересовался романом. За два дня он осилил наш громоздкий текст и готовит его к печати вне очереди! Это триумф! Я не могу передать радость нашей победы. Никому известные юноши готовятся пройти порог славы.

Мы мучились почти два месяца, чтобы добиться такого результата. Осознай, Вернон, что великие люди писали годами свои бессмертные книги. Кто-то прославился после смерти.

Кстати, зеркало не совершило надо мной никакого зла. Все опасения оказались напрасны. Я был прав, что эта суеверная женщина оставила такую реликвию. Она могла править целым миром! Ну что ж, такова судьба.

Твой друг и соавтор, Оливер»

Новость повергла соавтора в исступление. Книга готовилась вырываться в свет, когда идет борьба между другими писателями. Вернон собрал вещи и отправился в Лондон.

Горечь обиды таилась в сердце писателя. Он испытывал месть над всем, кто не верил в него, кто с прохладой относился к литературным начинаниям. Но одновременно со страшными мыслями родился страх неудачи. В голове вырисовывались разного рода картины: как ругает издатель и выгоняет из-за бездарной писанины, как люди с пренебрежением будут говорить о романе, выставляя его в безнравственном свете.

В Лондоне Оливер встретил меня с новостями:

— Милый Вернон, сегодня нашу рукопись начали печатать, и завтра же я представлю тебя нашему издателю! Он славный малый… Надеюсь, что после завтрашней встречи мы закрепим успех и сможем спокойно спать все оставшиеся ночи.

От слов у писателя подкосились ноги. Нашу книгу уже печатали! Он присел на соломенный стул и спросил у Оливера:

— Как скоро ее напечатают?

— Ну, придется подождать… — ответил Оливер, открывая бутылку с дешевым вином. — А пока будем наслаждаться скромными благами, чем бог послал.

Он выпил и провел фужером по пространству, виртуозно очерчивая стены.

— Эту комнату и вино предоставил мне наш издатель. Это хороший знак…

— Но люди могут не принять наш роман, — перебил Вернон.

— Мне не нравится твой тон, — положил Оливер фужер и скрестил руки на груди. — Может быть мы рискуем… Но чем? У нас нет своих семей, нет денег, армии и государства… У нас ничего нет, нам нечем рисковать.

— А жизнь? — вдруг вспомнил тот бессмертное слово.

Оливер рассмеялся.

— Не сердись, — хлопал по моему плечу Оливер, — нам некогда думать и об этом. Дело пошло, и останавливать из-за глупых предрассудков — опасное занятие.

— Я встречусь с издателями, а дальше что?

— Будем работать над своими книгами, а после рискнем написать что-нибудь вместе, — ответил Оливер, приближаясь к письменному столу, принимаясь рыскать по листочкам, — я готовлюсь к новой книге. Пишу сказку… О подлом волшебнике.

— Занимательно, а мне что посоветуешь написать? — испугался соавтор оказаться перед новым тупиком.

— У тебя нет идей, — усмехнулся Оливер, украдкой посматривая в угол. — Обратись к нашему старому другу.

— Нет, — вспомнил Вернон зеркало.

— Тогда думай сам, это похвально. А вот я думать разучился, — улыбнулся он.

— Это добром не кончится, слишком прост он с нами. Если оно живое и понимает, чего мы хотим, то чем оно питается?

— Ничем. Это просто зеркало.

— Все, что живое откуда-то берет силу!

Оливер ничего не ответил. Он прекрасно понимал происходящее, но знакомство с разгаданной тайно зеркала вызвало навязчивость к прошлому.

— Завтра поговорим, — вышел Вернон, ощущая в груди горящую злобу.

Ночью Вернон не спал. Резкая перемена в поведении Оливера подтвердило его опасения. Соавтор считал, что зеркало питается не плотью, а чем-то бестелесным… Душой. Неужели душа Оливера — цена за творчество. Он жертвовал временем, силами и здоровьем, но спустя месяц он восстановился, но терял душу.

Вернон боялся последствий, которые доведут Оливера до сумасшествия или смерти. Оливер тянулся к зеркалу.

Утром Вернон посетил Оливера. К удивлению, его покрасневшие глаза нервно блуждали по пространству, словно выискивали тайного неприятеля, а недовольные губы дергались от моих вопросов.

— Позже, позже, — отвечал Оливер.

Встреча с издателем ничего нового мне не дало. Те же разговоры, что и с Оливером. Строгий и вытянутый мужчина сорока лет высказывал прописные истины и желал, что как можно чаще они появлялись в будущих книгах юных соавторов.

Тяжелые дни сменялись тревожными ночами. Вернон сидел перед чистым листом, собираясь набросать первую идею новой книги, но по-прежнему мысли об Оливере. Внутри друга бил колокол, которое возвещало беду.

Не собираясь терпеть оставшуюся ночь мучения, он отправился к Оливеру.

Вернон постучал в дверь комнаты друга. Ответа не последовало. Скрипучая дверь отворилась. Первое, что поразило Вернона — безумный, дикий взгляд испуганного Оливера

— Ты чего ломишься? — залепетал он, стараясь не показываться.

— Дай войти, — сдерживал Вернон разъяренный тон.

Темное помещение освещала одна свеча. В углу комнаты мерцало бледно-синеватое пятно на полу. Вернон подбежал к порогу комнаты и увидел последние проблески зеркала, стоящего перед стулом. Оно погасло, окутав мраком комнату.

— Оливер, где другие свечи?

Вернону Нортону казалось, что темные силы блуждали во тьме.

— Оливер, свечи! — требовал соавтор.

Оливер не шевелился, отупевшие очи смотрели на друга, Они блеснули стеклянным бликом. Подойдя к нему.

Оливер вошел, сел на стул, держа свечу в руке.

— Это зеркало нельзя здесь оставлять, — искал Вернон ткань, чтобы накрыть зеркало.

— Не надо… — выговорил он. — Я дал ему свое сердце, слух и… глаза…

Вернон вскрикнул. Вот почему глаза бросили странный стеклянный блик. Он ослеп. Беззащитный и жалкий Оливер держал свечку. Беспомощность соавтора выдавалась в мычаниях и неразборчивом бормотании.

— Оливер, — шептал Вернон, держа руку друга, — Оливер, ты слышишь меня?

Вернон не принимал потерю единственного человека, чьи интересы совпадали и претворяли их в едином порыве. Он не знал что делать, что сказать его родственникам или кому-либо еще. В любом случае, Вернона посчитали бы сумасшедшим.

Через несколько дней Вернон сопроводил Оливера в его родной Уэльс, Ему пришлось солгать, что не знал о самочувствии друга.

Покидая родной дом Оливера, в Верноне прокрались сомнения. В какой-то момент до него дошло, что сопровождал незнакомца, ежели самого Оливера. Произошли слишком резкие изменения в его характере. За время возвращения его на родину он не произнес ни слова. Насколько мне известно, в таком положение они разговаривают и приспосабливаются. Однако в нашей ситуации Оливер совсем потерял рассудок.

На протяжении нескольких месяцев Вернон отправлял письма его родственникам, чтобы узнать о здоровье Оливера. На втором месяце они ответили, что он невнятно пробубнил за обедом и снова сникнул.

Книга вышла в свет. Первые читатели достойно оценили роман. Оливер ничего не понимал. Триумф обошел его сознание. Часть состояния Вернон отдал его семье, продолжая интересоваться его здоровьем.

Так продолжалось около полугода. Нортон сидел над вторым романом о французском диктаторе Робеспьере, исследуя трагическую эпоху для Франции.

В этот момент Вернон познакомился с будущей женой, собрал небольшое состояние благодаря новым романам и нашел дом для первых лет самостоятельной жизни.

Единственное, что Вернон в тайне ото всех, даже от жены прятал зеркало. Да, сын, я прятал это чудовище, потому что оно виновато в смерти друга.

Когда прошел ровно год с тех событий, я рискнул вытащить зеркало из пыльного чулана в свой кабинет и поставить перед собой. Боясь снять потемневшую простыню, я сидел перед ним почти час. Я готовился к последнему бою с неизвестной мистикой, спустя стольких лет, когда мы с Оливером, обнищавшие писатели искали место под солнцем среди литераторов наткнулись на зеркальный рок судьбы.

— Вернон! — выкрикнул приглушенный голос из зеркала.

— Оливер! — всполошился Вернон, испытывая смешанное чувство радости и скорби.

Ткань сползла с пыльной рамы. В зеркале, среди мерцающих светло-голубых лучами он рассмотрел лицо Оливера. Оно выглядело здоровым, румяным, с живыми глазами.

— Вернон, — прошептал он, затем дотронулся до стекла.

— Я тут.

— Вернон, не разбивай зеркало…

— Я… Но как ты…

— Я слышу твои мысли в пределах этой комнаты. Я помню все твои сокровенные желания, переживания обо мне… Кстати, у меня получался хороший роман. Мне нравится. Наконец-то ты лишился пафоса в словах.

Улыбка Оливера блеснула среди бледных тонов невзрачного окружения.

— Оливер, как мне тебя вызволить?

— Никак, здесь тюрьма.

— Тюрьма?

— Да, здесь таятся души, мысли… Вся история. Воочию соприкоснуться с ней, исправить многие моменты, но это кажется иллюзией.

В комнате сгустилась атмосфера печали об утраченных годах, когда они жили мечтой и стремились к ее достижению.

— Я не помню, как оказался по ту сторону нашего мира, — вспоминал Оливер проклятую ночь, — помню, как сидел за столом и дописывал сказку. До последней точки осталось немного и в то время услышал знакомый звук… Это зеркало звало меня к себе… Ему было что мне сказать. И, конечно, без страха и упрека к себе я поплелся в тот самый угол, где оно лежало, чтобы не попадалось на глаза гостям. Это была моя ошибка. Я должен был ее спрятать не от людей, а от себя. Слишком близко к сердцу я подпустил это проклятое чудо. Когда приблизился к нему, то услышал оттуда голоса. Это были голоса моих родителей, вернее их ругань. Они не любили меня за мою своенравность, желание стать писателем. Увы, творческие дети всегда вызывают гнев у родных. Они боятся, что их чадо останется без крыши и хлеба. Я убедился в произошедшем, когда сдернул простыню с рамки и испугался. Потом раздался крик в моих ушах. Я пытался убежать из дома, но двери не открывались, а окна не бились, как бы я их не колотил. Только потом они отворились сами. Оно издевалось надо мной. Зеркало прокралось в мою душу и вытряхнуло все доброе и человечное, чтобы было у меня до этого момента. Последнее, что я запомнил — это свои крики и побег от реальности прямиком на улицу.

С каждым словом Оливер всхлипывал. Мотая головой, он вспоминал непримечательные детали, вроде сумрака на улице и нескольких прохожих, убежавшие от сумасшедшего Оливера.

— Оливер, тише! Мою жену разбудишь! — умолял Оливера.

— Жена? Давно ли? А сколько времени прошло после той ночи? — спохватился он, готовясь услышать неприятные новости.

— Всего лишь год.

— Год? Всего лишь? — опустил голову Оливер. — Прошло всего лишь несколько дней, прежде чем я понял, что произошло!

Через минуту Оливер с оцепенением слушал рассказ о его сумасшествии, возвращении в родной нелюбимый дом к озлобленным родственникам. Несчастный Оливер предрекал себе бесславный конец.

— Что будет со мной, если я умру? Что будет? Вернон, я боюсь.

— Придется ждать, Оливер. Я не знаю к кому обратиться. Я боюсь, что меня посчитают сумасшедшим.

— Да, ты прав, зеркало умное. Оно не покажется первым встречным. Только тем, кому он пригодится, — согласился Оливер.

— Оно под моей охраной. Боюсь, мне придется во всем признаться своей жене и показать ей тебя.

— Не знаю, зеркало само открывает дверь в наш мир, — сомневался друг.

— Тогда просто оставлю его в кабинете и позову ее сюда.

— Даже не вздумай! — заорал Оливер. — Не смей ее подпускать ближе к этому чудовище, мебели… Не знаю, как это еще назвать!

Годы тянулись вереницей, как стаи грачей промозглой осенью. Вернон вывез зеркало в отчий дом и спрятал.

Он навещал бедного Оливера в Уэлсе. Писатель решил, что спасет Оливера.

Сев за письменный стол, он отправлял письма знакомым книжникам. Мягко и без прямой цели спрашивал у каждого книги по алхимии. Все ответили взаимностью и присылали редкие материалы.

Месяцы сменялись годами. Познания в алхимии расширились, но без ответа на мой главный вопрос: кто стоял за созданием зеркала? Ответов он не нашел. Жизнь приближалась к старости.

Второй удар, пошатнувший жизнь Вернона — смерть Оливера. Родственники рассказали, что его друг не проснулся утром. Шанс на спасение улетучился.

Первое, что сделал Вернон — отправился в свой ветхий отчий дом, котором никто не жил и поднялся на чердак, вытащил из груды вещей спрятанное зеркало и звал Оливера.

Он появился сразу и поприветствовал меня невероятной фразой:

— Какой ты старый! А я по-прежнему молод. Сколько прошло лет?

— Немного. Двадцать пять.

Он насупился, обдумывая нелегкое бремя. О своем теле он не спрашивал. Более того, Оливер не говорил о зеркале или подобном колдовстве. Старый друг общался как простой человек.

Вернон слушал забавные истории, о других несчастных пленников зеркала. Они поведали ему, что существует выход из потусторонней тюрьмы.

— Чтобы выбраться из этой дыры, нужно быть божеством!

Чем больше Оливер рассказывал их мысли и наблюдения, тем больше он заряжался идеей самостоятельного освобождения из зазеркального мира.

— Помнишь ту дамочку, которая оставила нам зеркало? — спросил он перед уходом.

— Да. — Здесь ее муж, видел его вчера. Представляешь, зеркало с каждым днем пожирает наши души. Встретившись с ним, я испугался его вида. Он выглядел мертвым:, черные синяки под глазами, а кожа гнила на его скелете…

— А ты ничего не почувствовал? — перебил Вернон.

— Нет, — с подозрительностью ответил Оливер, — а что?

— Почему ты не гниешь?

— А еще жив. Потому зеркало не может со мной расправиться. Это как договор с дьяволом. У него моя душа, но время воспользоваться ею еще не пришло.

Ему оставалось считанные дни, чтобы ощутить иное положение вещей в Зазеркалье. Не раздумывая, Вернон взял его зеркало в дом.

Он долго думал, как ему сказать о кончине. Почти месяц с момента смерти его тела не подобрал слов и не набрался смелости.

Пустые глаза смотрели сквозь меня. Губы Оливера дернулись. Сбитая столку душа находилась в изоляции от живых и не знала, как вернуться в свой мир.

— Ты молчал, — догадался Оливер.

— Прости, — единственное, что Вернон выдавил из уст.

— Что мне делать? — спросил он, оборачиваясь назад.

— Не знаю, ничего об этом не написано… Нигде!

— Это и есть моя смерть, неужели она настолько страшная?

— Как страшная? Ты в опасности?

— Дошло до тебя! Оно пожирает нас! — закричал пленник, стуча по стеклу кулаками. — Что-то жрет меня изнутри! Боли, боли, боли…

Лицо Оливера кануло в бессилье, затем исчезло, оставив друга с собственным отражением наедине.

Зимние, весенние месяцы пролетели в скверном вираже лихолетья. Вернон прекратил писать книги, заинтересовался Зазеркальем и отдался аскетизму. Безрадостная жизнь в вечных поисках истины и надежды забрали у писателя мою любимую Маргарет.

Его персонажи появились дома в ночную грозу, когда тот проснулся не от грома, а от ругани пьяного Эжена, плача юного Жана, криков и мольбы о помощи Данте и Этана.

Данте метился из угла в угол, искал спасения от некого безглазого урода. Эжен палил из двух пистолетов в разные стороны, малютка Жан прятался под столом. Этан оказался самым разумным в момент всеобщего террора одного монстра.

— Друг, помогите мне и этим несчастливцам! — Этан подбежал ко Вернону.

Вернон не подобрал слова, чтобы объяснить невероятный случай. Персонажи выглядели новорожденными щенками и расспрашивали их творца о времени и месте.

Однако мне приходилось их допрашивать о последних событиях перед появлением в моем доме. Каждого из них в конце истории преследовало существо, похожее на человека. Оно летало, ноги скрывались за черной дымкой. Данте, Оскар, Эжен и Жан дрожали при упоминании его пустых глазниц.

— Он что-то рыскал, что-то искал. А потом он ловил каждого из наших друзей и… Не помню, — запинался угрюмый Эжен, — сперва мне показалось, что он ищет именно нас, он побежал на меня, потом появился яркий свет и вот я здесь!

Остальные кивали, вспышка в Зазеркалье усыпило их и выкинуло в реальный мир.

— Мои родные, мои герои, — всхлипывал Вернон, — мне так горестно слушать все это… Все это произошло по моей вине!

— Чего? — возмутился Эжен.

— Нет, нет, — не соглашался Данте, — это кто-то другой пробудил это зеркало. Если оно поглотило твоего друга, то почему его, а не тебя? Зеркалом он пользовался? Да! Он заразился этой нечеловеческой силой? Да!

— Но, он не может стать плохим, он не может убить даже вас! — не верил я словам Данте.

— Еще как может! — накинулся на писателя Эжен, трясся кулакам. — Почему мы тогда здесь?

Этан и Жан остановили буяна, потащили его в гостиную. Данте совиной задумчивостью бродил вокруг них, осматривая богатый дом.

— Все, что я знаю про зеркало, — сказал Вернон он, — это его свойство проникать в наши мысли. Они проникают в каждого из нас, если ты его пленник. Оливер прочитал все твои мысли, он жаждет чего-то, что его успокоит!

Не стерпев бессмысленный спор, Вернон отправился в кабинет и обратился к нему. Появилось искаженное старостью лицо с пустыми глазницами и кривыми черными зубами. Как дикий зверь он тыкал носом, будто принюхивался к другу.

— Вернон! –раздался из уст зверя могильный голос. — Помоги! Я блуждал по миру много лет! Я не знаю, сколько прошло времени здесь, но помоги мне! Рон! Я ничего не вижу! Мои глаза не видят! Рон! Рон! — вырвался истошный крик.

— Оливер, — дрожала моя челюсть друга

— Я! Это Я! Я есть! … — рвался Оливер.

Вопли смолкли. В кабинет вошел Данте. Выравненная осанка Алигьери внушала достоинство и безмятежное отношение к чудовищу. Он подал мне руку..

— Он больше не Оливер, — сказал Данте.

— Почему? Он назвал мое имя, он хотел спастись!

— Если бы, его злая сущность правит им, не бывает чисто злых или кристально добрых людей. Есть баланс, если он настоящий человек. Ты видел что с ним стало. Тем более он никак не вернется в наш мир.

— Что же делать? Я не могу, не могу, — упал Вернон на колени.

— Встаньте, — вновь протянул мне руку персонаж.

— Я не могу, — едва не тронулся рассудок писателя.

— Слезами мертвому не поможешь. Его настоящее тело давно прогнило и несет смрадом. Даже чужое обличье ему не под силу взять.

Данте насильно вытолкнул Вернона из комнаты и повел к героям. Данте сел рядом со мной.

— Откуда тебе известны эти вещи? — поинтересовался Вернон.

Данте ответил бесстрастным взглядом, минуту обдумывал слова и рассказал суть происходящего:

— Я познал зеркало, будучи проводником Зазеркалья, но до сих пор не знаю, как мне одолеть столь сильное и мощное оружие изнутри…

— Почему мы не знаем об этом? — вмешался Жан.

— Вы выдуманные герои, а я — настоящий Данте. Когда я жил и дышал, моя плоть вздрагивала от легкого ветра и знойного солнца. И теперь я вернулся в мир живых. Так вот, Вернон создал меня не из головы, а из источников. Он познал мою личность и создал меня почти в точности, каким я был в свое время. Зеркало — это порог или врага в мир беспорядка и злости. Это и есть настоящий ад. Зеркало символ нашего отражения. И тот, кто воспользуется его магией, того постигнет кара. Оливер виноват, даже если он не знал с чем имеет дело. Это его вина, что он пользовался магией зеркала.

— Надо спрятать зеркало, — добавил Жан.

— Нет, — отмахнулся Эжен, — зеркало следует разбить!

— Нет! — задрожал Данте. — пока не станем разбивать. Подождем. Иначе почует наш замысел. Может Оливер и слеп, но вмиг раскусит нас.

— О, что же нам сделает? — огрызался на Данте Эжен.

— У него есть сила, он следит за нами и в любой момент может кого-то из нас убить. Теперь у него достаточно сил.

— Данте, а как же Беатриче? — вспомнил я о главной героине одного из своих романов. — Она же с тобой была в одной книге.

— К несчастью, ты ее превратил в мифического персонажа, — печалился Данте. — Я уверен, что она нас спасла от Оливера. Нельзя разбивать Зеркало, может она покинет Зазеркалье и станет жить с нами.

— Зачем вы нужны Оливеру? — не понимал Вернон главной сути.

— Если он завладеет силой твоих произведений, то мы рискуем потерять тебя. Твои рассказы, романы, стихи — часть тебя. С каждым разом он будет уничтожать их и поглощать силу. Он станет сильнее. Возможно, он выберется из Зазеркалья и тогда нам будет плохо.

— В последние дни я плохо себя чувствую, это может быть связано с Оливером? — забеспокоился писатель.

— Возможно, но…

Данте вернулся к размышлениям, а потом попросил принести черновики романов. Собрав все книги, он разложил их на обеденном столе. Данте пролистал каждую книгу и остановился на предпоследней странице.

— Вот! Этого я и боялся! — заголосил Данте.

— Что там? — ринулись остальные к странице.

— Не хватает концовки, — не скрыл Данте и показал мне последнюю страницу рыцарского романа.

Абзац не просто пропадал, а растворялся или сливался с цветом бумаги. Пустота поглощала их, как шторм корабли.

— Значит, Оливер находится в мире этой книге и затеял свою первую чистку. Он очень умен, но мстителен до безумия! — сказал Данте.

— Это что? Откуда оно тут взялось? — возмутился Эжен.

— Что же будем делать? Мы же в опасности! — спросил Вернон у остальных.

— Нам придется подождать и рискнуть, — решился Данте.

— Ждать? И до чего мы дождемся? — не понимал я замысел Данте.

— Чего-нибудь, — с безразличием ответил он, — мне придется самому общаться с Беатриче через зеркало. Может она нам поможет.

— Я волнуюсь, вдруг Оливер выскочит оттуда? — сказал Жан..

— Не выскочит, слишком слаб, — успокоил Этан..

— Вы чувствуете голод, может жажду? — спросил я.

— Несомненно, мы обрели плоть и дышим вашим воздухом, — улыбнулся Этаан.

— Выпьем? — решил спустить напряжение Эжен.

Оставшийся вечер Вернон провел в приятной компании людей, которые существовали в фантазии. Он трогал их руки, волосы, изумлялся каждый раз, когда встречал знакомое описание в своих книгах.

Вернон не бросил персонажей. Он в слуги дома и знакомил их с XIX веком.

Со временем они общались с красавицей Беатриче через зеркало, выясняя, что делает Оливер в книгах Вернона.

— Все, что ему взбредет в голову, — опустила голову она, распуская светлые волосы, — он ни в чем себе не отказывает. Но главное, что он может стать кем угодно, только увидев чье-нибудь обличие!

— Но что-то же в нем его выдает? — сомневался Данте в эффективности этого дара.

— Да, черные глаза, — согласилась Беатриче, — не просто темные зрачки, а все глазное яблоко! С таким навыком он идет по ночам к своей жертве и убивает ее, поглощает ее энергию и становиться все сильнее.

— Что еще узнала? — вмешался Жан.

— Он не может себя контролировать, — с опасением добавила она, — если он прогневается на кого-то, то обязательно сотворить нечто ужасное.

Испытание подстерегающей угрозы не позволяло Вернону работать над новым романом. Преданные писателю герои ухаживали за ним, не давая пасть духом.

Вернон наблюдал и записывал в дневник черты характера своих персонажей.

Данте: тихий, умный и расчетливый; он всегда думает на два шага вперед, если не на три; знает о зеркале куда больше, чем остальные, возможно, по этой причине они подчиняются мудрому поэту. При всем уважении к нему, складывается впечатление, что в нем сидит сомневающийся юнец, который боится сделать шаг.

Эжен: вспыльчивый, но в нужный момент провернет для себя в свою пользу; его главный недостаток — эгоизм (однажды он подверг опасности свой отряд во время осады Ла-Рошель); Он не меняется (по крайней мере, для меня); мушкетер стремится главенствовать, но пьянство и зазнайство мешает ему заручиться доверием персонажей.

Этан: забитый, молчаливый авантюрист. Он по ночам смотрел на звездное небо и ждал послания от Феникса; порой плачет из-за нашего жестокого мира; нелегко живется сказочному персонажу.

Жан: самый юный житель моего дома; предан Данте, который стал ему вторым отцом; никакой роли не играет для остальных в силу его неумения и скудоумия.

Спустя месяц после прихода героев Вернон вошел в кабинет, чтобы взять необходимые книги. Его любопытство посмотрело на страницы рыцарского романа, и ужаснулся, насколько он близок к смерти. Половина текста романа исчезла.

Оливер стирал историю, героев. Для писателя Оливер предстал чудовищем, который жаждал мести и строил мне козни. Вернон не отказывался от вины, но предательство старого друга разочаровало писателя.

— Вы зачем туда ходили? — спросил Данте, когда Вернон спускался со второго этажа.

— За книгами, не видишь что ли? — с раздражением ответил ему Вернон.

— Вернон, мы вас бережем и прошу больше не идти туда. В любой момент он может вас убить, — сохранял прежний холодный настрой Данте, скрестив руки.

— Знаешь что, — не выдержал тот, — я посмотрел свой старый роман и увидел, что большая часть исчезла.

— Вот и отлично, это проучит вас, — сказал Данте.

— Долго ли мы будем ждать? — бросил книги Вернон, напугав Данте.

— Сколько потребуется. Беатриче даст на знак.

— Если я погибну, то никогда не прощу вас. Вы что-то скрываете от меня!

— Вы многого не знаете, Вернон, — не сдавался поэт, — пожалуйста, давайте забудем эту ссору и оставим все как есть. Поверьте мне. Если бы мне нужна была ваша жизнь, то давно бы вас убил.

Осенью Беатриче часто навещала персонажей. Разговоры шли о дальнейшей борьбе с Оливером. Никто не знал, что делать, пока Беатриче не предложила крайнюю меру: — Нам нужно уничтожить зеркало.

— Беатриче, ты ведь не оставишь меня? — Данте обратился к ней жалобным тоном

— Боюсь, мой дорогой, нам придется расстаться. Видимо, твоя смерть поможет нам встретиться вновь. Я не знаю, что сделаете, но уничтожьте его, растопите печь и бросьте в нее осколки, — велела Беатриче, после из ее глаз побежали слезы, а затем исчезла.

Данте выбежал из комнаты и спрятался от нас всех в лесу. Вернон думал, что он хочет наткнуться на тропинку, ведущую в Ад…

Глава 17. Жертвы

— Почти тридцать пять лет я ждал своей концовки, — заканчивал повествование Вернон. — Но она только растягивалась, как низменный роман одного маркиза. И сейчас тебе надо решить, как поступить…

— Мне придется позвать его и согласиться, — сказа Чарльз, отвергая от себя разум.

Вернон повернул Чарльза лицом к лицу и посмотрел потерянное выражение.

— Не смей совершать эту глупость. Если бы у меня была жизнь, я бы отдал за тебя, — не отпускал отец сына.

— Но кем я стану? — возмутился Чарльз. Кем я стану, если откажусь. Я стану подобным ему. Только вместо одного чудовище будет два!

— Он никуда тебя не проведет, он тебя обманул. Он не знает, как попасть в Вечность. Он же убил Фауста, а не отправил его туда. Разве нет?

Неоправданный риск не отпускал Чарльза, принятие выбора не давало ему ничего, но бездумное сидение лишала смелого шага к развязке. Чарльз фантазировал диалог между ним и Олвером, он представлял, как они будут торговаться, как яростно спорят о дьявольском договоре.

— Пап, а как вызвать Смерть. Она же богиня Зазеркалья, почему не помогает всем?

— Она придет только тогда, когда невинная заплутавшая жертва лишиться жизни.

— Решено, — возвысился Чарльз и побежал в поле. — Оливер! Я согласен! Оливер!

— Нет! Остановись, — помчался Вернон за сыном.- Остановись, безумец. Оливер обманщик.

Знакомая вспышка застилала поле, не давая Вернону нагнать сына. Чарльз растворился в свечении, холодные и теплые прикосновения обволокли его, затем вытащили из сферы Оливера.

Снова серая ледяная пустыня легла под ногами юноши. Довольный Оливер спрятал в карман сферу и отправился к пленнику.

— Видимо, встреча с отцом принесла плоды, — ехидничал Оливер.

— И все же у меня есть одна попытка, — заявил юноша, отступив от убийцы на несколько шагов.

— Ты решил со мной еще поиграть? Ты слишком глуп, чтобы договариваться. Я могу рискнуть…

— Не рискнешь, — смело ответил Чарльз, — я знаю твою историю. Ты же сам виноват во всем. Тебе не хватит дерзости сделать мне подлость.

Спор зашел в тупик. Никто не поддавался к чужой выгоде. Оливер потянул руку к Чарльзу и судорожно ее сжал. Юноша упал на колени от мучительной пытки в груди. Сердце Чарльза терпело ухищрения Оливера, в ответ на магию оно не сбавляло темп.

— И все же, мне придется, — сказал Оливер, крепче сжимая кисть.

Слабость повалила юношу на лед. От внутреннего накала пальцы сгибались, в глазах мерцали яркие цвета, ноги тряслись. Он засыпал, но не прежним ласковым сном, будто сила Оливера усыпляло пленника.

Девятый круг Ада колебался: кто-то пробрался в убежище Оливера. Тот прекратил пытки над юношей и огляделся. Во мгле Ада мерещилась тень, парящая над хозяином, она опускалась и вновь возвышалась. С небес раздался бас:

— Ты думал, что победил нас? Нет, ты нас разозлил! — ликовал воинственный мушкетер. — Давай, Тими, сожги все к чертям!

Феникс послушно выжигал и рассеивал от Чарльза тьму. Оливер не двинулся, он приглядывался к птице, на которой сидели персонажи Нортона.

Оливер вытянул к Фениксу руки, птица завыла, паря над таявшим льдом.

— К черту! Я прыгаю, Этан, разберись с птицей! — командовал Эжен и прыгнул на лед.

Рискованный прыжок откликнулся на переломанных ногах. Эжен, отвыкший от лишений и трудностей старых приключений, мычал и прижался к ногам.

Феникс оторвался от магии Оливера и продолжил мешать его замыслу. Пламя ровно ложилось на гладь, растапливая ее, не давая Оливеру преимущества.

Пока Оливер боролся с Тими, Чарльз приполз к искалеченному мушкетеру.

— Прости, мой мальчик, на сей раз, я подвел тебя, — молил Эжен.

— Господи, Эжен, я не знаю, как его победить! — отчаивался юноша.

— Из этого мира можно выбраться, но надо пройти через границу, а затем через лес. Оливер не всесилен! Пойми это, он дрогнет только в том случае, ели он начнет сомневаться, — утверждал Эжен, отдавая заряженный пистолет Чарльзу.

— Но я редко стрелял из таких…

— Дерни замок и стреляй, только в воду не суй. Вот и вся наука, — гаркнул Эжен, избавившись от оружия.

Феникс пытался поджечь Оливера, но птица уступала ловкости. Оливер затуманил зрение Фениксу, от чего птица пустилась вниз.

— Стой, наверх! Наверх! Доверься мне, — заплакал Этан, предчувствуя гибель.

Оливер стащил с небес Феникса и заковал вместе с всадником в ледяном холме. Эжен проклинал своего врага, грубые фразы мушкетера летели в его спину. Оливер не пожалел и калеку: он раздвинул под ним трещину и утопил храброго солдата. Оливер щелкнул костяшками.

— Два мгновения и ты лишился своих друзей! — ликовал Оливер.

— Убийца! — заревел за его спиной Данте.

Он ударил в плечо Оливера камнем и колотил, зная, что через секунду он умрет. Он бил в первый раз. Первые удары были робкими и едва могли повалить врага. Становившись сильнее, они выбивали перед Данте картину смерти ее возлюбленной Он ругался, плакал, но не отпускал убийцу. Оливер не сразу ответил ему силой, он, по старой привычке, оттолкнул и отбежал.

Данте озверел от наглости Оливера. Он рванул за ним, как лев, не собираясь оставлять обидчика живым. Тогда Оливер дотронулся до груди Данте и остановил сердце. побледневший Данте упал на бок, перед ним расплывался угрюмый пейзаж. В опасную минуту он хотел одного: обнять Беатриче.

— Данте, — растерялся Жан, -Данте, вставай… Данте…

Данте исчезал, неспешно, словно волна сходила с берега.

— А ты кто? — обратился Оливер к мальчишке.

В ответ Жан наставил пистолет. Мальчик спустил курок, но кремневый замок ответил маленькой искрой. Оливер подошел вплотную к дрожащему мальчику и взмахом руки отобрал у него искру.

— Зачем? Зачем ты это делаешь! — взревел Чарльз, стуча кулаком.

— Этого мы могли избежать…

Чарльз не слушал бред Оливера. За несколько мгновений он лишился преданных ему друзей, которые спасали его и пытались его вызволить из огромной темницы. Черная меланхолия пробилась в грудь Чарльза и расползалась, как змея между костями. Перед ним крутились эпизоды, когда он познакомился с персонажами, как выбирались из ловушек и заточений, как вместе желали одного — покончить с Зазеркальем.

У него остался один заряд, один решающий шаг, чтобы одолеть врага. Юноша знал, как победить Оливера.

Сдавленные вдохи вскружили Чарльза. Он встал перед Оливером, взвел курок и приставил дуло к груди. Юноша не собирался спасать себя.

— К черту! — взвыл Чарльз и выстрелил себе в грудь.

— Безумец! Зачем? — не поверил произошедшему Оливер.

Он упал на колени перед Чарльзом. Его последний шанс пропал.

Рядом с Оливером завихрилась черная пыль. Она пролетела над ним и телом юноши.

— Вот твоя награда, Оливер, — объявил женский голос.

— Смерть, я не хотел этого! — сожалел Оливер.

— И чего же ты добился? — обмолвилась Смерть. — Перед тобой лежит цель, ради которой ты загубил душу Вернона. Разве этого ты хотел? Нет. Ты сделал это из-за своей злобы. Что тебе это дало? Погибшего Чарльза.

Оливер беспомощно мычал. Кровавая лужа разливалась, дотронулась до колен убийцы.

— Я ему обещал дорогу в Вечность… Это же не я его убил, он сам!

— А кто ему помог? Ты задушил его отца, ты гнался за ним, ты испепелил его друзей и персонажей. Он никогда не взял бы в руки оружие. Ты самый глупый человек.

— Нет, я ничто, — проснулся Оливер. — Если бы я не трогал и не лез туда, где нам не суждено жить. Вернон страдал всю жизнь из-за меня… Нет, я исправлю настоящее.

Оливер подполз к юноше и приложил запястья к ране.

— Чарльз, прости меня, — сожалел Оливер, надавив на рану. — Я отобрал у тебя все. Но в обмен даю свою душу…

Он впервые вдохнул, после первой гибели. Плечи и спина тряслись от накатившей стужи, из глазниц потекли чистые слезы. Он до хруста сжал челюсть, готовясь к исчезновению.

— Хватит! Хватит! Умоляю! — заклинал Оливер.

Смерть глядела на него с присущей хладнокровностью и безучастием. Она не мешала душам вершить суд над собой. Она помнила, как долго искала его, как пыталась вернуть к жизни или облегчить его существование в Зазеркалье. Горячность Оливера вела к пропасти, не давала ему пересечь черту новой жизни. Она жалела Оливера, как первенца.

Жалобный вой не смолкал, как не остановились слезы или лихорадка. Оливер испытывал забытые чувства: любовь, волнующий трепет, наивность, сожаления.

Мучения не прерывались, они выжигали светлую жажду жизни.

Кости Оливера белели, как день. После он замер. Слезы, мытарства исчезли.

Вырвавшийся из тьмы ветер рассыпал в прах смятенного Оливера.

— История подходит к концу, — сказала Смерть, нагибаясь над Чарльзом. — Все тленно, кроме истины и храбрости. Истина несет свет, а храбрость ее защищает, ибо сила лжи заставит преклонить колено. Вставай, мой юный друг.

Юноша очнулся. Он огляделся знакомую пустошь, затем посмотрел на богиню.

— Как ты себя чувствуешь? — любопытствовала Смерть.

— Уже лучше, правда рана осталась, да и кровь у меня на спине, — ответил Чарльз. — Где мои друзья?

— Они пока что рядом, но они скоро исчезнут.

— То есть они не вернулись в книги?

— Они вернутся. Зазеркалье старается не торопится. Иначе оно совершит ошибку.

— Извините, но мне нужно вернуться домой…

По мановению руки Смерти, за спиной Чарльза изо льда сотворились ступеньки, которые потянулись ввысь. На первой ступени образовался свет.

— Там проход, оттуда ты попадешь домой. Но просьба, — вспомнила Смерть.- Разбей зеркало, иначе сама природа сделает это за тебя. Это не шутки. Тебе нужно поторопиться. Беги!

Без сомнений Чарльз отправился домой. он покидал арену, покидал друзей, покидал мир, созданный отцом. Он жалел, что не сможет больше путешествовать в Зазеркалье в течение жизни, оно соприкоснется с ним только после смерти.

— Помни, ты творец своего счастья! Отрекись от своей печали! Живи, Чарльз, живи! — прощалась Смерть.

— Данте…

Тишина.

— Эжен…

Они не отвечали.

— Жан!

Чарльз не сдавала.

— Этан!

С каждой ступеней юноша рвался к свободе, он ощущал свежесть дождя и тепло Солнца. Он радовался и унывал, смеялся и плакал. История кончалась, как кончается любая книга, но у некоторых остается послесловие.

Когда он переступил порог, перед ним легла равнина, затопленная дождем.

— Куда же идти? — спросил себя Чарльз, не веря увиденному.

— Иди прямо, — подсказал шепот Смерти.

Он шел, осматривался в серое небо, затем пустился в бегство.

Глава 18. Бегство

Чарльз спешил к порталу. Осталось несколько минут, пока тело не испустит дух. Сердце колотилось громкими и отчаянными ударами. Смерть гналась за ним, второй раз. Чарльз бежал не как трус, он мчался и боролся со смертью.

В глазах темнело, с каждым шагом ноги готовы были спутаться и повалить юношу. Чарльз не боялся упасть, он боялся поражения.

Звон в ушах оглушал шторм, окутавший Девятый круг.

Но вместо льда и темноты, росла черная трава, рядом вырастали скрученные в спирали шипованные ветви. Они царапали Чарльза, пытаясь задержать его.

Дождь и ветер усиливались, бросая вызов Чарльзу. Юноша твердил себе, что должен перешагнуть порог, он дал обещание Данте и отцу, что вернется домой.

Ветер перевоплотился в ураган. Чарльз перешел на шаг, боясь поскользнуться влажной почве. Он прикрыл лицо и шел вслепую.

— Главное — не свернуть, — сказал он себе.

Скрученные шиповатые ветви обрели жизнь. Они тянулись к Чарльзу, скручивались, если их добыча обошла от них.

Одной ветви удалось вцепиться в ногу Чарльза. Она потянуло к себе юную жертву, заматывая ногу. Шипы впивались в кожу, кровь орошала ненасытную землю.

Чарльз дергал ногой, врываясь пальцами в землю. Он дернул ногу и с воплем высвободился, оставив глубокие шрамы.

Юноша кричал от боли, но продолжил путь. Нога хромала, изливалась кровью, отчего Чарльз ругался, приближаясь к порталу.

— Давай, юнец, смелее! — раздался за спиной голос мушкетера. — Помни о нас!

Чарльз приблизился к воронке и ловким, но болезненным прыжком вошел в воронку.

И снова он ощутил себя без плоти и крови, только плывущей через пространство и время обнаженной сущностью. Однако понимал, что он пережил, что познал и обрел в жестоком путешествии в Зазеркалье.

Вместо прохладного потока, по которому он добирался домой, разогрелась кипящая дорога. Резкий свет и звон в ушах раздался, когда он вернулся в свое тело.

Он очнулся с хрипом в глотке. Он жадно глотал воздух.

— Д..Д… Дан… те, — с трудом выкрикивал он.

Он ощутил руки, ноги и голову. Их не тронули раны, синяки, что были по ту сторону. Он чувствовал сухость во рту. Его губы покрылись высохшей пеленой, напоминавшие чешую рыбы. Кровь разливалась по конечностям.

— Да… Да… Данте, — звал Чарльз друга.

Бессилие тела боролось с движением жизни, как слезы юноши утоляли жажду, как душа побеждала смерть. Чарльз хотел вернуться в Зазеркалье, но утомление повалило юношу на пол. Чарльз моментально заснул.

Во сне ему чудились образы живых друзей. Они ходили рядом, спорили и думали, как помочь Чарльзу. Бас Эжена спорил с трепетом Данте, Этан защищал каждого, только скромный Жан стоял где-то в углу.

Чарльз хотел открыть глаза, протянуть руки к ним, но сон не отпускал. Сон сковал движения, давая ему желаемое на расстоянии.

— И все же он смог, — хохотал Эжен, — одолел этого поганца. Хитрый, как Ришелье.

— И сам не дал Богу душу, самый рискованный ход, — рассуждал Данте, стуча подошвами вокруг лежачего юноши.

— Куда нам теперь, ребята? — спросил Этан, стараясь не будить Чарльза.

— Все туда же — никуда, — причмокнул Эжен и начал охать от грусти.

— Хоть его жизнь теперь в надежных руках, — добавил Жан.

— Ему надо хорошенько выпить. Я надеюсь, что он примет это как сон. Хотя такой опыт помог ему не бояться смерти. Тоже мне страх. Бояться того, чего не избежать, — хмыкал Эжен.

— Нам не понять этого, смерть дана живым. А мы живем вечно. Только Жан ее ощущает, но не так, как живые люди, — сказал Данте.

— Брось эти дремучие рассуждения. Смотри, он сопит. Наверняка, слышит нас.

— Нам пора, друзья. Фауст дал нам немного времени.

— А все же, почему мы не потеряли память? — спросил Эжен.

— Фауст сказал, что мы отвыкли от книжного мира и стали немного самостоятельнее, — пояснил Данте.

— Ребята, воронка закрывается! — надавливал Этан.

— Не торопи, нам еще зеркало бить.

— Это сделает природа, — сказал Данте.

— После вас, — кого-то пропустил Этан. — Добрых снов Чарльз. Надеюсь, ты найдешь свою любовь и забудешь весь ужас.

— В таком случае ему нужна неприличная дама, — хохотал Эжен, затем его гогот растворился.

Сон померк. Чарльз открыл глаза и долго их протирал, избавляясь от слезливой призмы. Он с трудом привстал. Истощенное тело жаждало еды и воды. За окном набирал обороты шторм, готовясь сотрясать мир.

Чарльз задумчиво посмотрел на зеркало. Ни одной путной мысли не давалось ему.

Он побрел в свою комнату, где стоял кувшин с водой. В какой-то момент Чарльз желал забыться и открыть бутылку крепкого вина, что завалялась в погребе. Пережитый ужас внеземного мира перевернул сущность, выжил соки человеческого и впитал в него новую кровь.

Голоса вернулись. Чарльз выронил кувшин. С отзвуками разбитых осколков они становились отчетливее, и фразы обрели смысл.

— Жизнь не кончена…

— Твой путь не завершен…

— Живи и радуйся.

Добрые позывы выдавили из него слезу. Чарльз слушал их без страха, он поглощал фразы и вбивал в свою вымышленную Библию, где будут вечным оттиском жить новые идеи жизни.

Штор разгонялся за окном, заставляя их дребезжать от натужного ветра. Деревья клонились новой стихии и теряли последние листья.

Чарльзу казалось, что дом задрожал. Картины, шторы содрогались от напирающей погоды. Юношу всматривался вдаль. Он приметил, как к дому несутся несколько вихрей. Чарльз спустился вниз. Вихрь неумолимо двигался к дому, разрастаясь в смертоносную пучину. Чарльз не раздумывая вышел из дома, не смотря на тягучую слабость. Ветер трепал волосы, ноги обмокли. А челюсть дрожала от настигшей прохлады.

Он спрятался за деревом, откуда открывался вид на дом Нортонов.

Чарльз вжался в ствол дерева и следил за тремя надвигающимися штормами, будто их призвал господь или вселенная, о которой говорил Фауст.

Черепица крыш слетала с крыши и кружилась в головокружительном вальсе вихря. Стены прогибались под тяжестью ветра, изредка шатались.

Чарльз отвернулся от тягостного зрелища. Затем не стены, а сама природа дрожала вместе с сердцем юноши. Шторм превратился в апокалипсис. Никогда тихий уголок Суссекса не страдал от нашествия врагов и стихии. Вдали разревелись крики, облака обратились в пожелтевшие тона, грязь разливалась по дорогам.

Чарльз побежал дальше от разрухи. Вокруг него мир разрывался на куски. Он впервые соприкоснулся с истинным Днем гнева. Вот она, музыка Моцарта! Весь гнев богов свалилось на грешную землю.

Корни поваленных деревьев топорщились. Они напоминали те самые ветви, которые хотели поймать Чарльза и не отпускать его к живым людям.

— Нет, нет. Все же кончилось! — не верил происходящему Чарльз. — Это все сон! Этого не может быть!

Он присел на колени и закрыл глаза. Чарльз паниковал, не верил в происходящуюю вакханалия твориться среди живых людей, не знавшие потустороннюю сущность и ее ужас.

Мир дрогнул, земля и воздух раскололись. Воздух нагревался или вновь становился холодным. Для Чарльза явь превращался в сон. Но момента пробуждения не следовало. Что же это было? Почему сейчас это продолжается.

— Что я не так сделал? — спрашивал Чарльз и протянул руки к небесам.

Ответа не последовала. Вселенная обрекла молчаливую жестокость.

Через несколько минут ураган ослабил хватку: вихри пропали, земля не тряслась, дождь покрапывал. Природа затихала. Боги довольствовались зрелищем.

Чарльз оглядывал изрытую стихией местность. Она выглядела иначе, сильно отличалась от старого поместья. Время и пространство изменили облик родного поместья. Поместье Нортонов обрело новое лицо.

Юноша бездумно плелся к дому. Он увидел, как дом страшно подкосило. Зодчие на славу старались, что такой шторм выдержал дом. Выбитые камнями окна выглядели такими же, как в незаконченной рукописи Вернона о Вене.

И вновь раздались голоса:

— Прощай!

— Увидимся в Вечности…

Чарльз напугался и побежал в комнату отца. Переступая через упавшие шкафы и картины, он добрался до комнаты отца.

Только переступив порог кабинета, он наступил на осколки… Осколки зеркала. Боги пришли сюда не случайно, они тряхнули мир, чтобы повалить хрупкую мебель.

— И все когда- то кончается, — философствовал юноша, закрыв дверь кабинета.

Глава 19. Письмо из ниоткуда

— И все же это был не сон, — сказал себе Чарльз, сидя перед камином и держа рукопись недавно законченной сказки.

Он вспомнил детали, характеры героев и их имена. Его приключения в Зазеркалье готовились найти своего читателя. Чарльз решал: отправить рукопись издателю или спрятать подальше. Он клялся себе. Что никогда не напишет подобную историю, затрагивающие прошлое.

Однако история написана. Чарльз опомнился и бросал по одному листу в камин. Он в третий раз переживал путешествия в Зазеркалье.

— Сэр, вы не собираетесь спать? — спросил слуга.

— А, — оторвался Чарльз от сказки и посмотрел на кучу золы, — уже ночь?

— Почти утро, сэр.

— Какая досада, но это неважно. Сейчас я не хочу спать, — сказал Чарльз, поднимаясь с кресла. — Я пойду в свой кабинет. Сегодня ко мне никого не пускать.

— Сэр, издатель обещал вас навестить днем, — вспомнил дворецкий.

— Милости просим, но только его. Нынче у меня много работы.

Чарльз вернулся в кабинет, сел за стол и перелистывал рукописи, дабы найти ошибки. Он, как отец, посвятил жизнь литературе и поиску истины. Потери друзей, иной мир, куда вступит человек после смерти, не складывались в типичные образы людей. Приключения в Зазеркалье он оставил в памяти.

Через несколько страниц он откинулся на стуле и обвел взглядом комнату, в которой когда-то работал Вернон Нортон. После урагана дом пришлось перестроить построить: что-то осталось от старого дома Нортонов, а что-то изменилось. Кабинет Чарльза стал шире, пуская в помещение больше света.

Взгляд коснулся центра комнаты, где стояло зеркало, ведущая в омут человеческих душ. Чарльз встал на это место и прокручивал все сцены, переживший на своей шкуре.

Иногда ему казались голоса исчезнувших друзей. Он боялся думать об их смерти. Они вернулись в книги, прошлое не тронуло их сознания. Они по новой начинали приключения, в снова заканчивали сюжеты.

Чарльз вздрогнул. Он почувствовал чье-то присутствие. Краем глаза он приметил чужую тень, скользнувшая по стене.

— Нет, не может этого быть, — напугался Чарльз и спустился к камину, где было светлее, чем в кабинете.

Прошлое давало о себе знать, когда во сне всплывали воспоминания из Девятого круга или Люксембургской тюрьмы. Оно не отпускало Чарльза, когда тот завладел богатством, когда стал писателем не хуже отца.

Пережитый ужас гнездился в сознании, рискуя воплотиться в Вечности, куда он попадет, рано или поздно.

До следующего вечера Чарльз сидел за рукописью и ждал издателя.

Дворецкий известил хозяина, что к нему поднимает сэр Брукс.

— Здравствуйте, сэр Нортон-младший, — нарочно добавлял издатель приставку «младший».

— Как ваше здоровье, сэр? — поинтересовался Чарльз.

Брукс сел напротив Чарльза.

— Как сказать, живу, но думаю, что рано или поздно мне не посчастливится проснуться, — злобно пошутил Брукс, — оставим печаль и перейдем к делу. Ваша рукопись готова?

Чарльз протянул издателю готовую книгу в руки.

— Знаете, — начал Брукс, присматриваясь к первой странице, — вы единственный, кому я хожу лично за историями. Остальные не заслужили у меня уважения. Какое испытываю к вам. Можете посчитать меня злым, но я знал, что ваш отец даст вам то самое наследие. Ни дом, ни деньги, а душу. Я бы сказал… Душу писателя.

— Бросьте, мистер Брукс, — отмахнулся Чарльз, — отца никто не переплюнет. Все, что в моих книгах — это личные переживания. а отец не выходя из дома писал настоящие романы и повести.

— Да, он гений. Но все же, вы ничуть не уступаете. Рано или поздно вы примете мои слова. Однако я замечаю в ваших рукописях недосказанность, — подмигнул издатель.

— Неужели?

— А как же! Я то и дело натыкаюсь на двусмысленные предложения. Вы пишете о какой-то странной загробной жизни. Вы не упоминаете бога или дьявола. Ваши персонажи их воплощение. Вот почему вас читают. Вы, одновременно, выражаете мысль и оставляете нас с носом, — нахваливал издатель.

— Признаюсь, я никогда не перечитывал свои книги. Вряд ли я могу заглянуть к ним.

— И не нужно. О чем ваша рукопись? — вновь приглянулся к рукописи Брукс.

— О дуэлянте, — ответил Чарльз.

— Надо же, неужели высшие идеи вам наскучили, — разочаровался Брукс.

— Нисколько! — встал Чарльз и встал позади за сидящим издателем. — Любой, даже самый низменный грех вызывает возвышенные вопросы, вы понимаете? Не каждый благородный поступок вызван благородными позывами. Из-за эгоизма и нарциссизма люди склоны жертвовать богатством и силами, чтобы услышать похвалу и упокоить свою душу.

— Все же, советую вам в будущем написать философский трактат, — прибодрился Брукс, — вы очень скрытный. Ваши взгляды интересны читателю.

Оставшийся вечер они болтали о разных вещах, после расстались. Чарльз прибодрился после душевной беседы, которой ему не хватало. Он забыл о тенях, что его преследовали, он забыл о прошлом. Он побывал в настоящем, от которого испытал долгожданное облегчение. Спустя пять лет страшных приключений он пожелал выйти к людям и открыться.

Вернувшись в кабинет он ощутил усталость. Прошлая бессонная ночь дала о себе знать. Чарльз присел на стул, сложил руки на столе и на них опустил голову. Дремота заволакивала тело и погрузила в сон.

— И все же я знаю, как попасть в Вечность, — блуждали во сне фразы Фауста.

— В Вечность люди становятся больше, чем скелет, облаченные плотью, — всплыли слова Данте.

— Когда-нибудь Чарльз тебе придется опять пересечь порог. Но уже по приглашению или по своей воле. Но никогда не появляйся там в третий раз. Смерть этого не любит и считает это наглостью, — говорил Фауст, — когда-нибудь я смогу отослать тебе письмо и ответить на твои вопросы. Но дай мне время. Пожалуйста.

Сквозь дрем он услышал шаги в комнате. Наверняка, дворецкий беспокоится за здоровье Чарльза. Потом шаги приблизились ко столу, раздалось шуршание рядом с ушами. Чарльз недовольно фыркнул. Шаги спешно отошли, вскоре затихли.

— Сэр, сэр, вам лучше прилечь, — настаивал дворецкий, дергая за плечо Чарльза.

— Что? Ой! — вскрикнул Чарльз от боли в шее.

— Сэр, вам пора в постель. Я знаю, что вы закончили недавно книгу. Я прошу лечь в постель.

— Черт с тобой, только не брюзжи.

Чарльз заметил неподписанный конверт.

— Это ведь ты принес его ночью? — спросил Чарльз.

— Как же? Вы мне запретили приходит в ваш кабинет по ночам. Вероятно, это оставил мистер Брукс, — ответил дворецкий и покинул комнату.

Чарльз взял конверт. Он выглядел обыкновенным посланием, что оставляли ему поклонники или близкие люди. Он вытащил сложенный лист и прочитал:

«Мой мальчик!

Я побывал в Вечности и смог вернуться. Сам мир дал мне такую возможность. Я был счастлив преодолеть эту грань, убедиться, что душа становится частью Вселенной. У меня правило: не говорить о Вечности душам, которые рано покинули живой мир. Но все же я хочу сказать. Тем более я нашел там твоего отца, а вернее его вселенную. Я могу расписать тебе целую систему, которая окружает слепцов.

Чарльз, я прошу тебя, когда ты прочтешь это письмо, то уничтожь его.

Чарльз, когда умирает человек, то его душа попадет в свои воспоминания. Не во все, а только там, где он принимал важные решения. Когда душа смотрит, он задается вопросами. Есть два пути выхода отсюда: если человек осознает ошибки, то он попадает в Вечность, если нет, то он возвращается к людям в новом обличии, т. е. заново рождается.

В Вечность допускают души, способные ответить за свои проступки. Души с подобными качествами создают костяк вселенной. Если мы посмотрим на ночное небо, то мы видим звезды, похожие на наше солнце, но это и есть те самые души, которые пересекли порог.

Да, Чарльз, именно так мы, после смерти, взаимодействуем со всем миром, даже за пределы наших земель. Наша душа — это скрытая сила, способная создать схожие миры. Они создают целые земли и огромные звезды, что больше нашей. Вся наша жизнь в теле человека — это подготовка к более великим целям. Мой друг, не оставайся в тени, не ленись и не трать время на греховные занятия. Обогащай духовный мир, создавай в своем сознании свои идеи. Рано или поздно, но ты воплотишь их после смерти.

Прежде чем закончить письмо, я хочу поделиться с тобой хорошей новостью: я стал новым проводником в Зазеркалье.

Что касается Этана, Эжена и Жана, то они остались в своих книжных мирах, как велит им закон Зазеркалья. Они не помнят, что было и что стало, что жертвовали собой ради тебя.

Не спрашивай у близких, кто принес письмо и как оно попало к тебе. У меня свои тайны, которые я должен хранить. Если ты ждешь новые послания, то зря. Тебе придется ждать встречи со мной в течение десятилетий, пока тебя не позовет смерть.

Не страшись естества, прими его и ступай смело.

П.С.: Не думай о прошлом, оставь его. У тебя новая жизнь».

Ниже послания была подпись: Данте.

Чарльза охватил жар. Он скомкал письмо, выбросил в камин, побежал в гостиную, требуя от дворецкого фужер вина. Когда в тишине слабая хмель успокоила его, он отправился в спальню.

— Это не сон, — повторял много раз Чарльз, — это было, это было…

За окном сгустилась ночь. Чарльз не спал. Он надеялся на послание от Фауста или Данте.

— Если придет смерть, то я готов, — сказал Чарльз, — я готов пересечь порог. Я устал бояться, устал жить в страхе, от которого страдаю. Нет, все это не сказки. Я должен жить, чтобы стать частью Вселенной.

Чарльз засыпал, в тишине. Ему ничего не снилось, ему хватало истомы в уютной комнате.