Зацепка, Пьянка и Олюшка

Глава 1

Оля нашла Андрея под вечер, где и ожидала — на платформе электричек. Его черную футболку AC/DC она разглядела издалека. И, конечно, брат торчал там не один. Вокруг него, как всегда, крутилась его «банда» — кому-то, как и ей с Андреем, по четырнадцать, были и совсем мелкие пацаны. Она не знала их по именам — в ход шли клички: Гнилой, Тощий, Лопух... Лишь Андрею никто не давал обидных прозвищ — не только потому, что он старше. Среди местных зацеперов Андрей слыл самым бесстрашным — катался на проходящих электричках под носом у ментов, держался на ходу одной рукой, мог спрыгнуть с вагона на приличной скорости. Его уже несколько раз ловили, родители платили штрафы, потом велись «серьезные разговоры» — порой с применением ремня, но чаще с укорами и неизбежным «посмотри на сестру». Олечка и учится хорошо, и маму с папой слушает, и уж точно на электричках не катается, прости-господи. Прямо не верится, что они с Андреем близнецы. Любви к сестре от этих разборок у Андрея не прибавлялось. Вот и сейчас, увидев Олю, он демонстративно отвернулся и, чтобы направить куда-то внимание пацанов, нацелился на старушку-«божий одуванчик» в рваном бордовом платке, сидящую на шатком раскладном стуле и продававшую с картонной коробки уродливых тряпичных кукол. — Что это у тебя, бабуля? — гоготнул он. «Банда» услужливо заржала. — Куколки, милый! — заскучавшая без покупателей старушка радовалась хоть какому-то вниманию. — Все сама делала — вот этими руками. Тебе какие: для игры, для обряда, ритуальные, обережные?.. — Андрюха, купи себе куколку поиграться! — заржал лопоухий парень. — Заткнись, Лопух! — зло цыкнул Андрей. Трудно было выбрать более неподходящий момент, чтобы вмешаться, но Оля слишком изволновалась — брат пропадал с утра, а она всегда боялась, что из очередного зацепинга он может и не вернуться. — Андрей, пошли домой! — она дернула его за ветхую от постоянной носки футболку. — Мама волнуется, папа сердится, а я... — А ты в куколки хочешь с братиком поиграть! — поддакнул Лопух. «Банда» снова заржала. — Отвали! — сквозь зубы процедил Андрей. — Не до тебя. — Я без тебя не уйду! — она отчаянно дернула его за рукав, и старая футболка угрожающе треснула. Брат ударил ее по руке. — Да чего ты завелась вообще? — заорал он. — Пошла ты! Пацаны перестали смеяться и затихли. Воспользовавшись паузой, старушка залопотала, словно не замечая ссоры близнецов: — Возьми куклу обережную... Оберег тебе завсегда пригодится. Лихо отведет, от беды убережет, на путь наставит, судьбу поправит... — Да на хрен мне твои куклы, бабуля! — напустился Андрей на старушку. — Ты посмотри какое уродство. Из платка своего сшила? Оля заметила, что в лоскутках, из которых сшиты куклы, проглядывали бордовые сполохи. А еще все фигурки были с непропорционально большими головами — и без лиц. Старушка пропустила ругательства мимо ушей. — Всё сама делала, всё руками... — она показала Андрею и Оле свои узловатые иссохшие руки. — Ни иголки, ни ножниц — я свое дело знаю. Повойник вот каждой сделала. Кукла Дранка, кукла Культяпка, Полешка, Заплатка — все они мои защитницы, мои сестры дорогие... И она начала любовно перебирать кукол на коробке. Андрей лениво занес ногу, словно хотел пнуть ногой коробку и замер, оценивая произведенный эффект. — Давай, Андрюха, вмажь! — загоготал Лопух. — Или играться в куколки будешь? Андрей быстро бросил взгляд на Олю — она успела отрицательно замотать головой, но брат уже пнул ногой импровизированный старухин прилавок. Ударил несильно, но легкие куклы взлетели в воздух и рассыпались под ноги «банде». Оля охнула и бросилась помогать бабушке подбирать их. — Держи, Андрюха, играйся! — Лопух поднял одну из кукол с большой грудью. — Смотри какие сиськи! Только морды у нее нет, фу-у-у... — Ща нарисуем! Ручка есть? У кого-то из пацанов в кармане нашлась авторучка. Андрей высунул язык и нарисовал на плоском блине лица два глаза и широкую улыбку. — Что ты наделал, окаянный! — охнула старушка, прекратив собирать кукол: пока она поднимала одну, другая выпадала из трясущихся рук обратно на платформу. — А что? — Андрей сунул грудастую куклу старушке в руки. — Теперь у нее хоть рожа есть. — Нельзя обережным куклам лицо! — тихо, но твердо сказала старушка. — Нет лица — нечисть не вселится! Потому и обережная! А теперь... Оля шагнула вперед: — Простите нас! Мы купим у вас эту куклу... раз испортили! — она протянула смятую купюру. Старушка внимательно посмотрела на Олю, будто пыталась прочесть что-то на ее лице. — Не ты портила, не тебе и покупать, — медленно проговорила она. Оля гневно посмотрела на брата — и сунула ему в руку купюру. — Так возьмите у него! Андрей ухмыльнулся! — Нет уж, лучше я на эти деньги... Старушка с неожиданным проворством поднялась, вырвала купюру у Андрея из пальцев и сунула ему взамен разрисованную куклу. — Твоя теперь! — сказала старушка. Она как будто постарела лет на десять — а может быть так падал мертвенный станционный свет. — Зови ее Зацепкой. Мимо со свистом пронеслась электричка — без остановки. Пацаны и Оля невольно обернулись на звук, а когда посмотрели снова — старушки и след простыл. Не было ни ее, ни разбросанных кукол. Только лежащая на боку пустая коробка напоминала о немудреной торговле. — Гы, Андрюха, у тебя теперь своя куколка, грудастая! — заржал Лопух. — Наиграешься с ней, мне подаришь! — Да пошел ты! — незло ругнулся Андрей. — Я домой, а то батя меня убьет. Разговор окончен. Он швырнул куклу на платформу и направился к выходу. «Банда» потянулась за ним, пару раз фигурку отфутболили, так что она прилетела к ногам Оли. Та подняла куклу, отряхнула и сунула в карман.

***

Родители дома дошли до той стадии волнения, когда возвращение сына вызвало больше облегчения, чем гнева. Получив подзатыльник от отца и разогретый ужин от мамы, Андрей отправился в свою комнату и врубил хэви-метал. С сестрой он разговаривать не стал. Оля достала Зацепку, разгладила складки ее широкой темно-зеленой юбки, поправила бордовую шапочку. Похоже, куклу и правда делали без ножниц и иголок — она была скручена и связана из нескольких ношеных лоскутов, мягких и теплых на ощупь. Нарисованные ручкой ухмылка и бешеные глаза, однако, придавали ей одновременно потешный и зловещий вид — словно Зацепка обернулась безумной клоунессой. Оля посадила Зацепку на книжную полку, погасила свет и легла в кровать. Спать не хотелось. У нее перед глазами, как живая, стояла беспомощная старушка и всё повторяла по кругу: «Тебе какие: для игры, для обряда, ритуальные, обережные?..» Под это заунывное бормотание Оля задремала. Внезапно старушка в ее воображении изменилась — ее лицо превратилось в кусок ткани с намалеванным страшным смайлом. «Нельзя обережным куклам лицо!» — закричала она, и Оля с криком проснулась. Ее знобило, простыня промокла от пота. А кукла Зацепка почему-то лежала у нее на груди. Оля рассеянно повертела ее в руках, снова положила на полку, придавив для верности корешком толстого словаря.

***

Утром у Оли поднялась температура, и в школу она не пошла. Андрей, который так и спал в своей черной майке AC/DC, отправился на уроки, не проронив ни слова. Домой из школы он не пришел. Отец бродил по коридору, то доставая из брюк ремень, то заправляя его обратно. Мать сама ходила искать Андрея на станцию, но тщетно. А Оля все набирала мобильный номер брата. Никто не брал трубку. Ближе к полуночи телефон Оли зазвонил. Увидев имя на дисплее, у нее отлегло от сердца. Наверняка опять влип в историю, и попросит отмазать его. — Алло, Андрей, где... Ей ответил незнакомый жесткий мужской голос и велел передать трубку родителям. Ничего не понимая, Оля отнесла телефон отцу. А через минуту услышала, как он воет. Оля слушала этот высокий неестественный звук, похожий на рев проезжающего поезда, и почему-то искала глазами Зацепку. На полке ее не оказалось. Кукла нашлась в комнате Андрея. Она лежала, распластавшись на полу, разрисованным лицом вниз. В такой же позе на железнодорожной насыпи нашли и Андрея, сорвавшегося с электрички.

***

Никто из «банды» Андрея на похороны не пришел. Оля молчала. Молчала на кладбище, молчала на поминках. А вечером, надев черную майку брата, выскользнула из дома — это было легко: родители наглотались таблеток и почти не реагировали на нее. Возле мусорки она соорудила костер, чиркнула спичкой и дождалась, когда пламя разгорится. Потом достала из кармана мятую Зацепку. Та смотрела на нее своей безумной авторучечной лыбой и словно кривлялась: «На путь наставила, судьбу поправила...» Оля швырнула куклу в огонь.

***

— Аня, ты где пропадала? — Ольгу трясло мелкой дрожью, а дочь смотрела в пол, сжав губы. Ольга едва не удержалась, чтобы не отвесить ей пощечину. Только этого не хватало. Чем старше становилась Аня, тем больше она походила на своего покойного дядю — хотя у Ольги язык не поворачивался так назвать Андрея. Какой он дядя? Просто мальчик, который не вырос... В четырнадцать лет Аня превратилась в угловатого, резкого, жесткого подростка, с которым у Ольги, к ее панике и обиде, не находилось общих тем для разговора. С недавних пор дочь стала подолгу пропадать из дома — а когда появлялась ее одежда выглядела так, будто валялась по земле... или прыгала с железнодорожной насыпи. — Ты мне должна пообещать одну вещь. Всего одну, — Ольга пыталась взять себя в руки. — Ты не будешь тусоваться с зацеперами. Только не ты. Я тебя прошу. Пообещай. — А что ты мне пообещаешь, мама? — Аня вырвала руку и с вызовом посмотрела на нее. — Что не будешь пить — пообещаешь? А? Ольга ахнула и отшатнулась. — Да как ты?.. Как... — А вот так. Разговор окончен. Аня вошла в свою комнату и с грохотом захлопнула дверь. Ту самую, которую всего-то двадцать лет назад захлопывал Андрей. После паузы раздались тяжелые басы и гнусавый голос из колонок зачастил рэпом. Ольга растерянно смотрела на дверь. Куда ушли эти годы? Что она сделала не так, если сейчас стоит перед закрытой дверью и не может ничего сделать — не может защитить дочь, как не смогла защитить брата? Родители тогда просто сломались — и ушли из жизни почти одновременно за год до рождения Аньки, про отца которого Ольга сама толком ничего не знала — они виделись всего раз, на какой-то пьяной вечеринке... Ей почему-то вспомнилась Зацепка — отвратительная кукла, сглазившая брата своими уродливыми нарисованными глазками — и его, и ее. Зацепка сгорела в пламени у мусорного бака, но в ее памяти она все еще была цела-целехонька. Словно смеялась над ней, приговаривая: «На путь наставила... судьбу поправила...» Ольга вдруг шагнула вперед и распахнула дверь — слабый замок не выдержал ее напора. Аня, уткнувшаяся лицом в подушку, вскинула голову. — Я пообещаю тебе, что не буду пить, — сказала Ольга. — А ты пообещаешь мне, что больше не будешь бегать на железную дорогу. И пойдешь со мной к психологу.

***

Визиты к психологу помогли — в какой-то степени. Аня перестала пропадать на железной дороге, но и почти не выходила наружу. В школу — и домой. Почему-то попросила у матери набор для рукоделия. Это было одновременно и трогательно, и странно. Выбрасывая в мусорное ведро остатки несъеденных Аней макарон, Ольга увидела на дне ведра обрезки разноцветных лоскутков. Темно-зеленые... бордовые. — Доченька, а что ты шьешь? У тебя этот... скрапбукинг? — Мам, я уже не маленькая, — Аня рассеянно размешивала сахар в чашке чая. — Так покажешь, что ты делаешь? — Не покажу. Это секрет. — От мамы не должно быть секретов. — А психологиня сказала, что хобби — это личное. Что должны быть границы. Ольга нахмурилась. — И что же это за хобби? — Да так... Арт-терапия называется. — Да? — Ольга глубоко вдохнула и постаралась сделать спокойное лицо. — Очень интересно. Я не слышала. — Мам, да ладно! Это традиция такая древняя — против стресса помогает. А у меня стресс! — И что за традиция? — Ну там, из лоскутков разные вещи делать. Только психологиня говорит, что надо не ножницами, а руками ткань рвать, но это ж так тупо. — Разные... вещи? — Ну, поделки всякие... Обереги... Куклы... Мам, ты чего? Ольга встала так резко, что толкнула стол, расплескав чай. Она вошла в комнату дочери, невзирая на ее протестующий крик про личные границы. На школьном рюкзаке на длинной цепочке болталась неказистая кукла из лоскутков — грудастая, в зеленой юбке, в темно-красной полотняной шапочке. «Повойник» — вспомнила она. Эта шапка называется повойник. Жуткое слово какое. Будто одновременно слышится: «вой» и «покойник». Лица у куклы не было. — Тебе психолог сказала именно такую сделать? — бесцветным голосом произнесла Ольга. — Нет! Она только идею дала, я сама придумала. Что? Не веришь? — Я... — Да чего ты завелась вообще? С друзьями ходить — плохо, хобби завести — плохо. Мам, уйди, пожалуйста. Разговор окончен. Ольга вышла и осторожно затворила за собой дверь. Прошла на кухню, открыла верхний ящик и достала припрятанную бутылку.

***

Тикали кухонные часы. Голова раскалывалась. Хотелось пить. Ольга разлепила глаза, подняла голову со стола и посмотрела вокруг сквозь спутанные волосы. Рядом на кухонном столе лежала пустая бутылка, а к ней прислонилась дочкина кукла. Ее повойник сдвинулся на бок, юбка надорвана. А на лице черным фломастером была намалевана страшная гримаса — оскал с кривыми зубами, выпученные глаза. Рядом на вырванном из тетради листке в клеточку этим же черным фломастером было написано: «Мама! Ты не сдержала свое обещание. А я не сдержу своё. P. S. Куклу назвала Пьянкой». — Аня! — Ольга вскочила, у нее закружилась голова и она едва не упала, вовремя опершись на стол. «Нельзя обережным куклам лицо» — пронеслось в памяти. — «Нет лица — нечисть не вселится!» — Аня!!! — она взвыла. Ани в квартире не оказалось. А ее телефон был вне зоны доступа.

***

Когда вечером дочь не вернулась домой, Ольга сделала то, что должна была сделать. Подала заявление в полицию. Обратилась в «Лизу Алерт». Обзвонила всех Аниных одноклассников и друзей — тех, о которых знала. Обошла окрестные железнодорожные станции, подходила к группкам подростков — те шарахались от нее, как от сумасшедшей. Те, кто согласился с ней разговаривать, смотрели на фото Ани на смартфоне и качали головами. Вечером третьего дня после исчезновения дочери Ольга возвращалась на электричке после безуспешных поисков. На платформе вышло совсем немного пассажиров — они быстро растворились в станционной темноте. Осталась только Ольга... И старуха, сидящая на складном стуле возле картонной коробки. Ольга медленно подошла к ней. Посмотрела на ее лицо, обрамленное бордовым платком. На лоскутных кукол на коробке. Старуха подняла голову — на вид ей можно было дать и девяносто лет, и все сто. Непонятно как она вообще держалась на этом раскладном стуле. Увидев Ольгу, она подслеповато прищурилась... а потом скрипучим голосом сказала: — Возьми куклу обережную... Оберег тебе завсегда... — потом осеклась. — А... Пришла... — Пришла... — Ольга присела, чтобы быть со старухой на одном уровне. — Ты... ты ведьма? Глаза старухи расширились, а потом она засмеялась надтреснутым скрипучим смехом. В лицо Ольге ударил старческий кислый запах. — Ведьма? Ах-ха-ха... Насмешила, милочка... Какая ж я... — Ты брата моего убила, и дочь забрала! — Ольга встряхнула старуху за ворот. — Куда ты ее дела? Говори! Старуха схватила ее за руки — хватка оказалась удивительно сильна — и оторвала от себя. — Твой брат сам себя убил... Я ему не помогала... Оберег испоганил... Сам нечистую силу впустил, сам принял, сам сгинул... Так? Ольга тяжело осела на грязную платформу. Слезы текли у нее по лицу, отчего лицо старухи поплыло, деформировалось, менялось... — Так... — выдохнула Ольга. — И пить ты начала сама, никто тебя не заставлял. Ольга прошептала что-то невнятное. — И дочь свою оттолкнула. От меня ты чего хочешь? Ольга задержала дыхание. Сосредоточилась. Встала и выпрямилась. — Хочу вернуть ее, — отчеканила она. Старуха молча сняла с головы бордовый платок — ветер взметнул ее жидкие седые космы — оторвала от платка кусок и протянула ей. — Только без ножниц и иголок, — проскрипела старуха.

***

Ольга вошла в квартиру, сжимая в руке кусок старухиного платка, закрыла за собой дверь. Сняла тяжелое пальто и бросила на пол в прихожей. Шагнула в комнату дочери, огляделась, стащила с подушки наволочку, вдохнула родной запах. Разорвала наволочку на несколько кусков. Потом достала с антресолей коробку, которую не открывала очень давно. Достала черную футболку AC/DC. Поколебавшись, разодрала ее на части. Усевшись на пол в комнате дочери, она мастерила из лоскутов. «Обережную куклу любящими руками делать надо... Вложить в нее часть себя... Чтобы смотреть на нее и вспоминать радость...» Ольга связывала, разрывала, плела, скручивала. Она сама до конца не понимала, что у нее получалось. «Ты не делаешь куклу, ты играешь... Мы когда маленькие были, мы играли... И только тогда были счастливы...» Тонкая ткань черной футболки рвалась легко — как и старухин платок. Наволочка поддавалась с трудом. «Куклу делать надо из того, что близко к телу носилось. Чтобы душа там осталась. Чтобы кукла получила любовь тех, кто этой ткани касался» Ольга закончила. Ее кукла получилась большой — с круглым белым пустым лицом из куска наволочки. С красным повойником и черной юбкой. Она принесла из кухни куклу Ани с размалеванным фломастером ликом — Пьянку. Посадила кукол рядом. Точно, как мать и дочь. Кукла побольше и кукла поменьше. «Мы играли... И только тогда были счастливы...» Ольга вспомнила, как она возилась с Анькой здесь, на этом ковре, в этой комнате. Как играла тут же с братом — еще до школы. Как они смеялись! Как светило в окно солнце! Сколько жизни и счастья впереди! Она двигала кукол руками, говорила за них. Ничего не происходило. — Нет лица — нечисть не вселится, — прошептала Ольга. — Только сегодня я буду вместо нечисти. Называю куклу Олюшкой. Она взяла черный фломастер и нарисовала своей кукле лицо.

***

— Мама? Она опустила глаза и увидела, что Аня держит ее за руку. Только вместо рук у них у обеих были грубо скрученные тряпки. Ольга оглядела себя. Она обернулась куклой. Ее тело стало кусками ткани — черной, белой и красной. И дочь ее стала такой же — тряпичной поделкой. Они стояли на ярко освещенной площадке, обрывающейся в темноту. Больше всего это походило на их железнодорожную станцию, только соседней платформы не видно. — Мама... — повторила Аня. — Помоги мне. Ольга посмотрела и увидела, что края лоскутков, из которых была сшита ее дочь, кровоточили. — Я ножницами резала, — всхлипнула Аня. — Я же не знала, что это так больно... — Я сейчас, детка... Сейчас... Ольга присела возле дочери — осела на скрученных из черной футболки мягких ногах — и прижала ее к себе. — Мама, больно!.. В темноте заворочалось что-то большое... Что-то приближалось к ним из туннеля пустоты. Стремительно, как электричка, не собирающаяся делать остановки. Лязгало, как лезвия ножниц. — Я... Сейчас... Ольга рванула собственную тряпичную плоть, освободила кусок черной футболки. Увидела край буквы «А». Вплела в тело дочери, заменив кровоточащую пустую ткань, купленную в магазине и раскроенную ножницами. Оторвала еще один кусок от себя. И еще один. — Я сейчас, доченька... Сейчас все будет хорошо. Ее голос становился тише. Она оседала, распадаясь с каждым отданным лоскутом, развязываясь, раскручиваясь, разрываясь... — Всё замечательно... — Мам! Тебе плохо?.. — Мне хорошо, дочка... Мне так хорошо с тобой... играть... Мимо пролетел поезд — завыл, лязгнул хищными ножницами, отрезающими жизнь от смерти. Развязав последний узел в груди, Ольга почувствовала, что больше не чувствует своего кукольного тела. Она могла только плакать — скорбеть о своем брате Андрее, о родителях, о себе... И об Ане. И слезы эти расплывались на обрывке наволочки, смазывая ее нарисованное улыбающееся лицо.

***

На полу в комнате Ани в перемешанном ворохе разноцветных лоскутков ожил телефон Ольги. Он завибрировал, запиликал и вдруг включился. — Алло! Алло! Ольга Петровна, вы меня слышите? Инспектор Бережной. Ваша дочь Анна задержана на платформе Лось за катание на автосцепке хвостового вагона. Сейчас она будет доставлена на Ярославский вокзал, на нее будет составлен протокол. Ольга Петровна, вы меня слышите? Алло! Алло!

***

Аня вошла в квартиру. Никого. Мамино пальто мертвым грузом лежало в прихожей. Аня повесила его на вешалку, прижалась лицом, вдохнула мамин запах. На полу в ее комнате лежала куча обрывков ткани — красной, белой, черной. Аня шмыгнула носом, села на пол и начала скручивать из кусочков фигурку. Получалось плохо, но она знала, что красота здесь — не главное. Главное — делать всё с любовью. Когда кукла была закончена, Аня легла на кровать, свернулась калачиком, прижав фигурку к груди. Ей осталось вспомнить имя куклы. Не придумать, а вспомнить. — Мама... — сказала она. — Оля... Олюшка... Она закрыла глаза, а когда открыла — мама лежала рядом с ней, и обнимала, прижимала к себе — нежно, как куклу-оберег.