Зарок

Глава 1

Жарко, искупаться бы. Привык, что реки и озёра кругом, а здесь сушь, бурьяна по грудь, пыли столько, что на зубах скрипит. Лес вдали, а позади и вокруг жёлтая, понурая от зноя степь. Ни ветерка, ни тучки на добела раскалённом небе; на солнце взглянуть больно.

Мытько отхлебнул воды, поёрзал в седле.

До полудня хотел к лесу добраться, но куда там… Тёмная полоска деревьев вдали отчаянно не хотела приближаться.

– Ну, брат Пылып, – он покосился на бредущую чуть позади лошадь караковой масти, – к сумеркам будем в лесу. Там ручьи, зелень, хворост.

Говорил скорее для себя, чем для молчаливого спутника. Тот и раньше болтать не любил, а теперь уж и подавно…

От солнца осталась куцая краюха, когда Мытько под сенью леса соскочил с седла и принялся растирать поясницу.

– Тьфу, воздух – что твой студень.

Взял лошадей под уздцы и повёл туда, где раздавался негромкий плеск. Дышать из-за влаги было тяжело, всадник быстро вспотел и только теперь понял, насколько устал за последние дни.

В овраге, окружённом зеленью, серебрился родничок. По весне, видать, он был куда крепче, а сейчас, удушенный зноем, схуднул, ослаб, перестал питать крохотное озерцо чуть поодаль. Оно застоялось, зацвело, над поверхностью роилось комарьё.

Мытько долго пил студёную воду, от которой ломило зубы. Потом улёгся на холодную землю; вяло отмахиваясь от наседавших кровопивцев, лежал, покуда искусанная солнцем кожа не перестала зудеть.

Отдохнув, напоил лошадей, травой обтёр от пота и задал корму. Сложил костёр, и лишь тогда вернулся к рассёдланным и стреноженным коням, чтобы забрать узлы с едой и бурдюк.

– Погоди, брат Пылып. Сейчас ворочусь.

Он спускался в овраг, когда позади послышался тихий стон. Мытько выхватил пистолет, обернулся.

Никого. Поздний вечер, тихий скрип деревьев да треск ветвей в пламени.

– Кто тут? Ну? Чего молчишь? Дам в брюхо – неделю кровавыми кишками срать будешь!

Он пожалел, что оставил саблю у костра. Но идти к ней было не с руки – а ну как тать за это время поклажу умыкнёт?

Мытько подхватил ветку, швырнул в правую сторону, сам рванул в левую, и выскочил к клену, где оставил скакунов.

Там было пусто.

– Мерещится с устатку всякое… перегрелся, – он сунул пистолет за пояс. – Ну что, Пылып, раз я тут, давай-ка сразу со всем разберёмся.

Он остановился у большого холщевого мешка. Взвалил скорбную ношу на плечо, спустился в овраг.

Темень оплела старый лес, сделалось совсем неуютно и мрачно.

Мытько сунул в жадное пламя побольше хворосту. Затем достал из перемётной сумы глиняный горшок, нагрел старый нож и сковырнул смолу.

В нос шибанул крепкий травяной запах, от которого кружилась голова и першило в горле.

– Мать твою по темени, ну и отрава… Как там пейсатый учил?

Мытько натаскал воды, разбавил пахучую мазь одну горсть к трём. Затем распорол мешок.

Пылып выглядел таким же, как и когда его зашивали в холщину. Смоляные кудри, густые усы, скуластое лицо… Щёки, правда, запали, а вместо глаз бугрились швы. Дратва стягивала губы.

– От же чёртово отродье, – вздохнул Пылып, – что он с тобою сотворил?

Тем не менее, ни тлен, ни черви, ни мухи не тронули мёртвого товарища. Значит, не обманул иудей-колдун.

Вздохнув, Мытько принялся натирать покойника зельем. Раз в три дня… Без этого не довезти товарища до родной земли. А там хоть где закапывай, всё лучше, чем на чужбине.

Зарок нельзя нарушить.

Мытько помнил, как они после боевого крещения поклялись, что, если будет на то воля Божья, и один голову сложит в сражении, другой отвезёт его в родные края.

– Там земля мягче, – смеясь, говаривал Пылып.

Мытько ополоснул руки и принялся зашивать мешок. На душе было горько и тоскливо…

Сил хватило только трубку набить да погонять во рту немного дыма. Даже крепкий табак не сумел отогнать сон, и уставший рубака задремал, привалившись спиной к седлу.

Лес был хожим, то тут, то там виднелись стёжки, срубленные сучья на деревьях и даже следы биваков. Колеи позарастали, но всё лучше, чем коням копыта бить по бездорожью.

Мытько насвистывал нехитрый мотив, подслушанный в шинке на прошлой седмице. Мечтал о кулеше, ухе и доброй компании. Он и служивым пожил, и вольным. Ходил и на врага, и на купца. Мятежников вешал, жёг села… Всякого навидался. Тело бугрилось шрамами, а душа такой скорлупой покрылась, что ни добрым словом, ни кайлом не пробиться.

Рубака хотел сытого покоя. И, казалось, до него оставалось рукой подать. Заступ, землица… и всё, свободен от зароков и грехов прошлого.

Позади послышался глухой стук.

– Да чтоб тебя! – Мытько рванул повод, обернулся.

Тело Пылыпа упало с Марьки. Мешок лопнул, из прорехи торчала скрюченная рука.

– Осёл ты, Мытько, – мужик хлопнул себя по лбу, – руки-то покойнику связать забыл? Ах, чурбан ты трухлявый…

Он наскоро связал Пылыпа, снова заштопал мешок. Кости вправлять не стал – не то место, да и не всё ли равно мёртвому, что с его бренным телом?

«Так и закопал бы в лесу, – пронеслась в голове лихая мысль. – Чего себя мучить да Марьку?»

Мытько остановился. Крепко задумался…

– Тю на тебя! – больно ущипнул себя за руку, будто хотел прогнать дурной сон. – Дал слово – держи, сучий сын.

К полудню выбрался на прогалину. Не наугад выбрался, по запаху. Нос учуял дым, лук, мясо.

– Будь здоров, божий человек, – с высоты седла Мытько поглядел на седобородого попа, ленно помешивающего бурлящее мясное варево в котелке.

Всадник горячего не едал давно, и от одного лишь запаха давился слюной.

Позади попа громоздились два баула, в которых можно было бы пару барашков умостить и водки бочку. Сам «божий человек» выглядел утомлённым, чумазым; заскорузлый подол рясы покрыт илом. Скуфья набекрень, брови торчком. Лоб в морщинах.

– И ты будь, путник. Садись к костру, миску доставай. Поедим, поговорим.

Мытько подал миску, но не пустую. Положил сухарей, сала и кусок сыра.

– Лишнее, – поп нахмурился.

– В самый раз.

Он не стал стреножить лошадей, лишь проверил, насколько хорошо привязал покойника. Удовлетворившись итогом, уселся у костра и протянул руки к огню. Усмехнулся. В лесной тени быстро продрог – отвык на чужбине от мглы и сырости родного края. Даром что днём раньше от жары изнывал…

Ел жадно, почти не жуя, глотал разваренное мясо, а уж лука и гороху вовсе не чувствовал. Поп наблюдал, посмеивался. А потом и чарку подал.

– Дело к вечеру. Нос не вороти. Не водка. Вино.

Мытько принюхался. Пахло виноградом и солнцем. На вкус вино было сладким, но щипало язык.

– Что ты здесь делаешь, отец?

Вино допили, и теперь просто смотрели в огонь, наслаждаясь теплом и игрой света-тени. На войне или в походах редко удавалось вот так посидеть, рубака чаще глядел в темноту, сторонясь света. А так… будто в детство вернулся. Сопилки разве что не хватает да собаки, свернувшейся калачом у ног.

Звёздное небо, отражение огня в реке, смех друзей и запах жареной рыбы…

– Паломник я, – голос попа загудел в ночи, как колокол над старой церковью. – Иду туда, откуда к нам принесли имя Божье. Пока крепкий ещё, ноги держат – отчего бы не идти? Оно как ведь, сел на кровать – считай, помер.

Мытько рассмеялся.

– Ну, а ты, всадник, куда путь держишь?

– Домой еду, – он размяк, тяжело вздохнул. – Друга мертвого хоронить везу. Вышло моё время, устал я. Хочу покоя.

– Нехорошо это, – собеседник покачал головой. – Не мучил бы друга.

Спорить не хотелось. Да и толку доказывать, когда не можешь по-другому поступить?

– Лихой ты человек, – вздохнул поп, глядя на него через пламя. – И после смерти с лихом водишься.

– Какой есть! Братское слово крепче булата. Это слово – всё, что связывает меня с прошлым. Вот сдержу зарок, и всё по-другому будет.

– А как – по-другому? Что делать умеешь? Ремесла знаешь? Или, может, к нам подашься? Послушники и работники завсегда нужны. Семь верст отсюда Никольская деревня стоит, там церквушка совсем понурая. Стену подпереть некому, побелить и покрасить…

– Нет, не пойду к вам. Я непутевый, – Мытько хмыкнул. – Как уродился байстрюком, так и прожил. Мать прижила от солдатика, вот и жили, как на сковороде, пока не ушел я к пастухам. А потом… потом понесло.

Он дернул щекой.

– Слыхал? Что это? Будто звал меня кто-то?

– Птицы ночные кричат, – отмахнулся поп. – Спи, сынок, спи.

Мытько улёгся на бок, набросил плащ. Огонь приятно грел спину, лесной холод не тревожил, и сон пришел быстро. Глубокий, вязкий.

Служивый не видел, как поп по другую сторону костра надулся, как жаба, выпучил глаза, выпятил нижнюю челюсть, зубами защелкал. Встал на четвереньки и пополз к нему, жадно шмыгая носом… на полдороги застыл, головой затряс, да и убрался восвояси, будто спугнул его кто-то.

Утром Мытько проснулся от кислой, отвратительной вони. Он лежал в луже рвоты. Живот крутило так, что не продохнуть.

Да и прогалину не узнать было. Сорняки кругом, ни очага, ни поповьих следов. Только проржавевший котелок.

Мытько со злости пнул железяку, та опрокинулась. Хлынула гадкая стоячая вода, вслед вывалилась кость. Под котлом лежал прогнивший кусок чёрной ткани. Старой, заплесневелой.

– Да что же это со мной! – Мытько плюхнулся на землю и уткнулся лицом в ладони. – Что со мной… Нешто умом тронулся?

Смахнув позорные слезы, рванул к лошадям.

Гнал сквозь лес зло, как дурак, только поглядывал, чтобы друг горемычный в лопухи не вывалился. Вспотевший, ещё сильнее продрог на ветру. Вскоре не выдержал, остановился у поваленного ствола.

Скрючившись, блевал до горечи. Кое-как отдышавшись, уселся на трухлявый ствол. Надо было или тотчас же ехать дальше, или стреножить лошадей, но конечности сделались непослушными, а сон быстро прибрал ослабевшего к рукам…

…вечерело.

Солнце, натрудившись за день, отмокало в море. Ветер носил запахи водорослей, соли и горячего песка.

– Пьян, брат Мытько?

Загрубевшая ладонь легла на шею, хлопнула по-дружески.

– Пока нет, – он отмахнулся, – но вот к полуночи…

Чуть вдали мерцали огоньки срубов. Из-за частокола доносились вопли, песни, там же дымили костры. Вчерашний бой был коротким, кровавым, и закончился разгромом врага. Бежали так, что только пятки сверкали. Отрядные мальчишки потом до вечера собирали знамена, втоптанные в кашу из крови и песка. Трофеи тотчас отправили в столицу, на радость императрице.

– Чуешь? – Пылып шумно вдохнул. – Свободой веет!

– Это для тебя здесь свобода, – поддел его рябой пушкарь. Он только что закончил отливать с косогора и теперь пьяно скалил зубы. – Ты ж ихний, по морде и глазам чёрным вижу. И нрав у тебя такой же жгучий… хоть трубку от сраки прикуривай!

Его поддержали смехом, а Мытько еле успел перехватить руку друга – тот потянулся за саблей.

Пылып на слова был скуп, а вспыхивал как пересушенный трут. Зато его норов бабы любили – горяч, охоч, да и лез даже туда, куда лезть честному мужику и другу не положено.

– От хера моего прикури, Ряба, – Пылып улыбнулся недобро и потряс мотню.

«Бабы, – Мытько поглядел на бахрому водорослей, очерчивающую линию прилива, – что ж вы, суки, с моей жизнью делаете?»

Он до сих пор слышал хруст её шеи. Будто веточка переломилась. Помнил запах сырого подпола, в который скинул изувеченное тело. И запах водки изо рта Пылыпа, шепчущего на ухо:

«Не серчай, браток! Знаю, что тебе приглянулась. Не сдержался… горяча, ох и горяча! Порох, а не баба!»

– Ату! – Вопль заставил Мытько вздрогнуть. – Враг! Враг! Ату!

Лязгнули дымом и огнём ружья, пистолеты. Зазвенели сабли, шашки, мелькнули в полутьме кинжалы.

Горсть дроби рванула Мытько за макушку, он повалился в бурьян…

Враги пришли по берегу. Их было мало, но, видно, жажда мести за павших сородичей оказалась сильнее страха. Не оробели кинуться на укрепление, хотели взять своё – столько чужаков, сколько смогут утащить за собой в могилу.

Пылып потянул саблю, кинулся на врага. За ним пошли ещё двое, но быстро полегли в траву – из темноты по ним полыхнули ружья.

Мытько кое-как встал. И в бою по башке прилетело, и сейчас…

Трофейный пистолет плясал в руке, прицелиться было трудно, да и попытка одна, не станешь же воздух дырявить.

Пылып отогнал двоих врагов к берегу, третьего задел саблей по горлу.

– Мытько! Мытько! – рявкнул, не оборачиваясь.

– Тут…

– Жив?

– Голова трещит.

– Пройдет. Держись за мной! Суки такие, всех наших тут побили…

Мытько видел только рябого пушкаря, которому выстрелом разворотило шею и снесло нижнюю челюсть.

– К частоколу идем. Ян уже тревогу поднял, так что дадим по зубам поганцам.

Очень тяжело было промахнуться с упора. Но Мытько умудрился.

– А-а-а! – Пылып ухватился за лицо, упал на колени. Дробь посекла глаза, лоб.

Дальше руки сделали всё сами. Шея соратника была куда крепче девичьей, но и злобы на него у Мытько было куда больше.

Он давил, давил…

Проснулся от кашля. Холод поселился в теле и, казалось, никогда не уйдет из него. Благо хоть не рвало больше.

Он еле встал. Огляделся.

Лошадь сбежала невесть куда, только Марька топталась рядом. Мешок с покойником лежал чуть дальше по дороге. Из двух разрывов торчали руки.

Чтобы не закричать в голос, Мытько укусил кулак. Осторожно подошёл к Пылыпу. Пальцы у того были в земле и зелёном травяном соке.

Мытько задышал часто. Зажмурился, попытался взять себя в руки. Раны. Все дело в ранах!

Пальцы коснулись макушки. Шрам от дроби, рядом другой – елманом приголубили аккурат в последнем бою.

Пейсатый ему говорил, что скакать нельзя, а то кровь в голову шибанёт, но кто ж таких слушает… Вот и расплата теперь.

Он закинул мешок на лошадь, залез сам. Мимоходом порадовался, что добычу всю в монеты обратил, а монеты рассовал по трем кошелям и подвязал к ногам. Обидно стало за цепку золотую и перстень, которые в потник зашил.

– Приревновал, брат?

Глухой голос, раздавшийся из мешка, уколол в сердце больнее кинжала.

Мытько по-бабьи взвизгнул, сбросил ношу на землю и дал Марьке шпоры.

Замелькали деревья, засвистел в ушах ветер, будто хотел очистить их от остатков жуткого голоса.

Мужик гнал кобылу до самой ночи, но из лесу так и не выбрался. Вместо этого выкатил к старой чёрной раките. У корней ходила ходуном топкая почва, а в петле из прутьев болтался до жути знакомый мешок.

Из разрыва торчала почерневшая голова Пылыпа. Вокруг роились мухи.

– А-а-а! – Мытько грянулся оземь и замер, оцепенев.

Тишина леса перебивалась жужжанием мух да тяжёлым дыханием рубаки. Марька топталась в стороне, где посуше, и оценивающе приглядывалась к траве.

В обманчивой тишине послышался тугой щелчок. За ним – второй. Потом третий.

Мытько приподнялся на локте, уставился на мертвого друга. Швы на губах того лопнули, нити торчали из-под густых усов. Из утробы покойника вырвался стон.

Вмиг Мытько оказался на ногах. Кинжалом перехватил прутья ветлы, роняя мешок в грязь.

Лезвие кололо, резало, рвало стылую плоть. Мытько истоптал мертвеца, а потом выстрелил в голову. Лишь затем поспешил к Марьке, чтобы взять заступ.

Яма получилась неглубокой и узкой – сил выкопать больше не хватало, да и вязкая, изнизанная корнями почва мешала. Тогда Мытько лопатой перерубил покойнику руки и ноги, после чего спихнул смердящий узел в яму и забросал землей.

К утру выехал на большак, а после – к станице, опоясавшей большое озеро.

Всяк знал в Охоревской, что дядька Мытько человек тихий. Даром что в избе на стене висели сабля с пистолетом… Своих детей ему Бог не дал, зато в станичных сорванцах мужик души не чаял. Случалось, пряником угощал, яблоками в меду или леденцами из жжёного сахара, что продавались на ярмарках в Ялычихе.

Двор держал большой, но за хозяйством жена следила.

Одно плохо – маялся дядька Мытько головной болью. Иногда криком кричал, но из Охоревской – ни ногой, будто к земле прирос. Костерил всякого, кто советовал съездить в город, лекарю показаться.

А в один из дней и вовсе учудил.

Анка, рябая девка, что во дворе за курами смотрела, потом говорила, что он с кем-то перешёптывался у калитки. То ли прощения просил, то ли уговаривал. Потом вошёл в дом, снял со стены ружье и, пинком прогнав увязавшегося пса, ушёл в темень. Да так и запропал…

Он вернулся. Мытько поверить не мог, но всё же.

Стоял в поле. Темный, большой, страшный. Руки и ноги, где перехватил их заступ, корни стянули. Побеги торчали и из щёк, шеи, свисали со лба и торчали из носа.

– Уходи, откуда пришёл! – Мытько вскинул ружье. Тот молчал. – Уходи, дьяволово отродье!

Остановился в пяти шагах от Пылыпа, рванул спусковой крючок. Дым густым облаком окутал нежить. Горсть ружейной картечи посекла мертвеца, но тот лишь покачнулся.

Дрожащими пальцами Мытько принялся заряжать оружие, но вдруг кто-то ухватил его, притянул к себе, обдав зловонием.

– Приревновал, брат? Так я и тебя приласкаю.

Холодная ладонь закрыла ему рот, неведомая сила вырвала ружьё из рук. Земля и небо поменялись местами, и Мытько почувствовал, что падает в бездонную яму, а сверху сыплются комья земли. Корни утягивают всё глубже, оплетают, рвут кожу, мясо, ломают кости. И никогда, никогда эти объятия не разомкнутся.