Зараза

Глава 1

Струя воды разбивалась о ладони, щедро разбрызгивая красные капли по раковине и пожелтевшему кафелю. Этим утром Нике было плевать на беспорядок: она остервенело пыталась оттереть лицо и руки от крови.

Вода нескоро перестала окрашиваться багрянцем. Ника мимоходом промокнула дрожащие руки полотенцем и заметалась по квартире. Половицы под её босыми ногами истерично стонали. Да, ей не впервой просыпаться без памяти, в чужой крови по самые локти. Но последний раз случился несколько месяцев назад, и Ника уж было надеялась, что всё, миновало, больше никогда не повторится. И вот опять!

Всё тело ныло, но боль была знакомой: после тяжелой смены в отеле Ника всегда чувствовала себя так, будто её прокрутили через мясорубку. Точно, вчера весь день надрывала спину, перестилая кровати и отдраивая залитые шампанским полы люксовых номеров – живут же люди на широкую ногу, не то что она, застрявшая в обветшалой бабкиной квартире! Что дальше? Ника постаралась нащупать последнее воспоминание. Где она потеряла себя? Вчерашний вечер возвращался урывками, яркими плевками краски на белоснежном холсте. Выложенные рыжими кирпичами стены и потолок, синий бархат кресел, мутные желтые глаза светильников, проступающие из густого ароматного дыма… Точно, после смены была тусовка в кальянной! Сладкий дынный привкус во рту уже сменялся горечью, когда в небольшой зал скользнула долговязая фигура, и…

Дальше пустота.

Думать было больно: во рту было сухо, в горле – муть, виски ломило, а мучительная пульсация эхом отдавалась в глазных яблоках – весь набор худшего в мире похмелья. Но одно Ника помнила точно – вчера ей хватило денег только на бутылку пива и кальян вскладчину. Она поплелась на кухню и сначала долго отпивалась водой из-под крана. Затем выудила из загашника зажигалку и мятую пачку сигарет – фиг с ним, что не продержалась в завязке и трех дней! Открыла окно настежь, позволяя осенней прохладе остудить гудящую голову, и торопливо закурила. Руки всё ещё дрожали. Когда через минуту по раме бухнули клюкой, Ника едва сдержала крик.

- Опять весь дым мне в квартиру пускаешь, да что ж такое!

- Извините, Николай Петрович, - виновато пробубнила Ника. Выглядывать не стала: она уже знала, что из соседнего окна зло таращился старик с всклоченными седыми волосами и клюкой наперевес.

- Никуся, сколько же можно просить! Травишь пожилого человека, совести нет!

- Больше не буду, простите, - ещё раз дежурно извинилась Ника, поспешно закрывая окно.

- Ты же девочка, Никуся! – напоследок припечатал старикан.

Больше, чем дебильное «Никуся», она ненавидела только клеймо «Ты же девочка», запрещавшее ей курить, лениться и держаться подальше от плиты. Ну девочка и девочка, и что с того? Что ж теперь, всю жизнь варить супы, без остановки рожать, бегать по ромашковому полю нагишом с цветочным венком на голове? Ника мечтала о мировом признании, славе и богатстве, а не об унылом семейном рабстве. Она тоже может шевелить губами под фанеру, трясти попой в микроскопических трусах, а в свободное время ради смеха размазывать красную икру по стенам дорогих отелей. И пусть с покорением Москвы так и не выгорело, она не теряла надежды когда-нибудь вернуться туда и стать суперзвездой, пусть даже придется опуститься до тупых реалити-шоу. Но спорить с Николаем Петровичем о месте женщины в современном мире было бесполезно. Как бы ещё не постучался в квартиру, чтобы устроить очередную отповедь! Старый ворчун уже не раз пытался наставить её на путь истинный.

Жуткое видение – разорванные губы и окрашенные кровью осколки зубов – на миг обожгло сознание и тут же погасло. Резкая, требовательная трель дверного звонка заставила Нику вздрогнуть. Неужели старик всё-таки приперся воспитывать? Затушила недокуренную сигарету и прошлепала в коридор. У самой двери спохватилась, что одета «как срамная девка», как поговаривала её покойная бабка: короткие пижамные шорты и до того застиранная домашняя майка, что сквозь истончившуюся ткань просвечивали соски. Но в дверном глазке Ника увидела не навязчивого пенсионера, а Влада, соседа сверху. Его можно было не стесняться: они частенько грешили прямо на продавленном бабкином диване. Ника распахнула дверь:

- Чего надо? Жрать нечего, секса не хочу, сигарет мало, не дам.

Они никогда не церемонились друг с другом. Если после охоты в клубе Влад не возвращался домой с добычей в виде какой-нибудь пьяной фитоняшки, то стучался к Нике, недвусмысленно размахивая пачкой презервативов. Иногда забегал и «для тонуса» перед работой. Она редко ему отказывала, легко поддаваясь чарам серых глаз с хитрым прищуром. Плохиши с ямочкой на щеке и волевым подбородком всегда были её слабостью. Даже сейчас от одного взгляда на Влада Ника почувствовала знакомое томление внизу живота. Но кровавые вспышки памяти легко раскатали её либидо в пыль.

- Ну, чего завис? Я… - Ника запнулась.

Что-то было не так.

Стоило их взглядам встретиться, как Влад переменился в лице: его зрачки заполнили всю радужку, рот широко открылся, словно что-то потрясло его до глубины души. Сосед протянул к Нике скрюченные пальцы и прохрипел странно осипшим голосом:

- Ты такая красивая… Богиня!

- Прикалываешься? – озадаченно переспросила Ника. Влад, конечно, и не такое плел, чтобы поскорее забраться ей в трусики, но теперь на его лице застыла маска такого искреннего, всепоглощающего обожания, что Нике стало жутко.

Когда страшная догадка обожгла мозг, было уже поздно: Влад на негнущихся ногах заходил в квартиру, вынуждая её пятиться.

- Влад, не надо… Пожалуйста, уходи!

- Будешь моей, только моей!

Он кинулся к ней, и Ника лишь в последний миг увернулась от распахнутого капкана объятий. Не дожидаясь, пока свихнувшийся сосед прыгнет снова, она бросилась прочь. Страх подгонял в спину, в висках стучала единственная мысль: «Только не я! Только не со мной!».

Паника загнала Нику на кухню: в крохотное помещение три на три, где не было ни места для маневра, ни шанса на спасение. Что делать, что же делать?! Она подхватила табурет, выставила его ножками перед собой. Дура, разве этим отобьешься?! Когда фигура Влада показалась в дверном проеме, Ника швырнула табуреткой ему в голову и развернулась к гарнитуру. Она только вытянула из подставки нож, как Влад налетел сзади.

Он ударил её по руке. С жалким звяканьем нож упал в раковину. Влад развернул Нику лицом к себе и впился в губы с животным неистовством. Затрещала ткань: пижамные шорты превратились в лохмотья и упали на пол.

- Отвали, урод! – прорычала Ника, когда Влад оставил её губы в покое и скользнул к шее. Бесполезно. Тогда она завопила что есть мочи: – На помо…

И тут же осеклась. Если кто-то откликнется на крик, то…

Вспышка боли отвлекла Нику от лихорадочных мыслей. Влад с утробным рычанием вгрызся в её плечо, разрывая зубами плоть. Одной ладонью он уже хозяйничал у неё между ног, другой железной хваткой вцепился в шею. Ника закричала, в панике забилась: её руки слепо шарили вокруг в попытке найти хоть что-то, чем можно было защититься. Когда темнота уже начала заволакивать всё вокруг, она вдруг нащупала чугунную решетку газовой плиты. С отчаяньем утопающей Ника вцепилась в липкие, заплывшие жиром прутья, из последних сил неуклюже замахнулась и двинула Влада по голове.

Удар не был сильным, но и его оказалось достаточно, чтобы псих отшатнулся, зажимая ладонью кровоточащую рану.

- За что?.. – спросил Влад с неподдельным изумлением.

Вместо ответа Ника поудобнее перехватила решетку двумя руками и ещё раз обрушила её на голову соседа. Новый удар оказался куда мощнее, и Влад рухнул на пол. Ещё удар – и нос с тошнотворным хрустом съехал на сторону. Ещё – и незваный гость перестал трепыхаться. Светлые волосы вымокли в крови, из сломанного носа текло. Влад больше не шевелился.

* * *

Николай Петрович, кряхтя, вернулся в кресло и взялся за пульт.

- Тамара Сергеевна, царствие небесное, умная же баба была, а какую бестолковую внучку воспитала, один ветер в голове, - бубнил он себе под нос.

Новостная сводка на время заставила его забыть о непутевой соседке: цены на бензин опять скакнули, в Европе снова забастовки, а депутаты вновь вернулись к разговору об очередном повышении пенсионного возраста.

- Антихристы, - пробормотал Николай Петрович. – Совсем совести нет!

Тем временем смазливая телеведущая перешла к следующей новости:

- …российские ученые объединились с иностранными коллегами, чтобы пролить свет на методы распространения самой загадочной болезни двадцать первого века – синдрома Чепмена. Научное сообщество до сих пор не может прийти к единому мнению, а тем временем…

За стеной что-то с грохотом упало. Николай Петрович вздрогнул от неожиданности.

- …жертвами массового помутнения рассудка в результате заражения вчера стали двенадцать человек, на местах…

Истошный женский крик на миг заглушил телевизор и снова всё стихло, остался только монотонный бубнёж телеведущей.

- Чаво это там творится? – забеспокоился Николай Петрович.

Он поднялся с кресла и, тяжело опираясь на клюку, двинулся на разведку.

* * *

Ника отступила к окну: она задыхалась и инстинктивно пыталась заслониться своим грозным орудием. Всё её существо кричало – «Беги!» – но Ника замерла, не решаясь переступить через распластанное тело. В ушах шумело так, что она не сразу услышала шаркающие шаги в коридоре.

- Никуся, случилось чаво? Чаво вопишь как потерпевшая?

- Всё хорошо, Николай Петрович, пожалуйста, уходите! – крикнула Ника.

Она вдруг со стыдом поняла, что вместе с шортами от варварского налета «пали» и трусики. Теперь чудом уцелевшая майка едва прикрывала то место, которое Ника точно не собиралась показывать навязчивому пенсионеру. С грохотом выронив из рук решетку, она прикрылась ладонями и всхлипнула. Подступившие слезы превратили вошедшего на поле боя старика в размытую, призрачную фигуру.

- Никуся, вы чаво тут набедокурили?! Нику…

Дед резко замолчал, будто его кто-то выключил. «Не может быть, только не это», - неуловимым колибри промелькнула паническая мысль. «Нет-нет-нет». Когда старик заговорил снова, Нику бросило в пот – она не узнала охрипший, искаженный вожделением голос:

- Я всегда говорил, какая же ладная девчушка... Подари прядь волос, уважь старика!

- Не подходите, - взмолилась Ника. – Не хочу сделать вам больно.

- Дай только губами к твоему лбу прикоснуться… Не откажи, не обижай дедушку… Такая красивая!

Николай Петрович уже неуклюже переступал через распростертого Влада. Для него словно не существовало окровавленного парня на полу, только полуголая девушка, к которой он тянул изломанные артритом пальцы. У Ники не было выбора: она что есть силы толкнула старика, и он с жутким воем опрокинулся поверх поверженного Влада, нелепо суча руками и ногами, словно перевернутая черепаха.

Лихорадочное «Что делать, что же делать?!» сменилось единственным решением, на которое Ника была способна, простым и понятным – бежать. Бежать прочь из квартиры, пока оба не пришли в себя и не собрались с силами для второго раунда. «Если Влад ещё жив», - с содроганием подумала Ника. Рванулась в комнату, натянула джинсы и толстовку со скоростью, которой позавидовали бы и пожарные. В прихожей она столкнулась с ползущим на четвереньках Николаем Петровичем. Он смотрел на неё снизу-вверх мутным взглядом и хрипел, заливаясь слезами:

- Никуся, не бросай старика! Не могу без тебя, вскружила голову! Дай хоть пальчик на ножке поцелую…

Ника сдернула с крючка куртку, cхватила кроссовки в руки, и босиком выбежала вон. Торопливо обулась двумя лестничными пролетами ниже. Где-то над головой нечеловеческим голосом выл выживший из ума дед, оглашая мольбами весь подъезд. Ника не стала дожидаться, пока привлеченные шумом квартиранты выползут на лестничные клетки, и помчалась вниз, перепрыгивая через три ступеньки.

Стоило выбежать из подъезда, как Ника чуть не сбила с ног одну из многочисленных подъездных бабок.

- Куда несешься как полоумная! – взвизгнула она, и в тот же миг её лицо вдруг обмякло. От расширившихся зрачков глаза сделались черными. – Хочу быть тобой! Хочу твоё лицо!

Бабка неожиданно прытко выбросила вперед руку и царапнула Нику по скуле пожелтевшими ногтями, будто хотела стянуть с неё кожу. Ника отшатнулась, прижимая ладонь к рассеченной щеке. «Всё-таки подхватила», - подумала она с внезапной обреченностью. «Писец».

Ополоумевшая старуха бросилась в атаку, и Ника выставила перед собой предплечье, словно защищалась от бешенной псины. Тут же взвыла от боли: бабка пустила в ход зубы.

- Мамочка, а что они делают?

Не переставая отбиваться от чокнутой бабки, Ника подняла голову: по дороге вдоль дома шли две молодые мамочки с колясками, вокруг них крутилась девочка в розовой курточке с большой пластмассовой лопаткой. Один лишь взгляд, и кроха первой рванулась к Нике, что-то восторженно лепеча и потрясая лопаткой в воздухе, будто копьем. Растерявшиеся на мгновение мамаши налегли на коляски и бросились следом. Малышку они обогнали в два счета – теперь их интересовала только Ника.

На долю секунды Нике захотелось сесть на асфальт и сдаться. Это бред, абсурд, нелепый анекдот – ну не могут же её в самом деле растерзать яжематери, ребенок и бабка. Вспышки памяти тут же услужливо подсунули опровержение: вот же, она сама вытворяла вчера такое, что… Жуткие картины выдернули её из оцепенения. Ника вырвала руку из бабкиной бульдожьей хватки – с сюрреалистичным чпоком из старческого рта вылетела вставная челюсть – и пустилась наутек.

Надо спрятаться, скрыться, никто больше не должен её увидеть. Вдруг Нику осенило – Рома! Только он может её спасти. Только бы добраться до другого конца дома, к последнему подъезду… Ника поднажала: топот ног и верещание преследовательниц подгоняли в спину.

* * *

Гоша едва переставлял ноги от усталости. От каждого движения щеки болтались, как у шарпея, а огромное брюхо перекатывалось под безразмерной спортивной ветровкой. Кто сказал, что бег помогает сбросить лишний вес? Гоша сомневался, что ежедневные позорные тридцать минут на улице помогут ему когда-нибудь увидеть двухзначное число на весах. Зато одно он знал точно – если продолжит и дальше просиживать диван и ведрами жрать куриные крылышки, то сведет себя в могилу. Помирать Гоше отчаянно не хотелось. В сорок лет отправляться на тот свет было еще рано, да и странное чувство стыда – что скажет мама, когда окажется, что его телеса не помещаются в гроб стандартного размера? – не давало ему покоя. Разрываемый внутренними противоречиями, он продолжил то ли бег, то ли спортивную ходьбу.

На детской площадке силы окончательно оставили его. Гоша тяжело привалился к качелям и попытался перевести дух. До дома было рукой подать: старенькая пятиэтажка укоризненно пялилась на него десятками немытых окон. Гоша уперся пухлыми ладонями в колени и застонал: сейчас ничто на свете не вынудило бы его сдвинуться с места. Даже горячий бургер с нежной говяжьей котлеткой и соусом барбекю.

Чьи-то крики заставили Гошу оторваться от созерцания его новеньких кроссовок, перепачканных грязью до самых шнурков. Он поднял голову и увидел, как вдоль дома вприпрыжку несутся две женщины с колясками и какая-то бабка. Куда они так опаздывают? Он перевел взгляд и…

Из глаз хлынули слезы благоговения и восхищения, жар охватил всё тело. Обжигающий, всепоглощающий, нестерпимый. Гоша знал – унять его можно, только прикоснувшись к ангелу, к этому дивному созданию с длинными светлыми волосами. Он должен прижать это чудо в человеческом обличье к себе, сжать в объятиях до хруста костей, испить божественной крови до последней капли.

Плача и крича, он рванулся вперед и побежал так быстро, как никогда в своей жизни не бегал.

* * *

Ситуация принимала совсем уж скверный оборот: к погоне присоединился сначала толстый бегун в спортивном костюме, следом пьянчуга, до того миро валявшийся на скамейке на детской площадке, затем в процессию влился проходящий мимо парнишка-собачник. В дикий хор воплей вплелся истошный визг старой таксы, которую теперь без всякой жалости волокли по асфальту.

Ника ворвалась в подъезд и взлетела на второй этаж.

- Рома! – закричала она, барабаня кулаками в единственную на весь подъезд деревянную дверь. – Открой, пожалуйста, скорее! Это Ника! Открой!!!

Только сейчас ей пришло в голову, что Ромы могло не быть дома. Черт, да он мог давным-давно переехать, в конце концов они не общались со времен школы. От отчаянья сердце ухнуло вниз.

- Рома, умоляю!

Снизу доносилась яростная возня. Судя по гневной перепалке, мамашки перегородили вход в подъезд колясками, создав затор. Мужчины поливали их отборными матами, такса истерично лаяла, визги бабки и ребенка уже переходили на ультразвук.

- Пожалуйста! Меня тут убьют, Рооомааа!!!

Дверь распахнулась, и она рванулась внутрь, без колебаний отпихнув в сторону долговязую фигуру. Пошатнувшись, Рома упал, но сейчас у Ники не было времени переживать из-за этого. Она захлопнула дверь, непослушными пальцами принялась запираться на все замки, даже накинула хлипкую дверную цепочку. Подергала ручку – точно заперто. Только после этого она обернулась ко всё ещё лежавшему на полу хозяину квартиры.

- Ну здравствуй. Какая встреча, - сухо заметил Рома. Он уставился в пол, и Ника видела только его побритую под ноль макушку – куда подевались непослушные пшеничные вихры?

- Прости пожалуйста, я не хотела. Я так перепугалась, что…

- Встать не поможешь?

- Я… Извини, мне кажется, что сейчас мне не стоит ни к кому прикасаться. На всякий случай. По-моему, - Ника всхлипнула, - я заразилась.

Рома задумчиво пожевал губу, с удивительным достоинством поднялся на четвереньки, затем встал. Негромко обронил:

- Тогда понятно, почему ты внезапно вспомнила о моем существовании, - и, не оборачиваясь, ушел в комнату.

Ника осталась стоять в коридоре. Лицо пылало, а сердце продолжало гулко колотиться от страха. Она прильнула к глазку: на лестничной клетке, словно потерявшая след гончая, крутилась старуха. Крики в подъезде не стихали, но в квартиру пока никто не ломился. Ника отступила от двери, и неосторожным взмахом руки снесла стоявшую в углу белую трость. Щемящее чувство вины острой иголкой впилось в сердце. Она поставила трость на место и несмело двинулась за Ромой.

Комната была и знакомой, и чужой одновременно. Пожелтевшие от времени обои с вычурным цветочным узором остались на месте, видавшая виды советская мебельная стенка – тоже. Зато вместо старого кинескопного телевизора, накрытого вязаной салфеткой, теперь стояла небольшая плоская плазма. С подоконника исчезли многочисленные растения в горшках – гордость Галины Анатольевны. Куда-то пропали и все милые женскому сердцу безделицы – коллекция статуэток, стройные ряды семейных фотографий. Комната казалась брошенной, необжитой.

Рома как ни в чем не бывало сидел в кресле, сжимая в кулаке мобильный телефон. Из динамика доносился негромкий, монотонный голос диктора, описывающий какой-то особенно мерзкий дождь.

- Подкаст слушаешь? – робко спросила Ника. Она замерла в дверном проеме, не решаясь приблизиться. Напряженная, излишне прямая спина Ромы не располагала к приятной дружеской беседе.

- Аудиокнигу. «Нескончаемый дождь» Брэдбери.

Они помолчали. Тихий монолог диктора прерывали только редкие крики из подъезда. От каждого приглушенного дверью вопля «Где она?!» и «Открывайте!» Ника вздрагивала и съеживалась. Акулы кружили где-то рядом, выискивая жертву по запаху крови.

Молчание делалось невыносимым.

- А где Галина Анатольевна? На работе? – поинтересовалась Ника.

- В могиле, - всё также бесстрастно ответил Рома. Он поставил аудиокнигу на паузу и отложил телефон в сторону. – Умерла в апреле.

Лучше бы и дальше молчали...

Ноги Нику больше не держали: она осела прямо на пахнущий пылью истертый ковер. Сколько сейчас было бы маме Ромы? Вряд ли больше пятидесяти пяти. Всегда собранная, деятельная, неунывающая, щедро одаривавшая своей любовью и сына, и его непутевую подружку. Как такой светлый человек мог уйти из жизни так рано?

- Что случилось? – прохрипела Ника.

- Третья стадия рака груди, с метастазами. Не хотела, чтобы мы потратили последние сбережения на «бесполезное» лечение, - голос Ромы звучал заученно, словно он повторял эти слова уже много раз. – Вскрыла вены на работе.

Перед глазами мелькнули располосованные вены и расползающаяся во все стороны кровавая лужа, бесконечное багровое море смерти. Ника не сразу нашлась, что ответить. Лучше бы в школе вместо геометрии научили, как правильно подобрать слова, чтобы выразить всю полноту своей скорби. Всё, что приходило на ум, звучало фальшиво и жалко, и с языка само собой сорвалось бестолковое клише:

- Мои соболезнования, мне очень…

- Не надо, - жестко оборвал её Рома. – Давай обойдемся без этого словесного мусора. Разве ты вломилась ко мне, чтобы поговорить о маме?

Рома впервые повернулся к ней лицом. Как и эта комната, он был одновременно знакомым и чужим. И дело было вовсе не в остриженных волосах: куда-то исчезла юношеская мягкость, чуть пухловатые щеки – годы заострили черты его лица. Лоб пересекал некрасивый вспухший шрам, которого раньше точно не было. Неудачно упал или какие-нибудь местные гопники отыгрались? Оставалось только гадать. Лишь глаза остались прежними: мутный правый слепо таращился прямо на Нику, а левый косился на дверь.

- И ты тут совсем…

- …один? Да, - он приподнял бровь. – Я уже большой мальчик, и вполне могу позаботиться о себе. Хватит, прошу тебя. Уж от кого-кого, а от девочки Хватит-Ныть-Ты-Всё-Можешь я жалости не ожидал.

Ника позволила себе улыбнуться, но улыбку быстро стер визгливый лай, доносящийся с лестничной клетки. Неужели хозяин таксы всё ещё слоняется по подъезду? Неужели все эти сумасшедшие почитатели по-прежнему рыщут по этажам?

- И потом, - как ни в чем не бывало продолжил Рома. – Кажется, это тебе нужна помощь? Я чувствую запах крови. Ты ранена?

«Ранена» казалось слишком сильным словом. Ника закатала рукав: бабкины зубы оставили всего лишь наливающийся чернотой синяк, а вот прокушенное Владом плечо действительно болезненно пульсировало. Ника попробовала приспустить толстовку и зашипела от боли: ткань приклеилась к запекшейся кровью рваной ране.

- Да так… Укусил тут один психопат.

- Пойдем, - Рома поднялся с кресла. – Надо обработать.

Несмотря на слепоту, двигался Рома уверенно: куда лучше Ники, которая вечно не вписывалась в дверные проемы и пересчитывала боками углы. На миг в его неестественно прямой спине и широких шагах Нике почудилась показная бравада. Она отбросила эту мысль: Роме не нужно было никому ничего доказывать. Особенно той, кто трусливо сбежал из его жизни несколько лет назад.

Рома уже гремел чем-то на кухне, а Ника опять тихонько подкралась к входной двери и приникла к глазку. Бабки на лестничной клетке уже не было, зато вместо неё, завалившись набок, валялась коляска. А рядом… Ника похолодела. Замутненная линза глазка могла врать, но она готова была поклясться, что рядом с коляской неподвижно лежит спелёнатый сверточек. Неужели одна из спятивших мамаш могла вот так просто бросить ребенка? Могло ли вызванное заразой наваждение победить даже материнский инстинкт? Ника уже взялась за дверную ручку, но в последнюю секунду передумала и отшатнулась обратно в безопасную гавань полутемного коридора.

- Где ты там застряла?

- Иду-иду!

Электрический чайник запальчиво булькал, две разномастные чашки с высунутыми на бок язычками от пакетиков чая уже стояли на застеленном клеенкой столе. Рядом Рома водрузил коробку, заменяющую ему аптечку.

- Перекись водорода, пластыри, бинты. Бери, что нужно. Надеюсь, золотое правило не забыла – всё нужно вернуть точно на свои места, - он сел за стол и невидящим взглядом уставился в пол.

- Спасибо, - пробормотала Ника.

Она стянула с себя толстовку: обнаженную кожу сразу обсыпало мурашками то ли от холода, то ли от стыда. Сколько раз Ника с легкостью оголялась перед рычащим от возбуждения Владом, и как трудно оказалось раздеться рядом с незрячим другом детства… Она неуклюже попыталась промыть рану прямо в раковине на кухне, но скорее облилась с головы до ног, чем омылась от крови. Прижала пропитанный перекисью бинт к месту укуса и поморщилась, когда защипало. Ника сама не поняла, из-за чего вдруг разрыдалась: завыла протяжно и горько, с самозабвенной отдачей ребенка, разбившего колени в кровь.

- Рассказывай, что случилось? – так тихо и мягко спросил Рома, что Ника не сразу расслышала его за собственными рыданиями. Он подался к ней всем телом, обратившись в слух.

- Мне конец, - простонала Ника в ответ и снова захлебнулась слезами.

Она не сразу справилась с собой: слова булькали где-то в горле и никак не могли обрести форму и смысл. Кошмарные воспоминания о вчерашнем дне навалились неподъемной тяжестью. Кровавая расправа над незнакомцем ошеломила Нику не только своей жестокостью, но и жутким осознанием – это мрачное пророчество её скорого будущего. От этой заразы не убежать и не спрятаться. Если подцепил, то ползи в сторону кладбища. А Нике отчаянно, до крика хотелось жить.

- Я вчера человека убила, - всхлипнув, призналась она.

Рома ничего не ответил: молча закрепил измеритель уровня жидкости на чашке, снял с подставки закипевший чайник и принялся медленно лить кипяток до тех пор, пока приборчик не начал истерично пиликать. Ника внезапно прониклась странным сочувствием к маленькой пищалке. Она чувствовала себя также: раскаленная волна подступала всё ближе, а деваться некуда.

- Убивала не только я, но… Я была там, была частью толпы. Когда мы все повалили его на пол… Помню, у меня в руках был нож, и я пыталась отпилить парню пальцы. Хотела унести с собой, как сувенир, как будто это брюлик в сто карат.

Ника задрожала. Она словно снова держала столовый нож, вонзала затупившиеся зазубрины в чужую плоть. С исступлением налегала на полоску стали в своей руке, и злилась, что никак не может пробиться сквозь кость. И повсюду кровь, горячая и липкая. На разрезанных пальцах, её собственных ладонях, расползающаяся лужа на полу – не только Ника тогда ловко орудовала ножом.

- Он так кричал, так надрывался… Ни одно живое существо не должно так кричать. Не думаю, что только из-за меня, другие тоже… Они делали такое, они… - Ника не нашла нужных слов.

Она вдруг осознала, что всё еще стоит голой посреди кухни, и быстро натянула толстовку прямо поверх компресса с перекисью. Рухнула на табуретку напротив Ромы, уронила голову на руки и едва слышно прошептала:

- Пока этот бедный парень вопил от боли, одна из девушек пыталась стянуть с него джинсы, она хотела… - язык отказывался называть вещи своими именами. – Что эта дрянь делает с людьми, что они превращаются в животных? Нет, монстров?

Искаженное агонией лицо, раззявленный провал рта… В какой момент Ника перестала возиться с пальцами и направила нож к чужим глазам? Она мелко задрожала, оглушенная новым зверским эпизодом.

- Каково́ это? Терять голову от одного только вида человека? – спросил Рома.

Ника непонимающе уставилась на него. Какая разница? Она рассказывала ему о чудовищных вещах, а его интересовала какая-то ерунда. Это в детстве она готова была в подробностях отвечать на сотни дурацких вопросов вроде «Как ты думаешь, какой на вкус оранжевый цвет?». Но мутные слепые глаза смотрели ей прямо в душу, и Ника всё же ответила:

- Это похоже на одержимость. Я была ослеплена, словно увидела божество.

Она попыталась вспомнить лицо убитого, но так и не смогла. В одном Ника не сомневалась – он был невероятно красив. Как пламя манит к себе глупых светляков, так и её влекла к этому человеку неодолимая тяга.

- Я хотела прикоснуться к нему, хотела урвать хотя бы частичку. В тот момент я не понимала, что делаю, всё это казалось… естественным. Когда сегодня утром я увидела, как мой сосед изменился в лице, я сразу узнала эту одержимость. И теперь каждый, кто взглянет на меня… - Ника замолчала. Заканчивать мысль не было нужды. Она знала, что чувствовали Влад, Николай Петрович, и даже та малютка с лопаткой. Этой жажде невозможно противиться. Она выжигает в тебе всё человеческое.

- Как хорошо, что у тебя есть слепой знакомый, который не слетит с катушек, - язвительно усмехнулся Рома. – Забавно, ты ведь всегда хотела быть знаменитой, чтобы люди с ума по тебе сходили. Бойся своих желаний, верно?

Ника-до-предательства бы точно рассвирепела. Злость и негодование обжигающим гейзером уже вырвались бы наружу, и она вскочила бы, с грохотом повалив табуретку. Может, даже отвесила бы Роме оплеуху. Такую, чтобы слезы из глаз. Но сейчас она ощущала только горечь. Горечь и вину.

Может, она и правда всё это заслужила? Так хотела стать знаменитой певицей или актрисой, так верила в успех, что решила оставить прежнюю провинциальную жизнь позади и не оглядываться. Даже не нашла в себе мужества попрощаться…

Ника помнила, как переминалась с ноги на ногу на лестничной площадке и не решалась ткнуть пальцем кнопку звонка. Билет на поезд в один конец жег руку. Рома ждал там, за убогой деревянной дверью. Наверное, в тот момент он как обычно делал дополнительные задания по программированию. У него всегда был четкий план – стать программистом, не сидеть у мамы на шее, быть полностью самостоятельным. Распорядок дня, задачи на месяц, цели на год – всё то, что казалось Нике бесконечно скучным и тоскливым. У неё не было плана – ни тогда, ни сейчас. Только невнятная мечта «стать знаменитой и вырваться из этой унылой жизни». Вот и в тот день она импульсивно решила – зачем оттягивать неизбежное? Когда покорит Москву, не останется времени на старых друзей, и особенно на Рому. «Разбогатею и пришлю ему самые крутые примочки для незрячих», - попыталась успокоить свою совесть Ника, пока на одеревеневших ногах спускалась вниз по лестнице.

Не отвечать на сообщения и голосовые оказалось труднее, чем она думала. Ещё труднее было признать, что в Москве Ника никому не была нужна. Члены комиссии в театральных вузах только поджимали губы и хмурили брови. Она раз за разом с треском проваливалась даже на кастингах в рекламу – даже в ублюдских роликах о тампонах ей не находилось места! Целый год Ника жила в клоповнике, работала официанткой и кассиром, и пыталась оттянуть момент позорного возвращения домой. Но неизбежное всё же случилось, и билет в один конец снова обжег пальцы.

- Прости меня, - пробормотала Ника. – Я…

- Не надо, - вновь оборвал её Рома. – Если бы хотела извиниться, пришла бы раньше, без толпы психопатов за спиной.

Ника пыталась нащупать правильные слова. Опять открыла рот, но так и не успела ничего сказать: входная дверь содрогнулась от мощных пинков.

- Эй, там! Открывайте!

Ника испуганно притихла и сжалась в комок, Рома нахмурился и поднялся из-за стола, напряженно вслушиваясь. Снова град ударов и чей-то бас:

- Ну же, живее! Мы знаем, она здесь!

- Как они нашли меня? – испуганно зашептала Ника. Ей показалось, что пол уплывает из-под ног, а стены надвигаются, сжимаются всё ближе.

- Оставайся здесь.

Рома ушел в коридор и нарочито грозно гаркнул через закрытую дверь:

- Кто там? Зачем ломитесь?

- Мы простучали все квартиры в подъезде, - возвестил истеричный женский голос. – Она у вас! Открывайте немедленно! Пустите к ней! Она нужна нам!

- Я здесь один, так что убирайтесь! – закричал Рома. – А не то вызову полицию.

- Парень, открывай по-хорошему, - снова встрял бас. – Докажи, что ты там один, или… - ещё один пинок обрушился на дверь: - Или будет по-плохому.

- Идите к черту. Уже набрал полицию, так что валите, пока можете!

Словесная перебранка закончилась, осталась только ярость – кто-то по ту сторону влетел в дверь плечом и зашелся проклятиями. Рома вернулся в кухню: в руке он держал мобильный.

- Что ты делаешь? - испуганно спросила Ника.

- Вызываю полицию, что же ещё.

- Не надо! – она подскочила к Роме и вцепилась обеими ладонями в его запястье, вынуждая остановиться. Опомнившись, отдернула руки. От страха Ника начала заикаться: - Умоляю, не нужно. Не хватало ещё, чтобы люди при оружии тоже тронулись умом.

- И что ты предлагаешь? Отсидеться?

- Я не знаю! Вдруг они просто уйдут? Может, если я достаточно долго буду вне поле их зрения, у них мозги встанут на место?

Ника сама не верила в то, что говорила. В глубине души она знала: наваждение никуда не исчезнет. Теперь все эти люди одержимы ею, и не успокоятся, пока не прикоснуться к своему идолу. Пока не заберут на память прядь волос, зубы, пальцы, руки-ноги, может даже сдерут кожу… Все они хотят ею обладать, каждый по-своему.

Рука с зажатым мобильником повисла плетью. Рома застыл каменным изваянием, а его губы вдруг по-детски задрожали:

- Не знаю, что делать. Не знаю, как тебя спасти.

Тихая капитуляция ударила Нику кулаком под дых. Она замерла, как олень в свете фар, беспомощно глядя на Рому. И почему она была уверена, что он сможет помочь? Он, конечно, всегда была головастым, но какой прок от парня с белой палкой в этом жестоком мире? Как дура, поставила всё на красное, а теперь оказалась в западне.

Из-за двери раздался ликующий крик «Есть идея! Сейчас вернусь!» и слоновий топот удаляющихся шагов. Ника на цыпочках прокралась в коридор и посмотрела в глазок. По ту сторону бесновались уже знакомые лица. Все они без устали дубасили дверь кулаками и ногами. Только грузного бегуна нигде не было видно.

- Я скучал.

От неожиданности Ника вздрогнула, отшатнулась от двери и обернулась. Рома стоял в коридоре и слепо пялился на неё. На лице застыло странное плаксивое выражение, которого она никогда не видела у него раньше.

- Тихо, прошу тебя! – зашипела Ника.

- Все эти годы скучал, - словно не слыша её, продолжал Рома. Он говорил громко и отчетливо, как будто вещал с трибуны, и не сводил с подруги детства мутных глаз. – Не мог простить, но и не думать о тебе не мог.

- Ты меня пугаешь, что с тобой?!

Но Ника и так уже знала ответ.

* * *

Мимолетное прикосновение оказалось сродни удару электричества, словно сквозь тело пропустили тысячи вольт. Рома так истосковался по человеческой близости, что с трудом подавил слёзы. Ему хотелось найти её ладонь, крепко сжать в своих пальцах и больше не отпускать.

Но Ника отдернула руки, будто он какой-то прокаженный. Или она мнила прокаженной себя?.. Мысль ускользала, рассеивалась дымом. Рома вдруг с изумлением понял, что привычный мрак начал таять, уступая место свету, как если бы он вышел на улицу в яркий солнечный день. Свечение занимало лишь часть поля его зрения – точнее, пустоты. Вдруг оно рванулось в сторону и промелькнуло мимо. Рома услышал торопливые шаги и понял – это Ника бросилась в коридор. Знакомая пустота вернулась.

Рома нащупал дверной проем и развернулся – отсюда шесть шагов. Но привычные ориентиры больше не были нужны – среди пустоты он снова увидел подрагивающее свечение, которое с каждым мгновением делалось всё ярче. Чем дольше он вглядывался в загадочное мерцание, тем страннее чувствовал себя. Всё тело покалывало тысячами крохотных иголочек, в груди разливалось тепло, виски ломило от воспоминаний. Когда-то им было так хорошо вместе. Почему Ника всё испортила? Почему уехала и даже не попрощалась? Почему не пришла к нему, когда вернулась? Мама рассказывала, что изредка видела её на улице, но Ника убегала всякий раз, стоило к ней приблизиться или хотя бы махнуть рукой издалека. Чертова трусиха и эгоистка!

Но это сияние… Этот удивительный свет манил Рому, звал к себе. Он сделал ещё несколько нетвердых шажков и вдруг проболтался. Сказал то, в чем не хотел признаваться даже самому себе.

- Я скучал. Все эти годы скучал. Не мог простить, но и не думать о тебе не мог.

- Ты меня пугаешь, что с тобой?

«Всё, что ты можешь ответить? Что со мной?! Что со мной?!» - хотел закричать Рома. Внезапно вспыхнувшая в нем ярость ошеломила его, и ей на смену пришел леденящий душу ужас. Он пошатнулся, прижался спиной к стене. Ему ли принадлежат эти слова, или вместо него говорит синдром Чепмена? Прислушался к собственным ощущениям: кажется, пока он ещё оставался собой. Но стоило только вглядеться в пятно света – откуда оно только взялось?! – как мысли начинали путаться, и внутри поднимало голову что-то дикое, животное и необузданное.

Рома отвернулся и для верности накрыл глаза ладонью.

- Ты стала моим солнечным светом, - сказал он. Язык заплетался, но с каждым словом его речь становилась всё увереннее и тверже. – Ты проступаешь из пустоты как… Как... Это опьяняет. Ужасно хочу прикоснуться к тебе… Но мне кажется, что всё в порядке. Я всё ещё я, - и всхлипнул, противореча самому себе.

Замер, прислушиваясь, но ответом была тишина.

- Ника?

Она так и не проронила ни слова. Зато из-за входной двери донеслось ликующее «Разойдись!» и послышался новый, странно трескучий удар. И ещё один, и ещё. Удар – пауза, удар – пауза… Сюрреалистичные часы мерно отсчитывали секунды.

- Ника, что происходит?

Рома не узнал её голос: придушенный, хриплый, будто она отвечала из полузасыпанной могилы.

- Господи… Они принесли топор!

* * *

Дверь содрогалась и стонала под натиском бесноватой толпы. Теперь и её единственный союзник – последняя надежда! – скатывался в безумие. Куда деваться, что делать?! Паника парализовала Нику. В ритмичных ударах топора ей чудился похоронный звон. Или это звенело у неё в ушах?

- Прекратите! – истошно завопила она. – Оставьте меня в покое! Что я вам сделала?!

В ответ – только ликующий гогот, мало похожий на человеческий. По ту сторону будто визжали гиены, готовые вот-вот вцепиться в глотку своей жертвы.

- Убирайтесь! Проваливайте! – надрываясь, ревела Ника.

В её криках тоже не осталось ничего человеческого – так воет умирающее животное. Она чувствовала подбирающуюся погибель, ощущала, как разверзнутый могильный зев всё глубже засасывает её в холодную землю. Людям, павшим жертвой новой заразы, не нужно оружие – стоит только ворваться в квартиру, как они растерзают её голыми руками. Ни она ли сама ещё вчера остервенело вгрызалась в глотку ни в чем неповинного парня до тех пор, пока тот не перестал трепыхаться? Его кровь казалась ей слаще самой жизни. Всем им так казалась – молодым парням и девушкам, мужчинам и женщинам, растерзавшим безжизненное тело на куски. То же самое ждало и её. Бесконечная агония. Долгая, мучительная смерть.

Она почти забыла про Рому, но прикосновение к плечу вернуло её к реальности. Ника отшатнулась от него и, споткнувшись, рухнула на пол.

- Не трогай меня! Не прикасайся!

- Это я, это всё ещё я! Это я, - Рома вскинул одну раскрытую ладонь – другой он всё еще прикрывал глаза.

- Я не хочу так умирать, не хочу, не должна, - словно в бреду бормотала Ника. Ужас не оставил ей сил, и теперь она могла лишь медленно и неуклюже отползать от Ромы. – Никто не должен умирать вот так…

Дверь постепенно поддавалась – сначала по дереву пробежала одна трещина, рядом другая. Ещё один удар, и появился пока ещё узкий зазор. В нём на миг мелькнул чей-то глаз:

- Богиня здесь! Я же говорил, она здесь! – триумфально возопил мужской голос, а затем мерные удары топора возобновились. Ника разрыдалась.

- Как думаешь, - глухо спросила она, - твоей маме было больно умирать?

Рома ничего не ответил. Только изменился в лице, будто она тыкнула пальцем в сочащуюся гноем рану.

Зазор делался всё шире. На миг треск затих, и чьи-то нетерпеливые пальцы полезли в получившуюся дыру. Они шевелились жуткими червями, напарывались на торчащие щепки и истекали кровью. И всё же дотянуться до дверного замка не смогли и отступили. Снова глухие, бухающие удары…

Решение не было простым, но показалось Нике единственно верным. Она встала и двинулась на кухню, шатаясь из стороны в сторону и цепляя руками стены. Взгромоздилась на пустой, заросший пылью подоконник – и куда только Рома дел все растения Галины Анатольевны? – и открыла настежь окно.

- Ника, что ты делаешь? – встревоженно бубнил Рома за её спиной.

Она высунулась из окна и посмотрела вниз. Выпрыгнуть со второго этажа? Убиться не получится, но покалечиться – вполне. Далеко ли она убежит со сломанной ногой или лодыжкой? Да и куда бежать, когда любой встречный при виде неё в миг лишается рассудка? Словно подтверждая её мысли, какой-то прохожий вдруг закричал «Ангел, ангел!» и бросился к дому. Он замер под окнами, вытянув руки над головой, будто пытаясь дотянуться до Ники. Начал что-то сбивчиво лепетать, обливаясь слезами. Уже знакомые почерневшие глаза смотрели на Нику с противоестественным обожанием. Содрогнувшись, она закрыла окно.

Оставался только один вариант. Ника шагнула к стоявшей рядом с раковиной подставке с ножами. Дешевая пластиковая рукоять удобно легла в ладонь. После секундного колебания Ника вытащила один из ножей и завороженно уставилась на черное матовое лезвие.

- Что ты делаешь? Поговори со мной!

- Я не дам этой своре диких псов растерзать меня. Уйду на своих условиях. Как Галина Анатольевна.

- Что ты несешь?!

Рома поспешил к ней, слепо шаря руками в воздухе. Нащупал, схватил за плечи и встряхнул так сильно, что голова Ники безвольно мотнулась из стороны в сторону. Она сбросила его руки и снова отошла к окну. Внизу всё ещё бесновался спятивший прохожий. Он царапал ногтями фасад здания, словно всерьез намеревался взобраться в квартиру по стене.

Ника засучила рукав. Под белой кожей проступала тонкая паутина вен. Она приставила лезвие к запястью, не решаясь сделать надрез. Словно подгоняя её, топор застучал ещё быстрее. Хватит ли ей времени, чтобы…? Глубоко вдохнув, Ника несмело полоснула запястье и вновь зашлась плачем, увидев тонкую кровавую ленту.

- Я не могу! Это слишком больно, я не…

Ника попыталась сделать ещё один надрез, но так и не смогла: выронила нож и уткнулась лбом в стекло. От отчаянья хотелось выть. Несправедливо! Почему она должна умирать? Смерть должна приходить за старыми, как Николай Петрович. За больными, как мама Ромы. За убогими, как…

- Ты точно этого хочешь? – тихо спросил Рома.

- Они же растерзают меня, как ты не поймешь! Никто не заслуживает такой смерти, - прошептала Ника. – Может, у твоей мамы остались какие-нибудь таблетки, которыми…

Договорить она не успела: жуткая боль на мгновение ослепила её. Хотелось закричать, словно крик мог принести облегчение, но вместо этого Ника лишь захрипела. Она опустила глаза вниз: из её живота торчал кончик ножа. Был – и вдруг исчез.

Она моргнула и вдруг поняла, что лежит на полу. Потолок над ней медленно кружился. На колени рядом с ней опускался Рома. Косой левый глаз пялился на неё. Лицо превратилось в бесстрастную маску.

- Рома, - простонала она.

С занесенного ножа на лицо Ники капала её же кровь. Она почувствовала, как Рома прикоснулся к ней свободной рукой: провел ладонью по животу, чуть задержался между грудей и скользнул выше, к шее. Чуть сжал.

Где-то там, на самой кромке вселенной с грохотом распахнулась дверь.