Записки Десяти Сторон Света

Павильон Танцующей Бабочки

Горы Чуньцзинь были покрыты туманом. Каждый шаг на тропе отзывался скрипом влажного камня. Рассвет ещё не окрасил небо, но его мягкое золотистое дыхание уже касалось мира шелковым поцелуем.

Мо Юй поднималась по каменным ступеням. Они неприятно скользили под подошвами. Ветер чуть тронул край накидки, и ткань взвилась, будто крыло бабочки.

Мо Юй не останавливалась. С каждым шагом она становилась к цели. Она не боялась, хотя её сердце глухо стучало, нарушая тишину.

Но она слишком долго жила в ожидании этого момента, чтобы позволить себе страх.

Оно появилось из тумана внезапно — небольшое, израненное временем, сооружение. Крыша наклонилась, будто в поклоне, балки рассохлись. Но даже в запустении было изящество.

Над входом висела покосившаяся табличка: «Павильон Танцующей Бабочки». Пахло сыростью и старым деревом.

Мо Юй остановилась у порога и заглянула внутрь: в полутьме сквозь щели в крыше проникали лучи света, в которых плавали пылинки. А ещё там были зеркала. Много. Они висели на стенах, стояли вокруг колонн, будто вырастали из каменного пола. Замутнённые, исцарапанные, покрытые пылью.

Когда Мо Юй переступила порог, её отражения появились сразу в десятке мест.

Она знала: сюда не приходят дважды. Те, кто пытался овладеть тайным стилем бабочки, исчезали. Лишь немногим удалось сделать это, и их имена были увековечены в списках величайших мастеров цзянху.

Её не интересовала слава. Но всё же она пришла сюда.

Потому что не могла иначе.

С тех пор как мать умерла, этот путь стал для Мо Юй единственным. Стиль меча бабочки был последним, что остался от её клана, и последним, чего она не умела. Она должна была овладеть высшей формой этой техники, как истинная наследница клана. Никто её об этом не просил, это было её собственное решение.

Говорили, что стиль бабочки — это иллюзия. Он не для убийства. Но в этом и была его опасность.

Движения не подчинялись логике. Те, кто смотрел на бойца стиля бабочки, говорили, что видели не просто обмен ударами, а образы: всполохи света, тени крыльев, и всё это растворялось в танце клинка, шагов, взмахов рук. Говорили, стиль бабочки не поддаётся обучению. Движения невозможно запомнить. Каждое движение — импровизация.

Мо Юй слабо усмехнулась, глядя в одно из зеркал. Она провела пальцами по лезвию своего меча, ощутив знакомый холодок металла. Это придало ей немного уверенности.

Те, кто хотел овладеть этим стилем, должны были забыть всё: страхи, прошлое, желания. Взамен — получить невыразимую лёгкость, скольжение по грани реальности и безумия.

Отражение сдвинулось с места, и это был не просто отблеск света. Из зеркальной поверхности вышла ещё одна Мо Юй. Фигура та же, но волосы длиннее, тени под глазами глубже, как после нескольких дней без сна. Каждое её движение было красивым и плавным. И даже сейчас, зная, что предстоит вступить в бой, Мо Юй не могла отвести взгляда от своей копии.

Тень скользнула в сторону — зеркала отразили его с задержкой. Павильон вдруг стал шире, будто стены раздвинулись и вытянулись к небу. В глубине зеркал появились новые тени, в каждом — чуть разные, будто это был уже не один павильон, а много. В каждом зеркале свой.

Мо Юй сделала шаг. Двойник — тоже. Но на полшага левее, нарушая симметрию.

Двойник скользнул вперёд. Неуловимый клинок мелькнул у щеки Мо Юй. Не ранил. Но сердце забилось чаще.

Мо Юй выдохнула. И внезапно — вспомнила, как танцевала с матерью, под светом бумажных фонарей, когда была ещё ребёнком. Мать показывала стиль бабочки, и тогда он казался настоящей свободой, истинной красотой.

Она подняла руку.

И ответила танцем.

Они кружили, не касаясь друг друга, но каждый шаг отзывался в пространстве ритмом ударов сердца.

Тень исчезала — и появлялась за спиной. Мо Юй каким-то непостижимым образом чувствовала её и поворачивалась, опережая удар.

Они были зеркалом друг друга, но с каждым движением Мо Юй всё меньше повторяла — и всё больше вела. Мягкие скользящие шаги, вращение запястья, изгиб бедра — рождались в моменте, естественно. Мо Юй не задумывалась.

Тень отступила, будто соглашаясь, что Мо Юй превосходит ее.

Внезапный удар — и лезвие двойника коснулось щеки, прочертив тонкую красную линию на белой коже.

Мо Юй не отшатнулась. Она развернулась на пятке, подняла меч обеими руками и продолжила бой. Постепенно её движения менялись, становились плавнее, грациознее, и вот уже, просто наблюдая, невозможно было отличить, кто из бойцов настоящая Мо Юй, а кто двойник.

Они остановились одновременно. Обе — с поднятым клинком. Дыхание вибрировало в груди, как последняя нота мелодии флейты дицзы.

Тень медленно опустила меч и поклонилась. Танец завершился.

Мо Юй осталась одна в центре павильона. Зеркала изогнулись и раскрылись лепестками лотоса. В каждом из лепестков было её отражение — немного разное. Где-то она была ребёнком, где-то седой старухой, но в каждом из них она танцевала.

И тогда она поняла, что было высшей формой стиля бабочки.

Не победа. А отказ от себя, растворение в танце до той степени, когда ты становишься не тем, кто исполняет движения, а настоящим воплощением этого стиля.

Когда её мать танцевала под фонарями — это был лишь отблеск техники, бледное подражание. Как и у тех немногих, кто вернулся из павильона. Они смогли унести лишь часть, до конца так и не познав высшую форму. Они просто смогли остановиться и уйти.

Те, кто исчез — познали ли они высшую форму? Или погибли, проиграв своему двойнику? Ответа на этот вопрос не было. Но, возможно, поэтому этот павильон скрывался так высоко в горах и был заброшен. Постижение высшей формы техники означало остаться здесь.

Мо Юй закрыла глаза и коснулась зеркала.

Павильон снова замер.

Тишина. Пыль, танцующая в полосках света.

Но если присмотреться, можно было заметить, как в одном из зеркал двигалась фигура. Она исполняла танец.

Бабочка, расправившая крылья.

Я хотел писать стихи...

Служба в уезде Вэйчжоу протекала спокойно. Казна не бедствовала, разбойники не бесчинствовали, чиновники — вежливы, хоть и лицемерны.

Старший писарь, господин Ин Чжун, как-то заметил:

— У тебя лёгкая кисть, но взгляд — тяжёл. Отчёты ты пишешь лучше, чем стихи.

Но сердце моё с юности принадлежало не бумагам, а облакам.

Я хотел писать стихи. Такие, чтобы девушки ахали, услыхав моё имя, и учёные мужи кивали, оценивая изящество слога.

Писал я всегда по ночам.

«Разбей хрупкое стекло зноя», — написал я однажды, мечтая о дожде: последние дни пекло было нестерпимо.

На следующий день пролилось небесное озеро.

Я дивился совпадению, радуясь, что не вынес книги во двор. Кто-то, увы, оказался не столь предусмотрителен. Я тогда даже посмеялся: шутка небес вышла презабавная!

Позже я написал о луне.

И в тот вечер, хоть по звёздному календарю быть ей не следовало, на небе засияла полная луна! Астрономы спорили, чиновники переругались. Грандиозный был скандал, но так и не смогли найти, кто напутал в расчётах!

Потом я написал про голубя-вестника, что садится на крышу с лентой на лапке.

Наутро у порога канцелярии нашли мёртвую птицу. Синяя лента осталась, записки не было.

Улыбка сошла с моего лица. Писать стало страшно. Но и не писать — я не мог.

Однажды захотелось выразить чувство вечерней тоски. Когда вино уже выдохлось, а друг так и не пришёл, и луна не торопится выходить, будто не желает быть свидетелем одиночества.

«Не зови — он не отзовётся» — такова была последняя строка.

Получилось изящно. Мне очень понравилось. Не стыдно зачитать на поэтическом вечере!

Я даже показал его Ин Чжуну. Он сказал, нахмурившись:

— Это красиво. Но походит на поминальную песнь. Разве ты сам не заметил?

Ничего подобного! Я лишь убедился, что Ин Чжун в поэзии не разбирается.

А утром сообщили: письмоводитель Хуань скончался во сне. Мы не были близки, но я знал его. И вспомнил слова Ин Чжуна.

Неужели…?

Ночью я сел за стол и разложил бумагу. За окном ветви царапали стену, будто старая слива за окном тоже хотела писать стихи. Я сидел долго. Чернила на кисти подсохли. Строки рождались и ускользали. Всё, что приходило в голову, казалось опасным.

Напишу: «Пламя вспыхнуло в храме» — и вдруг сгорит храм?

Напишу: «Он упал с коня» — будет ли несчастный случай?

Когда глаза уже слипались, я решил: напишу о себе. О человеке живом, который ещё надеется, что кто-то взглянет на него — по велению сердца.

Это случилось на следующий день. Я шёл через рынок. Жаркий воздух дрожал над крышами. Я не спешил. В голове звучали строки из вчерашнего: я всё думал, не слишком ли много в тех стихах было надежды.

И вдруг я почувствовал чей-то взгляд.

Она стояла у прилавка с украшениями. В платье из небесно-голубой ткани, в волосы вплетены шелковые ленты. Она обернулась и посмотрела на меня. Недолго. Глаза в форме лепестков персика, тёмные, внимательные.

А потом она отвернулась, снова заговорив с торговкой. А я стоял, как дурак и смотрел. Ничего не сказал. Она — тоже.

Когда вернулся домой и развернул лист, оставленный на столе, увидел: строка, которую не мог закончить ночью, уже была дописана.

«…И вдруг молча поднимет глаза».

Почерк — мой. Чернила ещё не высохли.

В ту ночь я не стал ничего писать. Просто лёг, не думая ни о чём.

Снился мне сад. Пруд с лотосами. Мостик из белого камня.

И она — та девушка с рынка — читала мои стихи, прислонившись к перилам. Я узнал листы в её руках.

Я хотел окликнуть её, подойти — но не мог сдвинуться. Так и стоял, слушая, как голос её читает строку за строкой.

Я проснулся в холодном поту.

С тех пор я перестал писать стихи.

Нет, не так.

Я перестал их сочинять.

Теперь бумага писала сама. Моей рукой. Я был лишь тенью, державшей кисть. Порой я не узнавал написанного — будто кто-то другой смотрел сквозь мои глаза.

Я хотел писать стихи, чтобы меня заметили.

Теперь стихи — это всё, что от меня осталось.

Алый лист

Река издавна была щедрой и спокойной. Каждый год жители окрестных деревень приносили к её берегам подношения, чтобы дух воды оберегал их.

Но однажды, когда закончился сезон жары и наступила осень, рыбаки заметили странное. Среди жёлтых и бурых листьев медленно плыл один — алый, как только что пролитая кровь. Он не тонул, не приставал к берегу, а упорно шёл против течения, будто искал дорогу обратно к горам.

— Видно, это добрый знак, — говорили люди. — Осень украсила реку чудом!

— Смотрите, смотрите, лист плывёт против течения! Наверное, им управляют духи!

Но радость вскоре обернулась тревогой.

Через несколько дней в деревне начались смерти. Странность их заключалась в том, что уходили не старики или немощные, а люди молодые, здоровые, но строки в их книгах жизни обрывались внезапно.

Вечером плотник ещё сидел на крыше недостроенного дома, прилаживая балки. Утром его нашли на земле — руки раскинуты, глаза широко открыты.

Соседка в ужасе приговаривала:

— Ещё вчера смеялись вместе! Как же так? И сын его теперь свадьбу отложить должен…

И только дети резвились у реки, не понимая, что произошло:

— Смотрите! Алый лист плавал у его дома! А теперь снова уплыл!

Второй стала девушка, совсем ещё юная, только-только познавшая красоту первой влюблённости. Светом её сердца стал юноша из соседней деревни, с которым они познакомились на празднике.

Наутро мать нашла её неподвижной. Голова дочери покоилась на подушке, глаза были закрыты, губы чуть приоткрыты, словно она хотела что-то сказать.

Весть облетела деревню быстрее ветра.

— Такая молодая… Чем же прогневила она Небо, что её жизнь оборвалась так скоро?

А позже, когда с несчастной прощались родственники, дети на берегу снова закричали:

— Смотрите! Алый лист! Вот-вот уплывёт!

После этого несколько дней не было страшных вестей, и жители немного успокоились. Алый лист застыл посередине реки, будто уснул, и разговоры о нём постепенно стихли.

Но на этом всё не закончилось.

В маленькой хижине у берега жил рыбак со своей женой. Он был крепким человеком, уважаемым в деревне, но в последние дни часто жаловался на усталость.

Однажды ранним утром из хижины донёсся крик. Жену рыбака нашли сидящей у порога: голова её склонилась набок, а руки всё ещё держали недовязанную сеть.

А у берега плавал алый лист.

С тех пор в деревне поселился страх. Никто больше не говорил об алом листе вслух, но каждый замечал его. Он то уплывал к середине реки, то снова появлялся у берега, медленно кружась на воде, вопреки течению. Даже дети перестали играть у реки, страшась гнева духов и алого листа.

Старейшины и самые уважаемые жители деревни собрались в храме предков.

— Три смерти за короткое время — это не случайность.

— Это река, — сказал кто-то. — Она обижена.

— Обижена? Сколько лет мы её чтили, кормили дарами! Она жадна, вот что!

— Нет, она требует большего почтения. Жизни.

Самый старший нахмурился:

— Вы заметили, что объединяет эти смерти?

— Что же? — заголосили остальные. — Эти люди даже знакомы не были!

Старик медленно загибал пальцы: — Плотник — не достроил дом к свадьбе сына. Девушка — её подруги говорили о том, что она хотела признаться в любви, но так и не сделала этого. Жена рыбака — плела сеть, но не закончила её. Все они ушли, оставив дела и слова незавершёнными.

— Значит, — прошептал кто-то, — никто из нас не в безопасности.

Тишина повисла над храмом. В этот миг со стороны реки протяжно завыл ветер, словно смеясь над их догадками.

— Чтобы дух воды успокоился, нужна жертва, — сказал другой. — Чистая, невинная девушка…

В храме прошёл ропот. Старшая ткачиха вскрикнула:

— Нет! В чём справедливость — отдавать тех, кто только вступает в жизнь?

Но остальные молчали. Каждый боялся, что завтра алый лист подплывёт к его дому. Мог ли кто-то похвастаться, что никогда не нарушил слово, не оставил незавершённых дел, не отказался от мечты?

Тогда из тёмного угла поднялся один рыбак, широкоплечий мужчина с посеребрёнными висками.

— Я потерял сына в реке много лет назад. Он ушёл ловить рыбу и не вернулся. С тех пор каждый день я слышу, как вода зовёт меня. Я готов стать жертвой.

— Но… — начал кто-то из старейшин.

— В моём сердце нет невысказанных слов. Всё, что я мог сказать, я сказал. Всё, что я мог сделать, я сделал, — перебил его рыбак.

Старейшины переглянулись. Никто не осмелился возразить.

В ту ночь вся деревня собралась у берега. Серебряный свет луны падал на воду, где медленно кружился алый лист, словно в реке билось живое сердце, и этот ритм отзывался в груди каждого, кто смотрел на него.

Рыбак отвязал свою лодку от пристани. Дерево скрипнуло, и лёгкая дрожь пробежала по водной глади. Лодка стала медленно отдаляться от берега. С каждым гребком она приближалась к алому пятну. А лист словно ждал, не двигаясь с места.

Когда лодка достигла середины, рыбак встал на колени у края лодки, наклонился, и тихо произнёс, чтобы его могли услышать только алый лист, и сама река:

— Когда я сказал, что у меня нет невысказанных слов, я солгал… Когда мы потеряли сына, моя жена плакала ночами. А я молчал. Не сказал ей ни слова утешения. Я никогда не говорил ей, что любил её.

Он протянул ладонь к воде, так что лист коснулся его пальцев. Голос дрогнул:

— Жена моя… если слышишь меня, знай: я любил тебя. Люблю и сейчас. Прости, что слова эти прозвучали так поздно.

Алый лист замер, словно вслушиваясь. Вокруг него пошли мелкие круги, рябь на воде.

Рыбак закрыл глаза, позволив ладони погрузиться в ледяную воду.

Лист вдруг вспыхнул, будто охваченный огнём, закружился быстрее. Вода вокруг лодки зашумела, поднялась стеной и сомкнулась над головой рыбака. Люди на берегу вскрикнули, но никто не осмелился прийти ему на помощь.

Когда волны улеглись, река снова текла ровно и спокойно. Ещё долго жители деревни вздрагивали, видя разноцветные листья в реке, но тот самый алый лист больше никто никогда не видел.

И с тех пор в деревне говорили: нельзя хранить чувства в молчании, иначе услышит их лишь река, когда уже станет слишком поздно.

Императрица

Императорская наложница по имени Мэйсян шла по дорожке сада, иногда останавливаясь, чтобы полюбоваться пышными цветами.

Она жила во дворце всего несколько недель. На недавнем смотре наложниц взор императора задержался на ней дольше, чем на остальных, — и разве что слепой не понял бы, почему.

Мэйсян была совсем юной: изящное овальное лицо с заострённым подбородком, глаза в форме персиковых лепестков — чистые и доверчивые. Её хрупкая красота мгновенно вызывала желание обладать и оберегать. Другие наложницы тут же увидели в ней угрозу: как же так, этой девчонке не нужно было прилагать усилий, чтобы понравиться Его Величеству! Да ещё и из знатной семьи — потому так быстро и оказалась в гареме.

Но сама Мэйсян ничего этого не понимала. Она просто радовалась роскошному блеску дворца и тому, что все улыбаются ей, наивно улыбаясь в ответ.

Этим утром она отправилась в сад одна. Хоть служанки настойчиво просились сопровождать её, девушка мягко отказала. Ей хотелось побыть наедине с собой.

Утренний свет играл золотым шёлком лепестков хризантем, и Мэйсян невольно думала о доме. В родовом поместье тоже был большой сад. Она как будто снова слышала, как звенит материнский голос, видела отца, сидящего с книгой в тени деревьев, младших братьев, что бегали наперегонки по тропинкам. Но в отчий дом она уже никогда не вернётся, став наложницей императора…

Девушка свернула к пруду. И вдруг заметила у самой кромки воды женскую фигуру.

Кто мог оказаться здесь в такой ранний час?

Женщина стояла спиной, но сразу было ясно, что это не служанка пришла покормить рыб. На ней было тяжёлое одеяние из золотистого шёлка, расшитое пионами и фениксами; волосы убраны в сложную причёску, украшенную золотой диадемой и шпильками с нефритовыми подвесками, которые при каждом движении тихо покачивались и звенели.

Лишь однажды, на смотре наложниц, Мэйсян видела императрицу издалека, но никогда так близко. Она уже хотела бесшумно удалиться, когда женщина вдруг обернулась.

— Простите, Ваше Величество, я не знала, что вы здесь… не хотела потревожить ваш покой, — Мэйсян почтительно поклонилась.

Но, вместо того чтобы пожурить непрошеную гостью или отослать её прочь, императрица вдруг спросила:

— Ты здесь недавно? Скучаешь по дому?

— Скучаю, Ваше Величество. Но дворец так ярок и прекрасен! Мне здесь нравится! Все очень добры ко мне…

Она побоялась показаться неблагодарной. Ведь оказаться в императорском гареме — для любой девушки великая честь.

— Благодарность и тоска не противоречат друг другу. Даже в золотой клетке птица помнит лес, где впервые взмахнула крылом, — Императрица едва заметно улыбнулась, будто прочитав мысли Мэйсян.

— Слушай меня внимательно, дитя, — продолжила она. — Когда увидишь чашу, расписанную красными пионами, не пей из неё.

Мэйсян широко раскрыла глаза.

— Ваше Величество… что вы хотите этим сказать?

— Утренний чай должен дарить силы, а не забирать их.

С этими словами императрица медленно удалилась вглубь сада, оставив девушку в полном недоумении.

Мэйсян, обескураженная странным предупреждением, тихо вернулась в свои покои.

Вскоре вошли служанки с утренним угощением на лаковых подносах. Всё выглядело как обычно. Но только до тех пор, пока на стол не поставили фарфоровый чайник и чашу. Яркие красные пионы распускались на белой глазури.

— Госпожа, ваш чай, — склонившись, сказала служанка, подавая чашку на маленьком подносе.

Мэйсян привычно протянула руку.

«Когда увидишь чашу, расписанную красными пионами, не пей из неё».

По пальцам пробежала мелкая дрожь, рука будто бы перестала слушаться — чашка выскользнула из пальцев. Полетела вниз, ударилась о край стола — во все стороны полетели прозрачно-янтарные искры капель — отскочила, гулко ударилась о пол и разлетелась на мелкие осколки. Лужица чая между фрагментами красных цветов показалась Мэйсян похожей на кровь, и в отражении мелькнул отблеск золотистого шёлка, вышитого пионами и фениксами.

Девушка моргнула — и виде́ние исчезло. Просто лужица чая на полу, отразившая лучи утреннего солнца.

Несколько капель упали на серебряный нож для фруктов, оставив на нём тёмные пятна.

Служанка, заметив это, вдруг вскрикнула:

— Госпожу хотели отравить!!!

Так обычно проверяли еду при дворе, серебряной иглой. Оно всегда темнело при соприкосновении с ядом. Еду, предназначавшуюся наложницам, проверили ещё на кухне. А вот про чай никто и не подумал.

Слуги тут же в ужасе попадали на колени.

— Госпожа! Эти ничтожные ничего не знали! Мы лишь принесли еду!

Мэйсян сидела неподвижно, рука так и застыла в воздухе, пытаясь удержать уже невидимую чашку. В висках загрохотало, будто боевые барабаны заглушили все мысли, кроме одной, ритмично отбивая: откуда — та женщина — знала про яд?!

Вести о произошедшем в покоях Мэйсян разнеслись по дворцу быстрее ветра и дошли до самой императрицы, а вскоре и она сама явилась, и не одна: позади семенила свита из евнухов и её личных служанок.

— Что за шум?

Один из евнухов, не смея поднять головы, поспешно поведал о случившемся. Императрица выслушала молча, лишь лёгкая тень пролегла меж бровей.

В это время Мэйсян украдкой подняла взгляд — и сердце её пропустило удар.

Золотой шёлк. Нефритовые подвески. Диадема с фениксами. Величественная, безупречная императрица…

Но это была совершенно не та женщина, что встретилась ей у пруда!

***

На рассвете следующего дня Мэйсян снова вышла на прогулку в сад. Она остановилась у того же самого пруда, невольно озираясь в поисках женщины в золотых одеждах.

Нынешняя императрица, с которой ей удалось познакомиться ближе после происшествия с ядом, совсем не была на неё похожа. Но тогда… кто же она такая?

Золотистые рыбки, что играли в воде, не могли дать ответа. Мэйсян уже собиралась уйти, когда вдруг услышала тихий звон — словно нефритовые подвески качнулись в тишине.

Девушка резко обернулась — и никого не увидела. Только хризантемы склонились в коротком поклоне от порыва ветра.

На обратном пути, проходя мимо кухни, она невольно услышала болтовню служанок, занятых готовкой.

— … когда четыре наложницы внезапно умерли. Не просто так устроили смотрины!

— Ах, особенно жаль госпожу Синь…

— Но как новенькой-то повезло! Если бы не уронила чашку, стала бы пятой…

— А правда ли, что перед смертью те наложницы видели её? Прежнюю императрицу Жуйлин! И каждый раз после этого случалось несчастье!

— Тише, не произноси это имя вслух! Небо не зря покарало её! Убивала при жизни, и после смерти не успокоилась… Стала мстительным духом…

Служанки замолчали, услышав шаги, но Мэйсян быстро прошла мимо, даже не взглянув в их сторону.

Её вдруг посетила странная, даже дерзкая, мысль: что если призрак являлся не за тем, чтобы убить, а чтобы спасти? Но другие наложницы не придали значения предостережениям.

Пусть об императрице Жуйлин говорили, что она была злой и коварной, но разве не могут даже самые тёмные души искать искупления? Быть может, её мрачная слава скрывала, что ей всего лишь было нужно, чтобы хоть один человек услышал её слова без страха и поверил…

С тех пор Мэйсян часто приходила в сад и долго стояла у пруда. Но ту женщину в золотых одеждах она больше никогда не видела.