Замри

Глава 1

Мы тонем. Тонем в этой бездонной пучине. Никто не знает, когда прервётся наша агония. Никто не скажет, чем мы заслужили это. Остаётся просто смириться.

И тонуть дальше.

– Рыба! – Радостный возглас Гришки вывел Савелия из раздумий. – Не везёт тебе сегодня! – Он помахал перед собой последней костяшкой домино и многозначительно глянул на «коллекцию» соперника.

– А я и не спорю, – меланхолично буркнул Савелий, сгребая костяшки в кучу. Он не любил эту игру и садился за неё только потому, что не хотел расстраивать друга. Были бы карты – рубились бы в карты. Но и такой мелочи в доме нет. А коробка с домино случайно нашлась в куче хлама, завалявшегося в подвале. Какое-никакое, а всё ж развлечение. Хоть что-то, что способно отвлечь, пусть и ненадолго, от холодной серой действительности.

– Ещё? – предложил Гришка.

– Как хочешь.

По поблекшим от времени рваным обоям ходили дрожащие тени – словно кривая проекция реального мира, выраженная через призму чёрного уродства. Единственным источником света здесь была вонючая керосиновая лампа. На полу валялись обрывки газет, какие-то тряпки, мотки цветных проводов. В углу красовалось древнее прохудившееся кресло. Под единственным столом, за которым разместились игроки, лежал и скучал пёс. По виду овчарка, хотя кто его поймёт, породистая ли псина или нет. Не у кого спросить.

Хлопнула дверь в коридоре, и Гришка отвлёкся, пошёл встречать домашних. Савелий всегда дивился этому: как в этом беспросветном кошмаре, что мы зовём реальностью, можно было сохранить нормальную семью? Оказывается, можно.

Пёс, поведя ушами, открыл глаза, обернулся в сторону коридора, затем ткнулся хозяину в колено.

– Свои, Макс. Свои, – успокаивающе сказал ему Савелий, потрепав по шее.

Пёс грустно выдохнул и уложил голову поверх лап. Из коридора послышался низкий голос Петрухи – Гришкиного сына. Парню было лет тринадцать, а он уже вымахал так, что стал выше отца. Петруха влетел в комнату, кинул рюкзак в кресло.

– Здрасть, дядь Сав! – быстро поздоровался он и погладил Макса. Пёс стоически стерпел.

– Привет, киндер. Как в школе дела?

– Да! – пренебрежительно отмахнулся пацан. – Всё как всегда.

– Пятёрки есть? – продолжал допытываться Савелий. Краем уха он уловил, как в коридоре Гришка общался с супругой. Что-то они опять не поделили. Или здесь всё проще? Ну, да, Мария не любит, когда к мужу приходят старые друзья. Знает, что во время таких встреч случается. Не так-то просто найти бухло в этом сраном городе, но Савелий знал места, а Гришка был гостеприимен от природы. И хоть он не буянил, когда был навеселе, но как муж – становился бесполезен.

– Пятёрки теперь не ставят, – ответил между тем Петька, собираясь идти по своим делам.

– Погодь, у меня тут есть кое-что, – подозвал его Савелий. – Только батьке не говори.

И он вынул из своей сумки, лежавшей на полу, душистую плитку шоколада, предусмотрительно и бережно обёрнутую в блестящую фольгу. Большущая редкость, если честно!

– Спасибо, – пискнул Петруха, принимая подарок и, воровато оглядываясь, пряча его в рюкзак. Улыбка у него в этот момент была какая-то особенная, чистая, детская.

– Ну ступай.

В дверной проём заглянула Мария. Посмотрела на Савелия. Затем медленно опустила недовольный взгляд на пса.

– Добрый вечер, – кивнул ей Савелий, но женщина молча скрылась в коридоре, не удостоив гостя приветствием.

– Опять эту псину в дом пустил, – послышались полные укора слова.

– Ай, не начинай! – повысил голос Григорий. – Там и так натоптано. А пёсик хороший, не блохастый.

– Ты уже принял? – пошла в наступление супруга.

– Да я Савку тридцать лет знаю!.. – завёл обычную песню хозяин дома, но, видимо, скиснув под взглядом спутницы жизни, признался: – Ну, пропустили по одной. И чё терь? Нельзя, что ли?

– Да пошёл ты, делай, что хочешь, – обречённо вздохнула Мария.

– Эй, ты куда?

– Отстань!

– Маш!

Гулко хлопнула входная дверь.

Савелий вздохнул, поёрзал на месте, ощущая привычную неловкость, потёр ладонями колени и решительно поднялся с места.

– Пошли и мы, Макс, – сказал он собаке. – Засиделись мы тут.

Он подхватил сумку и направился к выходу. Пёс засеменил следом.

Раздался телефонный звонок. Гришка, похоже, помчался жену догонять. Петька заперся на кухне, и к трубке не спешил. А телефон всё трезвонил. Старенький такой телефон. Искровой. Советский. С барабаном. Такими лет семьдесят назад пользовались. Ну, а теперь, когда в городе нет электричества, новые навороченные аппараты оказались бесполезны, так что пришлось невольно возвращаться в прошлый век.

Искровые телефоны. Керосиновые лампы. Заношенные джинсы.

Цивилиза-а-ация…

Макс негромко тявкнул, утомлённый раздражающим трезвоньканьем, и Савелий поднял трубку.

– Алло?

– Савушка, не ожидала! – раздался с той стороны молодой женский голос. Это Алиса, и если она звонит, значит, намечается денежное дельце. – Добрый вечерок.

– Добрый.

– А где же Гриша? – поинтересовалась женщина.

– Не может подойти, – не стал вдаваться в подробности Савелий. – Может, и я сгожусь?

– Не фамильярничай, старый пердун! – резко, но не грубо отрезала Алиса. – Знаю я, как вы вечера проводите. Если уж ты там затесался, значит, Гриша уже никакой.

– Очень даже какой, – попытался заступиться за друга Савелий, но услышал смешок.

– Да брось. Тут серьёзный подход нужен. А вы, голубчики, пролетаете!..

– Погодь! Я ж серьёзно. Ну, пусть Гришка не может выйти, так я ж могу…

– Да? Ладно, поверю на слово. – Алиса заговорила тише, но в то же время из её голоса исчез несерьёзный тон. – Сегодня в полночь. Где обычно.

– Понял.

– Пароль «Не жалуюсь». Только учти, сегодня будет новенький, он тебя в лицо не знает. Не болтай там лишнего.

– За кого ты меня принимаешь? – обиделся Савелий.

– Хороший мальчик. Ну, тогда до скорого. А Грише не говори о звонке. А то увяжется.

– Как прикажете, дамочка.

– Сказала же, не фамильярничай. Всё.

Она сбросила вызов, и Савелий неприязненно цыкнул.

– До свидания, – медленно проговорил он, кладя трубку на место.

Макс вильнул хвостом и прошмыгнул в тёмный коридор. Савелий двинулся было следом, но спохватился и вернулся к столу, где остались разбросаны костяшки домино, стояла опустошённая наполовину прозрачная бутылка без этикетки и высилась чадящая керосиновая лампа.

Вот так оставишь керосинку без присмотра, а потом спохватишься, да поздно будет. С огнём шутки плохи.

Савелий медленно повернул вентиль, и в комнате воцарился мрак. Если бы не зашторенный проём окна, выбираться пришлось бы вслепую.

Мелькнул свет: это Петька вышел со свечкой, услышав возню собирающегося гостя.

– Уходишь, дядь Сав?

– Ага.

– Я закрою.

– Отец с матерью сейчас придут, стучаться будут.

– Ничего, схожу ещё раз.

Савелий пожал плечами и вынырнул на лестничный пролёт, пропихнув вперёд собаку. Гришка с Марией обнаружились внизу на улице. Они молча стояли под козырьком, обнявшись и не замечая ничего вокруг. Стоял ранний вечер. Неба не было видно. Всё застилала пелена зыбкой водной пыли. Похоже на туман, только противней.

Савелий и Макс бесшумно прошмыгнули мимо влюблённых и двинулись в сторону своего куда менее гостеприимного жилища.

Улицы выглядели пустыми. В редких окнах горели дрожащие огни. Посреди дороги навечно застыл пасхально-красный трамвай с выбитыми окнами. Сколько он тут простоял, Савелий уже и не помнил. Вдоль обочины изредка попадались машины со снятыми покрышками и ржавыми дверцами. Всюду мусор, разруха, запустение.

Это и есть Счастье.

Смешно и горько одновременно! Счастье! Так называется это Богом забытое место. Некогда здесь проживали тысячи человек. А сейчас? Трудно сказать, сотни четыре наберётся хоть?

В Счастье есть поликлиника, но нет больницы. Работает всего одна школа с пятью преподавателями. Детей здесь мало. Многие разъехались кто куда. Оставшиеся взрослые работают либо на заводе, либо на стройке электростанции в ста километрах отсюда. Старики сидят по домам, ожидая конца.

Савелию в своё время в работе отказали. Он рвался и на завод, и на стройку. Тщетно. Всё занято. Мест нет. Убогая пенсия в семьдесят американских долларов – вот и всё, на что можно рассчитывать. И крутись, как хочешь.

Вот Савелий и крутился. То он, то Гришка, а то и оба вместе выходили иногда на одно несложное вроде бы дельце. Всего-то и надо, что встретить кой-какого человечка, забрать у него то, не знаю что, и отнести по указанному адресу. Всего делов. Главное, патрулям натовским не попасться, но это не сложно. А в награду – пятьдесят баксов за прогулку по болоту и обратно. Три-четыре раза в месяц так прогуляешься, и вроде можно жить. Купить себе картошки. Раздобыть сигарет. Разжиться дорогущим, но таким дефицитным и желанным шоколадом. Максу тоже пища хорошая не помешает. Пёс он молодой, три года всего. И аппетит – дай боже!

Иногда Савелий задавался вопросом, почему Макс от него не сбежит в поисках лучшей жизни. Порой даже готовил себя к тому, что когда-нибудь Макс обязательно убежит, когда жрать совсем нечего станет. Но вообще, если честно, пёсик смышлёный был.

А вот и дом. Двухэтажная кирпичная коробка с просторными, но холодными и, в большинстве своём, пустыми квартирами. В подъезде темно и страшно, но пёс смело заскочил внутрь, значит, опасаться некого. Первый этаж, первая дверь слева. В темноте звонко загремели ключи. Старый замок поддался со второй попытки. Скрипнула дверь. И снова хлопнула. Внутри – так же холодно, как снаружи.

Савелий чиркнул спичкой и зажёг предусмотрительно оставленную на полочке свечу. Бросил сумку в единственной комнате. Прошёлся в ботинках на кухню и насыпал в миску, стоявшую на полу, собачьего корма. Макс посмотрел на угощение, но есть не спешил. Настроения нет, понятно.

Мужчина медленно осмотрелся, пытаясь понять, что ему нужно и что необходимо сделать в первую очередь. Выспаться перед ночной вылазкой уже не получится. Выходить надо через час, какой уж тут сон. Но хотя бы в сортир сходить – это не помешает.

Вот спасибо Максу, не стал вслед за хозяином лезть. Деликатная псинка.

Ободок унитаза обжёг пронзительным холодом. От свечки, поставленной на полу, почти никакого проку. Пламя качается от неровного шумного дыхания. Коленки дрожат, бёдра покрылись пупырышками. От натуги сводит скулы.

Блин, как же холодно и оттого больно! Но это лучше, чем облегчать душу в чистом поле. Какой идиот, кстати, додумался назвать поле чистым? А сам-то хорош, нашёл, о чём задуматься!

Где тут газетка припасённая? Может, пишут о чём-то интересном? Ай, ничего не разглядеть. Бумага серая, выцветшая, чуть влажная. Но, опять же, это лучше, чем лопухом подтираться.

Савелий, сделав дело, сполоснул руки холодной водой, немного потерзав слишком жирное и липкое хозяйственное мыло. На выходе из ванной чуть не споткнулся об улёгшегося посреди коридора Макса.

Прошаркал в комнату, стащил ботинки. Надел дополнительную пару носков. Переоделся в водонепроницаемый комбинезон цвета хаки. Напялил высокие резиновые сапоги. Дотянулся до небольшого старого рюкзака, закинул внутрь печенье и термос с остывшим чаем. Поискал взглядом удочку и вспомнил, что она стоит в коридоре у входной двери.

Успокоился. Прилёг на диванчик. Прикрыл глаза. И чуть было не проспал всё на свете.

Макс, умница, разбудил хозяина вовремя. Огонёк свечи успел оплавить треть своего воскового пьедестала. Быстрый взгляд на наручные часы: без пяти минут десять. За окном – темнота.

– Пора, мальчик, – кряхтя, сказал Савелий, поднимаясь с дивана. Собака засуетилась вокруг, предвкушая большую прогулку. Ей-то, животине, это даже в радость.

Мужчина ощупал себя в темноте, пытаясь припомнить, ничего ли не забыл. Невесело усмехнулся.

– Белое не надевать, обтягивающее не носить. И самое главное – не танцевать…

Рюкзак на плечо, удочку в руку. Укрыл коротко бритую макушку мятой панамой. Потрепал по загривку пса – успокоить и самому успокоиться.

Перекрестился и выдохнул:

– С Богом.

***

Мордой в грязь. Лежишь, ждёшь непонятно чего. Мерзко и противно.

Поначалу-то всё вроде шло как обычно. Тихо вышел из дома. Повстречал патруль натовцев. В городе комендантский час, но солдатики попались добрые. Им тоже холодно, и радости от прочёсывания пустых тёмных улиц они, понятно, не испытывают. А потому сидят в своём джипе, временами перебрасываясь ничего не значащими фразами.

Савелий сам к ним подошёл. Внаглую. Сказал, что идёт домой. Стрельнул сигаретку. Пошутил о чём-то невесомом. И был таков.

А затем… Затем привычная дорога. Через дворы и заборы. Прямёхонько вдоль оврага. Затем по мосткам, перекинутым через обмелевшую канаву. Дальше через рощу. Потом по болоту.

А там уж и озеро, где на берегу можно отыскать приметную бетонную плиту, с которой удобно рыбачить. Сел, закинул удочку, закурил. Если и наткнётся на него патруль, что маловероятно, всегда можно сказать, что заснул за любимым делом. С кем не бывает.

Макс побегал где-то по кустам и вернулся мокрым. Шерсть у него на брюхе скаталась сосульками, с которых обильно капала вода. Пес, не отряхиваясь, улёгся подле хозяина и мирно засопел, делая вид, что спит.

Поймать в этом озере рыбу довольно сложно. Попадается что-либо редко. Рыба здесь мелкая, а вода неприятная, затянутая тиной. Гришка как-то упомянул какое-то заумное слово. Как же его?.. А, эвтрофикация, во! Что сие означает, Савелий не имел ни малейшего понятия, но подозревал, что это нечто плохое. В общем, хреновенькое такое озеро.

Воду, надо полагать, немало портила и секретная лаборатория по производству и изучению хрен-знает-чего. Лаборатория находилась на противоположном берегу в нескольких километрах от точки встречи. Люди работали там день и ночь. Может, даже жили там, кто знает. Но временами кое-какому сотруднику, работавшему в ночную смену, удавалось улизнуть во время своего ночного обеда и протащить сквозь одному ему известные лазейки небольшой чемоданчик, содержимое которого мало интересовало Савелия. Его дело было доставить чемоданчик до города, в то время как сотрудник лаборатории должен был успеть вернуться, пока его отсутствие не перестало быть тайной.

Такая вот нехитрая махинация.

Сотрудник прибыл на надувной вёсельной лодке как раз около полуночи. Как и сказала Алиса, человек был новый, не знавший Савелия в лицо. Он остановил лодку напротив бетонной плиты, где расположились человек с собакой, и негромко поинтересовался:

– Как рыбалка?

– Не жалуюсь, – назвал пароль Савелий. Незнакомец кивнул, медленно наклонился, порыскав руками по дну лодки, и бросил Савелию небольшой пластиковый чемоданчик. Затем также молча развернул лодку и поспешил назад, откуда приплыл.

Чемоданчик был нетяжёлый. Внутри ничего не звенело, не брякало. Что там может быть внутри? Наркотики? Нанотехнологии? Лекарство от рака?

– Не наше собачье дело, – хмыкнул Савелий, пряча заветную вещь в сумку. Макс вскочил на ноги и привычно засеменил к болоту.

И вроде бы всё шло как обычно, да только над топкой равниной внезапно возникло свечение, и Савелию пришлось шлёпнуться мордой в грязь и изобразить собой кочку.

– Сюда, Макс! – громким шёпотом приказал он псу. – Лежать! Замри! Вот так, молодец, мальчик.

Собака послушно застыла рядом.

Свечение меж тем приближалось, и стало различимо гулкое стрекотание. Появилась беспилотная хреновина с четырьмя пропеллерами, одетыми в тонкие чёрные ободки. Натовская игрушка, прочёсывавшая местность. Размером не крупнее Макса, вещица была чрезвычайно опасна: ей, чтобы оценить ситуацию и отправить сигнал патрулям, хватит и доли секунды. А потом беги, не беги, всё равно поймают и заставят объяснить, откуда в сумке взялся сей дивный чемоданчик. И отговорка «Нашёл» не поможет. Потому что не поверят.

Савелию всего лишь раз доводилось видеть эту летающую штуковину воочию. И новая встреча его не обрадовала.

Механический наблюдатель пролетел в двадцати метрах от замершего человека и устремился дальше по своим делам. Временами он возвращался, прочёсывая местность, но Савелию по-прежнему удавалось оставаться незамеченным. То ли программа у железяки сбилась, то ли окуляры запотели. То ли просто везло.

Лежать пришлось долго. Не меньше часа провёл Савелий на холодной земле, растянувшись на брюхе и уложив голову на перекрестие рук. Очень хотелось справить малую нужду, но нельзя. Макс лежал рядом, и, казалось, даже не дышал.

Над болотом поднялся туман, и стало как будто чуточку светлей.

– Грязная вонючая трясина, – не то вслух, не то мысленно пожаловался Савелий, горько досадуя о своём нынешнем положении. – Скорей бы уже домой…

– Ты не прав, здесь прекрасно, – голосом Савелия ответил ему Макс, не поворачивая головы. Ответил, опять же, не то мысленно, не то вслух. То ли сон, то ли явь, кто поймёт?

– Здесь остановилось время. Звёзды гаснут. И от нас ничего не останется, – продолжил размышлять человек.

– И в этом прелесть, – не разделил его досады пёс. – Мир устал идти от простого к сложному. Теперь всё будет наоборот.

– Я вытяну. Я выдержу. Я выберусь отсюда, – пообещал человек темноте.

– Ты обманываешь сам себя, – безжалостно констатировал пёс.

Стрекот маленьких винтов раздался так близко, что вывел Савелия из накатившей дрёмы. Тонкий луч прожектора скользнул в слепом поиске всего в паре метрах и двинулся дальше.

Да когда же это кончится?!

Но вот, наконец, стрекотание отдалилось, окончательно стихло и больше не возвращалось. Выждав ещё полчаса, Савелий осторожно приподнялся, внимательно огляделся по сторонам и с трудом выпрямился, ощутив боль в затёкших конечностях.

– Всё, мальчик. Вставай, – велел он псу. – Отмучались. Пора за денежками.

Пёс, как и ожидалось, не ответил.

***

В это здание не пускают кого попало. Но если зайти с чёрного хода и сказать пару правильных слов охраннику, то тебя пустят внутрь. Обогреют. Могут чаю налить. Это одно из немногих мест, где горит электрический свет. Собственный генератор, как-никак.

К удивлению Савелия Алиса спустилась к нему сама. В сопровождении телохранителя, разумеется. С чемоданчиком гость расстался ещё на входе, а потому ожидал, когда ему выдадут честно заработанные деньги.

Пятьдесят долларов – невысокая плата за риск, но и такие деньги на дороге не валяются. Как говорится, бери, что дают, и помалкивай.

– Савушка, ты молодец, – без предисловий похвалила гостя Алиса, приветливо улыбнувшись.

– Стараюсь, – застенчиво потупился Савелий, придерживая Макса за ошейник.

А ведь хороша девка! Эффектная стройная блондиночка в лёгкой блузке, деловом пиджачке, аккуратной юбочке и в туфельках на каблуках. Лицо приятное, доброе. Глазки игривые.

– Ничего, что я поздно? – промямлил Савелий.

– Мы ждали тебя ещё позднее, – сказала Алиса и поведала: – У натовцев сигнал тревоги, всю окраину оцепили, везде их беспилотники шмыгают. Так что ты – молодец.

– Чего это они всполошились?

Алиса пожала плечами. Требовательно кивнула телохранителю, и тот протянул хозяйке пачку сигарет. Достал зажигалку, дал прикурить.

Савелий сглотнул.

– Как тебе новенький? – поинтересовалась девушка, выдохнув ароматный дым.

– Да ничего. Немногословный. Морда неприятная: кирпич кирпичом. Хотя, там темно было… А что? Думаешь, подставной?

Алиса отрицательно покачала головой.

– Рано пока думать. – Её голос неуловимо изменился. – Ты не заглядывал в кейс?

– Нет, конечно! За кого меня держишь!

– И не интересно? – лукаво глянула она на собеседника.

– Наше дело маленькое, – твёрдо ответил Савелий, давно про себя решивший, что лучше от чужих секретов держаться подальше.

– Хороший мальчик, – одобряюще кивнула Алиса.

Гость мысленно усмехнулся. Он ей в отцы годился, а она то мальчиком назовёт, то старым пердуном. А не такой уж и старый! Ещё и пятидесяти нет!

«Скоро будет», – мысленно пообещал ему Макс, и Савелий невольно скосил взгляд на пса. Опять померещилось, что ли?..

Надо бы себе какие-нибудь таблетки приобрести от нервов.

– Кошелёк, – между тем снова обернулась девушка к телохранителю. Тот покорно раскрыл перед ней бумажник, и тонкие девичьи пальчики извлекли на свет две новёхонькие купюры с изображением Улисса Гранта. Сто долларов. – Держи. – Она передала деньги Савелию. Сама передала, не через чьи-то руки. О чём-то это, пожалуй, говорит.

– Премного благодарен, – сказал Савелий, пряча банкноты в карман. – А почему две?

– Могу забрать обратно, – равнодушно заметила Алиса.

– Да я не возмущаюсь, что ты! – Мужчина замолчал, задумчиво разглядывая девушку, а потом, набравшись наглости, с улыбкой предложил: – Слушай, раз уж я теперь при деньгах, может, поужинаем?

Алиса сперва оторопела от неожиданности, а потом звонко рассмеялась.

– Ну ты и прелесть! – признала она, смеясь. И, немного посерьёзнев, добавила: – Прости, но шустрики не в моём вкусе.

– Так это, всем известно, девки любят не за белое лицо.

– Пошляк, – беззлобно сказала Алиса, убрав за ухо сбившуюся прядь.

Повисло неловкое молчание, и Савелий решил, что малость переборщил с фамильярностью. И лучше тогда уж поскорее убраться с глаз долой.

– Ладно, – вздохнул он. – Пойду я, пожалуй. Сигареткой не угостишь напоследок?

– Конечно, – кивнула девушка и опять же сама дала ему сигарету. Телохранитель как стоял равнодушным шкафом, так и продолжал стоять. Его лицо, лишённое собственного мнения, осталось непроницаемым. Он проводил сосредоточенным взглядом удаляющегося мужчину с собакой, чувствуя, как постепенно спадает напряжение. Гость ему не понравился. Собака тоже. – Хороший мужик, – сказала, не глядя на своего стража, Алиса. – Даже жаль его.

Её верный спутник вопросительно приподнял бровь, но девушка, мельком глянув на него, ничего не стала объяснять.

Мало ли что.

***

Савелий с Гришкой одновременно опрокинули по рюмке и стукнули ими об стол. Крякнули. Савелий хрустнул душистым огурчиком. Григорий втянул в себя аромат вяленой рыбки. Затем снова заполнил рюмки водкой, принесённой гостем.

Они сидели в той самой комнате, где недавно бились в домино. Петька сидел в кресле с учебником. Мария ещё не вернулась с работы. Макс лежал под столом.

Савелий завозился, достал из кармана купюру в пятьдесят долларов и прихлопнул её ладонью перед собой, пододвинув в сторону друга.

– Вот, – твёрдо и почти внятно сказал он. – Забирай. Твоё.

– Ну что ты, как не знаю…

– Бери-бери. – Савелий чистосердечно постучал себе кулаком в грудь. – Ты пойми, она же тебе звонила. Тебе. А вышел я. Вместо тебя. Да?

– Ну и что? – не сдавался Гриша.

– А то! – Савелий покачал в воздухе указательным пальцем. – У тебя семья. А у меня нет. Ты в ответе не только за себя, так что засунь поглубже свою гордость и возьми деньгу. Вот!

Гришка долго ломаться не стал, и, признав правоту приведённых собеседником доводов, спрятал купюру в кармане. Затем обернулся к отпрыску, с которым должен был сегодня позаниматься математикой, и требовательно махнул рукой.

– Пётр! Подойди.

Петька мученически закатил глаза, устало вздохнул и, отложив учебник в сторону, приблизился к столу.

– Вот этот человек, – заплетающимся языком сказал Гришка, указав пальцем на Савелия, – мой самый лучший друг. Суперский мужик! Я его тридцать лет знаю. И всегда мы были друг с др-ругом честными. Ты понял?

– Понял, – понуро опустив голову, отозвался сын.

– Что ты понял? – тут же поинтересовался у него отец.

– Надо быть честным, – терпеливо разъяснил юноша.

– Вот, молодец. – Гришка притянул сына к себе и чмокнул его в макушку. – Ну ступай, учись дальше.

Отпрыск не замедлил воспользоваться этим указанием и отдалился от стола.

– Выпь…– ик! –…ем ещё!

Савелий кивнул, поднимая рюмку. Гришка, запрокинув голову, влил в себя очередную порцию, однако гость не спешил последовать его примеру. Вместо этого он отхлебнул немного, подержав терпкий напиток во рту, и сделал короткий глоток. Глубоко вдохнул, застыл на мгновение и выдохнул этиловым облачком. И, глядя на сидевшего напротив размякшего друга, негромко запел:

– Во-о суббо-Оту-у, день нена-Астны-ый,

Нельзя в по-Оле-е, нельзя в поле работа-ать…

Эй-ех. Нельзя в поле работа-ать…

Нельзя в по-о-олюшке

Ра-або-отать,

Ни боро-онить, эх,

Ни боронить, ни пахать…

***

– У тебя опухшее лицо. – Слова матери как наждак по горлу. Сразу хочется куда-нибудь спрятаться.

– Я тебе тут вафли принёс, какие ты любишь, – пытаясь говорить ровно, произнёс Савелий, поставив сумку на столик.

– Водку пил, – обвинительным тоном констатировала мать. Савелий опустил взгляд.

Он редко посещал эту палату. Чтобы добраться до больницы, надо полтора часа трястись в поезде. И это только в одну сторону. Билеты нынче дорогие. Макса надолго тоже оставлять нельзя, пришлось с собой брать, на поводке держать, а он этого не любит.

Матери уже за семьдесят. На ней белая ночнушка. Она сидит в жёстком кресле, одну руку положив на подлокотник, а другой придерживая старую трость.

На столике горела одинокая свечка, издававшая специфический церковный запах. Вот ведь как: даже в больнице электрического света хватает только для операционных. Зато здесь много отдельных палат. Ну, правильно. Нет людей, нет больных. Да и откуда им взяться…

– Собакам сюда нельзя, – однотонно пробубнила мать, покосившись на улёгшегося в дверном проёме Макса.

– Нас никто не остановил, – пожал плечами Савелий, разбирая сумку и выкладывая продукты.

– Зачем ты столько принёс? – глухо звучит голос женщины.

– Тебя тут, небось, не очень-то кормят, – заметил ей сын.

– Какая разница? – последовал равнодушный ответ. – Скоро мы все уйдём. Скоро от нас останутся лишь тени.

Савелий медленно обернулся, боясь смотреть в глаза той, что почти полвека назад дала ему жизнь. На коленях женщины лежала большая книга в тканевом переплёте. На обложке название: «Ворошиловград». Мужчина помнил эту книгу. В ней были цветные иллюстрации города, которого уже нет. Города, который погиб под другим именем. Хотя это-то как раз и не важно. Этот город сгорел, сгинул, был сметён силой, от которой не существует защиты. И теперь вместо него зияет радиоактивная воронка, обрамлённая кольцом руин.

– Весь этот мир, – убеждённо сказала мать, – одно большое кладбище. Всюду могилы. В домах, в глазах, в душах – погребальные плиты. Мы обречены рыть могилы, чтобы стать землёй.

Савелий нервно выдохнул.

– Тебе плохо? – осторожно спросил он.

– Ты тоже там будешь, – пообещала мать, проигнорировав вопрос. – Да ты уже там. И никакая водка не отсрочит твоё падение. – Она впервые внимательно всмотрелась в его лицо. – В доме, где ты дожидаешься краха, есть пыльный стенной шкаф. Там внутри, на полке, стоят портреты в рамочках. У них чёрные скорбные уголки. Они давно не видели света. Пока не поздно, раскрой этот шкаф. Вынеси их на свет. Всмотрись в их лица. Обещай мне. Сделай это.

Савелий молча постоял, кусая губу, а затем направился к выходу.

– Надеюсь, тебе станет лучше, – сказал он.

– Никогда не надейся, – склонив голову, вздохнула старуха.

Мужчина, сжав кулаки, вышел сквозь всегда открытый дверной проём и направился к лестнице. Макс поспешил следом, но некое предчувствие заставило его остановиться и обернуться. В палате, из которой они только что вышли, погас свет. Из дверного проёма смотрела тьма. Оттуда не доносилось ни звука.

Словно эта комната была кем-то стёрта. Вычеркнута из этого мира. Поглощена пустотой, так, словно человека, оставшегося там, никогда не существовало.

Возможно, это и было так. Возможно.

***

– Вчера я слышал, как играла скрипка, – воодушевлённо поведал Гришка, глядя куда-то вдаль. В темноте не было видно его лица, только мелькал огонёк на конце сигареты. – Это было так странно: музыка лилась по пустым улицам. Её не слышала ни одна живая душа. Непонятно, кто её играл и для кого. Но словно всё вокруг стало другим, и мне вспомнилась та, другая жизнь. Когда мы были ещё юными, когда перед нами были открыты все пути-дороги. Ты помнишь?

Савелий помнил.

Они сидели на впечатанной в береговую кромку бетонной плите. Перед ними раскинулись безмятежные воды умирающего озера. Гришка был трезв как стёклышко. Но, в отличие от хмурого друга, его тянуло высказаться, ему не терпелось что-нибудь сделать.

– Кстати, спасибо тебе ещё раз за тот полтинник. Правда, очень выручил.

– Сколько можно вспоминать? – насупился Савелий, изображая равнодушие.

– Если б не эта деньга, я бы… Я даже не знаю…

– Кто о чём, а еврей про деньги.

Гришка гордо вскинул подбородок.

– Но-но! Я бы попросил! Тем более что у евреев национальность по материнской линии передаётся. А не по отцовской. Вот так-то!

Савелий на это ничего не сказал. Ему было холодно и зябко.

Весь мир, размышлял он, это большой замёрзший унитаз. Вроде и можно его разогреть, сделать лучше, а времени всё равно нет, и приходится спешить, подталкиваемый в спину необходимостью, только для того, чтобы получить свежую порцию боли, холода и мучений. И никак иначе.

Время ползло неспешно, подкармливая нетерпение. Сегодня человек на лодке должен доставить сразу два чемоданчика, и друзьям придётся пробираться в город разными путями. Так сказать, стремиться каждому к своему Счастью.

– Все чего-то тырят. Везде, – продолжал разглагольствовать Гриша, закуривая по новой. – С работы, со стройки, из магазина. Отовсюду тащат. Кажется, что это плохо. А задумаешься: а как иначе-то? Жить-то как? На что?

– Чего это ты вдруг? – хмуро спросил Савелий.

– А грешно потому что! Не смейся. Сам знаю, что ещё не раз приду сюда. Прибегу. Перетащу. И получу за это плату. Потому, что семья. Потому, что нечего жрать. Потому, что иначе в петлю. Хоть вой. А всё равно что-то душит и гнобит.

– Постарайся об этом не думать.

– Я стараюсь, – пожаловался Гриша. – Не получается! А знаешь…

– Тс! Кажись, плывёт.

– Где?

Действительно, скоро к двум курьерам приблизилась лодка, и коренастый лодочник спросил:

– Как рыбалка?

– Как в жопе палка! – хором выдали новый пароль друзья.

– Тише, придурки! – шикнул на них лаборант и бросил на берег заветные пластиковые чемоданчики. Сразу развернул лодку и погрёб обратно, недовольно глядя на оставшихся на берегу людей.

Кейсы тут же были спрятаны в сумки. Друзья встали, отряхнулись и неспешно направились к болотистой низине. Макс бежал рядом, виляя хвостом и высунув язык.

– Ну что? – спросил Гриша, остановившись на краю поля. – Увидимся в городе.

– Да, давай. Удачи тебе.

– И тебе.

Они разошлись, не глядя друг на друга. Савелий хмуро брёл знакомой дорогой. Рядом послушно семенил пёс. Хотелось поскорее сделать дело, вернуться домой и упасть на кровать. Вот только получится ли уснуть? Так бывает: вроде вырубает тебя, и ты спешишь домой, мечтаешь, грезишь о том, как придёшь, завалишься и тут же уснёшь. А когда всё-таки приходишь домой и ложишься спать, сон не идёт, и голова чугунная. Лежишь как дурак. Может, сегодня будет иначе?..

Где-то в стороне внезапно вспыхнул свет. В той стороне, куда ушёл Гришка. Савелий тут же рухнул куда-то в кусты, попав лицом в паутину, и затаился, оглядывая окрестности.

– Макс! Сюда! Лежать! Лежать, я сказал! Замри!

Псу не сиделось на месте, он рвался туда, где был Гришка. Чувствовал беду. Со своего места Савелий смог различить вдалеке человеческую фигуру, застывшую в свете трёх бьющих с высоты прожекторов. Натовские беспилотники чётко зафиксировали цель. Бежать бесполезно. Через пару минут здесь будет патрульный джип.

– Слышишь? – донёсся издалека громкий голос Гришки. – Семья! Не оставь! Слышишь?

Савелий понял, чего хотел от него друг. Но ответить не мог. Он видел, как, перемешивая грязь колёсами, к Грише подъехала машина. Как двое дюжих парней заломили нарушителю руки и потащили к джипу.

Савелий сжал кулаки в бессильной ярости. А что он мог сделать? Вмешаться? Устроить драку? Попытаться вызволить лучшего друга? Бесполезно!

Джип развернулся, сверкнув фарами, и медленно потащился в сторону города. Беспилотники ещё повисели немного и разлетелись по разным направлениям. Савелий остался лежать, пытаясь задавить душившее его отчаяние. Какой смысл искать себе оправдание, если всё уже случилось? Если ничего не изменить?

А что же дальше? Гришка его не выдаст, не тот человек. Он просил позаботиться о семье. Если натовцы не будут следить за его домом, то это возможно. Да и зачем им следить?

Из памяти всплыли Гришкины слова:

«Вот этот человек – мой самый лучший друг. Суперский мужик! Я его тридцать лет знаю».

– Да дерьмо я, а не человек! – дрожащим голосом воскликнул Савелий, поднимаясь с земли. – Жил, как дерьмо, и помру так же.

Он поймал взгляд Макса, спокойный, разумный, сочувствующий.

– Пойдём, мальчик. Уж ты-то меня не бросишь? Не предашь? Ты же хороший…

Они благополучно проникли в город и добрались до заветного дома. Только там их уже ждали. И отнюдь не те, кого Савелий рассчитывал встретить.

Он вовремя заметил людей, следивших из темноты за домом. Развернулся и незамеченным поспешил прочь.

Сходили за деньгами, называется. Просто отлично прогулялись, твою мать!

Савелий попетлял по переулкам и вышел к неширокому дворику, откуда просматривался его собственный дом. Огляделся внимательно, выглядывая из-за угла и не спеша выходить на простор. Сегодня не было облаков. Светила полная луна, и темнота оставалась прозрачной.

– Сидеть, – приказал человек собаке. – Замри. Жди, пока я не вернусь. Понял?

Макс, естественно, не ответил. Савелий оставил рядом с ним сумку, а сам медленно пошёл к своему подъезду. Навстречу неизбежности. Есть ли там кто? Или нет? Ну, а куда деваться, если так подумать? Если его там не ждут, тогда всё хорошо. А если ждут… Что ж, пусть так. Только собаку жалко. Выживет ли один на улице? Не дай Бог ещё бросится выручать хозяина. Получит пулю в живот.

Не дай Бог…

***

Десять лунатиков жили на Луне.

Десять лунатиков ворочались во сне.

И вдруг один лунатик упал с Луны во сне!

И девять лунатиков осталось на Луне…

Савелий очень любил эту считалочку. Повторял её, когда было скучно, когда приходилось долго ждать. Наверное, он и сейчас её напевает тихонько, ожидая развязки. Этого Макс не знал, но мог предположить. Он видел, как хозяина вывели из подъезда, держа за руки. Как погрузили в серую машину и увезли в неизвестном направлении.

Пёс провожал машину отнюдь не равнодушным взглядом: всё его естество рвалось на выручку, но вбитая в сознание команда – Замри! – не давала сдвинуться с места. Хотелось бежать, хотелось выть!

Нельзя.

Оставалось только ждать. До потери сил. До потери сознания. До потери жизни. На этом строился его мир – мир ограничений и условностей. И единственный способ вырваться: просто представить, что этот мир целиком является чьей-то выдумкой. Чужой или собственной, не важно.

Макс представил, как душа отделяется от тела и бежит вперёд. Он мысленно заглянул в дом, но встретился с непроницаемой темнотой. Ни проблеска, ни звука, ни запаха. Бежать отсюда!

Он помчался туда, куда унесла хозяина машина, но быстро заплутал в рисунке одинаковых повторяющихся улиц. Тогда он бросился по дороге к зданию, где Савелий получал плату за свои курьерские услуги. Надо разыскать ту женщину, которую уважает хозяин.

Но нужное здание уже начала заволакивать тьма. Света луны уже не хватало, чтобы обрисовать неясные очертания домов. Темнота пожирала этот мир. Стирала его. Вычёркивала из пространства.

Ту же тьму Макс встретил в доме Григория, где за прямоугольниками окон клубилась осязаемая пустота. Ни огня, ни проблеска. Пусто. Этого места больше нет.

Озарением пришло слово: отречение.

Словно бы и Алиса, и Гриша, и его семья – все они были выдумкой. Чьей? Савелия, наверное. Ему хотелось иметь круг общения. Ему хотелось, чтобы было, куда можно прийти. Теперь его ожившие фантазии растворялись, лишившись фундамента. Как растворился он и сам, являясь выдумкой собственного пса. Собаки, мечтавшей о доме, тепле и заботе. Всего этого больше нет.

Душа Макса поспешила обратно вернуться к своему телу, мчась по исчезающим улицам. Мимо фальшивой жизни. Мимо застывшего трамвая. Прочь от наползающей тьмы. Вот дорога. Вот двор. Вот тот самый угол. А за ним…

За ним ничего нет. В смятении Макс закружился на месте, чувствуя, как беспощадно сгорает отпущенное ему время. Он ринулся дальше, по переулкам, сквозь щели в заборах, вдоль оврага. Перебежал по мосткам, переброшенным через пересохшую канаву, и обернулся.

Города больше не было. Города, который придумал себе жизнь, спасаясь от одиночества. Пытаясь пробудиться от холодного послевоенного сна. Но город с нелепым названием Счастье и сам не знал, что является чьим-то мимолётным видением.

Пёс побежал дальше. Его лапы утопали в грязном вонючем месиве. Он спотыкался о кочки. Его облепила тяжёлая влага. Надежда меркла вместе с сознанием.

И вон он, наконец, у той самой бетонной плиты, вложенной в береговой массив. На гладкой поверхности озера отражался белый череп луны, глядевшей из замёрзшей бездны на мир, который исчезал во мраке. Мир, который ещё силился делать вид, будто он продолжает жить. Мир, отражённый в мутном зрачке ночного светила. Такой же туманный и ненастоящий.

Отражение в озере погасло, и тьма сомкнулась вокруг одинокого пса. Макс продолжал смотреть на луну – единственную настоящую вещь, оставшуюся незыблемой. Он лёг и замер, поддаваясь холоду и постепенно погружаясь в спокойствие.

А разве может быть не спокойным тот, кого нет?..

Один лунатик остался на Луне.

Один лунатик ворочался во сне.

И вот один лунатик упал с Луны во сне…

…И больше лунатиков не стало на Луне.

28 октября - 4, 9-12 ноября 2014 года