Замок Берг

***

Огонь уже охватил потолок. Горящие балки начали трещать прямо над головой. Находиться внутри было невозможно - дым заполонил всю комнату и не давал легким продохнуть. Яркие вспышки молнии, то и дело освещали комнату, а раскаты грома колыхали всё вокруг в ней.

Я стоял у выхода, держа и прижимая её тело к себе. Оно казалось удивительно лёгким, почти невесомым и мягким. Не удивительно, если оно столько лет находилось в воде - напиталась словно губка.

Я смотрел как он лежал на полу, посреди горящей лаборатории, начав, при этом громко и горестно рыдать. В жизни не слышал такого горького плача как в ту ночь. Мне стало жаль этого бедного старика, но спасти его, я был не в силах. Он полностью обезумел.

Глава 1.

После смерти отца я в последний раз вынул ключ из двери нашего дома. Было это в 1919 году. Мне тогда исполнилось семнадцать лет, и, хотя по годам я ещё считался почти мальчишкой, жизнь уже успела оставить меня без всякой опоры. Мать я потерял гораздо раньше. Я её практически не помню, знаю лишь, что погибла она при странных обстоятельствах, когда я был совсем ребёнком. Тела её так и не нашли. Одни говорили, будто её унесла река во время грозы. Другие — что она заблудилась в степи и не вернулась. Отец же всякий раз, когда я пытался спросить о ней, мрачнел, и просил меня не тревожить мёртвых.

Я вышел на дорогу, едва первые лучи солнца блеснули над крышами и верхушками деревьев. Над деревней все ещё висел, лёгкий и холодный, предрассветный туман, но он уже поднимался от земли, таял в воздухе и открывал знакомые дома, изгороди, церковную колокольню и дальнюю дорогу, по которой мне предстояло уйти. Лучшего утра для путешествия нельзя было и придумать. Птицы уже просыпались в садах, воздух пах сырой травой, дымом и речной прохладой. Вокруг была благодать, и только сердце моё, как ни странно, было неспокойно.

У садовой калитки пасторского дома меня уже ждал отец Георг — добрейший человек, заменивший мне после смерти отца едва ли не всю родню. Он заботливо спросил, завтракал ли я, и, услышав, что я не голоден, повёл меня под руку по дороге.

— Ну что, Леонид, — сказал он, стараясь говорить бодро, — провожу тебя до реки, а там уж отправлю в путь.

Мы тронулись и после недолгого молчания он спросил:

— Не жаль тебе расставаться с родным домом? — спросил наконец отец Георг. Я не сразу нашёл ответ.

— Как сказать. Знать бы, куда идёшь и что тебя ждёт, тогда можно было бы ответить честно. Староград — место неплохое, и жилось мне здесь славно. Только больше я нигде не бывал. А мир увидеть хочется. Отца и матери у меня больше нет... Так что если бы я был уверен, что там, куда иду, смогу добиться чего-то лучшего, мне, пожалуй, не было бы жаль уходить.

Отец Георг внимательно посмотрел на меня.

— Вот как, — произнёс он. — Что ж, Леонид, тогда мой долг — насколько это в моих силах — сообщить тебе о твоей дальнейшей судьбе.

Он остановился, вынул из внутреннего кармана сюртука запечатанное письмо.

— Когда твоя мать исчезла, — сказал он тише, — а отец твой после того стал чахнуть и понял, что конец его близок, он доверил мне на хранение одно письмо. Велел отдать его тебе после своей смерти. В нём, как он сказал, твоё наследство.

При слове «наследство» сердце моё забилось сильнее. Я смотрел, как отец Георг осторожно ломает печать. Бумага была пожелтевшая, но почерк отца я узнал сразу.

— «Как меня не станет, — начал читать пастор, — отдайте моему мальчику это письмо в собственные руки и снарядите его в замок Берг, что находится недалеко от Новограда. Я сам оттуда родом, туда и подобает вернуться моему сыну. Малый он не робкого десятка, и нет сомнений, что доберётся цел и невредим».

Отец Георг на мгновение запнулся, потом продолжил уже медленнее:

— «Если Константин ещё жив, пусть сын мой будет с ним почтителен, но не доверяет ему без меры. Человек он тяжёлый, скрытный и много лет носит в себе зло. Замок принадлежал нашей линии, и Леонид имеет право знать правду о своём имени. Я не смог вернуться туда сам. Быть может, он сумеет узнать то, что мне узнать было не суждено».

— Замок Берг? — вырвалось у меня. - Что общего у моего бедного отца с замком Берг?

— Погоди, — сказал отец Георг. — Кто его знает? Во всяком случае, в замке носят такую же фамилию, как у тебя. Вельские из замка Берг — род древний, уважаемый, хотя, быть может, и пришедший в упадок за последнее время. Да и отец твой был не простого происхождения. Человек учёный, сдержанный, образованный. Школу вёл образцово, а по разговору и манере держаться вовсе не походил на обычного сельского учителя.

Я быстро вспомнил отца: его прямую спину, строгий взгляд, привычку тщательно чистить старый сюртук даже тогда, когда ткань уже давно вытерлась на локтях. В словах пастора была правда.

— И вот последнее, — продолжил отец Георг. — Само письмо, завещанное тебе и собственноручно подписанное твоим отцом.

Он передал мне конверт. На нём значилось:

«Замок Берг. Константину Вельскому, в собственные руки. Податель письма — мой сын, Леонид Вельский».

От этих написанных слов, у меня сильнее забилось сердце.

Неужели всё это было правдой? Какое будущее могло ждать семнадцатилетнего парня, сына бедного учителя сельской школы, затерянной где-то в глуши? Что могло связывать меня с древним родом, замком и человеком, о котором отец никогда не говорил?

— Отец Георг, — проговорил я, запинаясь от волнения, — а вы бы на моём месте как поступили? Пошли бы?

— Определённо да, — ответил он. — Ещё и спрашиваешь. Такой крепкий парень, как ты, дойдёт до Новограда за три дня. На крайний случай, если случится так, что твоя знатная родня даст тебе понять, что ты там не нужен, тоже не беда: ещё три дня ходу — и ты снова постучишься в мою дверь. Но я буду молиться, чтобы тебя встретили там радушно, как надеялся твой бедный отец, и чтобы со временем тебе помогли стать большим человеком.

Он помолчал, потом тяжело вздохнул.

— Только, Леонид, запомни: письмо отца не зря говорит об осторожности. В богатых домах не всё бывает так светло, как кажется с дороги. Там свои обиды, свои тайны и свои грехи.

Он поискал глазами, где бы нам сесть и увидев большой камень под придорожной березой, присел на него, пригладил ладонью полы сюртука и принялся наставлять меня. Он говорил о дорожных опасностях, о молитве, о том, чтобы я не забывал читать Библию. Потом перешёл к жизни в богатом доме, куда я направлялся, и объяснил, как держаться с его обитателями.

— В мелочах, Леонид, будь уступчив, — говорил он. — Не забывай: ты, может, и рождён дворянином, но воспитание получил деревенское. Не заставляй нас краснеть за тебя. В знатном доме держись учтиво, осмотрительно, говори меньше, слушай больше. А что до главы дома — помни: он хозяин. По заслугам и почёт. Но и себя, мальчик мой, не унижай. Смирение — добродетель, а рабская покорность — грех перед собственной душой.

— Обещаю вам постараться, — сказал я. — И вас не посрамлю.

Лицо отца Георга просветлело.

— Вот и молодец.

Он с усилием вытащил из внутреннего кармана небольшой свёрток и вручил его мне.

После этого отец Георг поднялся, произнёс надо мной короткую молитву, а затем вдруг обнял меня крепко. Когда он отстранился, лицо его было таким горестным, что мне стало неловко смотреть ему в глаза.

— Прощай, Леонид! — сказал он и быстро пошёл обратно той же дорогой, по которой мы пришли.

Я провожал его глазами, пока он не скрылся за поворотом из виду. Он не замедлил шага и ни разу не обернулся. Только тогда я понял, как тяжело ему было расставаться со мной. И мне стало стыдно. Ведь я, если говорить честно, был рад. Рад выбраться из деревенской глуши. Рад идти к замку, к знатной родне, к людям одного со мной имени и крови. Рад самой мысли, что впереди меня ждёт не бедность, не школьная пыль, не чужие подачки, а нечто большое, важное.

«Эх, Леонид, — подумал я, — стоило только поманить тебя громким именем и каменными стенами, как ты уже готов забыть тех, кто был к тебе добр. Стыдоба». - подумал я.

Но стыд стыдом, а любопытство всё же брало верх.

Я сел на тот самый камень, где несколько минут назад сидел отец Георг, и развернул свёрток. Внутри я нашёл маленькое потемневшее кольцо с тонкой трещиной на камне. Я сразу узнал его. Отец иногда крутил это кольцо в руках по вечерам. Это было кольцо моей матери. Внутри кольца были вырезаны две буквы: Е. В. Елена Вельская.

Я осторожно завернул кольцо в платок, положил его во внутренний карман и поднялся.

Перейдя реку вброд, я взобрался на склон холма, с которого в последний раз открывался вид на мой родной дом. Я увидел церковную колокольню, дом пастора, крыши, сады, знакомые деревья и кладбище с высокими рябинами, где покоился мой отец. Я долго смотрел туда, пока утренний ветер не тронул траву у моих ног. Потом поправил сумку на плече и пошёл дальше. Впереди была дорога к Новограду. Впереди был замок Берг. И, хотя я тогда ещё не знал этого, вместе с письмом отца я нёс туда не только своё имя, но и чужую, давно не погребённую тайну.

Глава 2.

К утру следующего дня я поднялся на вершину высокого холма, и передо мной, как на ладони, открылась вся местность. Обширная для глаз степь. Она лежала под утренним небом, будто огромное море, только вместо волн по ней ходил ветер, пригибая траву и серебряные верхушки полыни. Вдали, среди дымки, раскинулся громадный город Новоград. Над его крышами поднимался дым, блестели колокольни и дымили фабричные трубы. При виде этого города у меня, деревенского жителя, дух захватило от восторга.

Но идти мне нужно было не туда. Мне нужно было обойти город слева и держаться западнее, туда, где, по словам пастора, находился замок Берг. Где именно — я не знал. Добираться приходилось расспросами, и с каждым новым ответом на душе у меня становилось всё тревожнее.

К кому бы я ни обращался, люди смотрели на меня странно. Одни делали вид, будто не расслышали. Другие хмурились, крестились или спешили поскорее отделаться коротким словом. Сперва я решил, что дело во мне: мой деревенский вид, потёртая одежда и дорожная пыль, должно быть, плохо вязались с великолепием замка и его обитателей. Но когда третий человек ответил мне почти так же, как двое предыдущих, я начал подозревать неладное. Что же скрывалось в этом замке?

Вскоре на дороге показалась повозка. Ею правил невысокий мужичок с красным, обветренным лицом. Лошадь его шла неторопливо, лениво перебирая копытами. Я решил задать вопрос иначе.

— Добрый человек, — окликнул я его, — не слыхали ли вы чего про замок Берг?

Мужик придержал лошадь. Та фыркнула и мотнула головой.

— Слыхал, — ответил он неохотно. — А что?

— Богатое там хозяйство? - спросил я.

— А как же. Домина огромная.

— Понятно... А люди какие там живут?

— Люди? — переспросил он и посмотрел на меня с таким удивлением, будто я сказал глупость. — Там людского духу в помине нет.

Этот факт удивил меня.

— То есть? Как это нет? А хозяин замка? Константин Вельский?

— Ну, коли тебе хозяин нужен, так он там есть.

Мужик помолчал, затем прищурился:

— А тебе зачем? Чего расспрашиваешь?

— Хотел в найм к нему наняться, — простодушно ответил я.

- Чего?! - он гаркнул так громко, сам того не ожидая, что лошадь взвизгнула и дёрнулась в сторону.

— Слушай, сынок... Не моё это дело, конечно, но держался бы ты подальше от замка Берг.

С этими словами он хлестнул лошадь, и повозка покатила дальше, оставив меня одного посреди дороги. А я ещё долго стоял, глядя ей вслед, переваривая его слова.

Следующим встречным оказался человек в белом парике и длинном сюртуке. По виду я понял, что это цирюльник, который спешит к своим клиентам. А уж цирюльники, как известно, большие любители посплетничать и знают обо всех больше, чем сами люди знают о себе.

Я спросил прямо, что за человек Константин Вельский из замка Берг?:

— Пф-ф! — фыркнул он. — Человек? Скажешь тоже. Он и вовсе не человек.

После этого он сам принялся допытываться, зачем мне понадобились такие сведения. Я, как мог, вывернулся, сославшись на праздное любопытство, и поспешил дальше.

С каждым встречным мой прежний восторг угасал. Трудно передать, каким ударом стали для меня эти разговоры. А я-то уже успел размечтаться! Представлял себе богатое поместье, просторные комнаты, доброго хозяина, службу, которая откроет мне дорогу к лучшей жизни. А теперь выходило, что в округе стоило только упомянуть этот замок — и люди таращились на меня так, будто я спрашивал дорогу к собственной могиле. Если бы до дома было час пути, я, наверное, повернул бы назад и вернулся к отцу Георгу. Но я прошёл слишком далеко. Гордость не позволяла мне отступить, так и не увидев места, ради которого я покинул родной дом. Пусть я был сильно обескуражен. Пусть шаг мой стал медленнее. Но я всё равно продолжал спрашивать дорогу и упрямо шёл вперёд.

Когда день уже клонился к закату, а горизонт запылал огненными красками, я встретил женщину. Она была грузная, невысокая, с чёрными волосами и тяжёлым, обрюзгшим лицом. Женщина медленно спускалась по склону, тяжело переставляя ноги и опираясь на толстую палку. Когда я задал ей свой привычный вопрос, она остановилась, резко повернулась ко мне. Не сказав ни слова, махнула рукой и повела обратно на вершину холма, с которого только что спустилась. Там остановилась и указала в центр долины. Посреди широкого луга, одиноко и мрачно, возвышалось массивное каменное строение с высокой башней.

Местность вокруг была пустоватой, но по-своему живописной. Вдали темнели невысокие лесистые холмы, а вокруг замка раскинулась необъятная степь, уходящая на многие километры. Небо было открытое, огромное, и глазу было где разгуляться. Но сам дом выглядел нежилым. Он напоминал замки из страшных сказок, которыми пугают детей перед сном. К нему не вела настоящая дорога. Ни из одной трубы не поднимался дым. Сада не было и в помине. Только рядом с домом стояло одинокое голое дерево, скрюченное, будто высохшая рука старика.

Моему разочарованию не было предела.

— Вот это? — вырвалось у меня.

— Это самое, — сказала женщина. — Замок Берг, чтобы ему провалиться.

Она сплюнула в сторону и заговорила хриплым, жутким голосом, совсем не похожим на женский:

— Пропади это место пропадом. На крови построен, из-за крови не достроен, и кровь сровняет его с землёй. Чтоб он сгинул на веки вечные.

Она повернулась ко мне ближе, и глаза её сверкнули из-под тяжёлых век. Я почувствовал запах исходивший от неё.

— Увидишь хозяина — передай ему: Аграфена снова проклинает его. Проклинает его дом, его родню, его слуг и гостей. Проклинает его самого, чтоб ему гореть в огненном котле. Будь он проклят!

Я хотел отступить, но она крепче сжала мой рукав.

— И спроси у него, если жить надоело, куда он дел молодую барыню. Спроси, почему она до сих пор плачет в его башне. Сама слышала. Провалиться мне на этом самом месте, если я вру.

У меня похолодело внутри.

— Барыню? — переспросил я.

Но женщина уже отпустила меня. Она резко повернулась и быстро пошла прочь. Через несколько мгновений её фигура скрылась за склоном.

Я остался стоять как вкопанный. Не буду скрывать: от её слов по спине у меня пробежали мурашки. То были ещё такие времена, когда люди верили в проклятия, ведьм и дурные приметы. А уж услышать подобное перед самой целью своего странствия — удовольствие сомнительное.

Я опустился на траву у дороги и долго смотрел на замок. Чем дольше я глядел, тем сильнее мне нравился сам край: бескрайняя степь, простор, открытое небо. Вдали белыми пятнами паслись овцы. Над головой пронеслась стая грачей. Здесь была жизнь. Здесь была своя красота. Свобода. И только мрачная каменная постройка казалась чужой среди этого простора.

Мимо прошли крестьяне, возвращавшиеся с полей. Я был в таком унынии, что даже не поднял головы и не сказал им «добрый вечер».

Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя нежную розовую полоску света. И тут я заметил: из одной трубы замка поднималась тонкая струйка дыма. Такая слабая, что её можно было принять за дым от свечи. Значит, живая душа в замке всё-таки была. А где есть живая душа, там может найтись ночлег. И, быть может, тёплая миска каши, которая после долгой дороги пришлась бы весьма кстати.

Я поднялся и пошёл по узкой тропе, заросшей высокой травой. Тропа была почти не видна. Странно, что так выглядела единственная дорога к человеческому жилью. Вскоре она вывела меня к двум каменным столбам с потемневшими гербами наверху. Судя по всему, здесь когда-то задумывался главный въезд, но его так и не достроили.

Чем ближе я подходил, тем угрюмее казалось здание. По-видимому, оно представляло собой лишь одно крыло огромной, незаконченной постройки. Замок должен был быть куда больше. С какой стороны ни взгляни — всюду зияла в воздухе ступенчатая кирпичная кладка, оборванная так резко, будто строителей однажды прогнали посреди работы. Многие окна были выбиты или вовсе не застеклены. Из тёмных проёмов вылетали летучие мыши и тут же исчезали обратно. Но больше всего тревожила башня. То ли её не успели достроить, то ли она была разрушена во время какой-то давней осады, но даже снизу было видно: крыша её осталась голым каркасом, чёрным и острым на фоне неба. Башня поднималась выше старого мощного дуба, росшего рядом с домом, и от этого всё место казалось ещё более мрачным и таинственным.

Пока я шёл к замку, далеко на горизонте блеснула молния. Лёгкий порыв ветра прошёл по траве, и в воздухе запахло грозой.

Понемногу смеркалось. В трёх зарешеченных окнах высокого первого этажа замерцал тусклый огонёк.

«Так вот он какой, этот дворец, к которому я так долго шёл, — подумал я. — Так вот в каких стенах ждут меня новые друзья, родственники и великое будущее?»

Я подошёл ближе и прислушался. Изнутри доносились звуки: кто-то гремел тарелками, тихо чертыхался, а время от времени раздавалось сухое покашливание. Дверь, насколько я мог разглядеть при скудном свете, была массивная, из потемневшего дерева, с железными полосами и тяжёлым кольцом вместо ручки.

С замирающим сердцем я поднял руку и неуверенно постучал. В доме сразу воцарилась мёртвая тишина. Только летучие мыши кружили над головой, то влетая, то вылетая из башни. Я постучал ещё раз и снова прислушался. Теперь слух мой так привык к тишине, что я различал даже тиканье часов внутри дома. Но его обитатель, затаив дыхание, хранил молчание.

Я уже подумал развернуться и уйти прочь от этого места. Но злость пересилила страх. Я начал колотить в дверь кулаком, потом ногой, громко выкрикивая имя господина Вельского.

— Мистер Вельский! Константин Вельский! Откройте! Я пришёл по делу!

Ответа не было. Я ударил ещё сильнее.

- Кх... - вдруг услышал я покашливание у себя над головой.

Я резко отскочил и поднял взгляд. В окне второго этажа показалось угрюмое, тощее мужское лицо в высоком ночном колпаке. А рядом с ним — дуло мушкета, направленное прямо мне в грудь.

Глава 3.

— Заряжено, — произнёс голос из окна.

Дуло мушкета оставалось направленным мне прямо в грудь. В сумерках я почти не видел лица того, кто держал оружие, но чувствовал на себе его подозрительный взгляд.

— Я ищу владельца замка Берг, господина Константина Вельского, — сказал я, стараясь говорить твёрдо. — У меня для него письмо. Есть здесь такой?

Между нами повисло молчание. Где-то над башней пискнули летучие мыши.

— От кого письмо? — наконец спросил человек с мушкетом.

— Это к делу не относится, — ответил я уже резче, чем собирался, потому что был уже слишком зол и устал, чтобы терпеть подобный приём.

Сверху донеслось сухое покашливание.

— Ладно. - понеслось сверху. - Можешь подсунуть письмо под дверь, а сам убирайся отсюда.

Признаться, такого «тёплого» приёма я не ожидал. Но быстро сообразил и ответил:

— И не подумаю. Отдам тому, кому предназначено: мистеру Константину Вельскому лично в руки. Это рекомендательное письмо.

— Рекомендательное? — голос в окне заметно изменился.

— Да.

Снова наступила пауза. На этот раз она длилась дольше. Казалось, человек в окне не просто раздумывал, а прислушивался к чему-то внутри себя.

— Ты сам-то кто? — спросил он наконец

Я выпрямился.

— Меня зовут Леонид Вельский.

Могу поклясться: человек в окне вздрогнул. Дуло мушкета медленно отступило назад, растворяясь во мраке, пока совсем не исчезло. Лицо тоже пропало, но я всё ещё чувствовал, что он смотрит на меня оттуда, из мрака.

Следующий вопрос прозвучал уже иначе, будто его задавал не тот человек, что минуту назад грозил мне оружием. В нём уже не было прежней грубости. Только настороженность — и что-то похожее на испуг.

— Значит... твой отец умер?

Я остолбенел, что несколько мгновений стоял, не в силах вымолвить ни слова.

Видимо, моя растерянность сказала за меня больше, чем любой ответ.

— Ну да, — протянул он после короткого молчания. — Вижу, что умер. Иначе ты не пришёл бы барабанить ко мне в дверь.

Снова повисла тишина. Потом он добавил:

— Что ж, родственник любезный... Так уж и быть, впущу я тебя.

И, как прежде мушкет, исчез за окном, так и он исчез — в темноте замка.

...

Очень скоро за дверью загремели многочисленные засовы, цепочки и замки. Их было так много, что я невольно подумал: этот человек будто держал оборону от всего мира. Наконец дверь приоткрылась — совсем немного, ровно настолько, чтобы я мог протиснуться внутрь. Едва я переступил порог, она с грохотом захлопнулась за моей спиной.

— Проходи на кухню, да ничего не трогай, — велел уже знакомый голос.

В гробовой темноте коридора я почти не мог разглядеть человека, стоявшего рядом со мной. Пока он возился с замками, старательно запирая дверь, я пошёл на единственный свет, который доносился из кухни.

Огонь в очаге горел ярко, но тепла от него почти не чувствовалось. Комната показалась мне странно пустой. Полки и шкафы зияли голыми досками. На них стояли всего несколько тарелок, пара ложек да одна кружка. На столе был ужин: миска каши, деревянная ложка и кружка жидкого пива — если только это мутное пойло можно было назвать пивом. Больше в комнате почти ничего не было, кроме нескольких сундуков у стен, запертых на огромные замки.

Наложив последнюю цепочку и провернув последний ключ в замке двери, мужчина вошел следом за мной. Теперь я мог рассмотреть его лучше. Передо мной стояло странное существо с землистым лицом, сгорбленное, узкоплечее, неопределённого возраста. Ему могло быть как сорок, так и семьдесят лет. На голове у него всё ещё был ночной колпак, а на плечах — старый, потёртый халат, местами прожжённый и дырявый. Щёки покрывала жидкая седоватая щетина, будто он давно уже не считал нужным бриться. Но самым неприятным и отталкивающим в его облике были глаза. Они всё время следили за мной, отражая огонь очага, но упорно избегали смотреть прямо мне в лицо. Его взгляд скользил по моим рукам, по поясу, по сапогам, по дорожной сумке — куда угодно, только не в глаза.

Кем он был по профессии, звании или ремеслу, я догадаться не мог. Больше всего он походил на старого сторожа или прислужника, которого оставили присматривать за домом за тёплый угол и жалкую похлёбку.

— Есть будешь? — спросил он, остановив взгляд где-то на уровне моего пояса. — Можешь отведать кашки.

Он указал на миску. Каша выглядела не слишком аппетитно.

— Вы, наверное, собирались сами ею поужинать? — сказал я.

— Ничего, — отозвался он. — Обойдусь. А вот пива выпью. От него у меня кашель мягче.

Не сводя с меня беспокойных глаз, он сделал несколько жадных глотков, опустошив кружку на половину, а потом вдруг протянул руку.

— Ну, давай поглядим, что там за письмо.

— Письмо предназначено не вам, — возразил я, — а исключительно господину Вельскому.

Он прищурился.

— А я кто, по-твоему?

Я не поверил своим ушам.

— Давай же сюда письмо Александра, — сказал он уже нетерпеливо, заметив моё замешательство.

При имени отца я вздрогнул.

— Вы знаете, как звали моего отца?

— Глупо не знать имени человека, который приходился мне родным братом, — ответил он. — Стало быть, я тебе родной дядюшка, а ты мне племянничек.

Он криво усмехнулся.

— Мы теперь родственники. Хоть я и вижу, что ты брезгуешь мной, моим домом и даже моей доброй кашей.

От стыда, усталости и разочарования мне, пожалуй, не сдержать бы слёз, будь я на пару лет младше. Но теперь я только молча передал ему письмо, опустился на стул и принялся давиться кашей.

Тем временем дядя подошёл ближе к камину и, наклонившись к огню, стал вертеть письмо в руках, пытаясь разобрать, что на нем написано.

— Ты знаешь, что там написано? — вдруг спросил он.

— Нет. Печать цела. Вы сами видите.

— Печать-то цела, — пробормотал он. — Но что-то же привело тебя сюда.

— Я пришёл отдать вам письмо.

— Ну да... — протянул дядя с хитрой миной. — И для себя, надо думать, имел какие-то виды?

Я отложил ложку.

— Признаюсь, узнав о состоятельных родственниках, я понадеялся получить поддержку и наконец устроить свою жизнь. Но я не нищий. Я не ищу милости и не прошу ничего, что даётся скрепя сердце.

— Ну-ну, — сказал дядя. — Не горячись напрасно. Мы ещё с тобой отлично поладим. Вот увидишь.

Он жадно посмотрел на остатки каши и добавил:

— А если ты уже не будешь, то я доем.

Не дожидаясь ответа, он почти отобрал у меня миску и ложку и принялся набивать щеки с такой поспешностью, будто боялся, что я передумаю.

— Славная каша, — сказал он, набивая рот. — Помню, твой отец был страшный любитель поесть. Александр всегда любил брать от жизни больше, чем ему полагалось. Я — нет. Я клюну пару раз — и довольно.

Он выпил остатки пива и, видимо вспомнив о гостеприимстве, кивнул в сторону двери.

— Если хочешь промочить горло - вода за дверью.

Я промолчал. Только продолжал пристально смотреть на дядю, едва сдерживая раздражение. Он всё так же набивал рот кашей и бросал быстрые взгляды на мои башмаки, одежду, сумку. Лишь один раз он решился поднять глаза выше, и наши взгляды встретились. В ту же секунду он побледнел. Его лицо исказилось таким испугом, будто он увидел перед собой не меня, а кого-то давно умершего. Его глаза заметались, будто искали, за что ухватиться в этой пустой комнате, лишь бы снова не смотреть мне в лицо. Это заставило меня задуматься. Сколько лет он провёл в этом замке? Отчего он так боится людей? Может быть, его странность происходила не от злобы, а от долгого одиночества? Или в моём лице было что-то такое, чего он не ожидал увидеть?

От этих мыслей меня пробудил его резкий голос:

— И как давно твой отец умер?

— Три недели назад, — ответил я.

Дядя задумчиво поскрёб щёку.

— Он всегда был себе на уме, Александр. Высокомерный. Всегда считал себя лучше других.

Он усмехнулся, но усмешка вышла болезненной.

— А каким потайным человеком был! Вечно что-то скрывал. Наверное, и про меня тебе ничего не говорил?

— Сказать по правде, нет.

Дядя ехидно улыбнулся.

— Стоило догадаться. И про Берг он тебе тоже ничего не рассказывал?

Я отрицательно покачал головой.

— Подумать только, — воскликнул дядя. — Что за человек!

Но, несмотря на эти слова, он казался чрезвычайно довольным. Или мне только показалось? Во всяком случае, прежняя враждебность, с которой он встретил меня, будто исчезла.

Он быстро вскочил со стула, прошёлся по комнате, о чём-то сосредоточенно размышляя, затем оказался у меня за спиной и внезапно хлопнул ладонью по плечу.

— Ничего, мы ещё с тобой поладим, племянничек!

Я был не из пугливых, но от этого движения вздрогнул.

— А теперь пойдём, покажу твою постель, — продолжил он. - Время то уже позднее.

Дядя не зажёг ни лампы, ни свечи. Ощупью вышел в тёмную прихожую, и я вынужден был следовать за ним. Мы пробирались по коридору в полной темноте, где пахло сыростью, пылью и чем-то резким, аптечным. Этот запах был слабым, но неприятным, и, чем глубже мы уходили в дом, тем отчётливее он становился. Потом поднимались по лестнице. Я то и дело спотыкался, стараясь не отстать и почти наступая ему на пятки.

Наконец дядя остановился перед какой-то дверью и отомкнул её.

— Здесь теперь будет твоя комната, — сказал он.

Я сделал несколько шагов внутрь, потом обернулся.

— Можно мне свечу?

Дядя замер.

— Свечу? — переспросил он так, будто я попросил у него золота.

— Да. Я даже постель найти не могу.

— Ну-ну, — сказал он. — При такой-то лунной ночи!

— Но за окном нет луны. Тьма кромешная.

— Нет, нет, нет, — быстро проговорил дядя. — Не люблю, когда в доме огонь. Страшно боюсь пожаров. Спокойной ночи и крепких снов.

Не успев ничего возразить в ответ, он захлопнул дверь, и я услышал, как он запирал меня снаружи на замок.

В этот момент я не знал, смеяться мне или плакать.

Комната была холодной как колодец. Я вытянул руки вперёд и, осторожно ступая, добрался до кровати. Ощупал её — постель оказалась сырой. Впрочем, сыростью пропитано было всё: стены, пол, воздух. К счастью, в дорогу я взял плед. Завернувшись в него и положив под голову узелок, я лёг прямо на пол, возле огромной кровати. Усталость оказалась сильнее холода и тревоги и я почти сразу уснул.

Среди ночи я проснулся от странного звука. Сначала мне показалось, что это ветер воет в пустых окнах. Но звук повторился, и я понял: это был тихий, женский плач.

«Что только не приснится человеку после тяжёлого дня», — попытался убедить себя я. И вновь провалился в сон.

Глава 4.

Рано утром я открыл глаза и увидел, что нахожусь в большой комнате, обставленной дорогой старой мебелью и освещённой тремя окнами. Лет десять, а может быть, и двадцать назад нельзя было бы желать более приятной комнаты для сна или пробуждения, но с тех пор сырость, грязь, грызуны и пауки сделали своё дело. Это место выглядело так, будто выдержало осаду возмущённых соседей, которых я встретил по дороге сюда.

При дневном свете вчерашний ужас казался уже не таким непреодолимым. Комната, в которой ночью я едва не окоченел, теперь выглядела не столько страшной, сколько жалкой. Резные ножки кресел, потускневшее зеркало, тяжёлые портьеры, изъеденные молью, и большой шкаф красного дерева ещё хранили следы прежнего великолепия. Я невольно подумал, что, будь у меня ведро воды, тряпка и немного терпения, эту комнату ещё можно было бы привести в человеческий вид.

Я так замёрз в этой отсыревшей комнате, что начал стучать и звать, пока наконец не пришёл мой надзиратель и не выпустил меня.

Он повёл меня на улицу, за дом, где стоял колодец с бадьёй.

— Умоешься — приходи завтракать, — сказал дядя.

Я умылся ледяной водой и привёл себя в порядок. На улице стоял непроглядный туман. С утра в наших краях это частое явление, но здесь, у стен Берг, он казался особенно густым. Замок будто не стоял на земле, а плыл в сером холодном молоке.

Добравшись до кухни, я увидел на столе уже две тарелки каши, но всё так же одну кружку с пивом. Видимо, заметив выражение моего лица, дядя понял, о чём я думаю, и, достав из шкафа вторую кружку, поставил её передо мной.

— Не хочу вас объедать, — сказал я.

— Ну, ну, — ответил он. — Не такой я уже и жмот. Я не отказываю тебе в том, что жизненно необходимо.

И, поставив кружку на стол, к моему удивлению, не наполнил её из бочонка, а отлил ровно половину из своей кружки и добавил:

— В пределах разумного.

Каша была всё такой же, как и вчера, но желудок просил, и я принялся есть без лишних разговоров.

Когда мы позавтракали, дядя достал трубку и пачку табака. Табака он взял столько, чтобы хватило ровно на один раз, а остальное снова запер в сундуке. Потом уселся на стул около окна и некоторое время молча смотрел в него.

— А твоя мама? — спросил он вдруг.

— Умерла, ещё когда я был совсем маленький, — ответил я. — Я её почти не помню.

Он загадочно посмотрел в окно, и на его лице показалась печаль.

— Да уж... Красивая была девушка, — сказал он после недолгого молчания.

— Вы её знали?

— А как же. Как я мог не знать свою... — он запнулся, и только после паузы продолжил: — жену собственного брата.

Он выдул тонкую струйку дыма и внимательно посмотрел на меня.

— Ты похож на неё.

После его слов повисла тишина.

— Расскажите мне про неё, — попросил я. — Я её совсем не знаю, а хотелось бы узнать хоть что-то. Как-никак она была моей родной матерью.

Мне показалось, что он хотел начать историю, но потом с грустью опустил глаза в пол. На миг мне даже показалось, что утрата далась ему тяжелее, чем мне, хотя за все эти годы от него не было ни единой весточки, а наш дом он так ни разу и не посетил.

— Что тебе рассказывать? — сказал он наконец. — Красивая была. Тихая. Не такая, как все.

— Отец почти ничего о ней не говорил.

— Александр многое предпочитал не говорить, — сухо заметил дядя.

В голосе его снова мелькнула прежняя злость, но тут же погасла.

— Иногда мне снится она. Снится она в красивом платье, — признался я. — И руки. Её руки.

— Руки? — переспросил он.

— Да. Наверное это глупо.

Он отвернулся.

— У неё были тонкие руки, — сказал он тихо. — Белые. Холодные всегда. Даже летом.

Я смотрел на него, не решаясь перебить.

— Вы хорошо её помнили, — заметил я.

Он продолжал загадочно смотреть в окно.

— Да... Я помнил всех, кто жил в этом доме.

— Она жила здесь? В замке Берг?

Дядя сжал трубку так крепко, что костяшки его пальцев побелели.

— Да. Недолго. А чего ты так удивляешься?

— А потом?

— Потом...

Он освободился от воспоминаний и посмотрел на меня:

- Так, не о том мы разговор ведем.

Он потянул очередную тягу.

— Ты хорошо сделал, что пришёл всё-таки к своему дяде Константину, — заговорил он уже другим тоном. — Я высоко ставлю кровные узы и исполню свой долг относительно тебя. Пока что я думаю, кем тебя сделать: дипломатом, юристом, ну или, быть может, военным. Молодёжь твоего возраста, говорят, любит мундиры.

Он говорил так, будто не расслышал моей просьбы рассказать о матери. Вновь взяв трубку в зубы, он продолжил:

— И пока ты находишься здесь, под моим попечительством, хорошо было бы обсудить правила.

— Правила? — удивлённо переспросил я.

— Да, правила проживания в этом замке.

Он сделал глубокую затяжку.

— Первое: в ящиках и сундуках не рыться. Что заперто — то не твоё. Это касается и дверей. Есть места, в замке, куда тебе соваться не следует.

— Почему?

— Потому что. Не будь дураком, Леонид. Сказано нельзя - значит нельзя.

Я промолчал.

— Второе: в замке света нет. Уже давно. Ни к чему эти лишние траты, да и огонь в старом доме — беда.

Он снова отвернулся к окну.

— Леонид, данные правила не обсуждаются, причины не обговариваются. Все так как оно было, есть и будет. Запомни эти два правила, и мы с тобой поладим.

Хоть всё это было странно, я кивнул. Какими же подозрительными могут стать люди, долго не бывавшие в обществе, подумал я. Наверное, он не столько за себя трясётся, сколько за свои пожитки.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда и вы меня послушайте.

Дядя прищурился.

— Вот как?

— Я не стану больше спать в сырой комнате. Постель надо вынести, проветрить и высушить. Иначе я простужусь в первую же неделю.

— Кто здесь хозяин, ты или я? — закричал он не своим голосом, но вдруг сразу осёкся. — Ну, ну, Леонид, я совсем не то хотел сказать.

Он начал бессвязно рассказывать о нашей семье и её былом величии, о своём отце, начавшем перестраивать дом, о себе, о том, как он остановил перестройку, считая её преступной растратой денег. К чему это привело, я мог лицезреть сегодня. Это навело меня на мысль передать ему проклятие той женщины, которую я встретил по пути в замок.

Едва я пересказал её слова, дядя переменился в лице.

— Вот тварь! — заворчал он. — Никак не угомонится с тех самых пор, как я продал её имущество. Я бы хотел видеть её горящей в котле за такие слова. Ведьма, настоящая ведьма! Я пойду переговорить с секретарём суда, чтобы эту, тварь, повесили.

С этими словами он открыл сундук и вынул из него очень старый, но хорошо сохранившийся кафтан, жилет и довольно приличную шляпу.

— А заодно узнаю, куда тебя лучше будет пристроить, — добавил он.

Он кое-как напялил это на себя и, взяв из шкафа палку, опять запер всё на ключ. Уже собрался уходить, как вдруг новая мысль остановила его.

— Я не могу оставить тебя одного в доме, — сказал он. — Мне придётся запереть дверь, а тебя оставить снаружи.

Кровь мгновенно прилила мне к лицу.

— Если вы выгоните меня из дома, то уже больше меня не увидите, — сказал я.

Он страшно побледнел и от злобы начал закусывать свои тонкие губы.

— Это плохой способ, — сказал он, злобно глядя в пол. — Это плохой способ добиться моего расположения, Леонид.

— Дядя, — сказал я, — я уважаю ваш возраст и питаю уважение к нашему роду, но ваше расположение мне ни к чему, если оно добивается такой ценой. Будь вы хоть последним моим живым родственником. Меня учили уважать себя.

Дядя Константин подошёл к окну и некоторое время смотрел в него. Я видел, как он трясся и корчился, словно в судороге. Судя по всему, его распирало от злости и негодования. Но когда он обернулся, на лице его была улыбка.

— Ну хорошо, — сказал он и положил палку, с которой собрался в путь. — В следующий раз разберусь с этой ведьмой. Я остаюсь.

— Дядя, — начал было я, — я ничего не понимаю. Вы обращаетесь со мной как с чужим, как с воришкой. Моё присутствие в этом доме вызывает у вас неприязнь, и вы не упускаете случая напомнить об этом. И я с вами не так любезен, как вы, быть может, ожидали. Так зачем же вы хотите меня удержать? Отпустите меня обратно - домой, к людям, которым я не безразличен.

— Ну, ну, ну, — сказал он серьёзно. — Ты мне не безразличен. Мы с тобой ещё отлично поладим. Тем более честь мне не позволяет отпустить тебя обратно, откуда ты пришёл. Поживи здесь ещё чуть-чуть, со мной, и ты увидишь, что всё будет хорошо.

Он говорил мягко. Но в этой мягкости было что-то странное. Будто он не просил меня остаться, а удерживал вещь, которая вдруг оказалась ему необходимой.

- Хорошо, — сказал я, подумав. — Я немного поживу здесь с вами. Конечно, лучше получить помощь от родственника, чем от чужих людей. И если случится так, что мы не поладим, то надеюсь, что не по моей вине. Но есть ещё одно условие.

Дядя прищурился.

— Меня нельзя больше запирать снаружи.

Он молчал.

— Я могу уважать ваши запреты, — продолжил я. — Могу не трогать сундуки, не ходить в башню и в северное крыло. Но я не пленник. Если вы хотите, чтобы я остался здесь как родственник, а не как пойманный вор, дверь моей комнаты должна быть открытой.

Дядя долго смотрел на меня. Лицо его сперва потемнело, потом вдруг смягчилось.

— Весь в Александра, — сказал он тихо.

Мне показалось, что сейчас он рассердится. Но вместо этого дядя достал из кармана ключ и положил его на стол.

— Хорошо. Пусть будет, по-твоему. Запирать не стану. Но и ты держи слово. Не суйся туда, куда тебе запрещено.

— Договорились.

Он протянул мне руку. Я пожал её. Ладонь у него была сухая и холодная, как кора старого дерева.

"Так сколько же все таки было этому человеку?" - подумал я.

Дядя как-то долго и странно держал мою руку, внимательно её рассматривая со всех сторон. Как будто в руке он держит редкую вещь, доставшуюся ему после долгих поисков.

— Всё-таки странная вещь — кровь, — сказал он.

— Что вы имеете в виду?

— Родство. Память. То, что передаётся от одного человека другому, даже когда сам человек давно в земле.

Мне стало неуютно от этих слов и его действий, но руку я не забрал, желая узнать куда это все доведет.

— Вы говорите о моём отце?

— И о нём тоже... В тебе многое от неё, — прошептал он.

— От матери?

Дядя отпустил мою руку так резко, будто обжёгся.

— От рода Вельских, — сказал он. — Я хотел сказать — от нашего рода.

Он снова сел, набил трубку и продолжил задумчиво смотреть в окно, будто ничего странного не произошло.

Глава 5.

День, начавшийся так неоднозначно, к моему удивлению, прошёл сносно. И всё же после вчерашнего ужаса, после мушкета у окна, сырой комнаты, запертой двери этот день показался мне передышкой.

Утром дядя уже не выглядел тем безумцем, каким представился мне в первую ночь. Он был всё так же неприятен, всё так же скуп, всё так же подозрителен, но в его поведении появилась какая-то странная, неловкая уступчивость. Будто он сам не знал, как обращаться со мной. Гнать меня было уже поздно. Доверять — опасно. Любить — невозможно. А быть просто вежливым он, кажется, давно разучился.

После нашего разговора о правилах и после того, как он пообещал больше не запирать меня снаружи, между нами установилось нечто вроде шаткого перемирия. Я не стал расспрашивать его о северном крыле и башне. Он, в свою очередь, перестал смотреть на меня так, будто я каждую минуту собирался украсть у него последнюю ложку каши. Впрочем, последнюю ложку каши он всё равно охранял с редким усердием.

К полудню мы пообедали холодной овсянкой, оставшейся с утра. Дядя достал её из закопчённого чугунка, долго смотрел внутрь, словно решал, не слишком ли щедро будет разделить это богатство на двоих, потом всё-таки наложил мне в тарелку порцию. Порция была скромная. Свою он сделал ещё скромнее, но при этом всё время косился на мою тарелку с таким видом, будто я обирал его до нитки.

— Ешь, — сказал он. — Молодому организму требуется пища.

— Благодарю.

— Не благодари. Овсянка вчерашняя. Пропадёт — жалко.

Он налил себе немного пива из бочонка, потом, поколебавшись, взял вторую кружку и отлил мне ровно половину своей порции.

— Молодому человеку много пить вредно, — заметил он.

— Я и не просил много.

— Вот и хорошо. Скромность украшает бедных родственников.

Сказано это было сухо, почти язвительно, но без прежней злобы. Я даже позволил себе едва заметно улыбнуться. Дядя тут же нахмурился, будто моя улыбка была непозволительной роскошью, однако промолчал.

Весь день он разговаривал мало. Лишь иногда, время от времени он задавал странные вопросы, но вопросы эти были такими неожиданными, что после каждого мне становилось немного не по себе.

— В детстве часто болел? — спросил он, когда я уже доедал овсянку.

— Нет. Разве что простужался зимой.

— Лихорадки? Горячки? Долгие болезни?

— Если честно, не припомню.

— Возможно слабость сердца?

— Нет.

— Кровь из носа шла?

Я поднял на него глаза.

"Что он хочет узнать этим допросом?" - подумал я.

— Иногда. Как у всех мальчишек.

— Часто?

— Нет. - ответил я уже более холодно, так как устал от такого расспроса.

— А раны быстро заживали?

— Какие раны?

— Обычные. Порезы, ссадины. Ты ведь, должно быть, лазил по деревьям, дрался, падал.

— Я не пойму, что за странный допрос вы устроили, дядя?

Недовольный моим ответом, он что-то пробубнил себе под нос, и снова уткнулся в свою тарелку. Я некоторое время смотрел на него, ожидая объяснений, но он больше ничего не сказал. Только тщательно выскреб ложкой остатки овсянки, потом провёл пальцем по краю тарелки и облизал его, словно не мог позволить пропасть ни одной крупинке.

После обеда я попытался снова заговорить о своём будущем.

— Дядя, — начал я осторожно, — вы вчера сказали, что подумаете, как мне устроиться. Я хотел бы понять, что вы имели в виду.

Он сразу закашлялся.

— Будущее, — прохрипел он, откашлявшись, — штука сложная. Его нельзя решать за один обед.

— Но мне нужно понимать, останусь ли я здесь надолго. Или быть может мне не загадывать ничего на перед и просто отправиться домой.

— Ну, ну, — он раздражённо махнул рукой. — Не спеши. Молодые вечно куда-то спешат. Едва войдёт в дом — уже требует дом, деньги и лучезарного будущего.

— Я не требую, дядя. Просто хотелось бы знать, что меня ждет.

— Будущее не убежит, если его не дёргать за рукав. Не беспокойся зря, всё будет. Дай только мне время и я тебя обязательно пристрою. Еще спасибо дяде Константину скажешь.

На этом разговор резко закончился.

Я понял: обо всём, что касалось моей дальнейшей судьбы, дядя говорить не желал. Он будто хотел оставить меня в неопределённости — ни гостем, ни наследником, не пленником, но чем-то средним, зависящим от его воли и настроения. Однако ближе к полудню он неожиданно позволил мне войти в комнату рядом с кухней. Я заметил её ещё утром: узкая дверь с потемневшей ручкой, щель у порога, из которой тянуло запахом пыли, старой бумаги и мышиных гнёзд. До этого дядя проходил мимо неё так, будто за дверью находилось не помещение, а чужая тайна.

— Там можешь сидеть, если уж тебе нечем заняться, — буркнул он. — Только чтобы все было в целости и сохранности, как было до тебя.

— Хорошо.

Комната оказалась маленькой, тесной и тёмной, но для меня она стала первым приятным местом во всём замке. Полки с книгами занимали почти все стены от пола до потолка. У окна стояло кресло с продавленным сиденьем. Стекло было мутным, давно не мытым, но дневного света всё же хватало, чтобы читать.

Книги были самые разные. Старые родословные. Сборники законов. Богословские сочинения. Французские романы. Немецкие труды по естественным наукам. Латинские словари. Несколько томов по анатомии, в которых человеческое тело было изображено с такой холодной точностью, что мне стало не по себе. На гравюрах аккуратно расходились мышцы, кости, сосуды, нервы — всё то, что человек обычно носит под кожей и не желает видеть. Я раскрыл один из таких томов из любопытства.

За стеной изредка слышались шаги дяди, скрип половиц, звяканье ключей. Иногда он заглядывал в комнату и смотрел, не трогаю ли я чего лишнего. Один раз он застал меня за тем самым медицинским томом.

— Это тебе ни к чему, — резко сказал дядя.

Я вздрогнул и обернулся.

— Я просто смотрел.

— Вот именно. Смотри лучше в книги о приличных вещах.

Он забрал том у меня из рук, захлопнул его и поставил на верхнюю полку, рядом с родословной.

— Вы не любите медицину? — спросил я.

— Я не люблю праздного любопытства.

Сказав это, он вышел.

Не знаю даже, почему его так раздражало то, что я читаю именно эти книги? Почему он так быстро убирал от меня всё, что касалось тела, крови, наследства, родословной? Сомневаюсь, что он хотел уберечь мою ещё молодую психику. Может быть, у дяди действительно на всякую вещь имелся свой запрет. Впрочем, вскоре я позабыл этот неприятный момент. На нижней полке нашлась старая книга о путешествиях по южным губерниям. Я открыл её наугад и так увлёкся описаниями степей, леса и дорог, что время прошло незаметно.

С жадным упоением читая страницу за страницей, вдруг за моей спиной что-то глухо ударилось о пол. Я вздрогнул так сильно, что едва не выронил книгу из рук.

Несколько мгновений я сидел неподвижно, прислушиваясь. В библиотеке было тихо. За дверью не слышалось шагов. Ветер не мог добраться до закрытой комнаты. И всё же одна из них теперь валялась на полу у соседней стены, раскрытая переплётом вверх, будто чья-то невидимая рука вытолкнула её из ряда.

Книга была небольшая, в потёртом кожаном переплёте. Я поднял её с пола. На первой странице меня встретила надпись.

«Моему брату Константину на его пятилетие. Александр».

Почерк был знакомый. Такой же наклон букв я видел в старых тетрадях отца. Так он выводил заглавную «А». Так чуть удлинял последнюю черту.

Что-то здесь не сходилось.

Насколько я помнил, мне всегда говорили, что отец был младшим сыном в семье. Или, по крайней мере, я сам так понял из редких, обрывочных разговоров. Отец почти не рассказывал о своём прошлом, а если и упоминал родных, то так скупо, что из его слов трудно было составить ясную картину. Но если Александр подарил эту книгу Константину на пятилетие, значит, он уже умел писать. Не просто выводить неровные детские буквы, а писать уверенно, красиво, почти взрослой рукой. Разве мог младший брат сделать такую надпись старшему на пятилетие?

А что, если отец вовсе не был младшим братом? Что, если Александр был старшим сыном, а Константин — младшим?

И в этот момент моему взгляду попадается книга на верхней полке - "Родословная Вельских". И только я потянулся к ней, как тут же послышались приближающиеся шаги, и на пороге в комнату уже стоял дядя.

— Что ты тут делаешь? Хватит там глаза портить, — сказал он. — Если хочешь чтобы твой дядюшка помог тебе с твоим великим будущим, тогда помоги ему по хозяйству.

Взглянув на книгу напоследок, я направился за дядей.

Туман к тому времени почти рассеялся, но небо оставалось низким и серым. Замок стоял среди сырой травы, как старый корабль, севший на мель посреди степи. Его стены казались ещё темнее после дождливой дымки, а башня, возвышавшаяся над крышей, уходила в облака чёрным, неровным силуэтом. Я невольно посмотрел на неё.

— Нечего туда пялиться. - вдруг послышался голос дяди.

— Я просто смотрю. - ответил я.

— Смотри лучше под ноги. Целее будешь.

Он сунул мне молоток, несколько ржавых гвоздей и велел закрепить ставню у нижнего окна. Ставня болталась на одной петле и при каждом порыве ветра жалобно стучала о стену. Сам дядя стоял рядом, кутаясь в потёртый халат, и наблюдал за мной так пристально, что я чувствовал его взгляд даже спиной.

— Не так, — ворчал он. — Гвоздь под углом бей. Под углом, говорю.

— Так дерево же треснет.

— Не треснет.

Дерево, конечно, треснуло.

Я промолчал. Дядя тоже. Только недовольно засопел и отвернулся, будто это не его совет, а моё упрямство испортило доску.

— Надо бы новую планку, — сказал я.

— Новую... Старая ещё послужит.

— Так она же треснула. К тому же, полностью сгнила.

— Значит, послужит недолго.

Странное дело: за этой работой он показался мне менее страшным. Неприятным — да. Скупым — без сомнения. Но всё же живым человеком, а не чудовищем из рассказов местных жителей.

Я уже хотел отложить молоток, когда ветер снова ударил в ставню. Доска, которую мы закрепили, дрогнула, и один из старых гвоздей, торчавших из рамы, скользнул мне по ладони.

Боль была резкой, горячей. Я невольно отдёрнул руку.

— Чёрт бы его побрал, — вырвалось у меня.

На ладони быстро выступила кровь. Несколько капель упали на камень у моих ног. Дядя замер. И странное дело: он посмотрел не на рану, не на то, больно ли мне. Его взгляд сразу упал — туда, где кровь темнела на камне.

На одно мгновение в его глазах мелькнуло что-то странное, не испуг и не жалость, а что-то другое. Жадное.

— Руку, — сказал он.

— Ничего страшного. Просто царапина. - поспешил его успокоить я.

— Руку, я сказал. - жестче сказал дядя.

Голос его был тихим, но таким властным, что я невольно протянул ладонь. Дядя схватил её и поднёс ближе к глазам. Он рассматривал порез с таким вниманием, будто перед ним была не рана, а редкая надпись на древней монете.

— Глубоко? — спросил я, пытаясь высвободиться.

Он вытащил из кармана чистый белый платок. Дядя приложил его к моей ладони. Кровь быстро проступила сквозь ткань тёмным пятном. Дядя следил за этим пятном не отрываясь

— У тебя хорошая кровь, — произнёс он почти неслышно.

— Что вы имеете в виду?

Он поднял на меня глаза.

— Хорошая кровь, говорю. Активно хлещет с раны. Значит циркуляция хорошая.

Он снова опустил взгляд на платок. Потом, не спрашивая разрешения, осторожно забрал его у меня. Он быстро свернул платок, и спрятал его в карман халата.

— Я принесу другой. - сказал дядя.

— Не стоит. Рана не такая серьёзная.

— Я сказал — принесу.

Он ушёл в дом.

Я остался во дворе, сжимая раненую ладонь. Кровь всё ещё сочилась между пальцами.

Через несколько минут дядя вернулся с грубой полоской ткани и маленькой склянкой.

— Давай сюда руку.

— Что это?

— Спирт. Или ты предпочитаешь, чтобы рука загнила?

Он промыл порез так резко, что я зашипел от боли. Потом туго перевязал ладонь. Делал он всё умело, слишком умело для человека, который притворялся обычным скупым стариком. После этого он отпустил мою руку. Оценивающе посмотрел на ставню и сказал:

— Сойдёт.

Для него это, вероятно, было высшей похвалой.

Потом мы перенесли в кухню несколько поленьев. Дядя шёл рядом и внимательно следил, чтобы в мои руки не попало ничего «лишнего».

— Дрова надо беречь, — наставительно говорил он. — Человек, который не бережёт дров, однажды замёрзнет среди полного леса.

— Но если их не жечь, можно замёрзнуть и возле полной поленницы.

Он покосился на меня.

После дров мы отправились в кладовую. Это была низкая комната с каменным полом, куда почти не проникал свет. Окно под самым потолком было забито досками, и воздух внутри стоял тяжёлый. Пахло плесенью, крысами и чем-то ещё — резким, аптечным. Этот запах я уже слышал прежде. Он тянулся иногда из коридоров, едва заметный.

— Что это за запах? — спросил я.

— Сырость.

— Не похоже на сырость.

— Значит, плохая сырость.

Он сказал это так сердито, что я не стал продолжать.

В кладовой хранилось много всякого хлама: сломанные стулья, пустые бочки, потрескавшиеся рамы, старые подсвечники, ржавые петли, мотки верёвок, какие-то инструменты, мешки с непонятным содержимым и несколько деревянных ящиков, аккуратно сложенных у дальней стены. Эти ящики отличались от всего остального. Вся кладовая была покрыта пылью, паутиной, но ящики выглядели чистыми и относительно всего, что находилось в кладовой, новыми. Именно поэтому я и обратил на них внимание. На каждом висел маленький новый замок. Я невольно задержал на них взгляд.

— Эти не трогай, — резко сказал дядя.

— Я и не собирался.

— И правильно. Там вещи, которые тебе ни к чему.

Я отвернулся, однако тревожное чувство уже успело шевельнуться внутри. В этом доме было слишком много вещей, которые «мне ни к чему»: двери, книги, ящики, башни, записи о роде, разговоры о матери.

— Подай-ка лучше вон тот моток верёвки, — сказал дядя, вырывая меня из моих раздумий.

Я взял моток с полки. Верёвка была старая, грубая, местами жёсткая от засохшей грязи.

— Не эту. Другую.

Я потянулся к соседней полке, но случайно задел локтем один из маленьких стеклянных пузырьков, стоявших за старым подсвечником. Он покатился к краю. Дядя метнулся так быстро, что я даже не успел испугаться. Он поймал пузырёк у самого пола, прижал к груди и только потом выдохнул.

— Осторожнее! — прошипел он.

— Простите, я не заметил.

— Не заметил он...

— Что это в колбе? - спросил я, после небольшой паузы.

— Ничего.

— Но вы так спохватились и испугались за этот пузырек, что...

Не желая больше слушать меня, а уж тем более искать ответа, он спрятал пузырёк в карман халата и тут же отвернулся, но я успел заметить: внутри было несколько капель тёмной жидкости. Не чернил, и уж точно не вина. Чего-то более густого.

Мы ещё некоторое время разбирали кладовую. Он велел мне перенести к стене старую раму, поднять пустой сундук, сдвинуть бочку, но всякий раз, когда я оказывался слишком близко к чистым ящикам, дядя тут же находил для меня другое поручение.

К вечеру я страшно устал, что пыльная библиотека, с которой я был так рад уйти ещё в обед, казалась мне не таким скучным и плохим время провождением. Так же я начал замечать, что дядя начал будто немного оттаивать ко мне. За ужином он позволил мне подбросить в очаг полено, хотя тут же проворчал, что я трачу дрова так, будто они растут прямо в печи. Потом сам подвинул ко мне миску с кашей.

— Ешь. Молодому организму нужно же где-то брать витамины.

Я посмотрел на кашу и подумал:

"О каких витаминах он говорит, давая мне это..."

На удивление, после тяжелого труда, всё та же каша казалась невероятно вкусной.

Мы сидели у огня. За окном темнело. Ветер завывал за стенами замка, колыхал ставни, забирался в щели, и где-то далеко, в пустых комнатах, заставлял старые двери тихо постанывать. Дядя курил трубку, я грел руки над очагом и впервые за всё время подумал, что, может быть, смогу здесь прожить несколько дней без постоянного желания сбежать. Может быть, за грубостью дяди скрывалась не злоба, а обычное одиночество. Простое неумение обращаться с людьми. Может быть, за скупостью — страх перед разорением. Ведь как-никак доходов у пожилого человека не было. Может быть, за всеми этими замками, запретами и тёмными коридорами стояла обычная старческая подозрительность.

Сидя в кресле, наблюдая за игривыми языками пламени, я, невольно, вспомнил о книге из библиотеки и о том, что в ней написано. Не выдержав я все же задал дядя вопрос:

- Дядя, а как у моего отца было с грамматикой, был ли он способным учеником?

- Кто? Твой отец? Александр? - он посмеялся. - Я в детстве был способнее. Что уж тут говорить, если мы научились читать в одном возрасте.

Этот ответ озадачил меня ещё больше. И не успев задать ещё один, как часы пробили девять, дядя вдруг насторожился. Он медленно поднял голову, прислушался, потом отложил трубку и встал. Он подошёл к стене и снял маленький закрытый фонарь.

— Вам куда-то нужно? — спросил я.

— Да... Нужно проверить замки.

— Сейчас?

— Старый дом, — сухо сказал он. — За ним глаз да глаз нужен. Ты же видел, когда шел сюда, сколько у меня врагов. Каждый, кому не лень, проклятия насылает.

— Может, мне пойти с вами?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Дядя заметил это и добавил уже спокойнее:

— Ты наверное устал. Сиди здесь. Отдыхай. Грейся у огня. Никуда не ходи.

Я кивнул.

Он зажёг фонарь от угля в очаге и направился к двери. У порога он остановился.

— Помни наш уговор, Леонид. В северное крыло не ходить. В башню не ходить. В запертые комнаты не лезть.

— Я помню, дядя, как бы вы не пытались меня обидеть своим недоверием, но я помню.

Он ещё несколько мгновений смотрел на меня. Потом вышел из кухни и тщательно прикрыл за собой дверь.

Я остался у очага один. Сначала я слышал его шаги совсем близко — в коридоре за стеной. Потом где-то щёлкнул замок. Потом другой. Затем наступила тишина. Такая долгая и гробовая, что я уже подумал, будто дядя стоит за дверью и проверяет, не пойду ли я следом. Я сидел неподвижно, глядя на огонь.

Минуты через две в глубине замка снова повернулся ключ. На этот раз звук пришёл издалека. Потом послышались удаляющиеся шаги. Они шли не к главной двери, не к лестнице наверх и не в сторону моей комнаты. Они уходили в куда-то в запрещенную, для меня, часть замка. Туда, куда мне было запрещено ступать.

Я медленно поднялся, подошёл к двери и прислушался к удаляющимся шагам. Они становились всё тише. Потом исчезли совсем. В доме снова воцарилась тишина, только лишь поленья потрескивали в очаге и тиканье часов нарушали её.

Я вернулся к очагу и сел. Огонь уже ослаб. Поленья почернели, красные угли дышали жаром, иногда вспыхивая тонкими синими язычками пламени. От подкинутых дров, огонь вновь разгорелся с новой силой. Тени на стенах жутко дрожали и вытягивались. Я невольно вспомнил женский плачь, который причудился мне ночью.

"Скорее всего это, был всего лишь сон" - подумал я, и сразу же отбросил от себя эту дурную мысль.

Я ещё долго сидел у огня, прислушиваясь к мёртвому молчанию, наблюдая за языками пламени. И чем дольше я слушал, тем яснее казалось, что где-то далеко, за каменными стенами и запертыми дверями, кто-то тоже слушает меня.

Глава 6.

Я поднялся, оделся и попытался развязать повязку, чтобы осмотреть рану. Узел был затянут туго, что мне пришлось повозиться. Ткань успела присохнуть к коже, и когда я осторожно отлепил её, на ладони снова выступила тонкая красная полоска. Рана была чистая. Перевязал дядя, надо признать, умело. Слишком умело для человека, который всю жизнь будто только и делал, что запирал сундуки, считал поленья и ругался на сквозняки.

Я промыл ладонь водой из кувшина, как сумел, перевязал её своим платком и вышел.

Выйдя коридор, я почувствовал дикий холод. Каменные стены за ночь напитались сыростью, и от них тянуло так, будто я шёл по подземелью. Где-то далеко скрипнула доска. Я остановился и прислушался. Звук не повторился.

С тех пор как дядя пообещал больше не запирать меня, дверь моей комнаты действительно открывалась изнутри. Но свобода эта была странной. Я мог выйти в коридор, спуститься на кухню, пройти во двор, зайти в библиотеку. И всё же чувствовались невидимые границы. В северное крыло — вход запрещен. Башня — тоже под запретом. Запертые двери — так же. Даже некоторые книги — тоже, как оказалось, нельзя.

На кухне дядя уже сидел у очага. Огонь был слабый, вернее сказать угли, чем пламя. Дядя держал над ними руки, хотя сам же, вероятно, пожалел дров для настоящего тепла. Услышав мои шаги, он поднял голову. Взглянув на мою перевязанную ладонь он спросил:

— Как рука? Болит?

— Уже лучше. Спасибо за беспокойство.

На завтрак снова была каша, на этот раз чуть жиже прежней. Дядя поставил передо мной миску и пристально смотрел, как я ем. Долго такого взгляда я не смог выдержать и мое терпение лопнуло.

— Чего вы так смотрите на меня? Боитесь, что я что-то утащу у вас из-под носа?

— Ну, ну, не говори ерунды. Сегодня работать сможешь? — спросил он.

— Смогу.

— А как же рука?

— Вторая у меня пока цела то.

— В таком случае, после завтрака разберёшь двор у конюшни. Там старые доски, мусор, железо. Потом принесёшь воды. Потом посмотрим.

— А вы?

— Что я? - удивленно переспросил дядя.

— Что вы будете делать? Вы уже определились с моим будущим?

— Я в процессе. - недовольно ответил он.

- Ну и на какой стадии процесса.

Он недовольно блеснул своими глазами на меня.

— Созерцательной.

На этом разговор закончился.

После завтрака мы вышли во двор. День был пасмурный, но без дождя. Низкие облака висели над замком Берг, почти цепляясь за верхушку башни. Ветер шёл со степи, сырой и ровный. Трава у стен почернела от влаги, камни блестели, будто их недавно облили водой. Замок при дневном свете выглядел не менее мрачно, чем ночью. Просто ночь скрывала его уродство, а день показывал всё без милосердия: трещины в стенах, осыпавшуюся кладку, перекошенные рамы, ржавые петли, заросший двор.

Дядя привёл меня к старой конюшне. Когда-то здесь, должно быть, держали хороших лошадей. Об этом говорили широкие стойла, железные кольца в стенах, остатки резных перегородок. Теперь же внутри пахло гнилыми досками, и старой соломой. Крыша в одном месте протекала, и под капелью стояло ведро, уже наполовину наполненное мутной водой.

— Разберёшь это, — сказал дядя, показывая на кучу досок и сломанных ящиков. — Целое сложишь отдельно. Гнилое — к стене. Железо не выбрасывать. Как закончишь - позовешь меня.

С этими словами, он развернулся и направился в дом, а я сразу принялся за дело.

Работать одной рукой было неудобно. Повязка мешала, ладонь ныла, пальцы быстро уставали. Но я не жаловался. Во-первых, жаловаться дяде было бесполезно. Во-вторых, работа помогала не думать. Я вытаскивал доски, очищал их от грязи, складывал у стены, выдёргивал гвозди, отбрасывал труху. Иногда находил старые подковы, обломки упряжи.

К полудню я устал. Дядя наконец позволил мне отдохнуть и велел принести воды из колодца. Когда я тащил бадью обратно, верёвка больно врезалась в ладонь. Под повязкой снова стало влажно. Я поставил воду у кухни и украдкой посмотрел на руку. На ткани проступило маленькое красное пятно.

После обеда дядя, к моему удивлению, не заставил меня снова идти во двор. Он сам сказал, что руке нужен покой.

— Можешь сидеть в библиотеке, — сказал он.

После сырого двора, конюшни и тяжелой работы эта тесная пыльная комната показалась мне уютным местом, где я мог провести остаток дня.

Вспомнив то на чем остановился вчера, я сразу же потянулся за родословной книгой, которая лежала на верхней полке. Книга была увесистой.

Я стал методично листать страницу за страницей. В записях постепенно вырисовывалась история рода. Мой дед владел замком Берг и несколькими землями вокруг. У него было два сына: Александр - мой отец, и Константин - мой дядя. По всем правилам наследования главным наследником значился Александр. Его имя повторялось в документах чаще, рядом с ним стояли пометки о праве на дом, землю и фамильные бумаги. Имя Константина появлялось ниже. Во всех упоминания о нем, он значился как младший сын. Без права на главный дом, если старший жив.

Я почувствовал, как сердце забилось сильнее.

Если отец был старшим сыном, почему он жил так бедно? Почему никогда не говорил об замке Берг? Почему замком распоряжается дядя? Почему в письме, которое привело меня сюда, всё было сказано так туманно, будто кто-то намеренно обходил главное?

Я листал дальше, пока между страниц не выпал сложенный листок. Он был старый, пожелтевший, с надорванным краем. Почерк на нём отличался от аккуратных записей родословной, местами почти неразборчивый. Это была копия какого-то семейного распоряжения или завещательной записи. Не полная — только часть. Но и этой части хватило, чтобы сердце у меня забилось сильнее.

«Главное имение замок Берг, со всеми прилегающими землями, строениями, библиотекой, архивом и родовыми правами, переходит старшему сыну моему, Александру Вельскому, а в случае его смерти — законному потомству его...» Я перечитал последнюю строку. «...законному потомству его». То есть мне.

Я сидел неподвижно, держа лист в руках. До этой минуты я думал о наследстве смутно. Письмо обещало помощь родственников, замок казался чужим, дядя — хозяином, а я — бедным племянником, которому, возможно, позволят пожить под крышей. Но теперь строки говорили другое.

Замок Берг должен был принадлежать моему отцу. А после его смерти — мне.

Всё встало на свои места. Если дядя знал об этом, то должен был видеть во мне не только родственника, но и угрозу, ведь именно я оставался единственным человеком, способным лишить его всего.

Я старался, до вечера, забить голову чем-то другим - чтением различных книг, но мысль о великом обмане и наследстве не покидала меня. Поэтому за ужином, я первым дело спросил у дяди:

- Мой отец - Александр, он был старшим сыном?

Услышав мой вопрос, дядя поперхнулся пивом. Он резко вскочил со стула как ужаленный, что кружка выскользнула из его руки и со звоном ударилась о каменный пол.

— Зачем ты это спрашиваешь? — резко выдохнул он.

Прежде чем я успел ответить, он схватил меня за воротник, дёрнул к себе и посмотрел мне прямо в лицо. Это было впервые, когда он посмотрел мне прямо в лицо. Именно тогда, я мог разглядеть его глаза: маленькие, светлые, выцветшие. Они как-то странно мигали и щурились на меня. И было в них что-то такое, от чего по спине невольно проходил холод.

— Что вы делаете? - тихо и спокойно спросил я.

Как ни странно, страха я почти не чувствовал. Дядя был стар, худ, сутул, а я — молод и гораздо сильнее его. Если бы он действительно решил напасть, мне не составило бы труда оттолкнуть его.

— Оставьте мою кофту, — сказал я уже жестче. — Так с людьми не обращаются. Тем более с родственниками.

На мгновение мне показалось, что он не отпустит. Пальцы его даже сильнее сжали ткань у меня на груди. Но потом он будто очнулся. Он сделал над собой большое усилия, чтобы отпустить меня и сесть на место. Но глаза он так и не опустил, неотрывно смотря на меня.

— Слушай, Леонид, — сказал он наконец. — Ты не должен говорить со мной о своём отце.

Некоторое время он сидел неподвижно, уткнувшись не мигающими глазами в свою тарелку. Повисла тишина. Только огонь потрескивал в очаге да ветер временами шевелил старую ставню снаружи.

— Он был моим единственным братом, — произнёс дядя бесчувственным голосом. — Я не хотел бы...

Он оборвал фразу на полуслове. Затем он взял ложку и принялся наминать кашу, все еще продолжая дрожать.

Всё, что сейчас произошло, наводило меня на разные мысли. Одновременно будоражило во мне и страх и надежду: с одной стороны, я начал думать, что мой дядя сумасшедший и может быть опасен для меня. С другой стороны, я начал понимать, то что написано в родословной - правда. Мой отец был старшим братом, а значит, я был единственным законным наследником замка и его окрестности. И быть может, именно это и вывело дядю из себя.

Эта мысль засела у меня в голове так крепко, что я уже не мог избавиться от неё. И с этого вечера я начал наблюдать за дядей так же внимательно, как он наблюдал за мной. Он почти не разговаривал. Только сидел, сгорбившись над столом, и о чём-то напряжённо думал. Иногда его пальцы едва заметно подрагивали. Иногда взгляд становился пустым и отсутствующим, будто он забывал, где находится. А потом вдруг резко возвращался ко мне.

Закурив трубку, он повернул стул к очагу и сидел некоторое время спиной ко мне. Его фигура казалось зловещей в полумраке комнаты, которую освещал лишь огонь из камина. Он что-то усердно обдумывал.

— Леонид, — сказал он наконец, не поворачиваясь ко мне, — я вот о чем думаю...

Из его рта медленно выплыл клуб дыма.

— У меня есть деньги, — продолжал он. — Много денег. Для тебя.

Я внимательно его слушал, ожидая какого-то подвоха.

— Я обещал твоему отцу, — сказал дядя. — Давно ещё. За бутылкой вина. Слово за слово... Так получилось. Но я слово свое держу, и раз пообещал, значит обещание свое выполню.

Он замолчал и постучал трубкой по подлокотнику кресла.

— Я храню их здесь, — добавил он после паузы. — В доме. И если бы ты вышел на минуту посмотреть, что там на дворе... я мог бы их достать и отдать тебе.

Ложь была слишком очевидной, но я все же выполнил его просьбу, не потому, что поверил ему. Мне вдруг стало интересно, что он сделает, решив, будто я ничего не подозреваю. Улыбаясь его уверенности, что меня так легко обмануть, я встал и не спеша вышел на улицу.

Ночь была тёмной. Над полями тяжело двигались тучи. Ветер усилился и теперь завывал в щелях замка. Где-то далеко глухо прогремели первые раскаты грома. Все говорило о том, что приближается гроза.

Я стоял у двери и смотрел в темноту, стараясь понять, что именно сейчас происходит у меня за спиной. Через несколько минут дядя позвал меня обратно. Когда я вошёл, на столе уже лежал небольшой кожаный мешочек с деньгами.

— Я, может быть, странно веду себя с чужими людьми, — сказал дядя, медленно затягиваясь трубкой. — Но слово своё держу. Бери. Они твои.

Я подошёл ближе и осторожно развязал мешочек. Внутри действительно были деньги. До сих пор мне казалось, что этот человек скорее позволит крыше рухнуть ему на голову, чем добровольно расстанется хотя бы с частью своих сбережений. И потому сейчас я не находил слов.

— Спас... - начал было я.

— Не надо, — резко перебил он. — Благодарности мне не нужны. Я лишь исполнил свой долг. Теперь, надеюсь, мы с тобой поладим и ты не будешь думать, что твой родной дядя — страшный жмот.

Он попытался усмехнуться. Но усмешка вышла странной. Уж больно натянутой.

Я был ему весь благодарен за деньги, но это выглядело не как чистосердечный подарок, а больше походило на подкуп. Неужели он хотел откупиться таким образом от замка и состояния. Я хотел было возразить, но тут часы пробили девять вечера, и дядя, как и вчера, сорвался с места и взяв ключи от всех дверей в замке, ничего не сказав, отправился на вечерний обход.

Глава 7.

К ночи ветер стих и в небе показалась полная луна, во всей своей красе. Своим холодным светом, проникал в высокие окна замка Берг длинными мертвенно-бледными полосами в и без того холодные, комнаты замка. Днём Берг казался просто старым и заброшенным зданием. Ночью же он превращался во что-то совсем иное. Его стены будто становились выше, а коридоры — длиннее. Даже воздух здесь ночью ощущался иначе. Он был какой-то холодный, неподвижный, пропитанный сыростью, и чем-то едва уловимым, напоминающим аптеку или больничную палату.

В эту ночь я не смог уснуть, хотя за день устал так, что тело буквально ломило от работы. Лежа на кровати, я глядел в потолок, по которому медленно двигались бледные лунные тени, исходившие от ветвей старого дерева, растущего около моего окна. Ветер иногда едва слышно касался старой ставни, и тогда по комнате проходил тихий деревянный стон. Перевязанная рука после пореза всё ещё болела, особенно когда я сгибал пальцы. Спина ныла после таскания досок и воды, глаза слипались, но стоило мне закрыть их — мысли снова возвращались к одному и тому же: К отцу, к родословной, к словам дяди, к тому, как изменилось его лицо, когда я заговорил о наследстве.

Я перевернулся на другой бок и попытался снова сосредоточиться на книге, лежавшей около меня. Некоторое время я даже пытался читать. Но строчки расплывались перед глазами, а слова не задерживались в памяти. Я снова и снова ловил себя на том, что вместо книги думаю о дяде Константине, о моем отце, о родословной, о том, что дядя всё знает и намеренно мне врет. Почему? Потому что чего-то боится. И, возможно, боится именно меня.

Крутившись в кровати из стороны в сторону, я уже было начал проваливаться в тяжёлую полудрёму, когда вдруг услышал звук. Это был скрип двери, затем тихий металлический звон ключей и чьи-то шаги. А поскольку, кроме нас двоих в замке всё равно никого не было, вариантов для подозрений у меня было не много. Дядя.

Я мгновенно открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь. Шаги были медленными, шаркающими. Они прошли мимо моей комнаты и стали удаляться дальше по коридору, в сторону северного крыла - запрещенного мне для посещения. Я быстро сел на кровати. На этот раз я уже не сомневался: если я хочу понять, что происходит в Берге, нужно перестать ждать объяснений и начать искать их самому. Поэтому, я осторожно поднялся с кровати, стараясь не шуметь. В ноги сразу ударил холод, исходивший от ледяного, каменного пола. Быстро накинув кафтан, я подошёл к двери и медленно приоткрыл её.

Коридор был залит тусклым лунным светом. Свет этот казался почти призрачным. Он ложился на стены длинными белыми полосами, оставляя между ними густые чёрные провалы. В дальнем конце коридора медленно двигалась знакомая фигура: тощая, сгорбленная, в длинной ночной рубахе и старом колпаке. Дядя Константин, как и всегда, шёл без свечи и без фонаря, зная наизусть каждый уступ и каждую ступеньку. Он слегка шевелил губами, что-то тихо бормоча себе под нос. До меня долетали лишь отдельные звуки — раздражённые и невнятные, похожие на ворчание старого человека, что как раз подходило для его фигуры.

Я вышел из комнаты и осторожно прижался к стене, чтобы в темноте лучше разглядеть, что он там делает. Дядя тем временем дошёл до конца коридора — туда, где начиналось северное крыло. Там коридор заканчивался тупиком и массивной дверью, возле которой я раньше никогда его не видел. Константин остановился и я заметил, как он нервно оглянулся через плечо. Потом достал связку ключей - в лунном свете металл тускло блеснул. Они тихо зазвенели в его руках. Он долго перебирал каждый ключ, словно никак не мог найти нужный. "За столько лет, можно было и запомнить" - подумал я. Наконец выбрал один и вставил в замок. И именно в этот момент сквозняк сыграл со мной злую шутку. Дверь моей комнаты, которую я оставил неплотно прикрытой, вдруг с громким хлопком захлопнулась за моей спиной. Звук эхом прокатился по всему коридору. Дядя резко обернулся. Я мгновенно вжался в стену, стараясь слиться с тенью и затаив дыхание, просто ждал. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось — его слышно на весь коридор.

Несколько секунд Константин стоял неподвижно. Я видел только его силуэт и блеск бледного лица в лунном свете. Он напряжённо всматривался в темноту коридора. Мне даже почудилось, будто он слышит моё дыхание. Я боялся даже моргнуть.

Время тянулось мучительно медленно. Минуты казались бесконечностью. Наконец я осторожно выглянул из своего укрытия. Коридор залитый белым лунным светом, был пуст. Дяди не было. Это выглядело совершенно невозможным, так как коридор заканчивался тупиком и других дверей там не было. Я не слышал шагов, не слышал, чтобы дверь открывалась, не слышал ничего. И всё же дядя исчез.

— Куда же он мог запропаститься?.. — едва слышно прошептал я.

Некоторое время я продолжал стоять неподвижно, пытаясь понять, не померещилось ли мне всё это. Потом всё же заставил себя подойти ближе. И чем ближе я подходил к двери в конце коридора, тем сильнее ощущал знакомый запах - аптечный. Я уже чувствовал его раньше — в кладовой, среди старых ящиков и стеклянных пузырьков, которые дядя запрещал трогать. Тогда я не придал этому значения. Теперь же это вызывало подозрения.

Дернув ручку, я убедился, что дверь была заперта. Я снова оглядел коридор, и только теперь, к своему удивлению, обнаружил то, чего не видел раньше - небольшую дверь сбоку, почти незаметную в темноте. Она вела в другой проход — узкий каменный коридор, уходивший в сторону лестницы на первый этаж.

"Неужели дядя успел скрыться туда? Но как так быстро? Я не слышал ни шагов, ни скрипа двери." - подумал я.

И всё же другого объяснения не было.

Я двинулся дальше, следом за ним.

"Куда же ты идешь, Константин?"

Я старался ступать осторожно, но старый пол всё равно иногда тихо поскрипывал под ногами. В темноте коридора, иногда мне чудилось, будто за стенами кто-то ходит или дышит. Чего только воображение не вырисует в больной голове.

Не прошло и двух минут, как мои догадки подтвердились. Несколько раз впереди мелькал силуэт дяди. Он двигался медленно. Иногда исчезал за поворотами, и тогда мне приходилось ускорять шаг, чтобы снова не потерять его. Пару раз он останавливался возле дверей. Тогда слышались тихие металлические щелчки, то ли он проверял замки, то ли открывал их. Разобрать в темноте было невозможно.

В какой-то момент Константин спустился вниз и направился к главному выходу из замка. Остановившись у лестницы, я наблюдая за ним сверху. Старик открыл тяжёлую дверь и вышел наружу, затопив сразу холл холодным лунным свет. Я последовал за ним.

Ночной двор Берга и поля в окрестности выглядели совершенно иначе. Всё вокруг будто лишилось красок. Остались только чёрный и серебристо-белый цвета. Башня замка поднималась в небо, к самой луне, огромным тёмным силуэтом. Луна в свою очередь, медленно выплыла из-за рваных облаков, холодная, огромная, бледная, словно выточенная из старого серебра. Её свет заливал поля вокруг замка, ложился на мокрые камни двора и серебрил верхушки деревьев.

Луна освещала всё так ярко, что тени стали почти чёрными. Именно тогда я и заметил одну из теней, двигающуюся в направлении башни. К той самой башне. И мои подозрения мгновенно вспыхнули с новой силой. В памяти, невольно, вспомнилась женщина - Аграпина, которую я встретил по дороге сюда. Как она яростно проклинала дядю и это место. Как она рассказывала о барышне, плачь которой, доносится с башни. Значит ответ находился именно там.

Константин подошёл к низкой двери у основания башни и быстро отворил её ключом. На мгновение лунный свет скользнул по его лицу - оно выглядело напряжённым, я бы сказал, даже испуганным. Задержавшись у открытой двери, буквально на секунды, он тут же скрылся в темной щелке дверного проема. Дверь захлопнулась. Я быстро пересёк двор и бросился следом. Но к моему сожалению, дверь была заперта изнутри. Тогда я прижался ухом к холодному дереву и затаил дыхание. Тишина. Ни шагов, ни голосов. Ничего. И вдруг мне показалось, будто где-то очень далеко, за толстой дверью, раздался слабый звук: не то вздох, не то тихий стон. Я резко отстранился от двери. И в этот момент ветер с силой ударил в полуразрушенную крышу башни. Сверху посыпалась каменная крошка, и где-то высоко в темноте жалобно заскрипели старые балки.

— Чёрт бы тебя побрал... — выругался я про себя, не отрывая взгляда от двери. — Ну по крайней мере, теперь я знаю, где искать.

Я в последний раз, медленно, оглядел башню снизу вверх. Она уходила в ночное небо чёрным громадным силуэтом. Луна висела прямо над ней, и от этого казалось, будто сама вершина башни тонет в мертвенном серебряном свете.

Что бы ни скрывал Константин Вельский — это находилось здесь. В этой башне, за этими дверьми. И стоя посреди холодного двора Берга, среди воющего ветра, лунного света и чёрных стен старого замка, я окончательно решил, что должен узнать правду. Какой бы она ни была.

Глава 8.

На следующий вечер, сразу после ужина, дядя, как и всегда, сидел у камина. Его высокая темная фигура неподвижно выделялась на фоне красноватых отблесков огня. Он устроился в старом кресле спиной ко мне и медленно курил трубку, выпуская густые клубы дыма, которые лениво поднимались к потолку и расползались под ним. В тот вечер он казался мне особенно странным — слишком спокойным. Иногда мне казалось, будто он вовсе не курит, а напряжённо о чём-то думает.

В это время за окном бушевал ветер. Он носился вокруг замка, словно живое существо, скребся в стены, выл в узких щелях и временами с такой силой ударялся в стекла, что те дрожали в рамах. Где-то далеко уже гремел гром. Надвигалась гроза. За окнами сверкнула молния. На короткое мгновение кухня вспыхнула белым светом. Лицо дяди резко выступило из полумрака — бледное, неподвижное, с глубокими тенями под глазами. А потом снова всё поглотил красноватый свет камина.

После вчерашней ночи и башни я окончательно убедился: дядя что-то скрывает. Причём скрывает это именно там, наверху. И чтобы попытаться хоть что-то выпытать у него, я завел непринужденную беседу о моем будущем, ответа о котором я так и не получил.

— Завтра, Леонид. Я уже определился, куда тебя пристроить. Будешь юристом. Работа непыльная, уважаемая, высокооплачиваемая. И уже завтра мы с тобой отправимся в город к одному моему знакомому судье. Он человек влиятельный, многим обязан мне. Так что можешь не переживать. Я ведь обещал тебе помочь... а свое слово я держу. Думаю, ты уже успел в этом убедиться.

Последнюю фразу он произнес с особенной интонацией. Я сразу понял, что речь идет о вчерашних деньгах.

— Хорошо, — ответил я. — Надеюсь, на этот раз вы не врете мне, дядя.

— Ну, ну, Леонид... Не хорошо так с родным дядей.

Он повернулся чуть сильнее и посмотрел на меня искоса. Его лицо осветил огонь из камина. В этот момент оно показалось мне особенно неприятным: худое, вытянутое, с глубоко запавшими глазами и тонкими губами, из которых медленно выползал табачный дым. В его взгляде было что-то хитрое.

— Но взамен, Леонид... — после небольшой паузы продолжил он, — я надеюсь, ты выполнишь одну мою маленькую просьбу. Как говорится: услуга за услугу.

Я внутренне напрягся. После этих слов я ожидал какого-нибудь чудовищного требования.

— Я вас слушаю.

— Я старею, Леонид. С каждым годом все сильнее чувствую это. Дом огромный, хозяйство большое. А у меня уже не те силы, чтобы каждый вечер обходить весь замок. Подниматься по лестницам... проверять помещения... Особенно башню. Это уже не под силу такому старику как я. Надеюсь, ты поможешь мне с этим.

Я машинально взглянул на часы - почти девять вечера.

На удивление, просьба показалась вполне обычной. Даже слишком обычной для него. Я невольно выдохнул с облегчением и сказал, что само собой помогу ему.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда не вижу смысла откладывать. Тем более время уже позднее.

Он медленно сунул руку в карман старого жилета и достал связку ключей. Когда он перебирал их пальцами, металл тихо звенел. Отделив один ключ, длинный и ржавый, он протянул его мне и сказал:

— Вот. Ключ от башни с винтовой лестницей, расположенной в конце дома. Войти туда можно только снаружи. Поднимись наверх и проверь чтобы двери были заперты. После этого сразу возвращайся.

"Еще сегодня днем я ломал голову над тем, как попасть в башню, а теперь он сам вручал мне ключ."

— Но вы же говорили, что вход туда строго запрещен. Почему вы изменили мнение? - спросил я.

Дядя ненадолго задумался, как будто придумывал оправдание на ходу.

— Ну... — протянул он. — Считай это знаком моего доверия к тебе.

«Весьма... великодушно с его стороны», — усмехнулся я про себя.

— Можно взять свечу? - спросил я.

— Нет. Ты же знаешь мое отношение к огню в этом доме.

— Лестница в башне хотя бы надежная?

Я уже подошел к двери, когда услышал его ответ:

— Отличная лестница, — произнес он с каким-то хитрым видом. — Главное — держись ближе к стене. Перил там нет, но сама лестница очень крепкая.

...

Когда я вышел наружу, меня сразу встретил холодный ветер, предвещая перемену в погоде. Небо полностью затянули тяжелые черные тучи. Ни луны, ни звезд не было видно. Замок стоял среди бесконечной темноты. Лишь несколько окон светились тусклым желтым светом.

Я шел вдоль стены почти на ощупь. Ветер завывал в башне, гнул деревья и носил по двору сухие листья. Где-то в темноте скрипела открытая дверь старой конюшни.

Подойдя к двери башни, я вставил ключ в замочную скважину. В этот момент небо над головой внезапно озарила ослепительная вспышка молнии. На долю секунды весь замок осветился белым светом и тут же снова погрузился во тьму. За молнией почти сразу грянул гром. Такой сильный, что земля будто вздрогнула.

В башне было темнее, чем снаружи. Воздух здесь оказался сырым и затхлым, с запахом старого камня и плесени. Где-то высоко наверху ветер с протяжным гулом врывался через узкие бойницы. Едва сделав первый шаг, я наткнулся ногой на ступеньку. Лестница действительно была из хорошего тесаного камня - ровная и прочная. Вспоминая слова дяди об отсутствии перил, я сильнее прижался к стене и начал подниматься.

Башня замка была высокой — не меньше восьми этажей. Так что путь был не близким.

Чем выше я поднимался, тем страннее становилось всё вокруг. Иногда мне казалось, что в темноте кто-то движется. Иногда слышались непонятные шорохи. А ветер, проникая через трещины в стенах, издавал звуки, похожие на жалостные завывания. И пока я пытался всмотреться в темноту, как вдруг сверкнула очередная молния. На долю секунды башня вспыхнула белым светом. И в этот краткий миг я увидел то что меня ужаснуло. Увидел, насколько страшной была эта лестница на самом деле. Я не закричал только потому, что страх сдавил мне горло, и только по милости неба я не погиб сейчас. При вспышке молнии я разглядел, что в башне зияли многочисленные огромные дыры в стенах, а лестница находилась в плачевном состоянии: ступени были разной длины, а местами они отсутствовали вовсе. А моя правая нога стояла всего в нескольких сантиметрах от края пропасти. Одно неверное движение — и человек полетел бы вниз через всю башню прямо на каменный пол.

От ужаса у меня перехватило дыхание.

— Вот значит какая у тебя «отличная лестница», Константин... — прошептал я.

«Он специально отправил меня сюда... на смерть».

Эта мысль ударила в голову с такой силой, что меня захлестнул гнев. Я тут же представил дядю у камина, его хитрую улыбку, слова про «отличную лестницу» — и понял: он надеялся, что я сорвусь вниз. Что никто даже не станет искать причину моей смерти.

Лицо буквально вспыхнуло от ярости. Я опустился на четвереньки и продолжил подъем медленнее, ощупывая руками каждую ступень, дабы ненароком не рухнуть вниз.

От контраста света, который сделала вспышка молнии, темнота, будто сгустилась вокруг, но это было еще не самое страшное. Наверху, под сводами башни, внезапно зашевелилось что-то живое. Раздался резкий писк, и целая стая летучих мышей сорвалась вниз. Они носились вокруг меня в темноте, били крыльями по лицу, цеплялись когтями за волосы и одежду. Одна даже оставила жгучую царапину на моей щеке. Я едва не потерял равновесие и не сорвался вниз.

Несмотря на кромешную темноту, несмотря на ступени и дикий ветер, который завыл еще сильнее - я, на четвереньках, пробирался дальше.

— Стой... - среди всего этого шума послышался женский, тихий голос.

Именно в этот же миг моя рука, ожидая нащупать ступень, очутилась в пустом пространстве. Лестница дальше обрывалась.

При одной только мысли, что еще один шаг — и я бы рухнул вниз, холодный пот мгновенно выступил у меня на лбу, тело ослабло, а сердце бешено колотилось в груди.

И вдруг воздух вокруг начал меняться. Я почувствовал запах. Очень знакомый запах. Слабый аромат цветов и старых духов. Что-то из далекого детства. Настолько далекого, что я почти забыл его. Из темноты медленно начала проступать фигура девушки. Она словно возникала из воздуха: полупрозрачная, размытая, будто соткана из тумана и света молнии. Ее длинные волосы колыхались, хотя ветра рядом не было. Черты лица невозможно было рассмотреть полностью, но даже так я понимал: она была красива.

Башню снова потряс раскат грома.

— Кто ты?.. — прошептал я дрожащими губами.

Она молчала. Только смотрела на меня печальными глазами.

— Ты... та самая девушка? - спросил я ещё раз.

Молния осветила ее. И на мгновение мне показалось, что я вижу страх на её лице. Страх, пережитый когда-то очень давно.

— Елена... — еле слышно произнес призрак.

— Что? - переспросил я, не расслышав, что сказал призрак.

Ветер ворвался в башню с новой силой, заглушая слова.

— Найди мое тело...

От этих слов у меня по спине прошел ледяной холод.

— Где? Где мне искать? - пытался я перекричать ветер, который то и дело врывался с новой силой в башню.

— Северная часть замка...

И в следующее мгновение она исчезла. Просто растаяла во тьме башни и я остался один. Только дождь, с дикой силой, начинал барабанить по крыше.

Я сидел неподвижно, пытаясь прийти в себя. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось — я сейчас потеряю сознание, но в этой страшной темноте так и не пойму этого.

Всю жизнь я не верил ни в призраков, ни в потусторонние силы. До сегодняшней ночи. Теперь же у меня не оставалось сомнений: в замке происходило что-то ужасное. И дядя был связан с этим напрямую.

Я медленно повернул обратно и начал, почти вслепую, осторожно спускаться. Башня продолжала гудеть от ветра. Несколько раз молнии озаряли стены через трещины и дыры, и каждый раз мне чудилось, будто наверху кто-то стоит и наблюдает за мной.

Когда я добрался примерно до середины лестницы, буря разразилась в полную силу. Хлынул дождь. Он бил по крыше и по стенам так яростно, будто хотел смыть сам замок с лица земли.

Наконец я добрался до выхода и распахнул дверь. Ливень тут же обрушился на меня ледяным потоком. Я поднял взгляд к замку — и замер: главная дверь была открыта, хотя я точно помнил, что закрывал ее за собой. Изнутри падал желтый свет, исходящий от очага, вырывая из темноты фигуру человека, стоящего на пороге. Он неподвижно всматривался в ночь, словно ждал чего-то, или кого-то. В этот момент вспыхнула молния и белый свет осветил лицо человека - это был дядя. Его глаза были устремлены прямо на меня. И почти сразу после вспышки грянул оглушительный гром.

Как только он понял, что я жив, он резко развернулся и быстро скрылся в доме, оставив дверь распахнутой настежь.

Я медленно пошел за ним.

Глава 9.

Когда я тихо и неспешно вошел в кухню, то стал молча наблюдать.

Дядя уже успел открыть угловой шкаф. Дверцы его всё ещё покачивались после резкого движения. На столе стоял большой стеклянный графин с водкой, почти наполовину пустой, а сам дядя сидел за столом спиною ко мне. Время от времени его тело вдруг начинала сотрясать сильная дрожь. Тогда он тихо стонал сквозь зубы, хватался за графин обеими руками и жадно пил неразбавленный спирт прямо из горлышка, большими глотками. Графин заметно дрожал у него в руках, что аж стекло стучало о зубы.

За окном ударила молния. На миг кухня вспыхнула ослепительным светом.

Я медленно подошёл к дяде сзади и, внезапно ударив его по плечу, закричал:

— А-а!

Графин выскользнул из его рук и с глухим стуком ударился об стол, проливая всё содержимое, а дядя испустил короткий хриплый вопль и упал со стула замертво. На мгновение я даже растерялся. Я не ожидал такой реакции. Даже невольно сделал шаг назад и несколько секунд просто стоял, глядя на его неподвижное тело. Но прежде всего следовало позаботиться о себе и собственной безопасности, поэтому я оставил его лежать на полу. Обыскав дядю, я нашел ту самую связку ключей и сразу же направился к оружейному шкафчику, так как намеревался запастись оружием прежде, чем он придет в чувство и снова обретет способность что-то замышлять против меня.

За окнами снова сверкнула молния. На этот раз почти одновременно с ней прогремел гром. Так близко, что дрогнули стены кухни.

Вооружившись старым мушкетом, порохом и патронами, я начал обыскивать соседний шкаф. В нем было несколько бутылок, некоторые, по-видимому, с лекарством. Много счетов и всякого рода бумаг, которые я бы охотно перерыл, в поисках улик, будь у меня больше время, но дядя мог очнуться в любую минуту. Затем я принялся за сундуки: первый был наполнен мукой, второй — мешками с деньгами и бумагами, связанными пачками. Теперь становилось ясно, что дядя вовсе не был беден. Он жил как нищий по собственной воле или по собственному безумию.

Не найдя ничего полезного для себя, я закрыл сундук и вернулся к дяде.

Он по-прежнему лежал там, где упал. Тело его скорчилось в нелепой позе. Одна рука была вытянута вперед, словно он пытался за что-то ухватиться; лицо его посинело, губы стали почти серыми, и казалось, он перестал дышать. Я испугался, не умер ли он, поэтому принес воды и стал брызгать ему в лицо. Через некоторое время он начал приходить в себя. Сначала зашевелились губы, потом дрогнули веки. Наконец он открыл глаза и увидел меня, и в его взгляде появилось выражение смертельного страха.

— Дядя, — сказал я, — попробуйте сесть.

— Ты жив?.. — всхлипнул он дрожащим голосом. — Скажи... жив ли ты?

— Да, я жив, — холодно ответил я. — Не благодаря вашей помощи.

Он стал тяжело дышать.

— Синий пузырек... — прохрипел он. — В шкафу... синий пузырек...

Голос его становился всё слабее, а дыхание всё медленнее. Я видел, как жизнь буквально уходит из него прямо у меня на глазах.

Я бросился к шкафу. Среди бутылок и лекарств действительно стоял маленький синий пузырёк. Схватив его, я быстро вернулся. Дядя уже почти не двигался. Я поднял ему голову и влил лекарство в рот.

— Это всё сердце, Леонид... — прошептал он, придя немного в себя. — Ведь у меня больное сердце...

Я посадил его на стул и внимательно посмотрел на него. Правда, мне было немного жалко такого старого и больного человека, но во мне кипел справедливый гнев и опасение за собственную жизнь, поэтому мушкет из рук не выпускал. Затем, я задал ему несколько вопросов, на которые желал получить ответ: почему он лгал мне почти на каждом слове? Почему так боялся, что я уйду из Берга? Почему приходил в ярость от одного только упоминания о том, что мой отец был старшим сыном? Оттого ли, что это правда? Зачем он дал мне деньги? Зачем пытался меня погубить? И, наконец: что случилось с моей матерью?

Он слушал молча. За окнами снова полыхнула молния. Белый свет на мгновение залил кухню. Дядя выглядел в этом свете почти как мертвец. Наконец он поднял на меня потускневший взгляд.

— У меня нет для тебя ответов, — тихо сказал он, разбитым голосом.

Я крепче сжал мушкет.

— Но я готов тебе всё показать. — неожиданно продолжил он.

— Что показать, Константин? — спросил я, уже почти не испытывая страха.

Он долго смотрел мне прямо в глаза. И впервые за всё время в его взгляде не было ни хитрости, ни раздражения.

— Правду, — сказал он.

...

Дуло заряженного мушкета упиралось в худощавую спину дяди, пока мы шли по темным коридорам замка. Керосиновая лампа в его руке качалась из стороны в сторону, и дрожащий желтый свет освещал нам путь в северную часть замка. Ключи тихо звенели в руке у дяди - я отдал их ему, так как именно он должен был привести нас к двери, за которой скрывалась правда.

За окнами продолжалась буря. Вспышки молний то и дело проникали в замок, на короткий миг озаряя коридоры мертвенно-бледным светом.

Мы подошли к той самой двери, которую прошлой ночью дядя пытался открыть, пока моя неосторожность не спугнула его. От неё всё так же исходил тот самый аптечный запах.

Подойдя к замку, дядя долго возился с ключами, бормоча что-то себе под нос. Его пальцы заметно дрожали. Я тут же насторожился. Подозревая, что он может что-то замышлять в очередной раз, я холодно произнёс:

— Только без глупостей.

И, для того чтобы доказать серьезность моих слов, ткнул дулом мушкета в спину ещё сильнее. Дядя вздрогнул.

— Да я не... не думал ничего... - начал он было встревожено и быстро говорить. - Забыл, какой ключ...

Перебрав ещё несколько, он всё-таки нашел подходящий, и открыл дверь. И тогда аптечный запах хлынул наружу с такой силой, что я невольно прикрыл нос рукавом. Словно всё это время именно дверь удерживала внутри целое море смрада, что в принципе так и было.

Внутри оказалась старая, узкая лестница. Поднявшись на пару этажей, мы вышли в длинный темный коридор без единого окна. Здесь не было даже вспышек молний, которые на мгновение освещали нам путь. Лишь дрожащий огонек лампы. В конце коридора виднелась ещё одна дверь. И чем ближе мы подходили к ней, тем медленнее становился шаг дяди, и тем сильнее становился аптечный запах. Он буквально въедался в горло. И тогда я понял: это была последняя запертая дверь, за которой хранилась тайна замка Берг. Тайна Константина. И возможно тайна смерти моей матери.

У двери, дядя снова замешкался с ключами. На этот раз намного дольше.

— Чтоб тебя... — бормотал он себе под нос. — Куда же я его...

— Что случилось? — холодно спросил я. — Снова не можете найти ключ?

— Не смейся над старостью, Леонид... Не могу...

Он перебрал всю связку. Потом вдруг поднял голову, и посмотрел своим хитрым взглядом мне прямо в глаза.

— Его здесь нет.

То ли я устал ждать и слишком хотел наконец увидеть правду, то ли не в силах больше стоять в этом удушливом смраде, я прислонил мушкет к стене, резко выхватил у него ключи и начал пробовать каждый. Спустя пару минут и несколько десятков проб, замок все таки издал сухой щелкающий звук. Дверь медленно открылась.

Я почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Некоторое время я просто стоял в полном оцепенении, не в силах понять, что именно вижу перед собой.

Это было подобие какой-то жуткой кустарной лаборатории, с одним окном и без какой-либо вентиляции: справа тянулся длинный стеллаж от стены до стены, весь уставленный пробирками, мензурками с разноцветными жидкостями. Некоторые из них пузырились. Некоторые испускали тонкий пар. Судя по всему невыносимый аптечный запах исходил именно от них. Посреди комнаты стоял длинный стол в форме... пентаграммы, уж больно похож на какой-то ритуальный: в него были прикреплены смирительные ремни для ног и рук. Но хуже всего было другое. То, что бросалось в глаза сразу как я открыл дверь: огромный, стеклянный резервуар с зеленоватой жидкостью, внутри которого находилось... человеческое тело.

— Что... что это?.. — растерянно прошептал я.

А затем резко обернулся.

— Что это?! — крикнул я дяде.

В тот же миг, я заметил, что мушкет, который оставил у стены, исчез. И даже не успел ничего осознать, как что-то тяжёлое с чудовищной силой ударило меня по голове. Перед глазами вспыхнула белая вспышка. Пол ушёл из-под ног, и последнее, что я почувствовал, — как падаю на холодный каменный пол.

Глава 10.

Очнувшись, я первым делом почувствовал запах. Тяжёлый аптечный смрад, пропитавший всё северное крыло замка, сразу же ударил мне в нос, и я понемногу начал приходить в себя, вспоминать что произошло и где нахожусь. Почти сразу же пришла пульсирующая боль, где-то на виске. Каждый удар сердца отзывался новой вспышкой боли. Я попытался пошевелить рукой, но не смог - руки и ноги были надёжно зафиксированы кожаными ремнями. Они настолько глубоко впивались в запястья и щиколотки, что конечности уже начали неметь. Только тогда я окончательно пришёл в себя и вспомнил, что случилось, и где я нахожусь. Я лежал на том самом ритуальном столе посреди самодельной лаборатории моего дяди. На каждом краю стола, который был в форме пятиконечной звезды, горела свеча.

Стеклянный резервуар всё так же стоял в углу комнаты. Внутри, в светящейся, мутной, зеленоватой жидкости, среди пузырьков, все ещё угадывались очертания человеческого тела. От одного взгляда на резервуар меня бросило в дрожь.

За окнами по-прежнему бушевала гроза. Временами молнии вспыхивали настолько ярко, что вся лаборатория на долю секунды превращалась в ослепительно белую операционную, и я был единственным пациентом в ней.

Я вновь попытался освободиться из крепкой хватки ремней. Резко дернулся. Потом ещё раз и ещё. Казалось, что ремни только сильнее впивались в кожу.

— А, проснулся уже, — спокойный голос дядя заставил меня вздрогнуть. — Не советую так делать.

Я повернулся на голос. Константин стоял возле длинного стеллажа с инструментами. Теперь он уже не выглядел жалким стариком, а больше походил на безумного учёного из старых страшных легенд.

— Отпустите меня, немедленно! — прохрипел я. — Слышите меня или нет?

Дядя обернулся и одарил меня своей хитрой улыбкой. Рядом с ним, на столе, лежали стеклянные колбы, шприцы, трубки, хирургические инструменты и несколько пузырьков с мутными жидкостями - он явно к чему-то готовился.

— Что вы делаете?.. — встревожено спросил я.

— Работаю, Леонид. — ответил он не оборачиваясь.

Он взял длинную стеклянную трубку с какой-то жидкостью и внимательно осмотрел её на свету лампы.

— Уже много лет работаю. Очень много... лет.

— Развяжите меня!

— Не могу, Леонид.

— Как это не можете? Вы окончательно сошли с ума?!

Он лишь только усмехнулся глядя на меня.

— Люди всегда называют безумием то, чего не понимают, мальчик мой.

Очередная молния осветила лабораторию и именно тогда я заметил, насколько дядя изменился. Глаза его горели каким-то болезненным возбуждением, а руки дрожали, судя по всему не от преклонного возраста, а от нетерпения неминуемого.

— Зачем я вам нужен? — спросил я. — Почему вы пытаетесь убить меня? Сначала в башне, потом здесь. Я не понимаю. Неужели всё из-за наследства? Из-за чертовых денег?

Он наконец повернулся ко мне.

— Нет, не из-за наследства и денег, — холодно ответил он. — В тебе есть то, что необходимо мне для работы всей моей жизни, Леонид. В тебе и только в тебе.

Я недоумевал, о чем говорит этот безумный старик, но образ его становился все более жутким.

— О чем вы говорите? — в полной растерянности спросил я. — Что во мне есть?

— Её кровь, — сказал он, выждав небольшую паузу.

— О ком вы? Чья кровь, дядя?

Он долго решался, чтобы это произнести.

— Кровь Елены... Твоей матери.

И сказав это, он указал на резервуар с мутной зеленой жидкостью, в котором бултыхалось человеческое тело. Я развернулся в его сторону, и начал присматриваться. С каждым мгновением очертания становились всё отчётливее. И только через несколько секунд, я смог различить, в мутной воде, силуэт женщины. Я не мог поверить: неужели голый труп болтыхающий в резервуаре - это моя мать?

Он медленно подошёл к резервуару. И долго смотрел на женщину внутри. Будто видел её живой. Затем он начал что-то нашептывать. Лишь часть его слов доносилась до меня.

— Моя Елена... скоро мы будем вместе... потерпи ещё чуть-чуть... нас больше никто не разлучит...

— Дядя, — громче сказал я. — Я не понимаю! Что здесь происходит?

Он повернулся и долго смотрел мне в глаза, пока не начал говорить.

— Я любил её...

И в этот момент молния озарила комнату своим ярким и холодным светом. Секундой позже раздал оглушающий треск грома.

— Как ты уже знаешь — я был младшим сыном. Вторым... Все в семье принадлежало Александру: наследство, замок, великое будущее. Даже отец смотрел на него иначе. На меня так никогда не смотрел.

Он остановился, будто вспомнил что-то дорогое для его сердца.

— А потом появилась она... И я впервые подумал, что могу получить хоть что-то своё. Человека, который меня полюбит таким какой я есть.

На его лице появилась грустная улыбка.

— Я полюбил её с первого взгляда, как только она появилась на пороге этого замка. Глупо звучит, правда? Но иногда человеку хватает одного взгляда, чтобы понять, что это навсегда. Она была прекрасна. Настолько прекрасна, что рядом с ней всё остальное теряло смысл. Мы гуляли по красивому парку, находившемуся на территории замка Берг. Часами могли говорить на разные темы. Она любила, когда я читал ей книги в библиотеке. А я любил, когда она играла на фортепиано для меня. Только для меня...

Константин медленно опустился на стул, стоящий рядом с резервуаром.

— Мне казалось, что она понимает меня, — продолжил он. — Любит так же, как и я её. Возможно, так и было.

Его лицо изменилось. Все тепло которое вызывали воспоминания о моей матери, исчезло. Осталась только старая ненависть.

— А потом вернулся Александр. Он приехал со службы. Красивый, умный, уверенный в себе. Папина гордость. Такой человек всегда получает всё, что хочет.

Он посмотрел на меня.

— Ты очень похож на него. Но глаза... глаза у тебя Елены.

Я ничего не ответил.

— Елена влюбилась в него почти сразу. Сначала я не замечал этого. Думал, что быть может мне кажется или убеждал себя в этом. Думал, что всё ещё можно исправить. Она убеждала меня, что я просто параноик. Но потом, я увидел их вместе...

Дядя замолчал. Он сжал пальцы в кулак. Молния вновь осветила комнату.

— Они целовались в саду, — с нескрываемым гневом сказал дядя. — Помню это так ясно, словно всё произошло вчера. Она смеялась, сидя у него на коленях. Так же, как смеялась раньше рядом со мной, но только теперь смотрела на него.

Голос его становился всё тише и тише.

— Потом у них была свадьба. Я хотел... хотел покончить с собой. Но не решился. Струсил.

Дядя посмотрел на меня.

— А потом появился ты, — продолжал он. — И знаешь, что самое страшное? Я всё ещё любил её, и люблю по сей день. Каждый проклятый день. Даже когда она стала женой моего брата. Даже когда носила под сердцем его ребёнка. Даже тогда... И сейчас люблю.

Казалось, что гроза за окном усилилась ещё сильнее. Капли били в окно с новой силой, а молнии блистали ещё ярче. Эпицентр грозы находился над самым замком.

Константин встал и подошел к окну.

— А потом они решили уехать. Навсегда бросить окрестности Берга и бросить меня.

Он начал нервно ходить по лаборатории.

— Она пришла ко мне попрощаться. В ту ночь была гроза, почти такая же, как сегодня. Я помню каждое её слово. Она сказала, что никогда меня не любила. Что любит только Александра. Что счастлива рядом с ним и хочет прожить с ним остаток жизни... Я умолял её остаться, хотя бы поговорить. Хотя бы ещё немного побыть рядом со мной. Надеялся, что не всё ещё потеряно между нами, что ещё можно всё вернуть, но как же я тогда ошибался.

Он тяжело сглотнул.

— Она сказала, что я жалок и не хочет больше видеть меня. Понимаешь? Сказать такое человеку, который безумно любит тебя.

Дядя сжал кулаки.

— Тогда я потерял контроль: мы начали спорить, потом кричать друг на друга. Она попыталась уйти, а я не давал ей. Схватил её за руку. Она попыталась вырваться. Толкнула меня. Сказала, что ненавидит, что боится меня, и что я никогда не стану, таким как Александр.

Константин закрыл глаза.

— А потом я не выдержал. Гнев затуманил мне глаза и я ударил её. Лишь только один раз, но этого хватило, чтобы совершить непоправимое. Она ударилась головой о каменный край лестницы. И больше не поднялась.

Он долго молчал, глядя в одну точку, снова видел эту сцену перед собой и проживал это вновь.

— Я просидел рядом с её телом до самого рассвета, — неожиданно продолжил он. — Думал покончить с собой: застрелиться или броситься с башни. Мне стало страшно. Но потом я понял...

Он медленно повернулся к резервуару.

— Если я не смог сохранить её жизнь... сохранить нашу любовь... то обязан всё вернуть обратно. Исправить ошибку, совершенную мною много лет назад. Любой ценой.

Он долго смотрел на тело Елены, прикасаясь ладонью к стеклу резервуара.

— Исправить?.. — не выдержал я. — Что вы имеете в виду?

Дядя повернулся и посмотрел на меня. На его лице появилась улыбка. Можно сказать безумная.

— Вернуть её. Вернуть её к жизни. — сказав это, он раскинул руки, словно демонстрируя всю лабораторию. — Ты думаешь, я просто прятался здесь все эти годы? Нет. Я работал. Долго и усердно.

Он подошёл к столу с инструментами и начал искать нужный.

— И ты мне в этом поможешь, — он лукаво взглянул на меня. — Кровь - это память, Леонид. Ты последний носитель её крови. Твоя кровь подошла идеально. Лучше всех прежних попыток.

— Прежних?.. — недоумевая спросил я.

— Не все эксперименты были удачными, Леонид.

Я почувствовал настоящий ужас. И я понял, что этот человек полностью обезумел.

— Вы обезумели, дядя! Вы больны...

— Нет! Я близок к успеху! Жаль только ты не станешь свидетелем этого. Осталось совсем немного, — и с этими словами он начал быстро подготавливать инструменты.

— Вы собираетесь убить меня?! Опять!

Услышав эти слова, он замешкался. Невольно стал нервничать.

— Когда она вернётся... всё станет как прежде... мы снова будем вместе. Ты должен меня понять, Леонид!

В руках у него блеснула длинная игла. Она отразила свет свечей холодным серебристым отблеском. В другой руке он держал стеклянную колбу с густой бурлящей жидкостью странного цвета. Поверхность раствора непрерывно вздымалась пузырями, словно внутри него кипела какая-то неведомая жизнь.

Шаг за шагом, он начал медленно приближаться ко мне. И именно в этот момент молния ударила в замок. Грохот оказался настолько мощным, что вздрогнул весь замок. Искры посыпались за окном. В этот миг рядом с нами возникла она - призрак Елены. Полупрозрачная фигура застыла в воздухе, окутанная серебристым сиянием. Длинные волосы медленно колыхались, будто под водой.

Её призрачный силуэт появился посреди лаборатории так внезапно, что Константин вздрогнул и допустил ошибку: стеклянный сосуд выскользнул у него из рук и разбился о край стола, прямо возле горящей свечи. Жидкость вспыхнула мгновенно. Яркое синее пламя вспорхнуло вверх, и стремительно побежало по поверхности пола, оставляя за собой светящийся след. Огонь мгновенно добрался до ножек стола и перекинулся на лежавшие рядом бумаги.

— Нет! — закричал дядя и тут же бросился тушить пламя.

И именно этих секунд мне хватило для того, чтобы выбраться. Ремень был старым, надтреснутым и я попытался выбраться - резко дернул рукой. Ничего. Стиснув зубы, рванул ещё сильнее. Кожа на запястье содралась до крови, но это стоило того - ремень лопнул.

Константин обернулся в тот момент, когда я освободил уже вторую руку. Он попытался остановить меня, однако безуспешно — сильный удар прямо в нос сбил его с ног, и кровь мгновенно хлынула из разбитой переносицы. Он отлетел к столу. Инструменты со звоном посыпались на пол. Пробирки с разными жидкостями - разбивались, падая на каменный пол. Огонь тем временем уже поднимался по шторам, деревянным полкам и стремительно стал продвигаться к столу. Вся лаборатория начала заполняться дымом. К тому времени, я уже вскочил на ноги.

— Дурак, ты всё уничтожишь! — завопил дядя, и тут же бросился на меня.

Мы рухнули на пол. Неожиданно для меня он оказался сильнее чем я думал, видимо безумие придали ему сил. Он хрипел, рычал. Кровь стекала по подбородку, смешиваясь с брезжащей слюной. Он уже не был похож на человека, скорее на бешеного зверя, который защищает последнее, что у него осталось.

Дядя то и дело царапался и пытался добраться до моей шеи, чтобы придушить.

Я ударил его локтем. Потом ещё раз и ещё. Наконец получилось его скинуть с себя. Вскочив на ноги, я быстро осмотрелся. Вокруг уже бушевал настоящий ад: огонь яростно бушевал вокруг нас, жар начал обжигать лицо, а потолочные балки начали трещать. И тогда мой взгляд остановился на стеклянном резервуаре. Под градусом огня, он начал раскалываться. Я взглянул на тело внутри него - на мать, и не раздумывая ни секунды, я бросился вперёд.

Пока дядя корчился на полу от боли, держась за разбитое лицо, я быстро пробежал сквозь стену жара, к резервуару и навалившись на него всем телом, опрокинул на пол. Раздался треск. Стекло резервуара разбилось на мелкие осколки и огромный поток жидкости моментально хлынул. Вода зашипела, встретившись с огнём и затопила комнату, но не достаточно, чтобы потушить сильный пожар, который продолжал только разгораться. Тело матери вынесло течением к самой двери.

Увидев это, Константин издал такой крик, будто его резали живьём, что у меня аж по спине пробежал холод.

— Нет! Не трогай её!

Я поднял тело - оно оказалось удивительно лёгким. Долгие годы, проведённые в жидкости, сделали его мягким и податливым.

Константин бросился ко мне в колени, с мольбами. Я взглянул на его лицо: по его впалым щекам текли слёзы, но в его глазах больше не осталось рассудка, только безумие и ужас.

— Не забирай её у меня! Умоляю тебя! — рыдал он. — Ты не понимаешь! Я почти вернул её! Почти!

Огонь уже охватил потолок. Горящие балки начали трещать прямо над головой. Находиться внутри было невозможно - дым заполонил всю комнату и не давал легким продохнуть.

— Она мертва! — закричал я. — Мертва уже много лет!

— Нет! Нет! Нет!

Он закрыл лицо руками, рухнул на пол посреди горящей лаборатории и начал громко и горестно рыдать. В жизни не слышал такого горького плача как в ту ночь. Мне стало жаль этого бедного старика, но спасти его, я был не в силах - он жил прошлым слишком долго.

Я последний раз взглянул на дядю, и прижимая тело матери к себе, бросился к выходу сквозь дым и огонь.

Гроза всё ещё свирепствовала, когда я покинул замок. Огромные языки огня уже вырывались из окон верхних этажей, освещая ночную степь оранжевым светом. На руках я нёс тело матери, точнее то, что от него осталось после долгих лет, проведённых в лаборатории Константина. Я укрыл её старым плащом и всю дорогу старался не думать о том, через что ей пришлось пройти после смерти. О том, сколько лет она пролежала в этой проклятой комнате и как долго её душа ждала освобождения.

И даже тогда, когда я был уже далеко от замка, за моей спиной, сквозь рёв грозы и треск пожара, ещё долго слышался плач Константина, который разразился по всей степи.

...

К тому времени, когда первые лучи солнца поднялись над горизонтом, от замка Берг остались лишь дымящиеся руины. Пожар продолжал бушевать ещё долго после моего ухода. Даже находясь далеко от замка, я видел огромный столб чёрного дыма, уходящий высоко в небо. Временами среди дыма вспыхивали языки пламени, а ветер разносил по округе запах горелого дерева.

На руках я нёс тело матери, точнее то, что от него осталось после долгих лет, проведённых в лаборатории Константина. Я укрыл её старым плащом и всю дорогу старался не думать о том, через что ей пришлось пройти после смерти. О том, сколько лет она пролежала в этой проклятой комнате и как долго её душа ждала освобождения.

Эпилог.

Пастырь прочитал, тихим и спокойным голосом, молитву. Ветер осторожно шевелил пожелтевшие страницы его старой Библии. Солнечный свет пробивался сквозь ветви старой рябины и ложился на свежо перерытую землю золотыми пятнами, а я просто стоял рядом и молчал. Наверное следовало что-то сказать, на прощание, но слов не находилось. Да и какие слова, я же её совсем не помнил. Да и нужны ли были слова вовсе, после всего, что случилось?

Когда церемония закончилась, люди начали расходиться. Вскоре возле могил остались только я и пастырь. Отец Георг некоторое время молча смотрел на два надгробия: справа был мой отец - Александр Вельский, а рядом с ним, нашла свой покой моя мать - Елена Вельская.

— Ты сделал всё правильно, — сказал пастырь Георг, ложа руку мне на плечо. - Теперь её душа найдет успокоение.

Хотелось бы в это верить и надеяться, что на одну успокоенную душу стало больше...

...

О дяде я больше не вспоминал. По крайней мере, старался не вспоминать. Иногда память всё же возвращала меня к его последним словам, к отчаянным крикам и плачу, когда я выносил тело матери из лаборатории, но со временем даже эти воспоминания начали тускнеть. Он сам сделал свой выбор много лет назад, и в конце концов стал узником собственного прошлого.

Я не знал, погиб ли он в огне, нашли ли его тело среди руин замка и, если честно, не хотел знать. Некоторые истории должны оставаться в прошлом навсегда.

...

Прошло несколько месяцев и жизнь постепенно возвращалась в привычное русло. Иногда по вечерам я приходил на кладбище, садился под старыми рябинами и долго сидел около двух могил. Там я всегда находил покой, когда меня посещали беспокойные мысли.

Однажды осенью я пришёл на кладбище после дождя. Тогда воздух был прохладным и свежим. Ни один листочек на дереве не колыхался.

Я остановился перед могилами своих родителей и вдруг заметил кое-что странное: на надгробии матери лежал, совершенно свежий, белый цветок. Обернувшись, я начал искать человека, кто мог его оставить, хотя никого рядом не было. Именно в этот момент, налетел, приятный, порыв ветра, раскачивая ветви рябины у меня над головой, и на одно короткое мгновение мне показалось, будто где-то совсем рядом прозвучал женский тихий смех. Теплый, спокойный и самое главное счастливый.

На моем лице невольно появилась улыбка. А потом я развернулся и пошел домой.