Заметки на полях

Как я перестал бояться темноты

Действительно страшную историю написать непросто. Все люди боятся разного. Если и существуют некие общечеловеческие страхи, вроде смерти или налогов, то они в мировой литературе разобраны уже до такой степени, что сказать нечто интересное в этой области едва ли представляется возможным.

Потому я хочу заранее извиниться перед уважаемым читателем, если разочарую его. Но тут уж ничего не попишешь, всё, о чём я могу рассказать, пугает именно меня. Кому-то иному оно может показаться смешным и нелепым. Однако же, в надежде на снисхождение, я всё же постараюсь изложить некоторые страхи, с которыми мне пришлось столкнуться, и что из этого вышло.

С самого детства я был ребёнком излишне пугливым и впечатлительным. Помню, как-то отец, рубя углы бани и развлекая меня всякими байками, мельком упомянул фразу знакомого психиатра: «Хочешь откосить от армии, скажи, что видишь белую лошадь». Я живо представил эту самую белую лошадь, стоящую позади, почему-то непременно с черепом вместо головы, с пустыми провалам глазниц, с крупными жёлтыми кривыми зубищами на вытянутой челюсти. Оглянуться я не решился. Да и после с неделю, если ночью поджимало, до туалета — типичного деревенского сортира — отправлялся, только когда становилось совсем невмоготу, настолько что все страхи отступали под давлением внутренних обстоятельств.

Да, совсем забыл упомянуть. Жили мы в тогда в деревне. С удобствами во дворе, водой в уличной колонке, и электричеством в качестве единственного блага цивилизации. До туалета надо было идти метров двадцать от дома. По ночам, когда всего освещения и было, что одинокий фонарь на деревенской улице, звёзды над головой, да жужжащий динамо-фонарь, любивший заклинить в самый неподходящий момент, путешествие до него становилось настоящим испытанием на храбрость. И если бы дело было только в отсутствии света.

Помню как-то, совершив дела, вышел на улицу. Стоял неслабый такой морозец, как раз чтобы снег приятно похрустывал под галошей валенка. Потирая отмороженный за время пребывания в сортире зад, я взглянул в сторону улицы, да так и замер. В ясном жёлтом свете отчётливой тенью на белом полотне двигалась на задних лапах собака. Она деловито помахивала передними лапами в такт шагам, очень неплохо подражая человеку, но длинная мохнатая морда и пушистый хвост не оставляли надежды на то, что я мог обознаться.

Признаться, в тот момент я не почувствовал ни страха, ни удивления — ничего. Просто замер недвижным столбом и молча наблюдал. Собака неспешно добралась до середины освещённого участка, повернула голову и посмотрела в мою сторону. Хотел бы я сказать во имя пущего драматизма, что во тьме свернули алые угольки её глаз, но ничего такого не было. Она просто взглянула, а потом отвернулась и продолжила свой путь. Вскоре её силуэт закрыли деревья. Ну а я пошёл домой, так ничего особо и не почувствовав. Лишь теперь, вспоминая это, я ощущаю на себе её невидимый взгляд, и от этого становится неуютно.

Из более банальных страхов в деревне водились гуси. О! Те, кто не бывал в деревне в детстве, даже не могут себе представить истинный ужас этих адских созданий. Когда огромная хтоническая тварь идёт на тебя, злобно шипя, распахнув крылья и вытянув шею, пребольно щиплет за ляжку, а, получив по башке, возмущённое гогочет и с тупым непреклонством вновь наступает, сердце начинает трепетать не только у семилетнего мальчишки, но и у взрослого. Гуси терроризировали всю деревню, не разбирая ни старого, ни молодого. Даже наш батюшка, почтенный иеромонах, на службы к которому приезжали аж из столицы, не избежал участи быть оклёванным.

Спасение пришло нежданно от одного из прихожан-москвичей. Уж не знаю, откуда он взял это чудное средство, но только он посоветовал, когда гусь атакует, вытянуть руку вперёд и идти прямо на него. Гусь, пояснил он, птица тупая, такую позу воспринимает как другого, гигантского гуся, и с этаким чудищем связываться не хочет. Ритуал звучал невероятно, но оправдался при первой же проверке. Раздухарившийся гусь, уже вошедший было в боевой раж, вдруг, завидев меня, надвигающегося на него с вытянутой рукой, засмущался, загоготал и позорно бежал. С той поры проблема была решена, гуси ретировались уже только завидев меня, а после и вовсе сгинули куда-то, развеявшись, словно наваждение.

Ещё, сколько себя помню, я опасаюсь зеркал. Не доверяю я им. Кто их знает, что они там себе отражают, пока я в них не смотрю. Да и смотреть в них внимательно желания не возникает. Всё время кажется, что вот-вот возьмёт моё отражение и начнёт делать что-то иное. А уж в полутьме, когда зазеркалье приобретает особую глубину и плотность… Впрочем оставим эту тему. Есть у нас молодые и шутливые, которым всё нипочём, а зеркала жестоки и легкомыслие не прощают. Так что умолкну.

Ну и конечно, как бы стыдно ни было в этом признаваться, я почти всю жизнь боялся темноты. Ладно ещё ребёнок, но, когда двадцатипятилетний парень, оставаясь один, включает свет во всей квартире, и старается не глядеть в ночные окна — это вряд ли можно оправдать детскими страхами. Даже в детстве я был куда более смел. Мы жили рядом с сельским кладбищем, и я мог, например, без особых проблем ночью пройтись по нему. Люди, кстати, напрасно боятся кладбищ, особенно тех, что при церквях. Мало где так тихо и мирно, как на церковном кладбище.

Но видно накопилось за жизнь всяких мелких странностей и пугалок, что начал я во тьме видеть всякое. То морда жутковатая вылезет. То вдруг что-то движется в углу. То за окном кто-то стоит. И сразу волосы на голове дыбом, тело замирает и паника. И что с этим делать — решительно непонятно.

К тому времени я уже переехал из деревни в столицу. В городе были свои страхи. Иногда идёшь, видишь впереди группу парней и вдруг захочется перейти на другую сторону дороги или вовсе свернуть. Честно сказать, никогда не проверял, что будет, если проигнорировать это чувство. Может потому ни разу так и не влип в неприятности человеческого характера. Жаль, от других неприятностей это меня не уберегло.

Началось всё с повторяющегося кошмара. Вернее сказать, началось с увлечения всякой разной мистикой. Предупреждал ведь меня отец, человек опытный, что от мистики лучше подальше держаться. Только кто же в двадцать пять отцовых советов слушает? Вот и я туда же…

Уж не помню, что конкретно я тогда практиковал, скорее всего работал с точками сборки. Дособирался до кошмаров. Сюжет был всё время разный, но всегда было одно — ощущение приближающегося существа, против которого обычные средства борьбы с кошмарами не помогали. Не получалось ни сбежать, ни взять контроль в свои руки. Обычно кошмар заканчивался, когда я во сне вспоминал, что это всего лишь сон. Но на этот раз это не помогало. Кошмар оставался — словно это уже и не совсем сон. Или не мой сон.

Тогда я решился на последнее средство — встретиться с ужасом лицом к лицу. Обычные страшилки в таком случае всегда пасуют. Они могут сколько угодно гоняться за сновидцем, но что делать, если тот не убегает — не знают.

Обычно. Но не в этот раз. Она явилась, как сейчас помню, женская фигура в белом, а вместо лица серый лошадиный череп. «Белая лошадь», мелькнуло у меня в голове. Та самая, из детства.

Она не остановилась, как прочие. Устремилась ко мне и прежде, чем я что-то смог сделать, коснулась. Содрогаясь от ужаса, я вывалился из сна на постель и тут же замер, не смея пошевелиться. Она вышла из сна следом за мной. Я ощущал её присутствие абсолютно определённо. Белая Лошадь стояла надо мной и волосы на моём затылке вставали дыбом от её ледяного дыхания.

Взмолился я тогда так, как никогда в жизни раньше не маливался. А ведь молиться приходилось мне немало, благо я буквально вырос на церковном клиросе. Спустя несколько мгновений она отступила. Но совсем не ушла.

Несколько недель прошли почти что в бреду. Белая Лошадь приближалась. Она хотела, чтобы я стал её жрецом или сдох, наверное. Она шептала, что весь мой род обречён служить ей. Я усиленно молился и она отступала. В конце концов мы с ней нашли некий баланс, когда я не забываю надолго обращаться к Богу за защитой, а она не пытается сломать мой мир.

Наверное, со стороны это звучит как бред сумасшедшего. Не буду спорить. Просто такова моя реальность и мне приходится в ней жить. По большому счёту я ей даже благодарен. Раньше я был весьма тревожным человеком, кажется я уже упоминал об этом. Теперь же мало что может меня побеспокоить. А ещё я полюбил жизнь. Странно, да? Но на самом деле жизнь прекрасная штука — особенно когда её у тебя почти забрали. Ну и наконец благодаря своему демону я вернулся к православию — ведь это единственная моя надежда на нормальную жизнь.

Ах, да. Совсем забыл рассказать, как же я перестал бояться темноты. Ну, тут всё банально. Всё же страх — ресурс ограниченный. Невозможно бояться всякой ерунды, когда у тебя за плечом стоит Белая Лошадь.

Яра

Когда на экране мобилы высветился номер Булата, я не почувствовал ничего кроме лёгкого любопытства. С ним бессмысленно пытаться угадать, что привело его к тебе на этот раз.

— Шалом, — без предисловий начал он. — Хочешь побывать на настоящем языческом празднике?

— Поясни?

— Короче, есть тут один хуторок недалеко от Пошехонья...

Что сказать, идеи у Булата всегда были самые разнообразные, да и всяким духовным он увлекался давно и основательно. Юнг, Кастанеда, «Хохот шамана», «Хроники российской саньясы», труды профессора Торчинова, казалось, он перечитал и перепробовал всё, что только можно. И что особо ценно, несмотря на разницу лет в десять в гибкости ума и лёгкости на подъём Булат легко бы дал фору и мне, и кому помладше.

Я относился к увлечениям друга без осуждения, но с долей некоторого здравого скептицизма. Искать знаки судьбы — это хорошо, но заработают ли они мне денег? Впрочем, порой он отрывал действительно интересное. Как-то раз мы на целую неделю заехали трудниками в самый настоящий монастырь. Не в один из этих попсовых типа Лавры или Дивеева, а в такой вот небольшой аутентичный, где-то под Рязанью. Ночевали в крохотных кельях со стенами, толщиной в метр, ходили на бесконечные службы, солили огурцы в бочках с человеческий рост. Помню, монах, страшно перекособоченный, седой до изумления, но неизменно бодрый, очень хвалил мою укладку, говорил, что у меня хороший глазомер.

Через пару дней мы уже тряслись по разбитой дороге на Булатовском «Святогоре». Москвичи вообще странные машины. Вроде и модель нестарая, и движок французский, а всё равно скрипит и трясётся, как ржавое ведро с болтами. И непонятно, то ли вентилятор дует, то ли просто ветер из-под капота. Это вам не вазовские пятнашки, там сразу видно — машина. Хотя чего тут жаловаться, едет ведь. Реношный движок тащит, а остальное уже мелочи жизни.

Как-то незаметно, в промежутке между дискуссией о бесполезности Гегеля и рассуждениями об эффективности холотропного дыхания потерялись поля Московской области и пошли густые ярославские леса, то плотные лиственные чащобы и ельники, то вдруг почти что открытые, дышащие светом сосновые. Где-то на обочине, остановившись на пописать, Булат втянул смолистый, хвойный воздух и заявил:

— Эх, вот тут чувствуется настоящая матушка Россия, не то, что в этой вашей вонючей Москве.

Я покосился на его хитрый монгольский профиль и возражать не стал.

Солнце уже коснулось вершин деревьев, когда мы, благополучно постояв в Ярославских пробках и проехав насквозь Пошехонье, больше похожее на огромную деревню, чем на город, свернули сначала с более-менее приличного шоссе на скорее менее, чем более приличное, а потом уже и на нечто вовсе неприличное, лишь формально имевшее право именоваться просёлком.

Булат ворчал себе под нос, сверялся то и дело с картой, полз потихоньку, переваливаясь с кочки на колдобину. Солнце никак не могло определиться, садиться ему или нет, лес, стиснувший дорогу по бокам, пожирал последние остатки света. От земли начали подниматься пласты тумана, уменьшая и без того плохую видимость. Булат нервничал, пытался звонить кому-то, но сеть показывала всего одну палочку, да и ту через раз. Я начал подозревать, что мы заблудились.

Внезапно свет фар высветил прямо перед нами на дороге человеческую фигуру. Булат с чертыханиями вдавил тормоз, машина пошла юзом по скользкой хвое и остановилась, едва не уперевшись бампером во внезапное препятствие. Мы уставились друг на друга через лобовое стекло, мы испуганно и возмущённо, а внезапный путник — с лёгким недоумением.

Это была девушка лет двадцати, высокая, не худая и не толстая, а скорее плотная. Холщовая рубаха до щиколоток, напоминающая ночнушку, но более плотная, а сверху какая-то накидка, тоже длинная, подпоясанная тонким поясом и расшитая характерным узором, сразу же навевали мысли о новомодных славянских реконструкторах.

Булат принялся яростно откручивать окно, но прежде, чем он успел излить на внезапную встречную весь свой испуг и злость, та сама шагнула к нему.

— Яра, твою-то налево!..

— Батюшка к вам послал, — тихо сказала она, странно растягивая и округляя гласные. — Сказал, поблудитесь ишшо.

— Любомир? — озадачился Булат, порастеряв запал. — А как он узнал?

— Батюшка ведает много.

— Садись. Ща погодь, там ручка сломана. Вот.

Яра забралась назад, угнездилась там, нахохлилась, закинув на перёд массивную косу с вплетённым в неё лентами. Коса была удивительной длины, на глаз прикинуть, получалось, что распущенными волосы доставали бы девушке до пяток.

— Езжайте пока прямо, там сейчас будет поворот.

— Ты это, — заметил Булат, трогаясь, — в другой раз так не выскакивай перед машиной. Может и не успеть затормозить.

— Ладно, — равнодушно согласилась она.

Под чутким руководством Яры, дело пошло быстрее, мы скоро выползли из-под сени леса и некоторое время ехали вдоль плетёного забора. Наконец дорога упёрлась в довольно пространную площадку, на которой в хаотичном порядке расположились с десяток машин. Тут были и банальные шестёрки, и более продвинутые пятнашки, и даже пара иномарок. За машинами виднелись массивные деревянные ворота, изукрашенные резьбой.

Булат аккуратно пристроился к солидному боку шестисотого мерса и с любопытством поинтересовался:

— Смотрю народу у вас немало.

— Собралися, — ответила Яра, всё так же равнодушно обозревая разномастный автопарк. — Батюшка нонче обещался требу старинную соправить, как издревле творили.

— О, это мы удачно приехали, — обрадовался Булат.

Яра кивнула и полезла из машины.

— Ты их давно знаешь? — поинтересовался я.

— С отцом её, — кивнул Булат в спину направившейся к воротам девушки, — на одном курсе были. Его, кстати, тогда Леонидом звали. А потом он из науки в мистику подался, и в деревню уехал. Все девяностые тут просидел. Я только недавно на него наткнулся через общих знакомых.

— О, то есть тут прям всё серьёзно?

— Увидишь, — хитро улыбнулся он.

Я пожал плечами и полез из машины.

Мы прошли через небольшую калитку сбоку от ворот и оказались на обширном дворе. Центральную его часть занимала площадка с самым настоящим колодцем, мало того, ещё и с журавлём. Крышка была сейчас открыта, и какой-то худощавый парень в косоворотке с хеканьем тянул за противовес, вытаскивая ведро — неожиданно вполне себе современное, эмалированное и переливал его в здоровенную деревянную бадью. Чуть дальше вглубь двора стояли здоровенные хоромы — с основной избой, с верхним теремом, резным высоким крыльцом и несколькими пристройками по сторонам. Через небольшие окна с распахнутыми ставнями пробивался слабый свет.

По сторонам виднелись ещё какие-то хозяйственные пристройки, курятник и загон для животных, а ещё дальше за постройками темнела гладь водохранилища. Завидев нас из-под навеса, освещённого масляными лампами, нам призывно замахали.

— Яра, Яра! — орала добротная тётка в переднике и с покрытой платком головой. — Давай сюда! И гостей тащи, неча прохлаждаться, опаздываем.

Не успели мы и охнуть, как меня усадили чистить, резать и укладывать в большущий горшок репу на пару с типичного вида бритым коммерсом в кожанке, видимо, владельцем того самого шестисотого — вид в наше время уже практически вымерший, а тогда ещё довольно бодро занимавший место под солнцем. Большая уличная печь русского типа пыхала жаром, в ней томились какие-то горшки и запекались караваи. Тощий парень притащил свою бадью и подсел на уши наминавшему тесто Булату с рассуждениями о достоинствах арийской расы, не обращая особого внимания на некоторое несоответствие слушателя выбранной теме.

Время за совместным трудом пролетело незаметно, мы все перезнакомились и передружились. Мой сосед, на проверку оказавшийся кандидатом исторических наук и преподавателем в ЯрГУ, охотно рассказал, что тут планируется отмечать ночь летнего солнцестояния, так называемые «Купалы», хотя термин этот, по его словам, и был не сильно достоверен. Он с гордостью рассказывал, что вместе с Любомиром восстановил некий древний обряд, который сегодня в полночь они и собирались воспроизвести.

Я спросил, верит ли он сам, на что мой собеседник лишь пожал плечами и пояснил, что смысл подобных обрядов не в вере, а в переживании состояний, способствующих переработке стресса, чем они и полезны.

— Вот Любомир, пожалуй, — заметил он, подумав, — и правда верит. И Яру, вон, воспитывает в древней вере.

— И как она, совсем тут одна живёт, — с сочувствием покосившись на девушку, с сосредоточенным видом мешавшую кашу в здоровенном чугуне, поинтересовался я, — ни друзей, ни телевизора?

— Да какой уж тут телевизор, — хохотнул кандидат наук, — тут и электричества-то нет, всё чисто как в древности.

— А как же школа, институт?

— Ну, школу экстерном, тут я помог. А с институтом думаем пока, я уговариваю Любомира отпустить, да и Яра хочет вроде как. Но батя что-то сомневается пока. Да я его понимаю, она же тут росла, а там — кругом одни соблазны для такой девицы...

— А какие тут вообще правила? — поинтересовался я, покосившись на бедную девицу. Яра сосредоточенно мешала в большом чане кашу и особо несчастной не выглядела.

— Да какие правила тут могут быть? — хохотнул мой собеседник. — Живи, не мешай жить другим, уважай древнюю веру, да и всё. Разве что сегодня день особый, лучше будет после ритуала к воде не ходить.

— А что так?

— Ну, так... поверье есть. Типа место и время для мужиков опасное. Может и ерунда, а я не проверял, и тебе не советую.

Я обещал совет запомнить.

Между тем предпраздничная суета подошла к концу. Народ оставил стол с караваями, чугунами и котелками и потянулся за хоромы к реке. Там у самых мостков оказался сложенный из хвороста и дров здоровенный костёр. Рядом с ним была странная конструкция — два столба врыты в землю и между ними закреплён третий, с обмотанной вокруг него верёвкой, упиравшийся в деревянную колоду с наваленной на неё паклей. А перед костром расположился самый настоящий деревянный идол, грубо вырезанный в подобие человеческой фигуры — широкоплечий, усатый, с круглыми совиными глазами.

Пока я рассматривал странное устройство, гомон людей потихоньку стих. Вперёд выступил суровый, кряжистый, бородатый мужик. На нём была белая рубаха до колен, расшитая красным, и странный нагрудник из кожи и бронзовых блях. В руке он держал посох, увенчанный крупным птичьим черепом. Очевидно, это и был тот самый Любомир.

— Чада Дажьбожьи, — негромко молвил он. Голос у него был глубокий, бархатный, обволакивающий. — Коло года свой оборот свершило. Ныне ночь короче всех ночей, Дажьбог во силе. Ныне ночь, за коей свет на убыль пойдёт. Возожжём огнь живой — да узрит нас Дажьбог, да воротится!

Несколько человек с двух сторон схватились за верёвку конструкции у костра и принялись резко с криками «Давай, давай!» тянуть попеременно то в одну, то в другую сторону. В призрачном свете белой ночи едва было видно происходящее.

Вдруг, на колоде среди пакли вспыхнул слабый огонёк. Едва заметный трепещущий, казалось, он тут же должен потухнуть, но пара человек тут же бросились к нему и принялись аккуратно раздувать. Вскоре на колоде заплясал небольшой весёлый костерок. Кто-то подхватил горящую паклю и подсунул её в основной костёр. Пламя медленно принималось, схватывалось, начинали трещать поленья, круг света ширился, смутная тьма отступала к воде и кромке близкого леса.

— Добро, добро, — снова заговорил Любомир. — Споро огонь принялся. Добрый год будет.

Рядом с отцом неожиданно появилась Яра с клеткой в руках. Внутри сидел петух — крупный, чёрный, с багровым гребнем. Он молчал, только поворачивал голову, посверкивая круглым жёлтым глазом.

— Время даров, — сурово проговорил Любомир, открывая клеть и хватая петуха за ноги. — Кровь есть жизнь. Жизнь за жизнь, кровь за кровь!

Петух отчаянно заорал, забился в тщетной борьбе за свободу. Любомир перехватил его одной рукой поудобнее, а другой потянул из-за пояса нож. Я отвернулся. Рядом стоял мой давешний сосед, на лице его читалась вдохновенная гордость режиссёра удачной постановки.

Раздался короткий хрип, хлопанье крыльев, потом тишина. Когда я решился посмотреть, уже всё было кончено, обезглавленный петух слабо дёргался, а Любомир держал под ним деревянную чашу, собирая кровь. Закончив, он бережно передал успокоившуюся тушку Яре, после чего обмакнул пальцы в чашу и провёл по лбу и губам идола, оставляя на дереве тёмные полосы.

— Слава Даждьбогу! — рявкнул он.

— Даждьбогу слава! — заорали разом все, а Любомир, повернувшись, резкими движениями принялся окроплять кровью собравшихся.

Все что-то орали, прыгали, я вдруг ощутил на губах солоноватый привкус. Кровь жертвенного петуха оказала на меня странное наркотическое действие. Я заорал вместе со всеми. Любомир развернулся, бросил кубок с остатками крови в костёр. Пламя взревело, выплеснулось вверх, словно приветствуя жертву.

Дальнейшее было как в тумане. Были хороводы, были дикие пляски, в которых я, никогда в жизни не танцевавший, отплясывал вместе со всеми. Потом принесли еду, брагу, быстро ударившую в голову и отключившую разум настолько, что я даже прыгал вместе со всеми через костёр. Это было и жутко, и весело — пролетать через стену пламени, чувствовать запах опалённых волос, приземляться кувырком, понимая, что выжил и не подпалил ничего важного.

Когда огонь поутих, я вдруг ощутил дикую усталость. Словно за эти полчаса из меня выплеснулась вся боль, вся злость, вся печаль, которую я успел накопить за последнее время. Сил почти не оставалось, я тихонько отошёл в сторону, пристроился у стены какого-то сарая и незаметно задремал. Сквозь сон я слышал продолжающееся веселье, песни и крики, смутно хотелось присоединиться к ним, но сил разлепить глаза не было.

Проснулся я от холода. Солнце уже раскрасило небосвод в пастельно-розовые тона, от воды поднималась лёгкая дымка. О царившем тут недавно веселье напоминала лишь тёмная проплешина от костра, даже идол Даждьбога куда-то пропал. Всё было чисто, пусто и тихо.

В воде что-то плеснуло. Я повернул голову и увидел, как из воды на берег выбирается Яра. Она была в одной только белой сорочке, облепившей её тело так, что почти не оставалось места для фантазии, с венком на голове. Распущенные волосы бесконечным водопадом стекали по плечам до самой земли. Я буквально замер на месте, очарованный, мне даже и в голову не приходило, что может стоило бы и отвернуться из приличия.

Она заметила меня, улыбнулась лукаво, пошла ко мне. Я зачарованно наблюдал, как двигаются облепленные мокрой тканью бёдра, как колышутся в такт шагам груди.

— Что, добрый молодец, али люба я тебе? — спросила она мягко, оказавшись прямо передо мной.

Я только и смог кивнуть, с трудом подняв взгляд выше. Её глаза, зелёные, озорные смотрели прямо на меня.

— А коли люба, согреешь ли?

Она придвинулась ближе, я ощутил аромат трав, тины и чего-то ещё, непонятного, но тревожно-будоражащего. Кожа её была холодной и гладкой, а волосы мягкими и влажными.

Ушла она так же незаметно, как и появилась, вроде бы только что её рука лежала на моей груди, и вот, уже и нет, исчезла, испарилась, будто странное видение.

Потом я пытался её найти, но в суете сборов так и не смог. Булат спешил, ему надо было к вечеру быть в Москве. Так я и не смог попрощаться с Ярой. Впрочем, а что бы я ей тогда сказал? Неловко бы мялся и блеял? Позвал бы к себе? Но откуда я знаю, может быть у них тут так принято. Так я себя успокаивал всю дорогу обратно. Булат было пытался меня разговорить, но потерпел неудачу и отстал.

Яра появилась у меня на пороге спустя пару месяцев. Сказала, что решила поступать в институт и попросилась пожить. Я пустил её к себе, почти не задумываясь. Я учил её жить в обыденном человеческом мире, объяснял, как покупать в магазине еду, как работают светофоры. Яра дарила мне ночи, от неё всё так же пахло цветами и озёрной водой, а кожа была холодна, будто она только что вынырнула из воды. Она заваривала невероятно вкусный травяной чай, который бодрил лучше, чем кофе, постоянно заворачивалась в плед и не любила яркий свет.

Прошёл год. Наверное, этот год был счастливейшим в моей жизни. У меня была Яра, а большего мне и не было нужно. Друзья незаметно отдалились, коллеги перестали звать выпить после работы. Мне было всё равно. Порой я думал, что чувствует она сама. Хорошо ли ей со мной, но, когда спрашивал её, она только смеялась и говорила, что я тёплый.

Порой она часами стояла на балконе босиком на холодном бетоне и смотрела в сторону реки. Но когда я предлагал ей пойти прогуляться, Яра неизменно отказывалась. Она вообще не любила выходить из дома лишний раз, разве что в кафе или магазины. Вот там ей нравилось, особенно в восторг её приводили разнообразные кофейные напитки. Мы даже завели маленькую традицию — каждое воскресенье мы шли в новое место и искали новый напиток.

Я списывал все ей странности на особенности воспитания, стеснительность, суровую деревенскую закалку — на что угодно, лишь бы выглядело правдоподобно.

Как-то раз в начале июля Булат снова позвонил. Он только что вернулся с долгого путешествия на Тибет и горел желанием поделиться впечатлениями. Я не смог ему отказать.

Мы сидели в небольшом тёмном ирландском баре, тянули пиво и Булат рассказывал, как поднимался на какие-то горы и встречался с какими-то просветлёнными. Я слушал вполуха, думая о том, что купить сегодня к ужину.

— Кстати, — вдруг сказал он, заказав очередную кружку. — Помнишь мы в прошлом году на ритуал ездили?

Я глянул на него чуть более заинтересованно, внутри что-то неприятно кольнуло. Словно говорило не надо, не слушай.

— Помнишь, там девушка такая была, Яра. Представляешь, я только узнал, погибла она.

— Как погибла, — растерялся я, — когда?!

В голове судорожно замелькали мысли. Я же её буквально утром видел, она никуда не собиралась. Что могло случиться, и откуда он знает?..

— Да вот буквально через пару месяцев и погибла, — продолжил Булат, спокойно отхлёбывая пиво. — Вроде как на трассу зачем-то вышла ночью и прям под фуру. Бывает же, скажи?

— Бывает... — согласился я.

Домой я возвратился в полном раздрае чувств и мыслей. Яра была там. Сидела в любимом кресле, завернувшись в плед, с чашкой горячего чая и выключенным светом.

— Кто ты? — спросил я, не решаясь зайти в комнату.

Она взглянула на меня, и на её лице я увидел сожаление.

— Какая в том печаль теперь, — тихо ответила она. — Ведаешь ты ныне. А коли так — либо тебе погибель, либо мне — прочь.

— И… что ты?

Она, не отвечая, тихо соскользнула с кресла, прошла мимо, и я хотел её остановить, честное слово, хотел. Но испугался. А она обернулась на пороге, взглянула на меня и улыбнулась.

— Люб ты мне, добрый молодец. Живи долго, да помни иногда о бедной мавке, что приютил да обогрел хоть на лето. Да не трясись, мы тоже ведь добро-то помним.

И ушла.

Сколько лет прошло, а я всё ещё в ночь летнего солнцестояния прихожу на берег и жду, и жду до рассвета.

Вода ведь совсем рядом.