Замерзающий остров

Глава 1

Паром отменили.

Она узнала об этом вчера — спустя час после того, как поселилась в номере. Управляющий произнёс длинную путаную речь, которую заменили бы два слова. На материке приняли сложное решение, паромное сообщение приостановлено, никто не мог предугадать, неожиданные обстоятельства, признаки шторма…

Дальше Алиса не слушала.

После слов «сообщение приостановлено» она почувствовала себя смертельно больной, спрятавшейся от нормальных людей на маленьком бетонном острове. А ещё она подумала тогда — какая странная фраза, «признаки шторма» — и представила в стылом небе сияние наподобие северного, только ещё более холодное.

Ветер с утра действительно был пронизывающим.

Паром отменили, и после этого во всей гостинице отрубилась связь. Дозвониться Алиса не успела; в трубке слышался гул ураганного ветра, приближающегося к острову. Они разминулись, и он собирался приехать сегодня, опоздав на встречу на несколько часов, которые теперь, по чей-то безжалостной прихоти, превратились в вереницу пустых одиноких дней.

Но утром Алиса всё равно пришла к пирсу.

Насквозь синяя, как в облачные сумерки, пристань была пуста. Выцветшие от старости скамейки навязчиво напоминали о том, что здесь никого нет. Длинный пирс, похожий на недостроенный мост через океан, невольно заставлял думать о расстоянии, которое их разделяет. Фонарям не полагалось гореть днём. Всё вокруг поблекло, словно умерло, и Алиса чувствовала, как из-за туманного горизонта приближается темнота.

Она вздохнула и обняла себя за плечи.

Было холодно. Стоило вернуться, пока не поднялся ослабший в преддверии ненастья ветер, но она продолжала смотреть в океан. Казалось, что где-то далеко-далеко, через непонятные морские расстояния, в которых она путалась всё время, есть какое-то движение — смутное, ещё неоформленное, точно причудливый оптический эффект, возникающий из-за преломления света.

— Я жду тебя, — прошептала Алиса.

Она спустилась к пирсу и стала медленно уходить в океан. Волны, пока ещё лёгкие, напоминали рябь от брошенного камня, но вода была непрозрачной и тёмной, без единого отражения. Остров и правда превратился в корабль, который медленное, но настойчивое течение уносит всё дальше от материка.

Алиса вздрогнула — за спиной прокричала чайка.

Она не одна. И остров не движется. Это ненастный сумрак обманывает уставшие глаза.

Ветер резко поднялся и, растрепав волосы, понёсся вглубь острова, пробиваясь сквозь кроны пальм, расставленных вдоль аллеи в каменных кадках. Алиса подняла голову, как будто и правда ожидала увидеть в небе синие переливы света, холодное северное сияние — но ничего не было.

На остров спускалась темнота.

* * *

Гостиница походила на заброшенный музей. Восемь этажей основного корпуса и высокая пристройка, напоминающая бессмысленный маяк, указывали на то, что в былые времена остров наводняли туристы. Огромные холлы, двухъярусный ресторан, бар, куда вмещалась добрая треть постояльцев — сегодня Алиса даже не могла представить, что всё здесь бывает заполнено людьми, все столики в ресторане заняты, у регистратуры вытягивается нетерпеливая очередь, а в баре не смолкает болтовня. Она привыкла к тому, что видела сейчас — к пустоте.

В атриуме на первом этаже не оказалось никого, кроме управляющего — да и тот, приметив Алису, взволнованно засуетился, словно прогулки по острову перед штормом запрещались правилами гостиницы. Он хотел что-то сказать — Алиса заметила его напряжённый взгляд, — но передумал и лишь приветственно улыбнулся. Алиса коротко кивнула в ответ и пошла вглубь атриума — мимо старого дивана и карликовой пальмы, мимо стойки регистратуры и вереницы не слишком уместных стеклянных торшеров, которые поставили здесь, потому что по вечерам не хватало света, — как вдруг услышала его гнусавый голос:

— Ну, и погодка сегодня, не правда ли?

Алиса замешкалась на секунду, думая, стоит ли отвечать — да и ждут ли вообще люди ответа, задавая такие вопросы, — но всё же обернулась.

— Да, — сказала она. — Было холоднее, чем я думала.

— Но дождь ещё не идёт? — Управляющий произнёс это утвердительным тоном, как если бы и сам понимал бессмысленность их разговора.

— Не идёт, — сказала Алиса.

— Что ж, будем надеяться, что всё это скоро закончится. Эти синоптики…

Управляющий улыбнулся. Его напомаженные волосы лоснились в свете торшеров.

— Быть может, — проговорила Алиса, — быть может, если шторм всё-таки не начнётся, то и новый паром прибудет пораньше?

— Будем надеяться! — Управляющий так усердно закивал головой, что несколько прядей в его причёске соскользнули на лоб. — Будем надеяться! Не исключено, что вся эта история окажется глупым недоразумением. Ну знаете, вроде канцелярской ошибки. Задерживать паром на столько дней — да где это видано?

— Но связи с материком пока нет?

— Мы работаем над этим! — Управляющий брызнул слюной. — Тут, уверяю вас, вопрос считанных часов, но уж никак не дней!

— Дело в том, что мне должны позвонить…

— Я прекрасно понимаю!

Управляющий отвечал с такой нервной поспешностью, как будто боялся, что Алиса может спросить или вспомнить о чём-то таком, о чём вспоминать не стоит. И всё мигом обнажится. Тщательно сотканная иллюзия разрушится, разойдётся по швам, точно надорванная вуаль — сгинет гостиница, остров, меланхоличная синева дневных сумерек, и он сам, пронзив Алису предсмертным взглядом, растает, как видение. Останется лишь пустота.

— Я прекрасно, прекрасно понимаю! Но сейчас даже радио не ловит совсем. Здесь, правда, и раньше очень плохо ловило радио, почти не ловило, но что-то всё-таки пробивалось, просачивалось сквозь все эти помехи — отдельные станции, какая-нибудь подпорченная посторонними шумами музыка, чьи-то рваные голоса, но сейчас — ничего, совсем ничего, пустота. Тут, я думаю, проблема общая. Все эти, так сказать, атмосферные явления. Я, признаться, не специалист, совсем не специалист. Но, поверьте, связь — это наш главнейший приоритет сейчас! Так что совершенно не стоит об этом беспокоиться! Над этим уже работают наши лучшие…

— Хорошо. — Алиса силилась улыбнуться.

— Кстати, — управляющий хитро прищурился, — сегодня у нас на вечер большие планы. Постараемся поднять вам настроение, а то…

Но Алиса уже не слушала. Она попрощалась и пошла дальше. Свет торшеров потускнел, солнце за высокими окнами окончательно скрылось в пасмурной синеве, и в атриум спустились тени.

Бар.

Алиса остановилась.

Полки с напитками были задёрнуты манерными шторками, на столах лежали перевёрнутые вверх ногами стулья, в тусклом воздухе витала пыль, от которой, видимо, и пытались защитить концертный рояль, задрапировав его простынёй, как мебель во время переезда. После пронзительного холода и застилающей глаза синевы Алисе хотелось выпить — коньяка или горячительного коктейля, — но бар по здешним правилам открывался в пять. Оставалось только вернуться в номер.

Алиса направилась к лифтам, но вдруг остановилась. Она расстегнула сумочку, хотя каким-то образом, по наитию, уже понимала, что искать бесполезно. Ключ. Холодок пробежал у неё по коже. Она точно помнила, что закрывала номер. Но куда потом делся ключ?

Управляющий поджидал её у стойки, словно и не сомневался в том, что она вернётся.

— Бар ещё закрыт, — напомнил он. — Вы же знаете, такие у нас распорядки.

— Я потеряла ключ.

Управляющий удивлённо вздёрнул бровь, открыл хлипкую дверцу регистратуры и с забавным покряхтыванием протиснулся за стойку. Он встал напротив квадратных полочек с порядковыми номерами и принялся ритмично покачивать указательным пальцем, отсчитывая потерянные ключи.

— Сорок шесть? — уточнил он.

— Что? — не поняла Алиса.

— Номер сорок шесть?

— А… — Алиса поморщилась. — Нет-нет, кажется тридцать второй.

— Вы уверены? — Управляющий повернулся и вновь приподнял резкую бровь; кожа у него на лбу собралась глубокими складками, как затрёпанная материя.

— По-моему, да. Но не сорок шестой — это точно.

— Что ж…

Рука управляющего скользнула в одну из полок, и уже в следующую секунду он протягивал Алисе запасной ключ на здоровом деревянном поплавке, поигрывая им с глумливым намёком — дескать, как можно потерять ключ на таком огромном брелоке.

— Спасибо, — сказала Алиса.

* * *

Лифта пришлось ждать долго — тот стоял сначала на восьмом, потом на шестом, потом на четвёртом этаже, делая утомительные передышки через равные интервалы.

Но на третьем не было ни души.

Алиса подошла к своей двери. Забытый ключ торчал из замочной скважины, а похожий на рыболовную снасть брелок — такой же, как у подменного — едва заметно покачивался, словно дверь закрыли минуту назад.

В номере оказалось темно. Алиса даже не сразу нашла, где включается свет. А потом болезненно сощурилась — потолочные лампы загорелись так ярко, что обожгли глаза.

У кровати, бережно застеленной горничной, стояли так и не распакованные чемоданы. Бутылку с минеральной водой на тумбочке заменили на свежую, непочатую, манерно обвернув горлышко бумажной салфеткой.

Алиса сбросила туфли и прошлась по комнате. Свет раздражал. От света болела голова, как во время простуды. Но оставаться в темноте не хотелось. Не хотелось оставаться в темноте. Головная боль не так пугала, как темнота.

Она встала у окна, приподняла одну из полосок жалюзей и тут же опустила, закрыв едва наметившуюся щель. Остров затопила сизая мгла. Начинался шторм.

Алиса открыла мини-бар, спрятанный в тени кровати, и долго изучала одинаковые ряды маленьких бутылочек с красно-белыми этикетками. Какой-то невнятный виски с длинным, едва читаемым названием — «глен» и что-то там ещё, нагромождение выведенных витиеватым шрифтом букв. И ничего другого. У того, кто подбирал для мини-бара напитки напрочь отсутствовала фантазия. Или им просто некуда было девать весь этот непонятный, скопившийся в ненужных количествах «глен-что-то-там».

Алиса скрутила тугую золотистую пробку у одной игрушечной бутылочки и осторожно принюхалась. Запах был отвратительный — пахло йодом, торфом, чем-то ещё. Она покосилась на минералку у кровати, раздумывая, но в итоге качнула головой и поставила открытый виски на журнальный столик.

Вечером, в баре. Нужно подождать.

Но делать было совершенно нечего.

Она села на кровать и покосилась на старый дисковый телефон рядом с бутылкой минералки, который перечёркивала ниспадающая от изголовья тень. У телефона лежала опрокинутая табличка в расцарапанной оправе из оргстекла — внутренние номера из четырёх цифр. Все они, без всякого воображения, начинались с нуля, и в подтверждение этому нолик на диске телефона затёрся — от него остался лишь закруглённый изгиб, не доведённая до конца черта.

Алиса потянулась к трубке. И оцепенела. Позвонить, набрать его номер казалось чем-то противоестественным, физически невозможным. Пальцы не слушались, телефонная трубка мёртвым припоем приросла к рычагам. Но, может, связь, несмотря на слова управляющего, уже заработала? Алиса вздохнула — на секунду ей почудилось, что её дыхание обратилось в пар, — повела плечами, как от холода, и, преодолевая странное онемение в пальцах, подняла трубку.

Щёлкнули телефонные рычаги, тень от изголовья сдвинулась в сторону, качнулась и вернулась на прежнее место. Трубка настойчиво загудела, заполняя сумеречную тишину тягостным и безжалостным напряжением — как натянутая струна, готовая в любой момент оборваться.

Алиса бросила трубку и вскочила с кровати.

Она вернулась к окну с жалюзями, которые напоминали о приёмном отделении в старой больнице, дёрнула за шнурок, и жалюзи со свистом раздвинулись, обнажив неровную, в пятнах серого и иссиня-чёрного, темноту.

Алиса не увидела ничего, кроме своего отражения.

Зашипели воздуховоды. Затем их долгий искусственный вздох сменился отрывистым скрежетом, металл об металл. Кто-то прочистил отверстое оцинкованное горло, заработали невидимые электрические машины, и в комнату проник холод. Алиса обхватила себя за плечи и задрожала. Этот холод — он будет преследовать всю неделю.

Она зашла в ванную и заперла за собой дверь, спрятавшись от механического сквозняка, от пасмурных сумерек в окне. Странный свет — мягкий, обволакивающий, не имеющий источника — окрашивал тесную ванную в призрачную синеву. Алиса склонилась над раковиной и открутила до упора поблёскивающий вентиль крана. Глубоко в стенах что-то заклокотало. Алису трясло. Она подумала — теперь, наверное, всю неделю будет так холодно, где бы она ни находилась, — и подставила руки под струю воды.

Из-за тёмной стены послышались чьи-то шаги — тонкие перегородки почти не останавливали звук, и тяжёлый ритмичный топот, как во время неуклюжего танца, бесцеремонно пробивался из соседнего номера, подтверждая то, что в гостинице ещё остались люди, обречённые на ожидание парома так же, как и она сама.

Алиса успокоилась. Холод, просочившийся под кожу, таял в горячей воде. Она вспомнила свой последний танец. Играла не слишком подходящая нервная музыка, из-за чего танец, начавшийся как неумелый вальс, превратился под конец в грубое топтание, подобное которому доносилось сейчас из соседнего номера.

Алиса вздрогнула и отдёрнула руки. Вода из-под крана, ещё мгновение назад приятно топившая разлившийся по телу холод, обжигала. Она потёрла кисти, залечивая невольные раны, и посмотрела на своё отражение в высоком зеркале на стене.

Потолочная лампа не горела, и Алису должна была с головой окутывать темнота, но синий свет ещё струился из стен, осторожно подчёркивая привычные предметы — прозрачную дверцу кабинки душа, раковину, зеркало, изогнутый кран. Из-за этого обманчивого освещения всё вокруг казалось другим, не таким, как прежде, словно в самых обыденных вещах, на которые часто не обращаешь внимания, неожиданно открывалось иное измерение, новая сторона.

На мгновение Алиса не узнала себя в зеркале. Но холодный ужас, сжавший сердце, быстро отступил. Она снова услышала ритмичный топот из-за стены, почувствовала, как ноют обожжённые кисти, и как неумолимо возвращается холод.

Она выглядела уставшей, хотя проснулась несколько часов назад. Любимая розовая помада потускнела на неверном свету, и губы стали бесцветными, как от сильного волнения, когда не можешь выдавить из себя ни слова. Волосы ещё на пристани растрепал бесцеремонный ветер. Алиса потянулась к расчёске на полочке, но остановилась.

Глаза.

Глубокие, синие — под цвет сапфировых серёжек, которые она носила, не снимая. Его подарок. Он говорил, что серёжки идеально подходят к её глазам — подчёркивают взгляд. Маленькие камни в золотой оправе. Сапфировые глаза. Тогда она решила, что это забавно — она даже помнила, как рассмеялась в ответ. Однако теперь она была уверена, что лишь благодаря серёжкам смогла себя узнать — в этом необъяснимом свечении, исходящем из стен.

Вода с клёкотом вырывалась из крана. Но теплее в ванной не становилось. Зеркало запотевало — сначала по краям, осторожно и неловко, а потом сильнее и быстрее, подбираясь к глазам. Казалось, лицо Алисы покрывает тонкая изморозь. Холод, который теперь будет повсюду.

Вскоре уже всё зеркало затянуло пеленой.

Алиса провела по нему ладонью, стирая туман, и её отражение, тающее в конденсате, стало чужим, неузнаваемым, словно что-то пугающе изменилось за те несколько секунд, которые она не видела себя.

Ударил в уши телефонный звонок — резкий и внезапный.

Алиса потянулась к двери, но в этот момент свечение погасло, и ванную захлестнула темнота. Глаза, не привыкшие к отсутствию света, не могли ничего разобрать. Мгновенно сгинули душевая кабинка, выложенные кафелем стены, раковина, зеркало и её отражение.

Обожжённые кисти ныли. Алиса вслепую шарила по двери, пытаясь нащупать ручку. Из комнаты доносился раздражённый телефонный трезвон.

Нашла!

Щёлкнул замок. Алиса вылетела в комнату. Яркий потолочный свет резал глаза, но из окна с поднятыми жалюзями вливалась густая холодная темнота. Трубка на завитом чёрном проводе лежала на тумбочке рядом с телефоном — Алиса так и не положила её обратно на рычаги.

Послышалось. Или звонок раздавался в другом номере — где, несмотря на заверения управляющего, ещё работала связь.

Алиса села на кровать и подняла трубку.

Это же совсем не сложно. Набрать номер. Быть может, сейчас всё получится. Быть может, уже успели наладить линию.

Алиса перевела дыхание и коснулась прозрачного диска. Барабан вращался нехотя, с упрямым сопротивлением, и так же медленно возвращался, отматывая набранные цифры вспять. Алиса прижала трубку к уху, прислушиваясь к сосредоточенной тишине.

Линию наладили. Ну же. Ответь.

Тишину прорезали гудки — короткие и редкие, как вспышки. Потом что-то заклацало. На другом конце подняли трубку.

— Алло! Алло! — закричала Алиса. — Это ты?

Тишина.

— Связь здесь совсем не работает! — Алиса задыхалась от волнения. — Я тебя совсем не слышу! Твой паром…

Из трубки посыпался шорох — кто-то сминал тонкие листы бумаги.

— Алло! Алло! Я тебя совсем…

Шорох сменился сиплым дыханием.

— Я… — начала Алиса и осеклась. — Это ведь ты, да? Почему ты ничего не говоришь? Ты меня слышишь?

Она едва сдерживала слёзы.

— Почему ты молчишь?! — крикнула Алиса, и дыхание тут же потонуло в надсадном треске.

Алиса выронила трубку и закрыла лицо.

Это помехи. Такое бывает. Управляющий говорил, что во всех номерах в гостинице проблемы со связью, и даже в регистратуре не работает телефон. Надо подождать, и скоро всё, как обещал управляющий, вернётся в норму. В норму. Как обещал управляющий. Надо подождать.

Алиса сидела, ссутулившись, на кровати и вздрагивала от озноба.

Он знает номер, в котором она остановилась. Он сможет ей позвонить. Наверное… Нет, наверняка уже сейчас он пытается дозвониться, но слышит лишь треск помех и чьё-то хриплое дыхание. Он переживает так же, как она.

Алиса распрямилась и судорожно вздохнула.

Тушь на глазах наверняка размазалась.

Надо подождать. Ожидание всегда мучительно. Но ждать придётся не так долго.

Она подняла с пола телефонную трубку и аккуратно положила её на рычаги.

Связь может восстановиться уже через минуту. Вот сейчас она встанет, пройдётся по комнате и — услышит телефонный звонок.

Она встала, прошлась по комнате.

Окно.

Слабый свет от мерцающих, как звёзды, фонарей слегка разгонял обступающую гостиницу тьму. Но недостаточно сильно. Редкие проблески синевы, оттенки серого. Но берега было не видно. Берега было не видно. И остров в темноте казался огромным и безбрежным, как океан.

* * *

Длинный коридор на третьем этаже, омытый жёлтым светом, необъяснимо пугал Алису. Ближе к лифтовой площадке несколько ламп не горели, и пыльная ковровая дорожка уходила в зыбкую темноту. Тени угрожающе тянулись по полу, влезали на стены, вздрагивали от мерцания ламп и, распадаясь под лучами света, вновь набирали силу, словно приоткрытая дверь в номер притягивала к себе темноту.

Алиса несколько раз пыталась выйти в коридор и — не решалась.

Но когда она в очередной раз выглянула наружу, тени исчезли — потолочные лампы в конце коридора включились, и тревожную темноту сменил бесстрастный электрический свет.

Алиса вышла из гостиницы в лёгком платье, накинув на плечи шерстяную шаль, которая почти не согревала. Стоило ей немного отдалиться от похожего на музей здания, как со спины на неё набросился промозглый ветер. Волосы тут же растрепались, упали на лицо. Кожа словно покрылась инеем от холода.

Алиса остановилась, чтобы пригладить выбившиеся из причёски пряди. Потом обернулась, решая, не повернуть ли назад. В пристройке, похожей на сиротливый маяк, загорелось на самом верху окно.

Алиса пошла дальше.

Ветер, обезумев, дул с разных сторон, то подгоняя, то, напротив, прогоняя от пристани, которая призрачно проступала в ранних сумерках вдалеке. Алиса куталась в шаль и ещё не раз оглядывалась на высотный флигель с горящим окном, однако в гостиницу не вернулась. Волнующее ощущение открытого и пронизанного ветрами пространства, океан, нависающий над береговой линией, подобно гигантской волне, притягивали её после мрачной духоты гостиницы.

На пристани наконец включили фонари.

Фонари все горели по-разному — некоторые мерцали, затухая на едва различимые мгновения, другие светили ровно и тускло, но были и такие яркие, что приходилось отводить глаза. Разглядеть материк с берега не получалось. Вместо материка у горизонта сгущалась штормовая темнота.

Алиса не сразу заметила пожилого мужчину на скамейке у пирса, под самым ярким фонарём. Он кутался в шотландский плед — красное с чёрным, — и читал книгу, вернее, как показалось вначале, просто вырывал из неё страницы, покашливая и подслеповато сощуривая глаза.

Алиса собиралась пройти мимо — каждый здесь по своим делам и нет смысла тратить время на необязательную беседу, — но что-то заставило её остановиться.

— Добрый вечер! — сказала она.

Старик закрыл книгу и поднял на Алису глаза. Последняя страница, вырванная и скомканная, не попавшая в урну, заскользила по дорожке в порыве ветра.

— Добрый, — сказал старик. — Немного холодноват на мой взгляд. Хотя, возможно, это последний…

Он вдруг замолчал — испугался, что накликает беду.

— Возможно, — кивнула Алиса.

— Я на самом деле часто приезжаю сюда, но что б такое… — Старик покачал головой. — Это уж слишком! Честно, сказали бы мне раньше — не поверил бы. Обещают чуть ли не минусовую. Ливень-то ещё ладно, кто здесь не видел ливней, но минусовая! Я даже представить такое не могу!

Алиса на секунду прикрыла глаза.

Со стороны океана наступает холод — словно густая синяя краска, ненароком разлитая на бумаге, расползается по всему доступному ей пространству, заполняя его до края. Ветер — пронизывающий и порывистый. Кажется, что в потоках воздуха несутся острые кристаллики льда.

— Даже представить не могу, даже представить, — бормотал старик. — Я-то боялся, что на солнце перегреюсь. Думал гулять вечерами. Хорошо хоть прихватил с собой плед.

— Я тоже люблю выходить по вечерам, — улыбнулась Алиса.

— А вы бывали здесь раньше?

— Да, но очень давно. Уже и не помню ничего — так, отдельные моменты. Одно время я даже думала, что этот остров мне приснился.

— Не лучший год для повторного визита, да. Раньше в это же время отсюда можно было увидеть материк. Весь в огнях. А часто и корабли — множество сверкающих кораблей, огромные паромы. Но теперь…

— Я знаю, — сказала Алиса.

Старик поёжился и натянул чёрно-красный плед до самого подбородка. Его руки, сжимающие изуродованную книгу, задрожали.

— Я знаю, — повторила Алиса. — Материк. В ясный день. Это я помню хорошо, в отличие от многого другого.

— Остров приснился? — задумчиво спросил старик, словно только что расслышал. — А потом вы вспомнили, что он существует на самом деле и решили приехать?

— Как-то так, — сказала Алиса.

Старик раскрыл книгу и провёл трясущимися пальцами по строчкам — точно слепой, читающий брайлевский шрифт.

— Мне на самом деле нравится здесь, на берегу. Даже сейчас. Многих пугает океан. Я понимаю отчасти — его слишком уж много. Но мне…

— Мне тоже нравится океан.

— Вы ждёте кого-то?

Неожиданный порыв ветра разметал волосы Алисы и едва не сорвал с плеч тёплую шаль.

— Нет. Вернее… Не прямо сейчас, но — да, жду.

— Понимаю. Я никого не жду. Некого ждать. Не то это место, чтобы кого-то ждать. Я хотел даже вернуться на сегодняшнем пароме. Иногда стоит признать, что отпуск не задался, чем пытаться находить для всего оправдания. Погоде не нужны наши оправдания. Не то это место, чтобы встречать ураган.

Кисти у Алисы онемели от холода и, сложив ладони лодочкой, она подула в них, надеясь согреться. Дыхание оставалось тёплым, она не успела промёрзнуть насквозь, но задерживаться на открытом ветрам берегу было нельзя.

— Небезопасно? — спросила она.

— Дело не в этом, — поморщился старик. — Точнее говоря… Я ещё не был здесь при такой омерзительной погоде, так что не знаю. Но нет, я вовсе не собирался вас пугать. Сомневаюсь, что с этим будут проблемы. Просто чем заняться на острове, когда идёт постоянный дождь?

Ждать, подумала Алиса. Но вместо этого сказала:

— Читать?

Старик рассмеялся.

— Ради этого необязательно уезжать на остров.

Небо неумолимо темнело. Алисе показалось, что на лоб упали первые капли. Но нет, это ветер приносил солёные брызги.

— Ладно, — сказала она. — Теплее тут не становится, и я, пожалуй…

— Да-да, я и сам скоро пойду.

Старик бережно погладил книгу по затрёпанной обложке. Обложка заметно прогибалась — в книге не хватало доброй полсотни страниц.

Алиса уже собралась уходить, но остановилась.

— Скажите, — не удержалась она, — а почему вы вырываете из книги страницы? Вы читаете или…

— На самом деле со мной всё не настолько плохо, как можно подумать! — рассмеялся старик. — Дело в том, что это своеобразная тренировка. Мне посоветовал врач. Жалко, конечно, книгу, но…

— Тренировка? — не поняла Алиса.

— Да. Дело в том, что… — Старик коснулся двумя пальцами лба. — Память. Зачастую читаешь, а под конец уже и не помнишь, как всё начиналось. На самом деле есть, конечно, в этом и свои плюсы — одну и ту же книгу можно читать много раз. Когда по второму кругу начинаешь, уже и концовку не помнишь. Но всё-таки…

— Хотелось бы читать другие книги?

— Да. Память вообще — странная штука. Очень уж избирательна. Что-то помнишь хорошо и ярко, а что-то не запоминаешь совсем.

— Но зачем вырывать страницы?

— А это как-то действует, не знаю. Я понимаю, что перечитать уже не получится. Нет пути назад. И это стимулирует. Я действительно запоминаю гораздо лучше.

— Понятно, — сказала Алиса.

— Но, боюсь, я вас совсем утомил, — вздохнул старик. — Думаю, ещё увидимся. Вернее, увидимся непременно. Здесь вообще в ближайшее время останется не так много развлечений.

Алиса натянула на плечи спадающую шаль. Ветер теперь дул со стороны океана. Пора было идти. Наручные часы показывали без пяти пять.

Старик вновь погрузился в чтение — он водил пальцем по строкам, а губы его едва заметно двигались. На освещённой ярким газовым светом странице вздрагивали непонятно откуда взявшиеся тени.

— А о чём книга? — спросила Алиса.

* * *

Когда она вернулась в гостиницу, бар уже работал, но за стойкой не сидело ни одного посетителя. Лёгкий усыпляющий сумрак и мягкое движение теней в глубине атриума успокаивали. Управляющий, волосы которого лоснились так, словно он натирал их гуталином, приветливо улыбнулся Алисе и коснулся лба, как бы отдавая честь. С рояля в ресторане наконец-то сняли покрывало.

Алиса ненадолго задержалась у бара, решая, куда сесть, но выбрала столик неподалёку от рояля. Тапёр ещё не пришёл, однако всё вокруг дышало предчувствием музыки. Тёплый подкрашенный плафонами торшеров свет и холодные всполохи из окна, как от статического электричества, отражались в чёрном лаке рояля. На столике стояла причудливая лампа, похожая на широкое блюдо, прикрытое абажуром из ткани. Её собственный маленький огонёк.

Впрочем, лампа не горела.

Мелодично позвякивали за спиной двери лифта, как огромный заводной механизм, работающий через равные, тщательно просчитанные интервалы. В ресторане быстро собирались постояльцы.

Но официантов пока не было видно.

Алиса подумала — не пересесть ли в бар, — но всё же осталась за столиком и даже положила напротив себя сумочку. Место занято. Пусть думают, что она кого-то ждёт.

И она действительно ждёт.

Но время тянулось медленно. По лакированным бёдрам рояля плыли дрожащие отблески. Остров в окне темнел с каждой секундой.

Показался первый официант.

Официант появился внезапно, материализовавшись из воздуха у страшных чёрных окон, в которых не было видно уже ничего, кроме отражений, — как если бы нарочно выжидал, пока весь остров не зальёт чернильная темнота.

Торшеров вокруг стало ещё больше, чем днём, но все они горели вразнобой, подражая фонарям на пристани — и тускло, и ярко, похищая свет друг у друга. Глядя на поблёскивающий рояль с поднятым крылом, Алиса чувствовала себя, как в консерватории перед началом концерта.

— Добрый вечер! — Официант бесплотно перенёсся к её столику. — Секундочку…

Он вытащил из кармана обычную сигаретную зажигалку и несколько раз вхолостую высек искру, прежде чем зажигалка загорелась. Поднял у лампы абажур, поджёг прятавшуюся под ним толстую свечу, повернулся к Алисе.

— Желаете меню?

— Меню? — переспросила Алиса. — Да. Хотя… У вас есть «Голубая лагуна»?

— Коктейль? — Официант оживился. — Да, наш бармен отлично его готовит. Это, можно сказать, практически фирменный… — Официант вдруг смутился. — Есть какие-нибудь особенные пожелания? Покрепче? Со льдом?

Алиса не успела ответить.

— Мы обычно делаем со льдом, но сегодня…

Официант покосился в окно.

— Давайте безо льда, — согласилась Алиса.

— Что-нибудь ещё?

— Пока всё.

И официант, немного разочарованный, заспешил к следующему столику, призрачно скользя в полумраке атриума. Свеча под абажуром горела судорожно и нервно, пульсируя, как биение сердца.

Половину столиков на первом этаже уже заняли — Алиса и не думала, что в гостинице осталось столько гостей. Впрочем, большинство, наверное, планировало вернуться на материк на сегодняшнем пароме. На некоторых столах тоже горели светильники, но многие ещё ожидали первого появления официанта, разносившего по залу живой свет. Почти все говорили тихо, и лишь один резкий мужской голос самоуверенно выбивался из шипящего шёпота. Алиса отчётливо слышала отдельные слова и фразы — «сегодня последний», «сколько уже раз», «никогда, даже если паром». Она обернулась, желая высмотреть говорящего, и в этот момент перед ней возник официант.

— Ваша «Голубая лагуна»!

Официант поставил на столик коктейльный бокал с прозрачным напитком цвета звёздного сапфира.

Льда не было.

— Спасибо, — сказала Алиса.

Тревожащий голос затих, слившись с окружающим бормотанием — наверное, громкого мужчину увлёк принесённый ужин или коктейль. Алиса подняла бокал. Неловкое движение — несколько капель упали на стол, тут же впитавшись в белую, как и снятое с рояля покрывало, скатерть. Алиса замерла на секунду с бокалом в руке, словно произносила для невидимого собеседника тост — что-то короткое и привычное, вроде пожелания здоровья, — часть вечернего ритуала, который необходимо соблюсти перед первым глотком.

Лагуна оказалась крепкой, цитрусовая горечь обжигала горло. Алиса поморщилась и отставила бокал. Официант промелькнул рядом, как тень, и растворился. На запотевших стенках бокала оседали пузырьки.

— Да, обычно всегда в такой… — вновь услышала за спиной Алиса.

Она оглянулась, но не увидела ничего, кроме окружающей столики темноты, набиравшей силу вопреки всем этим горящим свечам и старым торшерам.

К роялю подошёл сухощавый мужчина в смокинге — с такой же причёской, как у управляющего, из-за чего волосы его напоминали дешёвый парик. Мужчина уселся на табурет перед роялем и принялся разминать пальцы, сцепив вместе ладони и вытягивая, как во время утренней зарядки, руки.

Тапёр.

— Представьте, если и следующий…

Алиса не оборачивалась. Она смотрела в незашторенное окно, где, как в перевёрнутом измерении, отражались с искажёнными пропорциями рояль, движения тапёра, наполовину скрытого поднятым крылом, и сиротливые огоньки света — точно островки в чёрной тишине, — между которыми скользил бесплотный официант.

— Как ваша «Лагуна»?

Алиса начала привыкать к его неожиданным появлениям.

— Неплохая, — сказала она. — Но на мой вкус слишком крепкая. Я всё же предпочитаю…

— В следующий раз могу попросить бармена сделать полегче.

— Хорошо. Пусть будет полегче. Сегодня как раз…

Отражение официанта вздрогнуло и заспешило к другому огоньку, который окружали чьи-то невзрачные тени.

Тапёр не играл. Посетители прибывали. Становилось шумно. Теперь уже не голос, а чьи-то шаги настойчиво привлекали к себе внимание — усталой тяжестью и основательной размеренностью, как будто кто-то из последних сил подражал чужой походке.

Пожилой мужчина, с которым Алиса встретилась на берегу, прошёл рядом и приветливо улыбнулся в ответ на её взгляд. Потом нахмурился, заметив лежащую на столе сумочку. Под мышкой он держал затрёпанную книгу.

Тапёр наконец закончил разминать узловатые пальцы, набрал полную грудь воздуха и, плавно проведя в воздухе кистью — особый жест, который любят исполнять факиры — коснулся клавиш.

Алиса пригубила «Лагуну». Она уже чувствовала приятную лёгкость — надвигающийся холод и тропическая депрессия не так пугали, как раньше, а паром, казалось, ожидался уже через несколько часов. Алиса подняла бокал и сделала щедрый глоток, поморщившись, как от лечебной микстуры. В бокале вихрем закружились пузырьки.

Тапёр по-прежнему совершал загадочные пассы в воздухе, мягко касаясь клавиш, но издаваемые роялем звуки мало походили на музыку — можно было подумать, что пианист отчаянно пытается восстановить в памяти забытую мелодию, которая затаилась где-то рядом, в отблесках, в неверно взятых аккордах, и никак не хочет возвращаться на свет.

Алиса заметила, что глаз у него подёргивается.

Лагуна, лишённая обжигающего холода и приятной плотности молотого льда, беспомощно выдавала во рту все свои бесхитростные ингредиенты. Включая и основной. Водка. Разбавленная лимонной горечью водка.

Но Алиса продолжала пить.

Когда тапёр только начал играть, голоса за спиной уважительно затихли, слились с окружающей гостиницу темнотой, но теперь посетители вновь заговорили развязно и громко, из-за чего нарастающий гомон заглушал неловкую игру пианиста.

— До сих пор не верится, что мы… — донеслось из-за спины Алисы.

Лагуна заканчивалась — и вместе с коктейлем почему-то сходила на нет его пьянящая магия. Ощущение приятной лёгкости исчезло.

Свеча под абажуром затрепетала, как от напористых приливов ветра, и — погасла. Алиса различила смутное и тёмное движение в высоких окнах — сквозь отблески тёплых огней. Чья-то тень размашисто пролетела перед зданием, или же гигантская птица — хотя Алиса не видела таких птиц на острове — взмахнула чёрным крылом.

Алиса поёжилась от холода, резкого, беспричинного — и последнее зыбкое тепло от выпитой Лагуны растаяло, уступив горечи и пустоте.

Тапёр заиграл быстрее.

Сбивчивое бренчание перерастало в хрупкую мелодию, в которой угадывался и порывистый ветер, и шум прибоя, и частое взволнованное дыхание. Алиса заинтересовалась. Музыка настойчиво пробивалась сквозь окружающий туман, и рояль пел, наполняя атриум тёплом и холодом, переливами воды и порывами ветра, но потом туман возвращался, и мелодия захлёбывалась в неверно взятых нотах, путалась в движениях длинных пальцев, пока окончательно не выдохлась, превратившись в хаос из разрозненных звуков.

И тогда тапёр перестал играть.

Он сделал глубокий вздох, размял уставшие пальцы — на сей раз быстро и резко, отчётливая похрустывая суставами — и, описав в воздухе плавный жест, коснулся одной из клавиш.

Одна нота, через несколько секунд другая — всё было как прежде, как и в самом начале, только глаз больше не дёргался, но зато по лбу уже стекала капелька пота.

— Как назло и в этом отеле… — заголосил где-то громкий мужчина.

Алиса с опаской вгляделась в окна — не появится ли там снова пугающая тень или огромная птица, — и увидела себя, своё отражение, грубо срезанное оконной рамой. Изогнутый локоть, выбившаяся из причёски прядь, коктейльный бокал на столе. Всё это было неживым, блеклым и неумолимо рассеивалось в темноте — ведь лампа на столе не горела, а света от стеклянных торшеров уже не хватало, чтобы бороться с надвигающейся ночью.

Алиса пригладила волосы, допила «Лагуну». В бокале оставалось на маленький глоток, но в этих последних каплях скопилась вся безжалостная горечь, и Алиса закашлялась, прикрыв ладонью рот.

Она оглянулась в поисках официанта.

Почти все столики в ресторане были заняты. Посетители говорили, пили разноцветные напитки, произносили невнятные тосты. Но Алисе уже хотелось вернуться в номер, забыть навязчивую музыку, «Голубую лагуну», от которой першило в горле, громкого мужчину и страшные тени в окне.

Официант объявился спустя несколько минут. Алиса устала ждать.

— Уже уходите?

Она назвала свой номер, попросила записать на счёт. Официант мгновенно испарился, тут же потеряв к ней интерес. Тапёр перестал играть, но ещё сидел у рояля, слепо уставившись перед собой. Лоб у него блестел от пота. В окне напротив уже не было отражения Алисы — отражение сгинуло в темноте.

Алиса взяла со стола сумочку и, опустив голову, чтобы ни с кем встречаться взглядом, направилась к лифтам. Она прошла мимо барной стойки, мимо стоящих неровным строем торшеров, мимо официанта, который непонятно замер с пустым подносом в руке, забыв заказ или выбирая, какой обслужить столик. С каждым шагом света становилось всё меньше. Лёгкое судорожное тепло, которое ещё держалось в ресторане — рядом с роялем, напротив окна — тонуло в пронизывающем, как ветер, мраке.

Алиса остановилась.

Двери лифта поблёскивали, отражая свет последнего, примостившегося у стены торшера. Здесь начиналась ночь. Алису окружала осязаемая темнота — её можно зачерпнуть рукой, и она оседает холодом на пальцах. Над циферблатом с указывающей на этаж стрелкой, по потолку и по полу тянулись чёрные тени.

Алиса невольно попятилась.

Ожил лифт. Заскользила по циферблату стрелка, отсчитывая в обратном порядке этажи — четвёртый, третий, второй… Что-то двигалось в темноте. Алиса подумала, что, если прикроет на секунду глаза, то сгинет так же, как отражение без света.

Первый.

Стрелка замерла, указав на последнюю — или первую — цифру. Послышался мелодичный звонок. Двери лифта открылись.

Кабинку заполняла темнота.

Алисе показалось, что мир разошёлся по швам, как старое платье, и теперь всё вокруг затягивается в образовавшуюся прореху — гаснет свет, стены сходятся складками, подобно заношенной ткани, и проваливаются во тьму, а сама Алиса тускнеет, становится тенью. Но потом в кабинке лифта прорезалась чья-то фигура.

Алиса вздрогнула.

Она попятилась, сжимая сумку. Тени ползли по полу и потолку, залезали на стены. Алиса задела за что-то плечом и чуть не упала. Торшер опасно покачнулся, но устоял — его стеклянный плафон задрожал, расплёскивая свет, и по затоптанному полу заходили широкие тёплые волны.

Алиса побежала к оставленному минуту назад столику.

Всё ещё не занят.

Рояль с поднятым крылом, островки света, тонкие стебли торшеров по-прежнему отражались в окне, однако тапёр ушёл, оставив после себя незакрытую клавиатуру и задранный вверх, как для карлика, винтовой табурет.

Светильник на столе не горел.

— Решили задержаться? — послышался знакомый голос.

И снова — натянутая улыбка, зажигалка для сигарет, несколько раз вхолостую высекшая искру, и огонёк свечи, затрепетавший под абажуром.

— «Голубую лагуну»? — уточнил официант. — Или что-нибудь другое?

Алиса задумалась, но у неё не было сил выбирать.

— «Лагуну».

Официант ещё раз улыбнулся — едва заметно, уголками губ, устав от вынужденных вымученных улыбок — и удалился исполнять полученный заказ.

Пламя свечи разгоралось, окутывая столик приятным теплом, прогоняя остатки мрака. В чёрном окне проявлялось отражение Алисы — сначала кисть на столе, пальцы, отстукивающие мелодию, которую теперь никто не играет, затем ссутуленное плечо.

Вдруг рядом появилось ещё одно отражение.

Алиса вздрогнула. К ней подошёл высокий мужчина средних лет в строгом чёрном костюме, с расстёгнутым на одну пуговицу воротником.

— Добрый вечер! — Знакомый голос. — Тоже оказались тут в ловушке из-за парома?

— Нет, — ответила Алиса, — на самом деле я и не планировала уезжать. Я…

Она не договорила. Мужчина выпучил маслянистые глаза.

— Интересно! Не против, если я к вам присоединюсь?

Алиса не успела ответить. Мужчина сел напротив, спиной к чёрному окну, закрыв собой её отражение. Алиса горестно поправила сумочку на плече.

— Вообще-то, — тихо проговорила она, — я не одна.

— Ждёте кого-то?

— Да. Вернее… Не совсем так. Но я…

— Ну, тогда я скрашу вам ожидание?

Мужчина был старше Алисы — его виски поседели, а под вылупленными глазами пролегали густые тени. Алиса подумала, что он похож на финансиста или банкира из многосерийного фильма, который кричит на кого-то по телефону во время биржевых торгов и с важным видом подписывает многомиллионные контракты. А ещё от него разило одеколоном и торфяным виски из мини-бара.

Мужчина представился, но имя его странно не соответствовало лицу и костюму, словно в невнятных целях он назвал Алисе чужое. Она решила — он будет банкиром. Пока не отсядет к другой скучающей даме. Или пока она не уйдет сама.

— Алиса, — представилась Алиса.

— Очень приятно! — Правое плечо у мужчины дёрнулось в привычном порыве протянуть для пожатия кисть, но он вовремя спохватился, заменив рукопожатие улыбкой. — Угостить вас чем-нибудь? Здешний бармен, кстати, умеет делать отличные…

— Я уже заказала.

— Да-да, надо заказать. У них не самое расторопное обслуживание сегодня. Правда, по меркам этой дыры тут настоящий аншлаг.

Банкир приподнялся со стула и помахал официанту, которого Алиса так и не смогла рассмотреть среди столов.

— Забавно, что все здесь собирались уехать на сегодняшнем пароме. Включая и меня, и вас.

— Нет. Я же вам сказала. — Сумочка едва не соскользнула с плеча, и Алиса положила её на стол. — Я в любом случае собиралась остаться. У меня здесь встреча. Но я…

— Паром. Да, да, я помню. И понимаю. — Банкир сочувственно закивал. — Давно здесь? В этом отеле?

— Второй день.

— А я чуть подольше. Дела. Есть у некоторых причуды — устраивать встречи в таких вот местах. А я решил совместить это с небольшим отпуском. Вышло не слишком удачно, как видите. Совсем не удачно. Надо было уезжать на предыдущем пароме. Кто бы знал. Но, с другой стороны, — банкир наклонился к Алисе, — тогда мы бы с вами не познакомились.

— А вы чем занимаетесь?

— Ничего особенно романтичного. Финансы. — Банкир скривился; разговор о работе вызывал у него изжогу. — А вы?

Ответить Алиса не успела. Объявился официант — с извиняющейся улыбкой и «Голубой лагуной».

— Простите за ожидание.

— Вы уже заказали коктейль? — удивился банкир. — Ладно, не страшно. Перенесите мой счёт на этот столик, — он посмотрел на официанта, — и посчитайте нам вместе.

— Зачем? — устало спросила Алиса. — Я же вам говорила, я…

— Не сочтите за невежливость. Мне будет очень приятно. Один коктейль. Не откажете же вы мне в такой малости?

Спорить не хотелось. Официант ушёл. Банкир повернулся к Алисе:

— Так о чём мы говорили?

— О финансах.

— Ох! — Банкир картинно схватился за лоб. — Работа, работа! Везде работа. Либо дождь, либо работа. Давайте о чём-нибудь другом, хорошо? Вот, например, вы. Давно уже здесь? На острове?

— Второй день, я же сказала.

— Да-да, конечно. Конечно, вы говорили. Всего лишь второй день. А я подольше, немного подольше. Это ваш первый визит?

— Нет, но… — Широкая спина банкира, его угловатые плечи, полностью скрывали в окне хрупкое отражение Алисы. — Последний раз я была здесь очень давно.

— Да-да, а я здесь бываю частенько. Любят некоторые устраивать деловые встречи в таких вот местах. И, должен сказать, это место не слишком-то сильно меняется. За это его многие и любят, да. Хотя, как по мне…

Официант принёс тяжёлый стакан с вонючим виски.

— Знаете, что, — оживился банкир, поднимая стакан, — а давайте выпьем за хорошую погоду. Да-да, именно так. Вдруг нам повезёт, и уже завтра…

Анна пригубила «Лагуну». Такая же горькая, как в прошлый раз. И крепкая. Банкир неторопливо потягивал виски.

— Какой у вас необычный коктейль. Цвет и всё это движение внутри, как в шампанском. Даже не представляю, что там.

— По вкусу — это лимонный сок с водкой.

— Да? Что же тогда даёт такой цвет?

— Какой-то ликёр. Точно не помню. Можем спросить у официанта, если вам интересно.

В атриуме стало тише — хотя никто не расходился, все вдруг заговорили вполголоса, чтобы привыкнуть к ночной тишине.

— И всё же, удивительно, как с непогодой увеличилось количество посетителей в баре. Не правда ли, да? Впрочем, если подумать, чего здесь удивительного? Как и обычно в такой ситуации люди не могут придумать ничего лучше, чем пить. Бару стоило бы открываться пораньше — озолотился бы.

— А постояльцам потом пришлось бы лечиться.

— Да-да, не исключено. Как вам, кстати, сегодняшнее, так сказать, представление? Я, признаться, не большой поклонник этой самой авангардной музыки, но сегодня весьма…

— Я ждала чего-то другого.

— Да-да, понимаю. — Банкир глотнул виски и кашлянул. — Я вообще не представляю, чем здесь можно заниматься целую неделю — при такой-то погоде. Это не говоря уже о том, что у меня вся работа к чертям. К чертям вся работа! И никто на самом деле не обещает, что и через неделю…

— Вы о чём?

Алисе вновь почудилось, что за окном промелькнула чёрная тень.

— А вы представьте — представьте, что и следующий паром не придёт. Представьте, как весело нам будет. Это и так уже похоже на тюремное заключение.

— Следующий паром обязательно придёт.

— Да-да, надеюсь, что да. Очень надеюсь. Вот вам и ещё один тост.

Звякнули бокалы. Один — приглушённо, второй — звонко и хрупко. Алиса задержала дыхание и сделала резкий глоток, почти не чувствуя вкуса. Приятное тепло разлилось у неё в груди.

— Да, до сих пор не верится, что мы застряли на этом дурацком острове! — Банкир уставился в пустой стакан, в толстых стенках которого играли отблески от свечи.

Алиса дёрнулась, как от испуга, едва не опрокинув бокал. Ну, конечно же! Почему она раньше не подумала об этом?

— Скажите, — спросила она, — а телефон у вас в номере работает? Просто я последнее время…

— Телефон? — Банкир поднял глаза. — Да-да, вчера всё работало, я хоть успел сообщить, что задерживаюсь, но сегодня — сплошные помехи. Говорят, на линии что-то. Ещё один подарочек от этого, с позволения сказать, курорта.

— У меня тоже помехи.

— Да? А вам нужно позвонить? Ждёте звонка?

Алиса кивнула и допила «Лагуну» залпом. От кислотной горечи сводило рот. Она промокнула губы бумажной салфеткой, стерев всю помаду.

— Вообще есть аппарат там, за стойкой. — Банкир неопределённо показал куда-то рукой. — Но…

— Но он тоже не работает.

— Да-да. На самом деле могу вам рассказать по секрету… — Банкир замолчал на секунду и поджал губы, точно справлялся с икотой. — Уже совсем скоро все эти телефоны с запутавшимися проводами будут нужны нам не больше, чем азбука Морзе. И телефон, без проводов, будет лежать у вас прямо в кармане. Или в сумочке и…

— И будет также не работать, — сказала Алиса.

Они заказали напитки. Она — «Голубую лагуну», он — виски. По атриуму вместе с дрожащим светом от свечей разливалось усыпляющее онемение. День подходил к концу.

— Ещё неделя, да, — пробормотал банкир, пригубив виски — на сей раз без тоста. — Как назло в отеле нет ничего, кроме бара. Долбаный бар! Как нарочно. Как… Да, и кто вообще придумал такое — большой и пустой отель? В ближайшие дни отсюда нос не высунешь. А если и высунешь, то…

Алиса вновь чувствовала приятную обморочную лёгкость — «Лагуна», как горькое лекарство, с каждым глотком избавляла её от забот.

— Вас ждёт семья? — спросила Алиса.

— Да-да, конечно же, ждёт. Кто меня только не ждёт! Сколько денег я теряю из-за того, что просто торчу здесь! Представляете? Нет, вряд ли! Откуда! А ведь каждую минуту, каждую секунду…

Банкир раздражённо прыскал слюной. Стакан с виски нетерпеливо покачивался в его руке.

— Мне очень жаль, — сказала Алиса.

— Да-да, — проговорил банкир, внезапно успокоившись. — Хорошо хоть успел вчера позвонить.

— А я не успела.

Они несколько минут молчали. Откуда-то издалека, сквозь переливы судорожного света и колышущиеся тени, доносились чьи-то осторожные шаги, скрип стульев, слова прощания — посетители расходились.

Официант принёс новую порцию напитков. Алиса даже не помнила точно, сколько выпила этих голубых коктейлей. Банкир предложил невнятный тост, поднял стакан и тут же резко поставил его обратно.

Алиса нахмурилась. Банкир отрывисто всплеснул рукой, точно оратор на митинге.

— А знаете, что! Надо самим придумать себе развлечение! Да-да, именно так! Подумаешь, дождь! Что мы, не найдём, чем заняться?

— И чем же? — скучно поинтересовалась Алиса.

— Ну, например… — Взгляд банкира скользнул по открытому роялю, который уже наполовину затягивала растущая от окна тень. — Не хотите потанцевать?

— Потанцевать? — Мысль показалась Алисе настолько нелепой, что она с трудом сдержала смех. — Здесь? Без музыки?

— Момент!

Банкир поднялся из-за стола — стул испуганно затрещал и едва не опрокинулся навзничь, но банкир успел придержать его за спинку — и, постояв пару секунд, вспоминая, зачем вообще вставал, направился к барной стойке. Он был уже заметно пьян. Каждый его шаг, каждый взмах длинных рук, помогавших поддерживать ритм и не оступиться, через силу преодолевали захватившие атриум тишину и сон.

Банкир подозвал бармена — щёлкнув пальцами, деланно и некрасиво — и, перегнувшись через стойку, принялся что-то ему объяснять. Бармен хмурился, вздыхал, кивал. Банкир продолжал говорить — громко, приказным тоном, — показывая на рояль с поднятым крылом.

Вернуть тапёра?

Алисе не хотелось танцевать под музыку, которую играл тапёр. Танцевать вообще не хотелось. Но она смотрела на банкира, на бармена, на их рассечённые рамой отражения в окне. И сознавала — где-то там, за барной стойкой и выстроившимися, как на парадном равнении, торшерами, за регистратурой и официантом, который, верно, и сейчас стоит, замерев, с подносом в руках — её ждёт темнота. Она могла бы попросить банкира проводить её до номера — только до номера, до двери. Что бы ни поджидало её во мраке коридоров — с ней ничего не случится, пока она не одна. И если платой за это будет танец…

Банкир вернулся и грузно, с показной усталостью опустился на расшатанный стул.

— Музыки не будет?

— Да-да. То есть — нет! Всё будет! Всё сейчас будет! Пианист не придёт, но…

— Честно говоря, не очень представляю, как под его музыку можно было бы танцевать.

— Он мог бы сыграть что-нибудь другое. Но это неважно. Я…

Из-за стойки полилась музыка — медленная и сбивчивая, словно играл ученик, разучивающий аккорды. Но темп быстро нарастал, мелодия, словно вино, быстро набирала крепость, хоть и перемежалась с шорохом помех. Бармен завёл старенький патефон с расцарапанным виниловым диском.

Банкир встал — на сей раз аккуратно и мягко, — и протянул Алисе руку.

— Хорошо, — сказала она со снисходительным вздохом. — Но предупреждаю, я уже совершенно пьяна.

— Тогда я поведу! — рассмеялся банкир.

Они танцевали у окна, рядом с роялем. Банкир двигался с сонной неторопливостью, точно боялся оступиться. Он чересчур сильно прижимал к себе Алису, по-хозяйски обхватив её за талию. Танцевать из-за этого было тяжеловато — пару раз Алиса наступила банкиру на ноги и едва поспевала даже за его пьяным топтанием. Но ей нравилось это грубое настойчивое объятие. Она могла не бояться темноты.

У неё закружилась голова.

— Да-да, вы отлично танцуете, — прошептал банкир, когда Алиса вновь отдавила ему ногу, и по его голосу было непонятно, шутит он или говорит всерьёз.

В чёрных окнах танцевали их отражения. Сумрачные, едва очерченные светом, они вздрагивали, рассеивались в ночи и возникали вновь, в другом окне, как в другом измерении.

— Я не танцевала уже, наверное… — проговорила Алиса.

Ладонь банкира потела. Алиса чувствовала запах виски и гвоздики. Музыка затихала, тонула в шорохе расцарапанной пластинки, и разгоралась вновь, поднимаясь, как ветер, как штормовая волна — но в конце концов сникла и сошла на нет, оставив лишь тоскливое потрескивание и шипение, напоминающее помехи на линии передач.

Сердце у Алисы сжалось.

Они остановились. Вернулись к столу.

— Спасибо! — Банкир улыбнулся и тут же жадно глотнул виски. — Я тоже не танцевал чёрт знает, сколько! Да-да, чёрт знает, сколько! Всё работа, дела …

Алиса крутила на столе бокал с игристой «Лагуной».

— Вообще я поражён, что вы здесь одна. Ждёте кого-то, хотя это вас…

— Это же из-за парома.

— Да-да, но я не о том. Почему вы вообще кого-то ждёте? Я бы на его месте… Это вас должны ждать, а не вы!

— Всё сложнее.

— Да чего тут сложного? И почему вы не поехали вместе? Как он вас отпустил? Зачем было… Я бы на его…

Глаза банкира пьяно сузились и заплыли, как у мертвеца.

— Мы не могли встретиться где-то ещё, — сказала Алиса. — Это сложно объяснить.

— Он женат? — прыснул банкир.

Алиса не ответила. Банкир ждал.

— А знаете, что! — не выдержал он. — Давайте ещё потанцуем! Да-да, ещё разок! Я сейчас попрошу…

— Я больна, — сказала Алиса.

— Больна?

— Да, лейкемия. Это рак крови. И это неизлечимо.

Банкир несколько секунд молчал, слепо уставившись на Алису.

— И сколько… — начал он, но не договорил.

— Пару месяцев, — ответила Алиса. — Может, три или четыре, если повезёт. Я не знаю точной даты. Но времени у меня в любом случае немного.

Свеча в настольной лампе задрожала, возмущаясь. Жёлтые отблески упали на лицо банкира — испуганное, побледневшее.

— Если я порежу руку, — Алиса подняла на свет кисть и посмотрела на узкую, влажную от волнения ладонь, — то кровь почти не останавливается. Можно умереть, порезавшись бумагой. Например, когда читаешь интересную книжку, вырывая из неё страницы.

Банкир приоткрыл рот, но не смог выдавить из себя ни слова.

— Поэтому этот остров… — продолжала Алиса. — Он — особенный для меня.

— Паром обязательно придёт, — сказал банкир.

— Паром обязательно придёт, — сказала Алиса.

Больше они не говорили.

Вскоре банкир ушёл, сославшись на поздний час. Стакан с недопитым виски остался на столе.

У столика появился официант.

— Что-нибудь ещё?

Алиса обернулась на кошмарный сумрак, который окружал лифтовую площадку.

— Да, — сказала она. — Ещё один коктейль.

* * *

Время, проведённое в одиночестве с пьянящим коктейлем, промелькнуло так быстро, что Алиса не заметила, как осталась в ресторане одна. Вечер обратился в ночь, сонная суета последних гостей — в мёртвое затишье. И Алиса вдруг поняла, что больше не боится холодного сумрака у лифтов. Теперь, когда всё кругом принадлежало лишь ей одной, когда не нужно было ни с кем делить свет, даже пыльные торшеры, мерцающие в тон давно угасшей музыке, слепили глаза.

Она не допила последний коктейль. С неё было достаточно. Её никто не провожал. Управляющий ушёл, да и официант, который под конец вечера неизменно объявлялся по взмаху руки, точно призрак, куда-то запропастился. У бара Алиса споткнулась, остановилась на секунду, чтобы проверить каблук — всё было в порядке, она просто оступилась, — и улыбнулась, представив, как свет, оставленный в ресторане для неё одной, плавно гаснет, торшер за торшером, провожая её в сон темнотой.

Тени и правда не пугали, а весь третий этаж был так ярко освещён, что, выйдя из лифта, Алиса покачнулась и припала к стене — подождать, пока пройдёт головокружение. Она улыбалась. Темнота и тени безобидны. К тому же прошёл уже целый день — первый, самый мучительный день ожидания, — и осталось совсем немного. Следующий паром обязательно придёт в срок. Обязательно придёт.

Алиса вздрогнула, решив, что забыла сумочку. Но нет — сумочка висела на плече. Всё в порядке. И она пошла вглубь по коридору — навстречу свету, который искрился по стенам, заливая пол и потолок.

Но идти было тяжело. Голова кружилась. Слезились глаза. Алису покачивало. Она шла заплетающейся походкой и касалась одной рукой стены, чтобы не упасть. Золотые таблички с номерами дверей мелькали перед ней, двоясь и распадаясь на бессвязные очертания, как световое эхо. Цифры дразнили Алису, постоянно менялись местами, превращая простые числа в сложные за одно движение век. Алиса решила, что идёт в неправильную сторону. Она уже думала повернуть назад, но вдруг почувствовала колкий холод на коже.

Сумрак.

Он следовал за ней по пятам. Свет, который ещё мгновение назад казался нестерпимо ярким, гас за спиной, и темнота, как прилив, прибывала с каждой секундой. Алиса не видела, но чувствовала темноту. И боялась обернуться.

Она ускорила шаг, хватаясь за дверные ручки и спотыкаясь. Двери предательски шатались на разношенных петлях, клацали ненадёжные замки. Даже стены перекосились, как в падающем карточном домике. Пол волной поднялся к потолку.

Тридцать восемь, тридцать шесть.

Алиса щурилась, пытаясь разглядеть таблички. Перед глазами всё плыло, от накатывающего холода сводило пальцы.

Тридцать пять.

Уже близко.

Сорок три.

Алиса зажмурилась и качнула головой. Что-то ледяное вскользь коснулось её плеча, и она едва не вскрикнула от ужаса. Обжигающий сквозняк растрепал её волосы. Где-то вдалеке угрожающе хлопнула дверь.

Тридцать три, тридцать два.

Алиса остановилась и, всё ещё не оборачиваясь, вытащила из сумочки ключ на огромном деревянном поплавке. Выронила — руки тряслись от волнения и страха.

Холодало. Сквозняк усиливался. Краем глаза, повернувшись к двери и засовывая непокорный ключ в искривлённую щель замка, которая необъяснимым образом смещалась по двери, с каждым мгновением меняя форму — краем глаза Алиса видела мечущиеся по стенам тени.

Ключ вошёл. Алиса крутанула его изо всех сил, едва не сломав, и после секундной заминки непокорный замок сдался. Она ввалилась в номер и тут же заперла за собой дверь.

Ни одна из ламп не горела, однако темнота мягко ложилась на пол и стены, на едва различимую в отсутствии света мебель. Алиса щёлкнула включателем на стене и прикрыла глаза, когда разгорелся потолочный свет.

Какое-то время она настороженно прислушивалась к сумрачной тишине за дверью, а потом рассмеялась. Последний коктейль был лишним. Да. И предпоследний тоже.

Алиса добрела до кровати, обессиленно опустилась на неё, стащила туфли и посмотрела на поблёскивающий диск телефона. Она потянулась к трубке, но тут же отдёрнула руку.

Нет, сначала душ.

Клёкот горячей воды действовал успокаивающе. Ванную быстро затянул жаркий пар, а зеркало запотело. Алиса полезла в душ, как вдруг поняла, что не сняла платье.

Она снова рассмеялась.

Раздеться оказалось не так просто. Пальцы едва слушались, онемев от холода, а от сгущающегося пара было сложно дышать. Алиса подумала — с ней что-то не так, дело не только в «Голубой лагуне» и в этом странном вечере с авангардной музыкой и неожиданными танцами под старый патефон.

Стянув чулки, она подошла к кабинке. Из душевого крана с напором вылетал клокочущий кипяток. Так можно и свариться. Алиса почти до упора повернула синий вентиль смесителя и, подождав, пока не поредел пар, встала под бьющую струю воды.

Всё в порядке. Она пьяна. И устала. Завтра можно весь день проваляться в постели и никуда не выходить — разве что на обед. Вот если бы она могла уснуть и проспать всю неделю — до прибытия парома. И почему люди не спят так долго? Можно, правда, принять много снотворного. Целый флакон. У управляющего наверняка есть — для гостей, которые никак не угомонятся по ночам. У управляющего наверняка есть. Долгий сон.

Алиса стояла, привалившись спиной к прозрачной стене кабинки, и размазывала косметику по лицу. Волосы спутались и свисали на плечи паклями. Она искала расчёску — маленькую и хлипкую, с тонким щербатым рядом зубчиков, — но на полочке у крана расчёски не оказалось. Утром расчёска точно была там. Алиса нахмурилась. Всё, как назло, пропадает в самый неподходящий момент. Она продолжала искать. Какие-то тяжёлые тюбики попадали на пол кабинки. Алиса наступила на что-то скользкое и чуть не упала. Неважно. Она найдёт расчёску потом. Это неважно. Алиса вдруг решила, что на лице ещё осталась размазанная тушь и принялась растирать мылом щёки, смывая последние воспоминания.

Ноги уже подгибались от усталости.

Она села напротив смесителя — вода из душевого крана ударила ей в лицо — и закрыла глаза. Непреодолимая слабость сковывала всё тело. Казалось, горячая вода — вместо того, чтобы взбодрить после насыщенного вечера — лишала остатка сил. Алиса ненадолго заснула, провалилась в обморочную пустоту и — испугалась. Она попыталась встать. Но руки соскальзывали со стен кабинки, ноги разъезжались по залитому мыльной пеной полу. Сумев наконец подняться, она выключила воду — всё вокруг тут же затянула тишина, — и чуть не вывалилась из кабинки.

Полотенце.

Алиса едва держалась на ногах. Душ не помог.

Нестрашно, она позвонит ему завтра. Всё равно сегодня, скорее всего, не работает телефон. Во всём отеле. Во всём этом промёрзшем до костей мире не работает ни один телефон.

Но расчёски нигде не было.

Алиса сушила волосы полотенцем, думая о том, как будет выглядеть завтра по утру. Она усмехнулась. В запотевшем зеркале ничего нельзя было разглядеть, и она протёрла зеркало полотенцем.

Собственный вид её не испугал. Волосы, конечно, выглядели ужасно, однако следов туши на лице не оставалось — только губы теперь были бледными и бескровными, как у смертельно больной. Больной. Алиса смутилась. Разговор с банкиром и неловкий танец стали за мгновение неприятными воспоминаниями, вызывающими лишь стыд да ноющую в груди боль. Их хотелось прогнать подальше, в холодную ночь. Алиса смотрела на себя, вздыхая, и — будто не могла узнать. Чего-то не хватало. Что-то пугающе изменило её за последние часы — непоправимо, необратимо, как меняются люди, совершившие то, что уже нельзя исправить.

Серёжка!

Алиса схватилась за мочку уха. Одной серёжки не хватало. Но как? Где она могла её потерять?

Алиса накинула банный халат и выбежала из ванной.

В атриуме? В ресторане? Может, во время этого досадного танца под хрипящую музыку? Где-то в коридорах? В лифте? На берегу днём? Или же здесь, в номере, когда…

Алису трясло. Она осматривала пол у двери, ползая на коленях. Серёжки нигде не было. Она поднялась и уже начала открывать дверь из номера, но остановилась. Она чувствовала, как что-то ждёт её там, в коридоре — тьма, от которой она едва успела спастись, возвращаясь из ресторана.

Алиса зашла в спальню, села на кровать и закрыла лицо. Она не знала, что делать. Диск телефона по-прежнему заманчиво поблёскивал — цифра ноль затёрта чужими пальцами, — но звонить уже не имело ни малейшего смысла, ведь после произошедшего она точно не сможет услышать в трубке ничего, кроме хрипа помех.

Алиса заплакала.

Как она могла допустить такое? Почему это произошло? Швензы на серьгах такие надёжные — они не могли расстегнуться сами. Если только…

Алиса судорожно вздохнула и посмотрела на закрытую дверь. Она ошибалась. Времени осталось немного. То, что она видела в чёрном окне и те невозможные тени — страшные, как беспамятство — пронёсся ближе с каждым мгновением, с каждым вздохом. Скоро их не остановят ни свет, ни закрытые двери. А телефонная линия будет всё так же молчать.

Где-то далеко, за плотно закрытым окном, послышался угрожающий раскат. И вся комната закачалась в такт грому — зашатались тонкие стены, истерично замерцал светильник на потолке, дёрнулась, как от размашистого удара, входная дверь. Раскат повторился, зазвенели хрупкие стёкла. Казалось, весь остров распадается на части, раскалываются бетонные берега, и всё вокруг — похожая на музей гостиница, маяк, пальмы в кадках и тусклые фонари — уходит под чёрную воду.

Комнату пронизывало холодом, который не могли остановить даже стены. Алиса обняла себя за плечи и задрожала.

Ливень бил в стёкла. Лампа на потолке мигала, грозясь в любую секунду взорваться снопом искр и стеклянных осколков.

Алиса вскочила на ноги. Вся комната медленно переворачивалась, как при землетрясении, проваливалась в грохочущую тьму за окном. Алиса схватила трубку телефона и стала набирать номер. Диск заедал, а аппарат трещал так, словно вращение барабана переламывало на части его хрупкие, как высохшие хрящи, внутренности. Алиса ошиблась — перепутала цифру — и, ударив по рычагам, набирала снова, но теперь уже медленнее, стараясь успокоиться, несмотря на рёв проливного дождя.

В трубке прорезались гудки. Алиса ждала.

Вскоре вызов прекратился, и трубка раздражённо затрещала — кто-то наотмашь ударил по оголённым проводам. Через секунду треск сменился приглушённым дыханием.

— Это ты? — простонала Алиса. — Ответь мне, пожалуйста! Это ты?

Дыхание участилось, из трубки уже доносился надрывный хрип, как у смертельно больного.

— Помоги мне! — заплакала Алиса. — Я не могу так больше! Я не уверена… — Воздуха не хватало, и Алиса резко вздохнула. Слёзы стекали у неё по щекам. — Я не уверена, что смогу дождаться!

Болезненный хрип оборвался, затих за окном гром, захлебнулся ливень — и всё вокруг накрыла тишина.

Глава 2

— Вас не было сегодня на завтраке?

Управляющий поприветствовал Алису деланной улыбкой. В атриуме ещё горело несколько торшеров — тусклым ржаным светом. Их стеклянные купола не успели остыть после ночи.

— Не здоровилось? — спросил управляющий и тут же спохватился, сообразив, что перебарщивает с намёками. — Многие жалуются, — добавил он. — Это всё из-за погоды. Наверняка. Резкие перепады давления, шторм. Сущее ненастье.

— Да, — сказала Алиса и облокотилась о стойку регистратуры. — Я хотела вас кое о чём спросить. Дело в том, что вчера…

— Неплохое было представление, да? Помнится, вы даже допоздна засиделись. Как я рад, — управляющий резко втянул в себя воздух, шмыгнув носом, — как я рад, что мы можем хоть как-то разбавить всю эту непредвиденную серость.

— Я потеряла серёжку. — Алиса невольно коснулась мочки уха. — Маленькую, с сапфировым камнем. Наверное, она расстегнулась, упала, затерялась где-то. Я в номере всё обыскала, но — нет. Наверное, в ресторане. — Она с надеждой взглянула на управляющего. — Вы не находили? Или, может, кто-то из ваших…

— Серёжка… — Управляющий надул щёки и покачал головой, старательно изображая досаду. — Как жаль, да. Часто теряются, наверное? Маленькие, расстёгиваются. Тут многие жалуются, что что-то теряют. Я давно предлагал отвести такую специальную комнатку, вроде бюро потерянных вещей, потерянных серёжек…

— Так вы не находили?

— Боюсь, что нет. Если только кто-нибудь из официантов. Они тут вечно что-нибудь да находят. Даже когда не просишь. — Управляющий хохотнул. — Но вы не волнуйтесь, я обязательно уточню. Не стоит расстраиваться из-за такой ерунды. Подумаешь, серёжка! Уверен, она обязательно найдётся. Не волнуйтесь, пускай это не омрачает ваш отпуск.

— Да уж, тут и без этого хватает мрачности.

— Не могу с вами не согласиться! Но над погодой мы, увы, не властны. Можем разве что компенсировать вам отсутствие солнца солнечными концертами на рояле! — Управляющий пробежался сальными пальцами по воображаемой клавиатуре. — Ночью, кстати, вообще лило, как из ведра. Да вы, наверное, слышали. Сейчас вот зато небольшая передышка. Антракт.

Управляющий показал кивком головы на потускневшие от грязи окна.

— Скоро станет совсем холодно? — спросила Алиса.

Она посмотрела сквозь дождевые разводы на тусклую аллею у гостиницы. После ночного ливня всё лишилось цвета. Непредвиденная серость. Остров затянул туман, как на старой фотографии.

— Боюсь, что да. Если мне не изменяет память, обещают чуть ли не…

— Понятно. Так вы спросите про серёжку? Она очень мне дорога.

— Конечно, конечно! Считайте, что серёжка уже нашлась! С маленьким бриллиантом, правильно?

— С сапфиром.

— С сапфиром, точно! — Управляющий шлёпнул себя ладонью по лбу. — Но как я уже сказал — не волнуйтесь! Мы найдём все потерянные серёжки — и с сапфиром, и без сапфира.

Управляющий захихикал, и его пунцовое лицо стало похоже на жабью морду.

— Очень на вас надеюсь, — сказала Алиса.

Она всё ещё стояла у стойки, и управляющий почему-то занервничал.

— Вы хотели что-то ещё?

— Нет. — Алиса снова посмотрела в серые окна. — Я, пожалуй, немного прогуляюсь.

И натянула на плечи спадающую шаль.

— Не могу сказать, что рекомендую прогулки в такую погоду, но, с другой стороны, в ближайшие дни, возможно, и вовсе не получится выйти.

— Это воодушевляет, — Алиса уже направилась к выходу, как вдруг вспомнила: — А телефон? — спросила она, обернувшись. — Вы говорили, что скоро всё наладят, но по-прежнему не работает телефон.

— Боюсь, пока не могу вас обрадовать, — поджал губы управляющий. — Тут, как и с погодой. Не всё в нашей власти. Но вы не волнуйтесь, скоро связь обязательно наладится. Быть может, ещё день или два.

— Вы говорили, что это вопрос нескольких часов.

— Не всё в нашей власти! — всплеснул руками управляющий. — Не подумайте только, что мы перестали заниматься этой проблемой. Но всё оказалось несколько сложнее, и я…

— Мне должны позвонить!

— Я понимаю, но поймите и меня. Столько проблем с этим штормом. Ведь нужно за всем следить, проверять номера. Гости постоянно жалуются, и, поверьте мне, — управляющий прижал к груди руку, — я их абсолютно понимаю. Но никто ведь не мог предугадать. И ведь мы делаем всё, что в наших силах. Мы рассматриваем все жалобы, очень внимательно рассматриваем, ищем, — глаза управляющего сузились, — потерянные вещи. На всё рук не хватает, но телефонная связь будет, я обещаю.

— Когда?

— Возможно, уже скоро. Уже сегодня вечером, например. Два дня — это, если хотите, крайний срок! Естественно, мы постараемся как можно раньше. Мы же прекрасно понимаем, в какой ситуации…

— Я поняла.

— Кстати, не задерживайтесь на прогулке. Мы начнём сервировать уже через час. А пропускать обед всё же не стоит.

Алиса не ответила.

Управляющий продолжал говорить, но она уже не слушала. Она попрощалась с ним кивком головы и вышла из гостиницы.

* * *

Остров встретил её ураганным ветром. Шаль едва не слетела с плечей. На секунду Алисе показалось, что ветер несёт со стороны океана мелкие кусочки льда — острые осколки на головокружительной скорости летят в воздухе. Она замерла, собираясь с силами — холод вызывал почти физическую боль — и, придерживая шаль, зашагала навстречу ветру.

Идти на пристань не было ни малейших причин, но всё же Алиса шла, не оглядываясь, ускоряя по мере сил шаг. Как будто он ждал её на берегу. Паром прибыл вопреки тропическому урагану, опоздав лишь на день. Одинокая фигура её возлюбленного, его знакомые угловатые плечи, маленький дорожный чемодан у ног, растрёпанные ветром волосы, поднятая козырьком ладонь. Штормовые порывы едва не сносят его в океан, но он стоит, покачиваясь, вместе со своей растянувшейся по всей пристани тенью, упрямо вглядываясь вдаль.

Он ждёт.

Когда Алиса уже приближалась к пристани, ураган прекратился, безумные тени застыли на асфальте, и её окружила невозмутимая тишина.

Она остановилась.

В воздухе чувствовался холод ледяного ветра, однако всё вокруг застыло в мертвенном оцепенении, и это испугало Алису больше, чем разгорающийся шторм.

Пустынная пристынь тонула в серости. Ночной ливень смыл все следы человеческого присутствия. Невозможно было поверить, что день назад кто-то читал здесь книгу, сидя на колченогой скамейке, что недавно у пирса стоял огромный паром, а на бетонных берегах толпились приезжие — радостные, громкие, в ярких летних одеждах.

Алиса вздохнула — воздух всё так же пьянил, пронизывал холодом, — и вышла на пирс. Ей хотелось увидеть материк — хотя бы тень, далёкий призрак, надежду на то, что есть ещё что-то, кроме бесконечного океана. Но не было ничего. Только гладкое, как лёд, полотно замерзающей воды и темнота, которая сгущалась у горизонта — когда силы глаз уже не хватает на то, чтобы разглядеть чернильные отливы грозового неба и редкие отблески света, рассеянного в кристальной воде. Где-то далеко, за десятки миль от берега, всё сливалось в одно слепое пятно, в огромную тень.

Тень росла и вздымалась, отравляя небо. Зашумели пальмы, поднялся ветер. Закружилась на пристани пыль.

Холод раздирал кожу. Алиса сжимала окоченевшими пальцами плечи, пытаясь удержать тепло, убывающее с каждым вздохом.

Что-то надвигалось со стороны океана.

Алиса быстро зашагала прочь от пирса. Ветер теперь дул ей в спину, едва не сбивая с ног, а волны с рёвом разбивались о каменную пристань — всё отчётливее и сильнее, как бы быстро она ни шла. Пробудившийся океан преследовал её, неумолимо нагоняя.

Алиса побежала.

Огромная тень надвигалась из-за горизонта.

На мгновение всё заволокло темнотой, а потом вспыхнули подсвеченные электрическим разрядом тучи, и над головой прокатился тяжёлый, размноженный эхом гром.

Алиса споткнулась и упала. Она успела вовремя выставить руки и не расшиблась, однако, поднявшись, вдруг почувствовала, как что-то ледяное коснулось её плеча.

Она снова побежала. Она боялась обернуться.

Гостиницы впереди было не видно — наверное, в спешке Алиса свернула не туда, — а узкая дорожка в окружении слепых фонарей закончилась внезапно, как на полуслове, словно её забыли довести до предполагаемого конца.

Алиса оказалась на пустыре, поросшем редкой выцветшей травой. Перед ней высилась хлипкая металлическая изгородь, которая качалась в нервных порывах ветра. Темнота смыкалась над Алисой, подобно куполу. Алиса бросилась вперёд — туда, где ещё виднелись последние островки света. Она уже слышала чьё-то рваное дыхание за спиной. Ветер, сменивший направление, теперь дул навстречу, сбивая с ног и обдавая холодом. В небе вновь что-то сверкнуло, и Алиса зажала уши, чтобы не слышать раскатов грома. Шерстяная шаль слетела с плечей. Алиса дёрнулась, попытавшись поймать её, но не успела и — обернулась.

Темнота наступала. Тени метались по земле, и всё, чего они касались, лишалось жизни и цвета. Со стороны пирса, по извивающейся, точно змея, дорожке на Алису неотвратимо надвигалась высокая, сотканная из тьмы фигура — нервным, чересчур размашистым шагом, словно каждое движение причиняло ей пронзительную боль.

Шаль, зацепившаяся за камень, вздымалась в небо, трепеща и развеваясь.

Призрак приближался. Его угловатые плечи сжимались и вздрагивали.

Алиса схватила шаль и кинулась прочь.

Не было видно ни берега, ни гостиницы — ничего. Рёв бьющихся о камни волн доносился со всех сторон — вместе с треском пальм и шелестом листвы, поднятой ураганным ветром. Весь остров оказался в сердце чудовищной бури, которая теперь разламывала его на части.

Гостиница так и не появилась. Алиса даже не была уверена в том, что бежит в правильном направлении. Сумрак окружал её со всех сторон, как во время солнечного затмения, а чёрный призрак отставал на доли секунды, на мгновения.

Бежать было больше некуда.

Алиса остановилась.

Она зажмурилась и крепко обхватила себя за плечи — сжавшись, как перед неминуемым ударом.

— Ещё слишком рано! — прокричала она.

Время замедлилось, как в последние секунды жизни. Завывание ветра и рёв волн превратились в протяжный гул. Биение сердца отдавалось в висках.

— У меня есть время! — крикнула Алиса, не открывая глаз.

Тут же вдалеке с грохотом обрушилась на пристань огромная волна, и сильный порыв ветра, опять перепутавшего стороны света, ударил Алису в спину — так, что она покачнулась, едва устояв на ногах. Волосы упали ей на лицо, холод обжёг голые руки и спину, чуть не содрав кожу, и Алису накрыла темнота.

И вдруг всё прекратилось.

Ветер перестал, успокоился океан. Вокруг Алисы разлилась незыблемая, как во время контузии, тишина.

Алиса открыла глаза.

Тени потускнели и расступились, открыв теряющуюся во тьме дорожку. Сумрак впереди рассеялся, уступив свету. Алиса присмотрелась и увидела здание гостиницы, которое просвечивало сквозь облачную мглу, как прекрасное видение.

* * *

Вечером Алисе никого не хотелось видеть.

Она спустилась в ресторан и села за одинокий столик, до которого не добирался летаргический свет от торшеров — подальше от барной стойки и рояля. Ливень затих, сменившись вялым дождём, но было уже темно, как ночью, а редкие фонари, обступающие дорожку у гостиницы, светили немощно и тускло.

Бушевала буря, эхо донесло до гостиницы громовой раскат, и Алиса почему-то представила, как вдали, в угнетающей синеве вечерних сумерек, разрушается от грома бетонная пристань. Длинный пирс разрывает изнутри, точно от взрыва, взмывают в небо обломки, и тут же всю береговую линию накрывает чернильная, как на картинах, темнота.

— Что-нибудь выбрали? — спросил возникший из пустоты официант.

Он принял заказ и исчез — так же незаметно, как появился.Алиса вздохнула и откинулась на спинку стула.

Ей вдруг вспомнилось, как они бывали здесь много лет назад. Заведение в атриуме никогда им не нравилось. Медленный сервис, сонное запустение, скучное меню. Они любили садиться у окна. Нет. Они предпочитали найти местечко поукромнее, в тесном алькове, вдали от света. Из-за сонного сумрака она почти не видела его лица; на лоб его и глаза ложились тёмные тени. Он подолгу смотрел на неё, не говоря ни слова, и в облекающем их полумраке казалось, что темнота вливается в его расширенные зрачки. Нет, не так. Официант приносил судорожную свечу. Хотя, возможно, в памяти её странным образом сохранился этот неверный пульсирующий свет, который вздрагивал в такт её дыханию, угасал на волнующие мгновения, исчезая почти совсем, утопая во мраке, чтобы потом воскреснуть вновь, мимолётно осветив его скулы, губы, глаза, хмельной задор или вечернюю усталость во взгляде и затихнуть опять, уступив тени, стремительно падавшей на его веки. Темнота.

Теперь же она была одна.

Алиса закрыла глаза, надеясь ещё о чём-нибудь вспомнить, и в этот момент почувствовала, как он касается её руки. Его чёрный взгляд из сумрака (огонёк свечи почти погас), который она чувствует даже сквозь опущенные веки, его мягкое вкрадчивое прикосновение — он молча, одними глазами, напоминает, что их время уже уходит, что оставаться здесь больше нельзя.

Иначе…

Заиграла музыка — тапёр, очнувшись от восковой комы, принялся бить по клавишам, забыв ноты или наяривая очередную авангардную композицию.

Алиса открыла глаза.

Перед ней лежала сумочка — так, словно место по соседству было занято, словно она кого-то ждала.

К ней подошёл официант.

Блюдо от шефа оказалось перемороженной рыбой — Алиса даже чувствовала на языке кусочки колкого льда, — а негазированная вода, налитая в высокий стакан, отдавала хлором.

Поужинав, Алиса собиралась вернуться в номер, но тревожный сумрак на лифтовой площадке заставил её остановиться.

Она подошла к бару.

Почти все места на сей раз оказались заняты — люди, одетые по вечернему, как на торжественный приём, молча пили разноцветные напитки, опустив глаза в стаканы из страха смотреть по сторонам. Алиса нашла свободный стул у самого края.

— Добрый вечер! Сделать вам какой-нибудь коктейль?

Бармен улыбался приторной хитроватой улыбкой.

— А у вас есть красное вино?

— По бокалам? — Бармен поморщился, вспоминая. — Есть Шато де Лис, года, кажется…

— Налейте.

Бармен юркнул в подсобку и вернулся через минуту с непочатой бутылкой. Тапёр перестал терзать рояль. Бармен поставил бутылку перед Алисой и медленно сдирал ножом фольгу с пробки — так неловко и нерасторопно, словно делал это впервые.

— Отличное, кстати, вино!

— Посмотрим, — сказала Алиса.

Бармен освободил пробку и ввернул в неё маленький карманный штопор. Бутылка елозила по стойке, упрямо выскальзывая у него из рук.

Алиса осмотрелась. Ресторан был ещё полон, а тапёр сидел у рояля и полоумно водил в воздухе руками, не касаясь клавиш, репетируя очередную сумбурную мелодию в уме.

Бармен вытащил влажно чмокнувшую пробку и щедро налил тёмно-красного вина в бокал. Алиса подняла бокал, пригубила. Вино было одновременно терпким и сладковатым.

— Неплохое, — сказала она.

Бармен кивнул, закупорил бутылку и убрал под стойку. Он постоял с минуту, выжидая — никто не пытался с ним заговорить, никто не заказывал напитки — и ушёл в подсобку.

Алиса сделала ещё один глоток.

Вкус был вяжущий, оседал во рту — и из-за этого с каждым новым глотком казался всё более терпким и резким. У Алисы закружилась голова. Она попыталась поудобнее устроиться за стойкой, и сумочка, лежавшая на коленях, соскользнула на пол, к ногам.

От неожиданности Алиса едва не расплескала вино.

Она наклонилась, подхватила сумочку за лямку и отряхнула её от невидимой пыли. Решив, что сумочка уже чистая, она положила её на стойку, рядом с бокалом вина. И в этот момент поняла, что все на неё смотрят.

Мужчины за стойкой.

Люди за столиками в ресторане.

Даже тапёр перестал изображать беззвучную игру на рояле, повернулся на винтовом табурете и уставился на неё так, словно само её присутствие здесь, в атриуме, в вечерние часы, было чем-то противоестественным и необъяснимым.

Алиса схватила сумочку и вскочила на ноги. Бокал с Шато де Лис покачнулся и, не устояв, свалился со стойки, расплескав тёмное, как венозная кровь, вино. Звон разбитого стекла, кровавые капли. По всему полу разлетелись тонкие, словно иглы, осколки. Но никто даже не шелохнулся.

Все продолжали смотреть на неё — или сквозь неё, — не отводя глаз и не моргая, как слепые.

* * *

Ход часов не давал заснуть. Алиса закрывала глаза — но часы так громко отсчитывали секунды, что забыться было невозможно. Что-то приближалось с каждым ударом механизма. Как ураган к одинокому острову. Алиса чувствовала чьё-то присутствие. Тень затянула комнату.

Вскоре ритмичный ход превратился в резкие судорожные удары, от которых раскалывалась голова. Алиса поднялась с кровати, вздохнула и вдруг поняла, что это вовсе не часы не дают ей заснуть, а биение собственного сердца.

Слабый дрожащий свет пробивался сквозь настоявшийся сумрак за окном — от луны, чудом показавшейся на пасмурном небе, или от неровного мерцания включённых фонарей. Всё вокруг казалось бесплотным и призрачным, как в сновидении. Алиса даже подумала, что, стоит только коснуться тёмной тумбочки, бутылки воды или телефонного аппарата с заедающим диском, и рука её провалится сквозь эти просвечивающие предметы.

Она зашла в ванную и умыла холодной водой лицо, не включая свет. Её пугало собственное отражение. Освежившись, она вернулась к кровати, несколько секунд смотрела на открытую бутылку с минералкой, наконец решилась и подняла бутылку с тумбочки. Бутылка была настоящей, холодной, тяжёлой. Наклейка с длинным названием намокла и сморщилась, как старая кожа. Алиса сделала несколько глотков. Минералка приятно обожгла горло — как странное лекарство от волнений и бессонницы с привкусом соли. Утолив жажду, Алиса поставила бутылку обратно и потянулась к телефонной трубке.

Нет. Звонить не стоит. Телефон наверняка не работает. Ей не хотелось снова услышать угнетающую тишину или раздражающий треск помех.

Она легла на постель и попыталась забыться. Однако не думать ни о чём не получалось. Алиса невольно вспоминала предыдущую поездку на остров. Солнечный пляж, острая галька, колющая ноги, когда они гуляли по бережку, множество людей вокруг с засвеченными и неразборчивыми лицами — ведь никого, кроме него, для Алисы не существовало. Потом вечера — размеренные и тихие, в номере, или на острове, где они, усевшись в кресла из ротанга, наблюдали закат. Или же, напротив, — громкие, звенящие от смеха, с танцами в атриуме под бодрую игру фальшивящего тапёра. Алиса даже не была уверена, что всё это происходило на острове. Казалось, их встречи — здесь и на других островах — слились в одно длинное и яркое свидание.

Она неожиданно вспомнила красное платье. Его подарок. До этого она ни разу не надевала ничего подобного. Она была уверена, что красное ей не идёт. Но они собирались в дорогой и помпезный ресторан — из тех, где места надо бронировать за месяц. Платье оказалось неудобным и тесным, она едва могла вздохнуть. За красоту приходилось платить головокружением. Но он сказал тогда, что по сравнению с ней всё остальное лишается цвета. И она запомнила эти слова. Платье потом потерялось куда-то — исчезло, как исчезают вещи, о которых забыл. Спустя годы Алиса сама купила себе точно такое же. Но ни разу не надела.

Не нужно думать о платье.

Алиса уставилась в серый потолок и постаралась прогнать волнующие воспоминания, но образ красного платья — её отражение в зеркале на фоне чёрно-белого ресторана с безликими посетителями — упорно вставал перед глазами.

По комнате пронеслась стремительная тень.

Алиса вскочила с кровати. В номере никого не было. Возможно, птица пролетела за окном, или поднявшийся ветер склонил к земле крону пальмы, и это порывистое движение отразилось тенью в воздухе.

Алиса села на кровати и обняла себя за колени. Тяжёлый, похожий на ход часов ритм вновь отдавался в висках. Она почти физически ощущала, что времени остаётся всё меньше. Паром должен прийти через несколько дней. Телефон по-прежнему не работал.

Если бы она только могла поговорить с ним, услышать его голос.

Алиса посмотрела на телефон, представила, как поднимает трубку, набирает выученный наизусть номер — и по коже её пробежал холодок. Она укуталась в одеяло, закрыла глаза и снова увидела себя в красном платье. Она стояла у зеркального окна — в атриуме, рядом с роялем — и улыбалась своему отражению на фоне бесцветных людей в одинаковых чёрно-белых одеждах, на фоне чёрного рояля, чёрных столов и стульев, чёрного бара. Все посетители ресторана пристально смотрели на неё — без интереса, с тупой отрешённостью, — её наряд против воли притягивал взгляд. Впрочем, Алису уже не пугало это упрямое внимание. Она улыбалась. Иссякли все тревоги, затихло биение сердца, перестала болеть голова.

Но потом она поняла, что совершенно одна.

Она одна пришла в ресторан, никто не скажет, что по сравнению с ней всё остальное лишено цвета, и, быть может, те люди за столиками и у бара уставились на неё вовсе не из-за яркого платья.

Улыбка сошла с её лица.

Она снова посмотрела на своё отражение и побледнела от ужаса.

На ней не было красного платья. Она была обнажена. По её телу стекала густая кровь, просачиваясь сквозь кожу. Посетители ресторана не отводили от неё глаз.

Алиса закричала. И проснулась.

Во рту пересохло так, словно она несколько дней мучилась от жажды. Алиса потянулась к бутылке минералки на тумбочке и тут заменила тонкие полоски света, которые тянулись по потолку и стенам, медленно покачиваясь — вперёд и назад — в такт порывам холодного ветра.

Занимался рассвет.

* * *

Не оставалось сомнений, что скоро начнётся буря.

Остров, пронизанный пасмурной серостью, был лишён признаков жизни. Ветер со стороны океана усилился, и воздух стал таким холодным, что при каждом вздохе что-то леденело в груди.

Алиса стояла на пристани, обнимая себя за плечи, и смотрела на затуманенный горизонт — как несколько дней назад, когда, вопреки прогнозам, ждала опаздывающий паром. Колкие, точно льдинки, брызги летели ей в лицо, а ветер рвал волосы, отталкивая, прогоняя с пристани. Но что-то, как предчувствие, в которое безоговорочно веришь, подсказывало ей — если она уйдёт, то обратно вернуться уже не сможет.

— Я прошу тебя… — прошептала Алиса. — Я прошу… У меня совсем не осталось времени… Я…

Дышалось тяжело, тряслись руки. Алиса сильнее обхватила себя за плечи. Нужно было уходить. Она чувствовала, что в ней уже не остаётся тепла, что скоро она сгинет, как давнее воспоминание, превратится в бесплотного, неотличимого от пасмурной мглы призрака. Но она не уходила. Как будто могла остановить надвигающийся шторм, оставаясь на берегу вопреки порывам ледяного ветра.

— Почему сейчас? — спросила Алиса, прикрываясь от летящих брызг. — Неужели уже поздно?

Ветер ответил ей, и Алиса покачнулась, с трудом устояв на ногах. Шторм захватил всё небо, и тёмные облака, как вспененные волны, проносились над головой, спускаясь всё ниже и ниже, лишая остров дневного света.

— Я дождусь тебя, — прошептала Алиса, и ветер на мгновение затих, застыли в небе чернеющие облака, замерли волны. Но едва Алиса успела вздохнуть — стылым, безжизненным воздухом, — как поднявшийся шквал наотмашь ударил её по лицу.

Волны с пугающим грохотом разбивались о береговую кладку и казалось, что оббитый бесконечным прибоем бетон скоро не выдержит и разлетится, как фарфор, на части. Алиса закуталась в шерстяную шаль и побрела прочь от берега — в населённую призраками гостиницу. Но выйдя с пристани, она остановилась.

Тьма у горизонта на секунду рассеялась, и в штормовом сумраке засверкал белоснежный корабль — огромный многоэтажный паром, идущий на полном ходу к острову. Алиса рванула к пристани, и темнота вновь затопила горизонт. Ветер стал таким холодным, что в кожу вонзались тысячи ледяных игл.

Пирс уходил во мглу — как мост в никуда. Алиса обхватила себя за плечи и пошла против ветра по пирсу, напряжённо вглядываясь в сумрак у горизонта.

Корабль. Паром.

Она уходила в открытый океан. Волны разбивались о пирс, обдавая Алису брызгами. Шаль, которую она отчаянно натягивала на плечи, отяжелела от солёной воды. Темнота, страшная тень бури вдали, стремительно сгущалась, но Алиса упорно всматривалась в чёрный горизонт, в поглотивший корабль сумрак. С каждым шагом из Алисы убывала жизнь, холод разливался по жилам, и невыносимая тяжесть давила на плечи, как если бы неведомая сила пыталась заставить её пасть ниц перед штормовой грозой. Обезумевший ветер теперь набрасывался на неё с разных сторон. Но она продолжала идти — в океан, в ревущие волны. Пирс стал таким длинным, что на середине пути Алиса не выдержала и оглянулась.

Всё вокруг застилала мгла, отрезав путь к берегу. Как будто уже нельзя было вернуться.

Алиса пошла дальше, превозмогая усталость и боль, но вскоре остановилась. Ветер и холод окончательно лишили её сил. Она часто дышала, но воздуха всё равно не хватало. Тьма расползлась повсюду, и Алиса не понимала — это ураган захлестнул её одинокий остров, или у неё темнеет перед обмороком в глазах.

На мгновение впереди мелькнуло белое пятно, прорезав, как луч света, бездонную тьму на востоке.

Алиса затаила дыхание.

— Это ты? — прошептала она и сделала ещё несколько шагов навстречу океану.

Но увидеть что-то в грозовом сумраке было невозможно. Алиса щурилась, с надежной вглядываясь вдаль, прикрываясь от нещадных порывов ветра. Волны с рёвом набрасывались на каменные колонны пирса и окатывали её брызгами, но Алиса не отступала. В темноте что-то было, что-то двигалось ей на встречу.

На мгновение на востоке снова засверкал белоснежный призрак, и тут же исчез, уступив мраку. Алиса сомкнула веки, давая отдохнуть глазам, а затем всмотрелась в чёрный горизонт, откуда — вопреки шторму — к острову приближался корабль. Волны вздымались так высоко, что, казалось, могли накрыть весь пирс, сломить его тонкий хребет и унести в пучину. Но Алиса упорно пыталась высмотреть белый корабль в самом жерле чудовищной бури. Корабль, идущий к острову.

Ветер сорвал пенистый гребешок с далёкой волны — такой высокой, что она могла бы опрокинуть прогулочную лодку. Водяные брызги, несущиеся на безумной скорости в промёрзлом воздухе, вытянулись стремительными росчерками и вдруг превратились в лёд, острый, как иглы.

Алиса всматривалась в горизонт, надеясь снова увидеть призрак парома, и одна из льдинок попала ей в глаз. От неожиданности Алиса вскрикнула, закрыла лицо, а когда опустила ладонь, то увидела на пальце капельку крови.

* * *

В гостинице было пусто. Самое мёртвое время — после завтрака и до обеда, — когда лишь сонный персонал напоминает о том, что на острове ещё остаются люди.

Незнакомый портье за стойкой, читавший захватанную газету, бросил на Алису растерянный взгляд и замер, нахмурившись и приоткрыв от удивления рот. Алиса не успела вернуться в гостиницу до начала ливня и промокла насквозь. Портье проводил её напряжённым взглядом; Алиса спиной чувствовала, как он пристально изучает её — спутавшиеся волосы, складки мокрой одежды, — пока не свернула к лифтовой площадке.

Лифт на сей раз был расторопен.

Алиса поднялась в номер, не встретив никого по пути — только смутные, ещё до конца проявившиеся тени, — и торопливо стянула с себя отяжелевшее, липнущее платье. В номере было тепло и душно; после пронзительного холода на пристани её быстро разморило и стало клонить в сон. Левый глаз болел; казалось, между веками крепко засел острый осколок льда, который с каждым взмахом ресниц вонзался всё глубже и глубже, но из зеркала на Алису смотрели ясные и чистые глаза.

Алиса залезла под душ и долго стояла под струями горячей воды, не двигаясь. Тело постепенно вернуло себе утраченное тепло, но и спать захотелось сильнее. Вылезая из кабинки, Алиса покачивалась от усталости.

Сопротивляться не было сил.

Алиса завернулась в полотенце, вышла из ванной и свалилась на застеленную кровать. Она мгновенно провалилась в стремительный, точно чёрный водоворот, сон, но спустя несколько секунд открыла глаза.

Ничего не изменилось. Комнату затягивала сизая тень, ливень барабанил в окно. Алиса коснулась левого века, не сомневаясь, что вновь увидит на пальцах кровь. Глаз болел так, словно его насквозь пробила ледяная игла.

Оставаться в одиночестве не было сил.

Алиса быстро оделась, затянула в хвост не успевшие просохнуть волосы и, задержавшись у зеркала в ванной, не узнала себя в отражении. Пронзительное, как холод, чувство страха подступило к горлу. Она судорожно вздохнула, отшатнулась от зеркала, но в ту же секунду морок рассеялся.

В атриуме никого не оказалось.

Даже незнакомый портье, у которого Алиса хотела справиться об утерянной серёжке, куда-то ушёл, оставив на стойке недочитанную газету, пожелтевшую то ли от времени, то ли от света тусклых торшеров. Алиса присела за пустующую стойку в баре. Глаз болел, и она постоянно моргала, надеясь, что осколок выскочит из-за частого движения век.

Бармена не было. В бар никто не спускался.

Алиса посидела за стойкой ещё немного и вдруг поняла, что сама не хочет ни с кем встречаться. Бессмысленная беседа, навязчивые вопросы, долгие взгляды. Она поднялась из-за стойки и направилась к лифтам. Боль в глазу затихала. Теперь она сможет заснуть.

У лифтовой площадки мимо неё прошёл высокий молодой мужчина в чёрном костюме. Он приветливо кивнул, и Алиса отвернулась. На настенных часах, наполовину сокрытых тенью, было без пяти минут темноты. Алиса нажала кнопку вызова лифта.

Мужчина всё ещё стоял позади, и Алиса чувствовала, как он пристально рассматривает её, обжигает взглядом.

Лифт не подходил.

Наконец мужчина не выдержал и подошёл ближе.

— Простите, — начал он. — Такая скука из-за этой погоды. Решил вот спуститься вниз, думал поболтать с кем-нибудь. А вы одна? Никогда бы не подумал, что такая…

Алиса обернулась.

Мужчина тут же замолк и замер, как от ужаса, приоткрыв рот и выпучив глаза. Лицо его вытянулось и побледнело. Алиса недоумённо качнула головой. Мужчина медленно, с трудом преодолевая сковывающий его страх, попятился от Алисы, не сводя с неё остекленевшего взгляда.

* * *

Алисе снился паром.

День выдался пасмурный, хоть и без дождя, но ветер так разбушевался, что над пристанью поднимались смерчи из скомканных книжных страниц и колкой стеклянной пыли.

Алиса стояла у пирса одна.

Паром приходил в срок. Алиса знала время в точности — по затуманенному горизонту, по солоноватой горечи на губах. Белоснежный корабль, огромный и неуклюжий, словно многоэтажный храм, странствующий между материками, медленно выплывал из облаков.

Дыхание у Алисы перехватило от волнения.

Она стояла на ветру, в потускневшем из-за непогоды красном платье, и смотрела на призрачный паром. Ветер рвал её волосы. От корабля исходил свет. Пасмурный сумрак рассеивался. Облака в небе таяли, сверкало солнце.

Паром приближался к острову, как мираж, не поднимая ни единой волны — или же это остров, тонны нанесённой земли, стиснутой в трещащие каменные берега, плыл навстречу парому.

Ветер затих. Алису окружала восторженная тишина.

Паром остановился у пристани. Алисе хотелось побежать навстречу бесшумно опускающимся трапам, однако она не могла сдвинуться с места.

На пристань никто не сходил.

Вновь затянули небо грозовые облака, поблёк исходящий из парома свет, поднялся ураган.

И в этот момент Алиса поняла, что на корабле никого нет. По её щеке заскользила слеза. Она смахнула слезу и увидела кровь на пальцах.

Проснувшись, Алиса долго не могла прийти в себя.

Сон был настолько реален, что даже после пробуждения она чувствовала пронизывающий холод ветра, волнение из-за прибытия парома и ужас, когда поняла, что так и останется одна.

Сон больше не шёл, но она лежала на кровати, глядя в потолок, по которому скользили неровные серые тени. Шторм не завершился, и Алисе казалось, что гроза и ливень будут продолжаться до тех пор, пока весь остров не окажется под водой.

Она вспоминала прошлую поездку на остров, призрачную, как сновидение — ведь воспоминания, умирая, в последние мгновения жизни превращаются в сны. Закрывая глаза, Алиса видела длинную береговую линию из бетона, яркую, как на засвеченной фотографии, и прекрасный белый паром, прибывший с материка.

Их первый день.

Алиса не помнила, как плыла на корабле. Расстояние не имело значения. Они перенеслись на остров за единое мгновение — она крепко зажмурила глаза, как в детстве, когда загадываешь желание, и оказалась на солнечном берегу.

На пристани радостно толкалось множество людей, но из-за яркого света Алиса не различала лиц. Их окружала толпа из разноцветных теней, а голоса сливались с шумом прибоя. Он был рядом. Она видела его лицо. Он обнимал её за плечи и говорил что-то вполголоса ей на ухо — она улыбалась, хотя сейчас уже и не помнила, что он сказал.

Быть может — «я люблю тебя»? Нет, признание в любви она бы не забыла.

Но куда лучше, чем слова и чужие лица, чем сам остров, исчезающий в неестественном полуденном свете, она помнила его прикосновения. Он прижимал её к себе. Его сильная рука. Ничто не имело значения, когда он был рядом.

Потом они остановились.

Узкая дорожка посреди мечущихся солнечных бликов вела в пустоту. Он снова что-то сказал — Алиса не помнила слов, но помнила, как двигались его губы. Она часто дышала от волнения, хотя волноваться было не о чем — впереди, в пустоте, которой завершалась прогулочная дорожка, их ждали несколько дней на острове.

Целая жизнь.

Он обнял её. Она помнила, чувствовала его запах, его крепкие руки, его дыхание — такое же неровное, как у неё. Свет вокруг крепко настаивался, приобретая обжигающую яркость. Вот уже сгинуло голубое небо — стало бесцветным и пустым, как забвение. Вот исчезла уходящая в никуда дорога. Поблекли, выгорев, чьи-то неразборчивые голоса. Весь остров утонул в солнечном сиянии. Однако она была счастлива — в эти судорожные мгновения, тускнеющие в памяти.

Но объятия его ослабли, голос поник и слился с тишиной. Алиса дёрнулась в отчаянной попытке посмотреть ему в глаза — в последний раз перед тем, как его тоже накроет волной безжалостного света — и проснулась.

Она лежала на кровати, согнувшись, точно от боли, зажав руку между ног. Воздух в комнате отяжелел от духоты и пыли. Алиса приподнялась на кровати и попыталась вдохнуть полной грудью. Голова болела, как после сна длиною в несколько лет.

Она поднялась, зашла в ванную и несколько секунд смотрела на своё отражение, прежде чем включить воду. Её лицо в зеркале было неживым и тусклым. Свет не горел.

Раздался звонок. Алиса бросилась в комнату, к телефону, и схватила трубку.

Тишина.

— Кто это?! — крикнула Алиса. — Это ты?!

Раздался отчётливый металлический щелчок — кто-то на другом конце провода повернул тугой тумблер.

— Алло? — донеслось из трубки.

— Да, да, я слушаю, — быстро проговорила Алиса. — Я…

Но голос был чужой.

— Это управляющий. Как ваше…

— Телефон уже работает? — закричала его Алиса; трубка в руке задрожала. — Я могу позвонить на материк?

— Телефон? — сонно переспросил управляющий. — Как вам сказать… На самом деле я как раз хотел поговорить об этом. Дело в том, что пока ещё остаются некоторые проблемы, связи с материком ещё нет, но это буквально вопрос нескольких часов. Уверен, что в ближайшее время…

— Так же вы говорили и в прошлый раз, — сказала Алиса.

Волнение улеглось. Ничего не изменилось. Алиса присела на кровать и закрыла глаза. Голова болела.

— Как ваше самочувствие? — спросил управляющий. — У вас всё хорошо?

— Всё в порядке. Но эта погода…

— Да, да, я понимаю. Погода на редкость отвратительная, невыносимо отвратительная, я бы даже сказал. Но, надеюсь, это светопреставление скоро закончится.

— Я тоже. Вы нашли серёжку?

— Боюсь, что нет, но мы ищем. Старательно ищем. Эта ваша серёжка, просто неуловимая серёжка. Вы уверены, что потеряли её в ресторане? Думаю, мы в таком случае давно бы её нашли. Может быть такое, что вы обронили серёжку где-то ещё? У себя в номере — вы ведь смотрели в номере? Или, не дай бог, на острове. Конечно, было бы печально, если на острове, очень печально. Мы даже при всём желании не сможем вам тут ничем помочь. Нельзя же обыскать весь остров! Кстати, я не стал бы также исключать, что кто-нибудь из гостей, но…

Алиса молчала.

— На самом деле, — продолжал управляющий, — у меня к вам есть небольшой вопрос. Не лучшая тема для беседы по телефону, но…

— Что за вопрос?

— Я хотел вам предложить переселиться в другой номер.

— Зачем?

— Как вам сказать. Дело в том, что тут есть некоторые проблемы. Проблемы, да. В вашем номере. Это как раз касается телефона. Дело в том, вы понимаете…

— Не понимаю, — сказала Алиса. — Я не понимаю, зачем мне переселяться в другой номер.

— Но это будет точно такой же номер! Уверяю вас! Вы и сами не увидите разницы! Мы даже подыщем для вас номер с той же стороны здания, если это для вас…

— Я не хочу переселяться, — Алису раздражал гнусавый голос управляющего. — И я не понимаю, почему вы постоянно предлагаете мне это.

— Тут есть некоторые проблемы, — уклончиво ответил управляющий. — Некоторые проблемы. Я понимаю, что вам немного нездоровится, и я выбрал не лучшее время. Увы. Быть может, это стоит обсудить попозже, когда…

— Мне должны позвонить, — сказала Алиса.

— В этот номер? Но я не сомневаюсь, что мы сможем что-нибудь придумать. Это не будет проблемой, поверьте. К тому же сейчас всё равно нет связи с материком, и неизвестно когда…

Алиса с трудом сдержалась от того, чтобы бросить трубку.

— Вы же только что сказали, что всё наладится через пару часов?! —крикнула она.

— Слушайте, — примирительно заговорил управляющий, — не всё в нашей власти. Мы, правда, стараемся восстановить связь. Но вы нас тоже поймите. Эта буря…

— Что именно вы делаете? — спросила Алиса, стараясь не повышать голос; она была уверена, что, если бы управляющий стоял сейчас рядом с ней, она бы вцепилась ему в лицо.

— Что? — переспросил управляющий.

— Что именно вы делаете? — повторила Алиса; голос у неё дрожал. — Как вы решаете проблему с телефоном?

— Ну, знаете, — управляющий сглотнул слюну, — тут прежде всего важно понимать саму суть проблемы. Вся наша внутренняя связь идёт по проводам, но связь с материком — это…

Управляющий замолк, подбирая слова. Связь. Материк. Волшебные волны, пролетающие над чёрным океаном со скоростью света.

— Дело в том, что, видимо, буря создаёт определённые помехи, — произнёс наконец управляющий надтреснутым голосом; казалось, ещё немного, и он сам начнёт изображать эти помехи, шумно выдыхая в микрофон. — Мы пытаемся усилить сигнал, но пока безрезультатно. Это как связь с другим миром, через все эти дожди и туманы. Однако прогресс уже есть. Так что я уверен, я практически уверен, что уже через пару часов…

Алиса бросила трубку.

* * *

К ужину Алиса готовилась, как на торжественный приём, хотя есть не хотелось, и даже мысль о том, что придётся снова изучать составленное на вечер меню вызывала отвращение.

Обещали, что тапёр будет играть.

В коридоре опять слышались чьи-то неспешные разговоры, шарканье ног и поскрипывание старых дверей — как будто призрачные постояльцы гостиницы обретали плоть как раз к тому времени, когда открывался бар, — но выходить Алиса не торопилась. Она долго изучала своё отражение — сначала в гостиной, потом в ванной, — и её никак не отпускало странное волнение, заставляя вновь и вновь возвращаться к зеркалу. В её вечернем образе чего-то мучительно не хватало, словно Алиса не могла узнать себя лишь из-за выражения глаз.

Шум за дверью затих. Алиса последний раз взглянула на себя в зеркало, взяла сумочку и тихо, чтобы не нарушать молчаливый вечерний сумрак, вышла из номера.

В коридоре никого не оказалось.

Темнота неторопливо сгущалась на потолке и в основаниях стен, едва поспевая за пасмурным вечером. Местами свет и вовсе не горел, образуя пугающие, вздрагивающие от перепадов электричества островки тьмы, и когда Алиса проходила сквозь них — навстречу зыбкому свечению, исходящему от далёкого лифта, — ей казалось, что плеч её касается широкая, ниспадающая с потолка тень.

В необъяснимо медленном лифте, который не меньше минуты спускался с третьего этажа, она тоже ехала одна. Да и в атриуме, вопреки ожиданиям, было пусто. Рояль по-прежнему закрывала мятая простыня, из-за чего, в неверном вечернем мраке, он выглядел, как гипсовое изваяние. Во всем ресторане оказался занят лишь один-единственный столик неподалёку от заброшенного музыкального инструмента.

Алиса присела за бар.

— Добрый вечер! — Бармен блеснул глазами и вновь отступил в тень, узнав Алису.

— Добрый, — проговорила Алиса, — и какой-то безжизненный.

Бармен кивнул и снова занялся стаканами.

— Что вам предложить? — спросил он минуту спустя, вспомнив о своих обязанностях. — Вино или какой-нибудь коктейль?

— Вино? — спросила Алиса. — Нет, не знаю. Не уверена, что хочу вино.

— У нас есть отличное… — начал бармен, но Алиса не дослушала.

Она посмотрела на пустые столики и задрапированный рояль, и ей показалось, что вдалеке — там, где света от торшеров уже не хватало, чтобы развеять тьму приближающейся ночи — появилась чья-то фигура.

— Белое, — сказала Алиса.

— Что? — не понял бармен.

— Налейте мне белого вина, сухого. По своему выбору.

— Секунду, — кивнул бармен.

Перед Алисой появился оттёртый до блеска бокал, влажно чмокнула бутылка, и бармен, склонившись над стойкой, быстро, на глаз, налил маслянистое вино.

— Шабли, — удовлетворённо сказал он и убрал бутылку за стойку.

Алиса пригубила вино. Вкус был такой мягкий и эфирный, что почти не чувствовался — она будто пила обычную воду из винного бокала.

— Скучаете? — спросил бармен.

— Что? — Алиса отставила от себя бокал.

— Нечем, наверное, заняться на острове в такие деньки? — спросил бармен.

Он выбрался из тени — стряхнул с плеч окутывающую его теневую завесу — и стоял, опираясь рукой о стойку.

— Мне кажется, остальные находят, раз даже ужин их не интересует, — сказала Алиса.

Бармен окинул взглядом пустые столики и несколько раз отрывисто кивнул.

— Я и сам, по правде, не понимаю. Чем они там все занимаются? Спят, что ли? Впрочем, такая погода… Может, и правда спят. — Бармен усмехнулся. — К тому же ещё не вечер. Вернее, — поправился он, — ещё не ночь.

— Обычно в это время… — начала Алиса, но не договорила, поёжилась и втянула голову в плечи.

Она спиной чувствовала чей-то взгляд. Кто-то неотрывно следил за ней из глубины зала.

— Я думаю, ещё подтянутся, — сказал, зевая, бармен. — К тому же и музыку сегодня обещали.

— Ну, и где эта музыка? — спросила Алиса.

— Попозже, наверное. — Бармен мельком взглянул на наручные часы. — Могу уточнить, если хотите.

Алиса отпила из бокала. Вкус вина внезапно стал резким и ярким. Голова закружилась, как перед обмороком.

— Странное вино.

— Это наше лучшее из белого. А что, не нравится вкус?

— Пьянит.

— Разве это плохо?

Алиса не ответила. Она присмотрелась к зыбкой темноте за роялем, но никого не смогла разглядеть. Бармен устал переставлять с места на место бокалы, играя в скучную, ему одному понятную игру, торопливо извинился, сонно сощуривая глаза, и попятился в темноту, как заводной манекен, продолжая улыбаться, пока над его лицом не сомкнулись тени.

Алиса пригубила вино.

Был только седьмой час, но её клонило в сон — видимо, сумрак, или тишина, или перебродившее вино действовали усыпляюще. Алиса сидела, опустив голову, и вспоминала, когда в последний раз ходила в бар не одна. Дни раньше казались мимолётными, как стремительное солнечное мгновение, а теперь стали долгими и вязкими, как бессонная ночь — Алиса была уверена, что живёт на острове несколько лет, пасмурное десятилетие, и до сих пор безнадежно ждёт, когда придёт неизменно опаздывающий паром.

Паром никогда не придёт.

Пронзительно-высокая нота резко вывела Алису из полудрёмы, и, вздрогнув, она обернулась. Покрывала с рояля уже сняли, крыло даже успели поднять, и теперь чёрный глянцевый лак рояльной крышки сливался с темнотой в окне, врастая в ночь, захваченную тесной рамой.

На табуретке сидел в привычном траурном фраке опоздавший тапёр.

— Вот как! — донёсся из пустоты голос бармена, и к поблёскивающим стаканам потянулась его бесплотная, пропускающая свет рука. — Только я хотел узнать… А он уже тут!

И бармен воплотился.

— Я и не заметила, — сказала Алиса.

— Теперь будет повеселее, — заверил её бармен, но его тут же перебил неудачно взятый аккорд — тапёр занимался настройкой непокорного инструмента, или же попросту вспоминал, как играть.

— Только по-прежнему никого нет, — сказала Алиса.

— Придут, — сказал бармен.

Ещё глоток вина — и Алиса, поморщившись, отодвинула от себя бокал. От резкого и терпкого вкуса сводило рот.

— Не нравится вино? — спросил бармен.

Тапёр наконец покончил с бессвязными аккордами и заиграл что-то на удивление мелодичное — вроде концертов для одинокого рояля, которые писали ещё во времена королей, — но постоянно сбивался, то ли путая ноты, то ли нарочно пытаясь превратить классическую композицию в нервирующий диссонанс.

— Видимо, не сегодня, — сказала Алиса, и бармен удивлённо приподнял бровь, позабыв уже, о чём спрашивал.

— Что ж… — пробормотал он и, упёршись в стойку, стал с интересом разглядывать дёргающегося, как в припадке, тапёра.

— Боюсь, — начала Алиса, задумалась на секунду и продолжила, — боюсь, от такой погоды не поможет никакое вино.

Бармен усмехнулся.

— Обычно вино помогает.

Мелодия тапёра напоминала теперь те неловкие музыкальные фрагменты, которые играет для проверки настройщик на разладившемся рояле.

— Что-то он сегодня не в духе, — хмыкнул бармен.

— Да он и в прошлый раз был не в духе. Хотя с такой игрой, — Алиса покосилась на пустые столики в атриуме, — он бы всех посетителей распугал, если бы они, конечно, здесь были.

— Ага, — бармен быстро взглянул на Алису. — Я вас оставлю на минутку, вы не против?

— Конечно, — сказала Алиса.

Бармен ушёл — вернее, скрылся в тени за барной стойкой так же мягко и быстро, как официанты. Сумрак в атриуме, вопреки мерцающему свету торшеров, стал гуще. Фигура тапёра, мучившего рояль, сливалась с темнотой, и лишь его худые руки, которые он резко вскидывал над клавиатурой в ритмичном припадке, белели в оглушительной тени.

Алиса выпила ещё вина — как отвратное, но необходимое лекарство, — и закрыла глаза, чувствуя приятное головокружение и тепло в груди.

Тапёр остановился.

Кисти его нелепо застыли над роялем, и последняя неверно взятая нота медленно погасла в темноте. Алиса повела плечами, как от озноба. Ей показалось, что невозможная волна холода пронеслась по всему ресторану — над роялем, у которого сидел оцепеневший тапёр, над пустыми столами и мерцающими торшерами, над её головой.

Пианист поморщился и качнул головой, очнувшись от летаргического сна. Плавно опустил затёкшие руки. Алиса неторопливо подняла бокал с недопитым вином. Из-за проникающего сквозь стены холода она сама едва могла пошевелиться.

Она сделала глоток.

И тапёр заиграл.

Мелодия начиналась медленно и нежно, как любовная соната, в которой незатейливую и бледную музыку должен был вытягивать из молчания хорошо поставленный голос. Но никто, разумеется, не пел. Тапёр набирал темп. Руки его так быстро скользили над клавиатурой, что можно было подумать, будто и сам он — лишь чья-то забытая тень, которая делает вид, что играет на расстроенном рояле, тогда как в действительности музыка рождается сама по себе, из окружающего пространства, из настоявшейся темноты и холода. Музыка струилась, затихала на мгновения и поднималась волнами, как порывы ветра. Она была быстрой и неторопливой, громкой и тихой — словно в атриуме звучали сотни роялей и в то же время лишь один, самый слабый на свете, так что голос его почти сливался с темнотой.

Алиса выронила бокал.

Бокал с громким дребезгом разлетелся на осколки, расплескав по полу вино — и тапёр сбился. Одна неверно взятая нота, другая — и спустя секунду он снова вымучивал из несчастного рояля нечто такое, что напоминало музыку не более, чем звон битой посуды или шарканье ног.

Из подсобки появился бармен.

— Извините, — пробормотала Алиса. — Кажется… — Она замялась, придумывая оправдание. — Кажется, я уже начинаю засыпать. Всё из рук валится.

— Нестрашно. Тут каждый день разбивают по несколько бокалов. Скоро на металлическую тару перейдём.

Бармен хохотнул и вышел из-за стойки.

— Сейчас я всё уберу.

— Вы слышали?

— Что? — Бармен уселся на четвереньки, собирая в тряпку осколки.

— Музыку, — объяснила Алиса. — Он так играл…

— Да. — Бармен несколько раз кивнул. — Я же говорил — он не в духе сегодня. Может, потому что слушателей не хватает. Артисты, знаете ли! Им же подавай толпу да аплодисменты.

— Не в духе… — прошептала Алиса.

Рояль теперь и правда звучал, как разладившийся инструмент, из которого даже самый талантливый пианист не смог бы извлечь ничего, кроме стонов и скрипа.

— Вот и всё, — сказал бармен, распрямившись. — Ещё вина?

— Нет. Думаю, на сегодня хватит вина.

— Пойдёте уже?

Алиса не ответила и зябко потёрла голые плечи, хотя холод, пронёсшийся по вечернему атриуму, давно растаял на зыбком свету торшеров.

Тапёр прекратил играть, и по залу разлилась долгожданная тишина. Однако сумеречное молчание быстро стало гнетущим и даже пугающим. Алиса заговорила просто для того, чтобы услышать собственный голос:

— По-прежнему никого нет. А вы говорили… — и добавила, взглянув на бармена: — Уверены, что я в гостинице на самом деле не одна? Ну, кроме вас и этого пианиста.

Бармен хмыкнул вместо ответа и продолжил протирать уже оттёртый до блеска стакан.

Алиса осмотрелась.

Тапёр незаметно исчез, скрывшись где-то в глубоких складках темноты в дальнем конце атриума, оставив после себя замолчавший рояль и даже не закрыв призывно белеющую во мраке клавиатуру.

— Может, и правда все спят, — заладил бармен таким тоном, словно продолжал давно прерванный разговор. — Я и сам удивлён. Но, с другой стороны, ждать осталось не так долго.

— Ждать, — повторила Алиса.

— Да-да, — закивал бармен. — Парома. Так что скоро…

— Долго.

— Слушайте, — бармен подхватил со стойки новый блестящий стакан. — Может, вам что-нибудь другое налить? Могу коктейльчик какой-нибудь сообразить. Мне хоть будет чем заняться.

— Чуть позже, — сказала Алиса и встала из-за стойки.

— Уходите? — спросил бармен.

Алиса покачала головой. Она сделала несколько шагов по направлению к брошенному роялю и остановилась.

— Умеете играть? — громко спросил бармен, перекрикивая сгущающуюся между ними темноту.

— Когда-то, — ответила, вздохнув, Алиса. — Немного.

— Сыграйте, — предложил бармен.

Эта мысль испугала Алису, и она повернулась к бармену, решив вначале убедиться, что тот не подшучивает над ней.

— Сыграйте, — повторил бармен. — А я пока приготовлю вам фирменный коктейль.

— «Голубую лагуну»? — улыбнулась Алиса.

— Что? — не понял бармен.

Алиса качнула головой и подошла к открытому роялю. Она вновь чувствовала противоестественный холод, проникающий под кожу. Она села на винтовой табурет — слишком высокий и неудобный, — но настраивать что-либо у неё не было ни желания, ни сил.

Бармен — откуда-то издалека, из темноты — захлопал в ладоши, желая приободрить, и это было так неуместно и пошло, что Алиса поморщилась. Вкус горького вина ещё чувствовался во рту. Она медленно занесла над клавиатурой кисть — пальцы мелко дрожали, как у больной старухи — и тут же опустила. Непонятно откуда взявшееся волнение подступило к горлу. Алиса судорожно вздохнула и, закрыв глаза, мягко коснулась клавиш.

Инструмент, набравшись решимости, взял пронзительную ноту, которая резко ударила в скопившуюся под потолком тьму, и тут же оборвалась, как натянутая струна. Алисе показалось, что кто-то стоит у неё за спиной и напряжённо следит за её трясущимися руками. Она оглянулась — и безмолвный призрак тут же прикинулся тенью.

Пальцы её снова коснулись клавиш.

Рояль зазвучал, пробежало по залу, подобно порыву холода, торопливое глиссандо, и тут же всё вокруг опять сковало тишиной, как если бы мрак атриума заглушал музыку.

Алиса продолжала играть. Призрак стоял у неё за спиной, но она не обращала на него внимания.

Музыка, боровшаяся с темнотой, выходила надрывной и слабой. Инструмент задыхался под натиском грядущей ночи и, как бы ни старалась Алиса, ломая руки в попытках вспомнить давнишние уроки игры, неумолимо сдавался темноте.

Слушателей уже не оставалось. Кроме призрака, всё ещё следившего за неловкими движениями её рук. Бармен, который минуту назад упрашивал Алису сыграть, куда-то ушёл или спрятался в обильной темноте за барной стойкой. В ресторане никого не было.

Алиса взяла очередной аккорд, руки её на мгновение повисли над неприятно белеющей во мраке клавиатурой, но музыка тут же погасла, как пламя свечи на сильном ветру. На одну из клавиш упала маленькая тёмная капля.

Алиса коснулась глаза и посмотрела на пальцы.

Глаз кровоточил.

Но Алиса ничего не чувствовала, кроме холода и обступающей её темноты. Она оглянулась, надеясь увидеть, как встрепенётся чья-то испуганная тень, и в этот момент в глубине атриума кто-то снисходительно захлопал в ладоши.

Ещё одна капелька потекла у Алисы по щеке.

* * *

Лифт перестал работать.

Алиса не меньше дюжины раз нажимала на блестящую кнопку, которая вспыхивала и гасла, точно под вечер в гостинице закоротило проводку. Стрелка на настенном табло, похожем на рассечённые пополам часы, упорно указывала на первый этаж, но двери ни одного из лифтов не открывались. Маленький очажок света у лифтовой площадки становился меньше с каждой секундой, и Алиса видела, как что-то бесплотное, заметное лишь по мелькающим на стенах теням, надвигается на неё из темноты. Алиса зажмурилась — слабая, проникнутая отчаянием надежда, что всё происходящее окажется лишь чудовищным наваждением, навеянным усталостью и вином, — но кошмарное нечто, движущееся из задёрнутого темнотой атриума, ощущалось, как боль, даже с опущенными веками. Алиса ещё раз ударила по кнопке вызова лифта и прижалась к стене, на которой медленно, но неотвратимо таяли последние отблески света. Страх сковывал, как ледяной мороз.

Дверь рядом с лифтами — незаметная, почти погребённая в темноте, — бросилась Алисе в глаза в последнюю секунду. Потолочный свет над лифтовой площадкой угасал, и теперь даже циферблат с остановившейся стрелкой затягивала неправильная угловатая тень, клином падавшая из раскрывшейся над головой бездны. Алиса метнулась к двери, дёрнула на себя ручку — дыхание перехватило, пальцы затряслись от волнения, — и дверь, недовольно скрипнув, отворилась.

Алиса побежала вверх по лестнице, не оглядываясь назад, крепко хватаясь за шаткие перила. Ноги подгибались от усталости. Стало тяжело дышать, но Алиса не останавливалась. Ей казалось, что темнота неуклонно следует за ней, вползая вверх по высоким ступенькам — не отставая ни на секунду, ни на единый шаг. Спустя несколько пролётов Алиса не выдержала и обернулась.

Где-то внизу гулко и размашисто хлопнула дверь.

Алиса бросилась к ближайшему выходу и с такой отчаянной силой толкнула хлипкую дверцу, что чуть не упала, провалившись в сумрачный коридор — как в другое измерение. Несколько секунд она стояла под дрожащим потолочным светом, который ритмично мерцал в такт давно замолкшей музыке. Она понятия не имела, на каком находится этаже.

Но нужно было идти.

Тусклые островки света, несмотря на музыкальное мерцание, даже не думали угасать. Темнота получила отсрочку. Однако мимолётное облегчение быстро сменилось беспокойством. Вскоре прежние чувства нахлынули на Алису. Она заспешила вглубь коридора, постоянно ускоряя шаг, вглядываясь в блестящие таблички на дверях, где почему-то — по чьей-то оплошности или умышленно — не было выбито ни одной цифры. Одинаково безымянные двери сменяли друг друга монотонно и быстро, свет над головой по-прежнему мерцал, а темнота вдалеке — как отражение настигшей остров ночи — даже не думала проясняться.

Алиса остановилась.

На мгновение ей захотелось вернуться назад, но воспоминания о беге по лестнице отозвались в пальцах ледяной дрожью. Однако и невозможно длинный коридор, лишённый каких-либо следов человеческого присутствия, вёл в темноту. Вздохнув — воздух был холодным, как на острове после проливного дождя, — Алиса вновь зажмурила глаза, всё ещё веря, что кошмар пройдёт сам по себе, развеется в воздухе, точно чёрный дым от огня, и — обернулась.

Позади неё, через несколько одинаковых дверей, подсвеченных тускнеющим светом, разрасталась тьма. Алиса снова почувствовала, как что-то приближается к ней, выступая из тьмы наружу, выпрастывая длинные нечеловеческие конечности, которые тут же превращаются в тени на стенах и потолке.

Бежать было некуда. Алиса стояла и смотрела в надвигающийся на неё мрак — безропотно и обречённо. Левое веко её непроизвольно задергалось, а в глаз — в самый зрачок — впилась длинная ледяная игла. Алиса невольно охнула, зажмурилась, и по щеке у неё заскользила капелька крови.

— Не надо, — прошептала она. — Всего лишь несколько дней…

Но в ответ на неё дохнуло холодом.

Темнота становилась плотнее и гуще, обретая форму, и вдруг превратилась в человеческую фигуру. Алиса уже различала угловатые ссутуленные плечи, трясущиеся руки, отверстую воронку вместо лица. Вздрогнув, как от боли, и зажмурив кровоточащий глаз — словно это именно глаз подводил её, нагоняя в пустой коридор призраков, — Алиса метнулась к ближайшей двери и яростно дёрнула за скользкую ручку.

Закрыто. Как и следующая дверь с пустой табличкой вместо номера. Как и ещё одна дверь вслед за ней.

И тут Алиса всё поняла.

Она посмотрела в настигшую её тень, на чёрного, лишённого лица человека и шагнула ему навстречу. Её тут же накрыло волной нестерпимого холода. Последний свет потолочных ламп утонул в темноте. Теперь не было ни пути назад, ни пути вперёд — лишь разверстая бездна, в которую Алиса проваливалась с каждым шагом. Глаз кровоточил — казалось, всё лицо залито кровью. От холода била частая дрожь. Но потом тени поблекли — как если бы кошмар вдруг решил отступить, неожиданно ослабил хватку, — и Алиса заметила свет в конце коридора.

Второй выход на лестницу. Она добралась.

Темнота оставалась позади, разреженная окрепшим светом — ярко горели лампы, блестел натёртый пол, испускали тёплое свечение стены. Алиса стёрла со щеки кровь и, не оглядываясь, вышла на лестничную клетку.

Было тихо. Высокие ступеньки спускались в мягкий вкрадчивый мрак, напоминая о том, что внизу, в атриуме, уже всё находится во власти ненастной ночи. Наверху, у лестничного пролёта, брезжил сиротливый маячок. Алиса неторопливо — усталость навалилась на неё, точно приступ болезни — поднялась до следующего этажа и открыла тяжёлую неподатливую дверь.

Длинный и пустой коридор пребывал в кромешном успокоении, как бывает в зданиях, где уже многие годы не появляется ни одна живая душа, однако потолочные лампы горели — неуверенно и вразнобой, оставляя на стенах неосвещённые участки, похожие на тени, позабытые сгинувшими жильцами.

Голова у Алисы кружилась от изнеможения. Она миновала несколько дверей, прежде чем сообразила посмотреть на ближайший к ней номер.

Сорок шесть. Она на неправильном этаже.

Вокруг вновь собиралась темнота.

Алиса попятилась к выходу.

Как она могла пропустить свой этаж? Нет, это было совершенно невозможно. Выйдя на лестничную клетку, Алиса замерла, обхватив себя за плечи.

Сон?

Она представила, что лежит на кровати — одеяло сброшено на пол, ветер распахнул ставни. В комнате бушует промозглый холод, от которого на коже выступает иней. Нужно найти в себе силы, сбросить оковы затягивающего сна — и тогда она проснётся.

Она не просыпалась.

Голые плечи покалывало, глаз кровоточил. Алиса всхлипнула и размазала по щеке чёрную в скудном освещении слезу.

Осторожно, как если бы каждый неловкий шаг, шарканье ног, шелест платья могли поднять бурю из ветра и мрака, Алиса спустилась по лестнице на этаж ниже и — замерла от удивления. Перед ней тянулись ряды всё тех же дверей, повторявших одна другую, словно отражения, блестел зеркальный пол, мерцали на потолке лампы, порождая на стенах блуждающие тени, но что-то вокруг странно и необратимо изменилось, как изменяется шумная улица, когда вдруг разом теряешь слух.

Алиса пошла по коридору, вглядываясь в номерки на дверях.

Тридцать второй. Она вернулась к себе.

* * *

Ночью Алисе действительно приснился сон.

Она понимала — вернее, предчувствовала, что спит, — но не хотела просыпаться. Искусственный остров стал плоским, как новорождённая земля посреди спящего океана. Ледяной ветер, который преследовал Алису в другом, потустороннем мире — где-то далеко, за нечёткой чертой горизонта — сменился штилем. Алисе было хорошо и спокойно.

Она была не одна.

Всё, что беспокоило её раньше, потеряло смысл, точно слова забытого языка — паро́м, который никак не успевает добраться до острова сквозь бурю, чёрные тени, сводящая с ума тишина по вечерам, холод, похожая на лабиринт гостиница. Он шёл рядом, опережая на шаг, и держал её за руку, увлекая куда-то, но вокруг не было ничего, кроме сизой дымки над горизонтом и пустого омытого дождями неба, кроме плоской земли. Алиса не понимала, как он оказался на острове, и почему всё столь неожиданно изменилось, лишилось черт, стало безымянным и пустым. Быть может, это и не остров уже, а какое-то другое, запретное место, где они только и могут встретиться теперь.

Впрочем, это не имело значения. Он был рядом. Она чувствовала его прикосновение.

— Я ждала тебя, — тихо сказала Алиса, но он промолчал, словно не слышал, продолжая идти вперёд, в никуда.

— Я так ждала тебя, — повторила Алиса. — Я знаю, что всё это — подделка. Всё это здесь, — она указала куда-то рукой, неважно, в какую сторону, ведь всё вокруг было одинаково, — всё, даже небо, горизонт и земля… Даже я… — Алиса замерла, почувствовав на мгновение прежний холод в груди, но любимый настойчиво потянул её за собой, сильнее сжимая её озябшие пальцы. — Даже я, — говорила Алиса, — лишь тень прежней себя, ничтожный призрак. Но только…

Алиса замолчала. Говорить стало тяжело, голос срывался от волнения. Алиса вздохнула — глубоко, как только могла — и покачнулась от головокружения. Плоскую землю и выцветшее небо затянула мимолётная тень, и тут же сгинула, скользнув по намечающимся облакам и по его спине, чуть ссутуленной, с угловатыми плечами.

Он обернулся. Они остановились.

— Но только, — сказала Алиса, — только не ты.

Он всё ещё молчал, но что-то в его лице — знакомом, родном и в то же время чужом, почти забытом — изменилось. Улыбка — едва заметное движение губ — и взгляд, вдруг ставший таким же, как у людей, которые не видят.

— Не ты, — сказала Алиса, пытаясь убедить себя в том, во что поверить уже была не в силах.

Он качнул головой — мягко, неторопливо, как если бы удивлялся беспочвенности этих надуманных страхов, тому, что снова, даже сейчас, она пытается испортить всё своими сомнениями вместо того, чтобы просто держать его за руку, просто идти, — однако Алиса услышала лишь резкое и отчётливое «нет», сказанное без слов, с невидящим взглядом, и холод разлился у неё в груди.

— Я пойду с тобой, куда захочешь, — сказала Алиса, не двигаясь с места.

Она чего-то ждала — что-то ещё не было сделано или сказано, — а на небе сгущались облака.

— Я пойду с тобой, — повторила Алиса, хотя даже собственный голос, слабый, тонущий в тишине, уже не вселял в неё уверенности — и он отпустил её.

Рука Алисы повисла, как у тряпичной куклы, преданная, лишённая спасающего прикосновения. Он отвернулся. Его угловатые плечи сначала расправились от усталого, отдающего в гортани вздоха, а затем поникли — прорезались сквозь бесцветную ткань на спине лопатки — и, выждав какое-то нелепое, ненужное мгновение, он зашагал вперёд.

— Куда ты? — всхлипнула Алиса, но он не оглянулся, как будто считал, что она должна следовать за ним безропотно, беспрекословно — без единого слова или взгляда.

Подул навстречу ветер и принёс запах воды, запах горечи и соли. Но потом всё опять замерло, остановилось, и только любимый по-прежнему невозмутимо и безразлично шёл впереди.

Алиса устремилась за ним.

Она хотела окликнуть его, но понимала, что слова уже не имеют значения, что и так уже — за все прошедшие годы, в этом ли мире или в другом, в том, который таится за горизонтом — сказано было слишком много, слишком много такого, о чём жалеешь и что никак не забрать обратно. Он шёл. Всё быстрее и быстрее. Алиса с трудом поспевала, но не обронила ни слова, так как знала, что стоит позвать его, попросить — подожди! — как в ответ он только ускорит шаг.

Теперь ощущение сна жестоко вторгалось в её восприятие, как бывает лишь, если ночь на исходе, и остаются последние минуты перед рассветом. Но Алиса боролась, она страшно хотела вернуть то чувство безмятежности, в котором плыла, как в тёплом течении, в самом начале, когда не было ни сомнений, ни страхов — когда не было грозовых туч над головой. Как, в какой момент всё вдруг разладилось и прониклось холодом океана? Алиса не понимала. Она почти нагнала любимого, попыталась схватить его за руку — которая покачивалась в такт ходьбе, широко, невозмутимо и ровно, — но он непонятно отстранился от неё, испугавшись даже одного короткого прикосновения.

— Прости меня! — простонала Алиса, не выдержав, как не выдерживает человек, изо всех сил сопротивляющийся боли, и он взглянул на неё, мельком и торопливо, невозмутимо шагая вперёд.

Что-то укололо Алисе в глаз, и всё вокруг стало расплывчатым и нечётким, даже его сутулая фигура, тонущая в тумане — так, словно в глазах у неё стояли слёзы. Из-за этого изуродованный остров и штормовое небо, земля под ногами и ветер приобрели глубокий привкус горечи — как ощущение невосполнимой утраты.

Он шёл впереди. Она с трудом за ним поспевала.

Небо смеркалось. Алиса шла по воде. Вода ровным слоем затягивала преображённый остров, но доставала ей лишь до щиколоток. Однако даже ему пришлось ненадолго остановиться, сделать вздох — вновь заходили под пасмурной тканью плечи — и пойти медленнее, как идут вброд, когда боятся провалиться в омут.

— Куда мы идём? — прошептала Алиса и тут же зажала ладонью рот, надеясь, что он не услышал.

Слова не помогали. Нужно было молчать.

Теперь уже приходилось — с каждым шагом, взмахом руки, с каждым вздохом — преодолевать возникшее сопротивление, недовольство обратившейся в воду земли. По воде — отражавшей небо, тучи и последний солнечный свет — проходила возмущённая рябь. Вскипала пена. Алиса обхватывала себя за плечи, приготовившись к холоду — к тому, что в любой момент может проснуться.

А вода тем временем пребывала.

Остров переходил, перетекал в океан, и невозможно было поверить, что недавно они шагали по твёрдой земле, ровной и плоской, какими бывают только созданные человеком земли. Алиса знала, что даже если она обернётся, то не увидит ничего, кроме воды.

Вскоре вода уже доставала до колен.

Им пришлось остановиться. Алиса видела, что даже он выбивается из сил. Плечи его поникли. Голова опустилась. Дышал он тяжело и ненасытно. Алиса подошла ближе, коснулась его руки — осторожно, лишь кончиками пальцев, боясь разрушить это мгновение неверным жестом, неловким движением — и он не отстранился. Непонятная обида сошла теперь на нет, стала неважной. Он посмотрел на неё и улыбнулся. И взгляд его, живой, прежний, как бы говорил — нам нельзя останавливаться, нам надо идти вперёд, это единственное, что мы ещё можем сделать.

И они пошли.

Алиса сжимала его руку — крепко, до боли в пальцах, — а вода всё пребывала, так неотвратимо и быстро, что спустя несколько шагов доставала уже до пояса, а потом подобралась к груди. Руки они ещё держали над водой, хотя идти так было тяжелее. Каждый вздох обжигал гортань, наполняя лёгкие стужей, и Алиса боялась, что захлебнётся.

Когда вода дошла до шеи, держать над головой руки уже не оставалось сил. Алиса сопротивлялась ещё какое-то время, пыталась унять немощную дрожь, но вскоре поняла, что не чувствует собственных пальцев. Он тоже едва держался — Алиса видела, как трясётся его кисть. Они сдались. Руки их ослабленно осели в воду и тут же — один неверно взятый шаг, пробежавшая холодная волна — разошлись, потерялись.

Алиса испугалась.

Она потянулась к нему, увидела его взгляд — пустой и невидящий, как раньше, ведь он уже всё понимал, уже не пытался бороться — и тут же в рот ей попала солёная горечь, и она оступилась, провалилась под воду с головой.

Дна не было.

Алиса барахталась в воде, в панике силясь подняться, но тонула, падая сквозь судороги, беспорядочные взмахи рук и ног, в холод и темноту. Но потом её подхватило что-то — как подводное течение или неожиданный прилив сил, который в самый последний момент позволяет сделать нужный рывок и спастись, — и она выплыла наружу, широко, испуганно разгребая пену, сплёвывая мерзкую горечь, из-за которой сводило рот.

Ничего вокруг не было. Только поднятые волны, только вода.

Алиса с хрипом глотнула воздуха и хотела позвать его, прокричать его имя, как заклинание, но тут поняла, что имя его потерялось, сгинуло в толще тёмных вод.

Алиса заплакала. Слёзы заливали лицо. Она едва держала себя над водой, понимая, что в любую секунду, в любое мгновение вновь провалится в чёрную бездну.

Но потом она вспомнила, что это — всего лишь сон.

* * *

Алиса проснулась тихо, без крика — она спокойно открыла глаза, словно задремала лишь на секунду. Один мир плавно перетёк в другой, как вода, принимающая иную форму — через череду постепенных метаморфоз, осторожных, не нарушающих спокойствие изменений. Океан стал плотным и тёплым и уже не затягивал Алису вглубь, а держал на поверхности, нежно и мягко. Пасмурное небо совсем почернело, перестав пропускать свет, и превратилось в ночной потолок. Ветер стал призраком давнишнего сквозняка. Горизонт закрыли стены. Слёзы высохли на щеках.

Но холод так и остался.

Холод был где-то внутри, в лёгких, в сердце, во всей кровеносной системе, в печени, в желудке, в кишках и, даже закутавшись в одеяло, избавиться от него не вышло.

Мерно стучали часы, нарушая тишину громкими чеканными секундами. Впрочем, когда Алиса прислушивалась, ей казалось, что часы нет-нет да пропускают удар, сбиваясь в этой навязанной темноте с привычного размеренного ритма. На лбу выступил холодный пот. Алиса стёрла пот ладонью и замерла, вытянув вдоль тела руки и прислушиваясь к часам. Рассеявшийся, подобно мороку, сон ещё давил странной тяжестью на грудь и веки, хотя Алиса уже почти ничего не могла вспомнить. Плоский остров и ледяные потоки, даже безразличный и невидящий взгляд любимого затянул плотный туман — резкие, как вспышки, удары комнатных часов, отсчитывающих время до пасмурного рассвета, непонятным образом запутали память.

Вставать не хотелось, но лежать в надрывной, встревоженной часовым ходом тишине было невыносимо. Алиса приподнялась на постели и тут же вспомнила — нет, не сон, а вечернее блуждание по перепутанным этажам гостиницы.

Она едва различала в сумраке серый, отдающий мертвенной бледностью часовой циферблат.

Оставалось несколько часов — до того, как рассеется тьма, и гостиница, со всеми её этажами, одинаковыми комнатами, лифтами, лестницами, атриумом и башней, похожей на брошенный маяк, заживёт по привычному, заверенному администрацией распорядку. Алиса спустится вниз — надо будет ещё выбрать сегодняшнее платье, — сядет за тихий столик у мглистого окна, отражения в котором начнут причудливо перекликаться с проступающими сквозь пасмурный туман очертаниями острова. Алиса сядет за столик — она старалась думать о чём-то приятном, спокойном, простом, прогоняя оставшуюся после сна тяжесть, — поблагодарит кивком официанта, который появится перед ней, как по волшебству, с любезной улыбкой и утренним меню, потом она выберет… нет, сначала она закажет чёрный, как прошедший день и эта избывающая ночь, кофе, а только потом, неторопливо, вчитываясь в каждую строчку, изучая скупо обозначенные ингредиенты, представляя, как то или иное блюдо принесут ей спустя десять, пятнадцать минут на широкой до смешного тарелке, и с бодрой расторопностью официанта её столик окутает ароматом блинов или омлета, каши с овсяными хлопьями или тостов, жирных острых колбасок или пережаренного бекона…

Алису затошнило.

Во рту осела солёная горечь, как будто она наглоталась морской воды, а кожа на лице стала шероховатой и покрылась коркой. Светало. Темнота за окном прояснилась, открыв взгляду сероватые очертания просыпающегося острова. И только часы — всё так же, всё с той же механической настойчивостью — продолжали выщёлкивать секунды.

Алиса поднялась с кровати.

Она покачнулась — и неудивительно, слишком резко встала, — машинально схватила воздух рукой и чуть не упала. После сна — забытого, но так и не отпустившего — она чувствовала себя больной. На секунду Алиса подумала, что так, должно быть, ощущает себя человек, который вопреки прогнозам врачей вдруг просыпается после многолетней комы и не видит никого, ничего рядом с собой — даже тех противоестественных аппаратов, вроде искусственных лёгких, которые поддерживают зыбкую и ненужную жизнь, — просыпается и понимает, что одинок, что всё сгинуло, оставив после себя лишь пыль и тени на стенах, и всё потому что он проспал слишком долго, потому что был слишком слаб.

Однако назойливый ход часов подгонял Алису, подталкивал её в спину.

Тесный гостиничный номер в предутреннем мраке казался невыносимо огромным. Пол обжигал холодом ступни, и это пугало — холод был единственным, что сохранилось в памяти после сна. Алису покачивало. Она с трудом — перейдя через сотни сливающихся теней — добралась до ванной, включила свет, вслепую нащупав переключатель, и тут же прикрыла глаза.

Прошло немало времени, прежде чем Алиса решилась взглянуть на своё отражение. Она выглядела бледной и уставшей — бескровное похудевшее лицо и правда наводило на мысли о смертельной болезни, которую лечат облучением и разъедающей кожу отравой. Алиса подумала, что сон вместо того, чтобы придать ей сил, лишил последних. А потом вспомнила, что совсем уже скоро прибудет паром и — вдруг испугалась.

Она поправила спутанные волосы, убрала песчинки в уголках глаз, и отражение, с неохотой и напускным безразличием, неторопливо — так, что было видно, как запаздывает зеркальный двойник — повторило все эти движения: убрать со лба локон, пригладить на затылке волосы, протереть глаза. Казалось, Алиса по-прежнему живёт в неправильном, расходящемся с реальностью времени — что после пробуждения она вернулась лишь наполовину, навсегда оставив, потеряв что-то внутри себя.

Алиса открутила до упора вентиль у крана.

Клёкот воды успокаивал, изгонял тишину. Вода лилась только холодная, и пальцы под струёй быстро окоченели.

Впрочем, это не имело значения.

Алиса сложила ладони лодочкой, набрала в пригоршню ледяной воды — кран подрагивал и гудел, судорожно выплёвывая пену — и, зажмурившись, промыла лицо, яростно растирая лоб и щёки, смывая с себя наросшую за ночь корку. Устав, Алиса вздохнула, вновь поправила волосы — чёлка постоянно падала ей на глаза — и посмотрела на себя в зеркало.

Что-то было не так.

Алиса присмотрелась. Выражение глаз, очертания носа, тонкая, едва заметная морщинка над левой бровью, похожая на шрам или на стремительный росчерк… Это было её лицо — уставшее, даже измученное, — но при этом такое же, как всегда.

Но всё равно что-то было не так.

Алиса придвинулась ближе к зеркалу. Пролетела по комнате тень — как взмах невидимой руки. Алиса нахмурилась, и морщинка над бровью стала глубокой и длинной, как трещина в гипсе. Алису окружала тишина. Часы, ход которых слышался даже в ванной, отмерили последнюю секунду и застыли, скованные ожиданием и холодом.

Алиса смотрела в зеркало.

Внезапно голова её страшно распухла. Левый глаз, в уголке которого уже появилась кровавая слезинка, оплыл и сполз к виску. Нос искривился, уродливо раздались ноздри, а рот разошёлся в болезненной гримасе, как при инсульте — одна его половина изогнулась до самого подбородка, а другая вытянулась вверх.

Алису парализовало от ужаса.

Она закричала, но крик комом застрял в горле.

Лицо менялось. Расширились, как у приматов, надбровные дуги, лоб стал выпуклым, потянув голову вниз под своей тяжестью, вздулись жгутами сизые дрожащие вены, и тут же всю кожу — бледную, неживую — изрезали глубокие старческие морщины.

Алиса чуть не упала, успев вовремя ухватиться за раковину — руки предательски заскользили по влажной керамике, а ноги подвернулись. Она попыталась закрыть глаза — только, чтобы не видеть чудовищное превращение, — но не смогла. Что-то неумолимо притягивало её взгляд к зеркалу.

— Не сейчас! — закричала Алиса, наконец обретя голос. — Только не сейчас! У меня ещё есть…

Она задыхалась.

— Ещё есть время!

Но лицо её необратимо менялось, расплываясь, как восковая маска на жаре. Отвис дряблый морщинистый подбородок, нижняя губа — влажная, пунцовая, как оголённое мясо, — свесилась, обнажив тонкие и длинные, точно у старухи, зубы. Волосы поседели и поредели.

— Не сейчас! — плакала Алиса, хватаясь трясущимися руками за скользкую раковину.

Кран ревел, выхаркивая воду, и ледяные брызги летели в её изуродованное лицо.

— Не сейчас! Ещё немного! Совсем немного! Пожалуйста! Я…

Но из зеркала на Алису уже смотрело кровавое месиво, которое когда-то было её лицом. Не осталось ни одной знакомой черты. Нос стал похож на мясистую опухоль, изрезанную кровеносными сосудами, уши ввалились, лоб — со множеством бьющихся жилок и переплетающихся морщин — нависал над веками. Только в глазах — ещё какие-то последние мгновения — горели знакомые искорки. Но потом погасли и они. Взгляд у чудовища в зеркале стал бессмысленным и пустым, как у незрячих.

— Нет! — выкрикнула Алиса и повалилась на пол.

Она заревела. Её трясло. Барахтаясь на холодной плитке — не в силах подняться, не в силах снова встретиться взглядом со своим отражением — она закрыла лицо.

И в ту же секунду всё остановилось.

Часто, надрывно вздыхая, Алиса ощупывала лицо — снова и снова, — касалась волос, бровей, даже тонкой, почти незаметной морщинки над левым глазом. Немного успокоившись, она наконец решилась подняться, распрямилась перед зеркалом, тяжело и устало опираясь на поскрипывающую раковину и, помедлив с секунду, посмотрела на отражение.

Она выглядела точно так же, как и после пробуждения — бледное измождённое лицо, уставший взгляд. В уголке левого глаза нарождалась яркая кровавая слезинка.

Отключив клокочущий кран, Алиса вышла из ванной и включила весь комнатный свет. В глазах закололо, но зато темнота, вздрогнув, отступила. Алису трясло, а руки и ноги окоченели так, словно она всю ночь провела на морозе.

Алиса стояла какое-то время посреди комнаты, не зная, что делать. Телефон на тумбочке молчал и прятался в непонятно откуда взявшейся тени, но Алиса знала, что звонков сегодня не будет. Настенные часы со сбивчивым ритмом отмеряли ход времени — но уже деликатнее и тише, как будто завод был на исходе.

За окном занимался рассвет.

Глава 3

Алиса так долго собиралась к обеду, что спустилась в атриум, когда многие уже заканчивали трапезу. Она надела последнее платье, в котором её никто ещё не видел, и сама, оказавшись в ореоле тёплого уютного света, окутывавшего столики, почувствовала себя так, словно неузнаваемо преобразилась.

Несмотря на ранний час, торшеры уже горели, и их желтоватый усыпляющий свет — как от вечерней лампы на тумбочке у постели — соперничал с тусклым солнцем, заходящим в тёмные облака.

Алиса долго не могла выбрать столик. В высоких окнах чернела уходящая к набережной дорожка — напоминание о том, что хотелось забыть. Рояль по-прежнему накрывала белая простыня, однако один край её был задран — кто-то украдкой приоткрыл клавиатуру и пробежался пальцами по чёрным смолистым клавишам, чтобы нарушить угнетающую тишину.

Алиса села неподалёку от закрытого бара. Через минуту к ней подошёл официант.

Сумочка её вновь лежала на столе. Впрочем, когда официант удалился, Алисе захотелось повесить сумку на спинку стула. Но другие посетители уже расходились — скучно разбредались по атриуму, мерцая на свету торшеров, становились прозрачными, как духи, и исчезали, оставляя после себя тени и пыль. Алиса подумала, что обрадовалась бы даже неумелой игре тапёра.

Никто её не замечал.

Неожиданно смерклось, и из окна потянулась длинная угловатая тень, заползла на пустые столики и стены. Официант принёс сок в высоком бокале и спешно ретировался, стараясь не встречаться с Алисой взглядом. Она посмотрела на наручные часы, которые по-прежнему носила. Не надо было их надевать — из-за застывших стрелок казалось, что и само время остановилось. Впрочем, тень уверенно увеличивалась, приближаясь к её столику.

Есть не очень-то и хотелось. Даже сок был тёплым и кислым — наверняка простоял где-нибудь в духоте несколько часов. Алиса потянулась к сумочке — ещё не до конца понимая, чего хочет — и едва не опрокинула стакан.

В этот момент где-то рядом надрывно заскрипел стул, цепляясь расставленными ножками за тёмный тенистый пол, и за соседний столик шумно уселся молодой мужчина — в тёплом коричневом свитере и с неаккуратной всклокоченной бородой. Он долго и упорно мучил хлипкий стул, привередливо устраиваясь, потом наконец шумно выдохнул и взял оставленное предыдущим посетителем меню.

— Надеюсь, не опоздал, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Его голос рассёк назревающую в атриуме тишину — загремела посуда, затараторил официант, зашаркали чьи-то невидимые ноги, — и даже огромная тень, которая осторожно подбиралась к столику Алисы, соскользнула обратно в вытянутый проём окна.

Алиса посмотрела на мужчину, но заговорить не решилась.

— Практически то же, что и вчера, — пробурчал мужчина, бросил на столик меню и осмотрел зал — видимо, в поисках официанта. Через секунду он взмахнул рукой, и официант плавно заскользил к нему между столиками.

Заказ мужчина делал так же шумно, как и пришёл — несмотря на скудность обеденного меню, он умудрился присмотреть сразу несколько блюд, обстоятельно допросил о них официанта, выбрал, вернул официанту меню, но когда официант уходил, остановил его каким-то испуганным, отрывистым движением руки и заказал рюмку коньяка, в чём ему было отказано по причине того, что «бар, к сожалению, пока закрыт».

— И что тут за порядки? — возмутился мужчина. — Какой смысл в том, чтобы открывать бар только в пять? Не вижу ничего плохого в аперитиве перед обедом. Ведь так?

Алиса не сразу поняла, что он обращается к ней. Она промолчала, взволнованно кивнув головой.

— Добрый день, кстати! — улыбнулся мужчина и потянулся к Алисе, точно хотел шепнуть ей что-то на ухо. — Я…

Но представиться он не успел. Возникший перед столиком официант прервал его настойчивым «извините».

— К сожалению, филе миньон мы сейчас приготовить не сможем. Дело в том, что у нас…

— Ну вот! — фыркнул мужчина.

Алиса посмотрела на его взъерошенные волосы, бороду, седеющую на щёках и почему-то подумала, что её сосед — художник, или писатель, которому, как непременный атрибут чина, вроде погон у военных, полагаются неаккуратная борода и рассеянный взгляд.

Художник. Имя теперь не требовалось.

Мужчина что-то там заказал — соус, гарнир, всё это не имело значения, — проводил удаляющегося официанта недовольным взглядом и повернулся к Алисе.

— Вот же! — взмахнул он рукой. — Скоро и есть совсем нечего будет. А вдруг и в этот раз паром не придёт?

Алиса нахмурилась.

— Да, чуть не забыл! — спохватился художник.

Он представился. Алиса улыбнулась, назвала своё имя и пригубила невкусный сок.

— Ждёте кого-то? — спросил художник.

— Жду? — сказала Алиса. — Нет, просто… — Она опустила голову. — Нет, я никого не жду. Вернее… Забавно, что вы упомянули о пароме, потому что…

Она не договорила.

— Да, я тоже один, — сказал художник. — Странно, я не видел вас здесь раньше. Хотя, признаться, я частенько опаздываю на обед. Пару раз даже оставался, так сказать, без сладкого. Вот и сегодня. Не знаю. Погода эта. Так и клонит в сон, правда?

— Да.

— Я вообще хотел поработать. Мне друзья-приятели это место так расписали — творческое уединение, загадочный остров, прекрасный пляж. Я уж и раскатал, как говорится, губу, думал, что тут… А оно вон как получилось. Даже из гостиницы не выйдешь.

Алиса не слушала. Официант молча принёс ей остывающий томатный суп, щедро окроплённый жидко-зелёным оливковым маслом, осуждающе взглянул на художника, словно разговаривать во время обеда было запрещено, и так же молча удалился.

— Мы тут как на похоронах, — разглагольствовал художник, хмуро глядя вслед неприветливому официанту. — Да и на похоронах-то бывает веселее. Ну, знаете, когда все уже произнесут свои безвкусные речи, перестанут считать, в который раз поднимают тост, а некоторые так и вовсе забудут, по какому поводу их угощают бесплатным пойлом. Впрочем, я…

Художник замолчал, переводя дыхание, но повисшая тишина, напоминающая поверхность воды, которая разгладилась после поднятой ветром ряби, была тут же нарушена внезапным скрипом — колченогий стул художника предательски застонал и придвинулся поближе к Алисе.

— А вы чем занимаетесь? — спросил художник.

— Сейчас ничем, — тихо произнесла Алиса; казалось, стоит ей заговорить чуть громче, как внутренний разлад и смутное беспокойство, которые вызывал назойливый собеседник, не отпустят её до конца дня. — У меня, — Алиса помедлила, подбирая нужное слово, — небольшой отдых.

— Отдых — это хорошо. К тому же на таком необычном островке посреди океана. Признаться, меня тоже странным образом привлекала эта его искусственность, эти ровные каменные берега — как будто нас уже не устраивают чем-то настоящие острова, как будто в них нам чего-то не хватает. Правда, сейчас развлечений тут немного. И в этом тоже есть своя ирония. Стоило пойти дождю, как из тропического рая остров превратился в тюрьму.

Со стороны окна потянуло холодом, и снова ожили тени — казалось, десятки человек невидимо скользят над полом в танце, а их суматошные отражения проносятся по всему залу, судорожно сливаются в страстной агонии, и тут же отлетают друг от друга, распадаясь, как обрывки ткани, сгорающей на ветру.

— Пожалуй, — согласилась Алиса и помешала ложкой густой суп.

— К тому же все достопримечательности этой гостиницы сводятся к бару, который открывается только по вечерам, и к старому роялю. Ей-богу, в голову невольно лезут мысли, что всё это какой-то заговор — заманить нас сюда под видом модного курорта, а потом…

— А потом? — спросила Алиса.

— Уморить нас скукой! — рассмеялся художник. — Я хоть и не совсем отдыхать сюда приехал, но, боюсь, оказался в итоге далеко не в лучшем положении, так как все эти дожди, сумерки и ненастная хандра завели меня в самый настоящий творческий тупик. Совсем на иную обстановку я рассчитывал, чтобы подстегнуть, как говорится, вдохновение. Но, увы… Так что ни работать, ни отдыхать я теперь уже не в состоянии.

— Да, — сказала Алиса.

Из-за бодрого голоса её собеседника невозможно было поверить, что тот и вправду сокрушается из-за настигшего искусственный остров ненастья.

— Тем не менее, раз уж мы оказались здесь взаперти, необходимо придумать какой-нибудь способ развлечь себя, — говорил художник. — Например, я слышал, сегодня вечером…

Тени нервно вальсировали по атриуму, высокие окна отливали безупречной темнотой, свет торшеров тихо тускнел, и редкие посетители, которые ещё оставались в ресторане, медленно, но неотвратимо обращались в тени.

— …танцы! — радостно закончил художник.

— Что? — спросила Алиса.

Художник стушевался, как если бы сболтнул глупость, повертел головой, задержал взгляд на неподвижно стоящем у пустого стола официанте — принимающего заказ у застывших в ожидании теней — и неуверенно повторил:

— Говорят, вечером сегодня снова будет музыка, танцы и всё такое прочее. Хотят нас немного развеселить — если, конечно, получится. Впрочем, как говорится, никогда не нужно оставлять надежду.

— Я думала, просто будет играть пианист, — сказала Алиса.

— Мне этот наплёл, который у регистратуры.

— Управляющий?

— Видимо, да.

Суп остыл, есть Алисе не хотелось. Официант уже спешил к ней со вторым блюдом.

— Вообще-то я последнее время не особенно люблю танцевать, — сказала она.

— Отчего так?

— Не знаю, — Алиса повела плечами. — Разлюбила, должно быть.

— Да ну! — не поверил художник. — Не может быть такого, чтобы так вот просто… Приходите! — Он подмигнул Алисе. — По крайней мере, отдадим дань уважения заправилам этой курортной колонии — за то, что они хотя бы попытались нас развлечь.

Он глухо хохотнул, хотя не сказал ничего смешного, и тут же закашлялся. Безмолвный официант поставил перед Алисой тарелку с пастой, отрывисто кивнул, словно ответив на какой-то подразумеваемый вопрос, и удалился.

— Возможно, — проговорила Алиса. — Возможно. Но я пока не знаю. Я не очень хорошо чувствую себя сегодня.

— Понимаю, — сказал художник. — Это всё хандра. У меня тоже часто бывает такое. В таких случаях, мне кажется…

Паста оказалась передержанной и безвкусной. Алиса промокнула губы салфеткой и положила приборы обратно на тарелку.

— Лучше всё же как-то развеяться, — продолжал художник. — Так от скуки немудрено и с ума сойти. А что ещё делать? Я пытался выходить на остров, но…

Официант наконец принёс художнику запечённую форель на длинной овальной тарелке. Мужчина замолчал и с энтузиазмом принялся разделывать рыбу, быстро орудуя вилкой и ножом.

Алиса встала из-за стола.

— Уже уходите? — удивился художник, покосившись на тарелки на столе Алисы. — Не понравился обед?

— Нет аппетита. Я же говорила, мне нездоровится сегодня.

— Очень жаль! Тем не менее, я всё же надеюсь увидеть вас вечером. Ведь, как говорится…

Алиса попрощалась и направилась к лифтам. Спустя несколько секунд бородатый мужчина, отдиравший тонкий рыбий хребет от бледного филе, тоже превратился в тусклую тень.

* * *

В номере царила удушающая тишина. И всё как-то пугающе преобразилось. Тени, очертания стен, вид из окна. Лишь телефон оставался таким же, как прежде. Прошло немало времени, прежде чем Алиса поняла — настенные часы остановились. То ли вышел завод, то ли оборвалась какая-нибудь тонкая пружинка. Стрелки застыли, не успев досчитать до двенадцати. Резких металлических щелчков, которые так напрягали Алису раньше, теперь непонятным образом не хватало. Без часов всё стало слишком отчётливым и явным — собственный вздох, шлёпанье ног по полу, шелест вечернего платья, поскрипывание матраса.

Алиса разделась, думая ненадолго прилечь. Но стоило ей завернуться в тонкое одеяло, как её окутала тягучая дрёма. Она понимала, что отдыхает на кровати в сером гостиничном номере, что на стене висят сломанные часы, а за окном — пустота, вроде чёрного экрана из дешёвого фильма, изображающего кромешную ночь.

Однако она лежала обнажённая на холодном песчаном берегу.

Тело сводило от боли, каждый вздох наполнял стужей, но Алиса не поднималась и не открывала глаз. Волны с приятным шелестом набегали на пляж, касались её босых ног, и тёплая, как парное молоко, вода возвращала на мгновения жизнь в замерзающее тело. Это было болезненно до слёз — терпеть ледяную стужу, — но и приятно до дрожи, когда парная вода омывала её, наполняя на секунду пульсирующим теплом. И холод отступил. Даже песок, на котором она лежала — закрытый после объявления шторма пляж — нагрелся, как в солнечный полдень. Волны усилились и дотягивались ей уже до пояса, лаская уставшее тело. Алиса улыбалась, стонала от блаженства, но в то же время чувствовала, что никакого волшебного пляжа нет — и она лежит в душном номере, где остановились часы.

Волны поднимались всё выше, начинался прилив, и вода теперь доставала Алисе до шеи. Приятное изнеможение сменил страх. Алиса попыталась подняться, но тело её вросло в зыбкий холодный песок. Она хотела крикнуть, позвать кого-нибудь на помощь, и в этот момент волна накрыла её с головой, а рот тут же наполнила едкая горечь. Алиса дёрнулась, вырываясь из затягивающей трясины — и тут же с грохотом распахнулось окно, впустив в комнату порывистый ледяной ветер.

Она несколько секунд сидела на кровати, не понимая, что происходит. Оконная створка часто покачивалась с надсадным скрипом, сквозь зияющий проём сквозило влажной чернотой грозы. По комнате разлетелись какие-то бумаги — видно, ветер разворошил лежавший на тумбочке блокнот, разметал по полу вырванные страницы. Часы по-прежнему не шли. Тени безумствовали на стенах и потолке, как языки чёрного пламени.

Алиса поднялась и подошла к распахнувшемуся окну. Быть может, горничная оставила его открытым? Но зачем вообще потребовалось открывать окно? Алиса схватилась обеими руками за оконную ручку и с силой захлопнула ставню. Тут же смолк ветер, застыли тени. Только холод по-прежнему разливался по жилам.

Алиса долго смотрела в окно. Темно было, как в самую глубокую ночь. Как во время чудовищной бури. Ещё несколько дней назад Алиса бы даже не поверила, что такое возможно.

Зарядил ливень, и гостиничный номер наполнился ритмичной дробью. Отражения комнаты расплывались в струях воды, и теперь было уже непонятно, где кончается линия потолка, а где пол переходит в стены. Всё вокруг таяло, теряло плотность и форму. Лицо Алисы стало пустым и чёрным, лишившись внутреннего света. Алиса провела по стеклу ладонью, пытаясь стереть эту преходящую рябь, вернуть вещам привычную чёткость, и на мгновение ей показалось, что листки, вырванные ветром из блокнота, взметнулись к потолку и закружились в вихре. Комнату наполнило мягкое свечение. Алиса резко обернулась, надеясь поймать это поразительное мгновение, но всё тут же застыло, омертвело, погрузилось в темноту.

Она прошлась по комнате, яростно растирая окоченевшие плечи. Старалась не смотреть в чёрное окно, однако всё равно замечала уголками глаз страшные искажённые очертания — кровати, тумбочки, пола и потолка. Алиса и сама была похожа на одного из тех призраков, которые беспокойно бродят мимо едва знакомых, исчезающих из памяти предметов, силясь вспомнить то, что когда-то делало их людьми.

Взгляд её задержался на телефонном аппарате, отражение которого уже исчезло в окне. Трубка лежала на рычагах неровно — вполне возможно, что, если кто-то и пытался ей дозвониться, то слышал лишь раздражённые гудки. Алиса понятия не имела, как так получилось. Быть может, в этом тоже виноват ветер?

Она коснулась трубки, что-то отрывисто щёлкнуло, подтверждая её опасения — телефон не был в порядке, — и трубка послушно осела на рычаги. Алиса подумала, что понятия не имеет, наступила ли уже ночь или ещё длится вечер. Часы не работают. Буря на острове стирает все признаки времени.

Она подняла трубку. В ухо ей ударил протяжный гудок. Присела на кровать — говорить стоя не хотелось, телефон пугал её не меньше, чем темнота за окном. Она села и вдруг заметила на полу необычный листок бумаги. В темноте казалось, что на нём написано что-то, хотя Алиса ни разу не пользовалась блокнотом. Послание, оставленное кем-то. Предыдущим жильцом?

Алиса подняла листок и присмотрелась к неровным строчкам:

«Не звони ему».

Она вздрогнула. Всё внутри похолодело. Но буквы на листке тут же исчезли, сгинули, как отражение в чёрном окне. Всего лишь игра теней, причуда воображения. Алиса бросила листок на пол и стиснула телефонную трубку.

* * *

Дождь лил всю ночь, но от этого в номере не стало свежее. Алиса поняла, почему горничная не стала плотно закрывать окно, но решила, что лучше уж терпеть духоту, чем проснуться среди ночи от грохота дождя. А в итоге проснулась с больной головой.

За окном прояснилось, однако привычный вид, заключённый в тесный оконный переплёт, утратил привычную резкость — переломанные карликовые пальмы, небо, хитросплетения заплутавших дорожек, которые превращали маленький остров в причудливый лабиринт, стали блеклыми и почти бесцветными, как на скверной фотографии, которой не хватило выдержки при проявке.

К тому же дождь ещё шёл.

Открывать окно, впускать в комнату болезненную сырость и ветер, не хотелось, хотя дышать было уже нечем. К тому же из-за пасмурной погоды и остановившихся часов Алиса не понимала, сколько сейчас времени. Она умылась холодной водой — это ненадолго помогло, как прогулка в лёгкой одежде на замерзающем воздухе, — и позвонила в регистратуру. Её пригласили на завтрак — на сей раз вежливым и приятным голосом. Чувствовалось, что человек на другом конце провода изрядно практиковался, чтобы придать речи столь удивительную мягкость и обходительность — так говорят слуги с хозяевами или взрослые с детьми. Алиса улыбнулась. Повесив трубку, она подумала, что могла бы попросить заменить остановившиеся часы вместо того, чтобы использовать регистратуру как бюро времени. Эта идея показалась Алисе забавной — вернее показалось забавным то, что раньше ей это не приходило в голову, — но потом она вспомнила управляющего, его напомаженные, редеющие на затылке волосы, жирные короткопалые руки и настойчивое желание переселить её в другой номер, где её уже никто не сможет найти. Часы стали бы достаточным поводом. К сожалению, невозможно починить. Здесь сложная ситуация, понимаете. Дело в том, что эти часы… Но не нужно никаких беспокойств, ведь у нас есть прекрасное, прекрасное решение! Да. Алисе послышался торопливый и гнусавый голос этого въедливого клерка. Воспоминания о коротком телефонном разговоре и учтивом приглашении на завтрак мигом выветрились — Алиса была уверена, что, стоит ей снова позвонить в регистратуру, как в трубке загундосит управляющий. И предложит переселиться в другой номер. А поэтому не надо никому рассказывать о часах. Телефон ещё работает — она всегда может позвонить и узнать время. А если ей ответит управляющий, она бросит трубку. Да. Это самое простое решение. Главное, что телефон работает. И Алиса смерила затёртый аппарат взглядом, как бы приговаривая — не дай бог что-то разладится в твоих внутренностях, правда, диск уже заедает, но это ничего, к этому я уже приноровилась, главное, чтобы ты не замолк в тот самый момент, когда восстановится связь с материком. Ведь скоро, очень скоро — возможно, даже сегодня — восстановится связь с материком.

Алиса оделась к завтраку тепло, хотя бродить под дождём не собиралась. Дело было даже не в дожде. Ей не хотелось оказаться там — в тоскливой серости пасмурного острова. Ведь стоит только выйти за порог, как сам станешь частью этого тусклого, лишённого красок вида.

В коридоре на этаже Алиса никого не увидела. В лифте она тоже ехала одна. Она одна прошла в атриум и оказалась одна во всём ресторане — на многих столах после ночной спячки лежали перевёрнутые стулья, намекая, что здесь никого не ждут, хотя завтрак был в самом разгаре.

Алиса присела за столик — один из немногих, с которых стулья удосужились убрать — и принялась ждать.

Ничего не происходило.

Всё вокруг замерло в ожидании чего-то. Даже свет, которого удручающе не хватало, казался безжизненным и пустым, а тени от нагромождения громоздкой и чрезмерной мебели — ненужных стульев, угловатых столов — застыли на полу, совершенно не стесняясь своего несоответствия редким источникам света, и оттого, вопреки обыкновению, совсем не пугали.

Алиса вздохнула.

Сумочка её вновь лежала на столе, хотя в зале никого, кроме неё, не было. Официанты так и не появлялись, а стойка бара — без света и расставленных в привлекательном беспорядке бокалов и фужеров — выглядела заброшенной, как если бы бар в действительности никогда не работал, а все эти коктейли и разговоры с барменом лишь привиделись Алисе от одиночества.

Но уходить было некуда, и Алиса сидела за столиком одна.

Осторожно, как бы ненароком сдвинулась тень от её стола — и тут же вновь оцепенела, испугавшись собственной храбрости. Звякнул за спиной прибывший лифт. Алиса оглянулась, но никого не увидела. Лифт от скуки ходил сам по себе. Алиса потеребила лямку сумочки, постучала по столу пальцами, потом поднялась (сумочка так и осталась лежать на столе) и прошлась по пустому залу — сначала к барной стойке, потом обратно к столику, потом к роялю, накрытому привычным белым полотном.

Эти бесцельные блуждания оживили сонный атриум. Замерцали горящие через один торшеры. Вид за окном на мгновение подёрнулся серой пеленой и вновь просветлел. Выглянуло запаздывающее солнце. Поднялся колючий сквозняк, непонятно откуда взявшийся, ведь все двери были закрыты, однако тени не преминули воспользоваться поводом и принялись раскачиваться по полу и стенам в такт неслышной мелодии. Рояль всё так же застилала белая простыня.

Стало холодно, и оттого ещё более неуютно. За окном опять стемнело, словно за проведенное в ожидании официанта время стало садиться солнце.

Алиса забрала оставленную на столике сумочку, однако возвращаться в номер не торопилась. Она направилась к регистратуре, где обычно дежурил кто-нибудь из персонала. Оказалось, что и эта стойка пуста. У регистратуры, впрочем, слышался шум усиливающегося дождя. Алиса постояла несколько минут напротив входной двери, постоянно поправляя висящую на плече сумку. Выходить из гостиницы в такую погоду казалось затеей безумной и бессмысленной — равносильной тому, чтобы отправиться в плавание в самый разгар шторма.

Что-то промелькнуло в одном из окон, пронеслась, страшно искажаясь на изломах стен, тень, и Алиса подошла ближе к окну. Но едва темнота коснулась её ног, как в груди разлился страшный холод, и, вздрогнув, Алиса бросилась к лифтовой площадке, прочь от окон и дверей. Остановилась она только напротив часов над лифтами, упрямо продолжающих отсчитывать время, до которого в гостинице теперь никому не было дела.

Подняться наверх. Дойти до номера. Запереть за собой дверь.

Алиса вспомнила о сломанных часах в спальне. Провести в номере весь день было безжалостным наказанием — заключением в одиночной камере, где теряешь счёт часам.

Она обернулась и посмотрела вглубь атриума.

Ресторан по-прежнему выглядел так, словно за минувшую ночь из гостиницы съехали все постояльцы. Бородатый художник, нетрезвый банкир, старик с растерзанной книгой — все они сбежали с замерзающего острова, пока Алиса спала. А прилагающийся к любой гостиницей персонал — одинаковые официанты, умеющие бесшумно скользить между столами, бармен, вечно протирающий чистые до блеска стаканы, гнусавый управляющий с зализанными волосами — исчезли в тот самый миг, когда паром скрылся из виду, или же обернулись (у Алисы от ужаса перехватило дыхание) тенями.

За окном что-то блеснуло. Молния? Но громовых раскатов не было, как и дождя. Алиса медленно, в страхе нарушить установившуюся в атриуме тишину, хрупкий баланс темноты, пустоты и света, подошла к своему покинутому столику, где ещё оставались следы её недолгого присутствия — сдвинутая скатерть, стоящий под неправильным углом стул, отбрасывающая неправильную тень пустая ваза, — и направилась дальше, к роялю, к окну.

Поначалу она ничего не могла разглядеть.

Остров сгинул в потоках ливня и ненастном тумане, а отражения в стёклах — переливающиеся короны старых торшеров, лакированное бедро рояля, с которого призывно спадал белый балдахин, и её собственная фигура, расплывчатая, похожая на призрака, проявившегося в ряби на воде — не давали как следует вглядеться в пасмурные сумерки, мешали глазам. Спустя минуту Алиса научилась не замечать навязчивые отражения — вид за окном стал внушительнее и темнее, обнаружив внезапно глубину и объём. Теперь уже сквозь темень проступали не отблески жёлтого света, а кроны измученных ветром деревьев, похожие на обрывки материи, бьющиеся на ветру. Вскоре появилась и дорожка, уводящая взгляд к огромному чёрному океану, который сливался с бесцветным небом, нависая над жалкой гостиницей, как девятый вал. И чем больше открывалось в окне её взгляду, тем сильнее становился холод в груди.

Однако уйти Алиса не могла.

Что-то притягивало её, гипнотизировало — какое-то едва заметное движение, торопливая тень, чуть обозначившийся отблеск, — и Алиса вглядывалась в мрак.

С каждой минутой вид за окном приобретал всё больше деталей, восставал из пустоты. Вскоре Алиса могла уже различить небо, чёрное, как океан, с редкой полоской туч — там, где хватало глаз, чтобы различить их в нависающей над островом темноте, — движущихся, постоянно меняя форму, в мощных воздушных потоках.

Но это было не то. Всё не то. Что-то иное притягивало и пугало её одновременно, упорно ускользая от взгляда. Алиса закрыла на несколько секунд глаза и, задержав дыхание — как если бы это помогало видеть лучше — всмотрелась вновь.

И тогда она увидела. Темнота была живой.

На дорожке под окнами, у сломанных пальм, у разбитых кадок, у декоративных скамеек, у выключенных фонарей двигались, покачиваясь, вздрагивая, растворяясь в воздухе и возникая вновь, сотни, тысячи чёрных теней. Темнота почти полностью скрывала их, и лишь их движения — стремительные и медленные — вызывали едва ощутимые колебания воздуха, возмущение окружающего пространства, и Алиса научилась их видеть — краем глаза, как призраков, которые упорно пытаются скрыться от взора, но в то же время не оставляют тебя ни на мгновение.

Руки Алисы обледенели. Теней с каждым мгновением становилось всё больше — пасмурный мрак уже не мог спрятать их от глаз. Тени обступали тонущую во тьме гостиницу. У них не было ни лиц, ни даже устойчивых очертаний — силуэты их часто дрожали, постоянно меняя форму, соединялись друг с другом и разделялись вновь, распадаясь на десятки новых теней, которые подбирались всё ближе к окну, к Алисе.

Свет в атриуме затихал. Темнота скапливалась на потолке и стенах, тени от столов и даже от задрапированного рояля бесцеремонно вылезали наружу, как уродливые эфемерные конечности — освобождались от участи безвольных отражений и жадно тянулись к редкому свету.

Алису бил озноб. Она попятилась от окна, оступилась и упала. На мгновение её накрыла темнота. Ничего больше не было. Весь остров сгинул во тьме, лишившись прав на существование, как что-то противоестественное и ненужное — клочок искусственной суши неправильной формы посреди чёрного, словно одна необъятная тень, океана. Алиса вскрикнула. Ей в ответ вдруг забрезжил слабый огонёк, очертивший где-то вдали, через пропасть, плотно сомкнутые блестящие двери лифтов и циферблат настенных часов, которые с отчаянной, как последний крик, надеждой говорили о том, что время ещё осталось.

Темнота понемногу рассеялась. Проявились, как из небытия, угловатые очертания столов и стульев, засветились торшеры, выстроившись в мерцающую дорожку до лифтов, и даже барная стойка, за которой теневой бармен меланхолично протирал невидимые бокалы, уверенно выступила из темноты.

Но за окнами ещё бушевал пасмурный сумрак, прячущий в себе тысячи теней, ожидающих своего часа.

* * *

В номере Алисе не стало спокойнее. Она была уверена, что осталась в гостинице одна. Она опустила жалюзи на окнах, чтобы не видеть чёрной пустоты, поглотившей остров, и включила все лампы, — даже тусклый ночничок на тумбочке у кровати, — однако света всё равно не хватало. Алиса попыталась заснуть — забыться в надежде, что происходящее окажется кошмарным сном, — но ей лишь приснился новый кошмар, одиночество посреди ледяного океана, и когда она проснулась, её бил озноб.

Алиса натянула на плечи шерстяную шаль и расхаживала по комнате, как если бы с нетерпением ожидала чего-то, хотя и понимала, что ничего теперь уже не может произойти. Работающих часов в номере не было, да и чувство времени невосполнимо утратилось после дневного сна и противоестественного холода, словно самого времени теперь не существовало, и Алиса осталась одна посреди затухающих источников света, где прошлое похоже на вымысел, а будущее — на сон. Она не могла поверить, что когда-то ждала парома — ведь паромы не ходят к островам, которых нет.

Озноб понемногу прошёл. Света ото всех ламп теперь лишь едва хватало на то, чтобы очертить мёртвые часы на стене, неубранную кровать и старый телефонный аппарат с неровно лежащей на рычагах трубкой. Всё остальное потускнело и подёрнулось дымкой вроде той, которая застилает глаза, когда теряешь зрение. Не оставалось сомнений, что вскоре последние искорки света растают в темноте, а вместе с ними сгинет и сама Алиса — как чьё-то погасшее воспоминание.

Но она уже не боялась. Она улыбнулась, как улыбаются чему-то неизбежному, с чем давно перестал бороться, и — в этот момент зазвонил телефон.

Алиса уставилась на аппарат.

В первую секунду она даже не могла поверить, что это действительно звонит её телефон — звук был сдавленным, приглушённым и будто бы доносился из-за стены, из соседнего номера. Лишь уверенность в том, что ничего, кроме последних островков света, уже не осталось, что всё остальное давно растворилось во мраке, сгинуло в тропической депрессии, заставило Алису прислушаться.

Телефон зазвонил настойчивее и громче, и даже трубка, казалось, чуть сдвинулась на рычагах. Алиса стояла, не двигаясь. Это мог быть тот самый звонок, которого она ждала последние дни, но какое-то гнетущее чувство не давало этому поверить.

Тот самый звонок.

Телефон истошно вопил.

Алиса сделала шаг к тумбочке, превозмогая сковывающее её оцепенение, и потянулась к аппарату. Убранство в комнате стало отчётливее и яснее, загорелся ярче свет. Алиса подняла трубку и, вздохнув, произнесла:

— Я слушаю.

Ей ответили не сразу.

— …связь! — донёсся искажённый, неузнаваемый голос. — Я… уже очень…

— Я слушаю! — закричала Алиса, прижимая трубку к уху трясущейся рукой. — Здесь помехи! Я…

— …из-за того, что… — проскрежетало в трубке; голос стал почти металлическим, распадаясь на высокочастотный звон и треск помех. — …ждать!

— Я почти ничего не слышу! — простонала Алиса перед тем, как голос окончательно накрыло волной помех.

Алиса вслушивалась в шорох, но связь оборвалась. На секунду Алисе показалось, что бессвязные, искажённые тьмой и расстоянием слова только послышались ей, но тепло в груди подсказывало, что это был именно его голос, что это он, пусть и на несколько секунд наконец пробился к ней.

Алиса положила трубку на рычаги — аккуратно и медленно, ведь теперь она снова ждала звонка, — подошла к окну и подняла жалюзи.

* * *

Остров, пронизанный темнотой, был неузнаваем. Деревья, изящные осветительные устройства, которые теперь, с высоты, стали похожи на изогнутые ураганным ветром сваи, тонкие петляющие дорожки — всё это было страшно перепутано и переставлено, как если бы пелена сумрака преобразила до неузнаваемости весь остров, и даже дорожки, выводившие раньше к пристани, стали вести лишь в пасмурную темноту.

Или обратно к гостинице.

Телефон молчал.

Тонкая багровая полоса у горизонта выдавала то, что начинался закат.

Алиса отошла от окна и, присев у тумбочки, набрала номер. Ей ответил шум помех. Она набрала номер снова. Дождь забарабанил в окно — звуки вернулись. Но телефон по-прежнему не отвечал.

Алиса закрыла лицо. Рёв ливня, клёкот воды, стекающей по стенам, раздражал. Но нужно было ждать.

Он должен перезвонить.

Алиса сидела у аппарата, готовая в любую секунду схватить лежащую на рычагах трубку, а надрывный ветер и ливень пытались пробиться в её тусклую комнатку, захватить крохотный островок света, в котором она ютилась.

Мрак тонкой пеленой оседал на стенах. Телефон молчал.

Алиса подняла трубку, которая тут же зашипела — как холодный воздух, бьющий из пробитых труб.

Она вернулась к окну и опять вспомнила о том, как гуляла по острову раньше и как теперь, чтобы не заблудиться среди изменчивых теней, ей придётся изучать все тропинки снова, ведь в противном случае она не сможет выбраться к берегу, где уже скоро — так скоро, что она всем телом чувствовала, как истекают последние секунды — её будет ждать паром.

Телефон зазвонил.

Алиса рванулась к аппарату, схватила трубку. Трубка предательски выскользнула из руки. Алиса подхватила её за провод с пола, крикнула «алло», прижав трубку до боли к уху, и услышала лишь собственный голос, который электрическое эхо повторило сквозь пелену помех.

— Ты меня слышишь? — простонала Алиса и с хрипом втянула в себя воздух. — Я не уверена. Я не знаю. Но если вдруг ты…

Ей вторило эхо.

— Я… — начала Алиса и, услышав вместо ответа, как голос её пугающе преломляется в шуме помех, бросила трубку.

— Я не могу так больше, — сказала Алиса, уставившись в тёмный пол.

Трубка, свесившись на скрученном проводе, — как отломанная, дрожащая на одних жилах конечность — захрипела в ответ.

— Хватит! — крикнула Алиса, и ей показалось, что из трубки послышался обескровленный голос, и голос этот монотонно повторил:

— Хватит.

Сердце Алисы сжалось от испуга, а холод вновь впился иглами под кожу. Она вскочила с кровати. В окне невозмутимо отражалась комната — кровать с опрокинутым на пол одеялом, телефон, тумбочка и она сама, в помятом платье, со спутанными волосами. Но даже в отражениях что-то было неправильно; комната в окне казалась другой. Угрожающе надвигались на Алису сходящиеся трапецией стены, нависал пустой потолок, сквозь который просвечивала холодная тьма, и телефон на тумбочке — с аккуратно положенной на рычаги трубкой — вновь ждал звонка.

— Не надо! — простонала Алиса.

Отражение Алисы в окне было спокойно и мертво, как восковая фигура.

— Я не хочу, — прошептала Алиса и попятилась к двери в коридор.

Отражения тускнели с каждым мгновением, пропуская сквозь себя темноту ненастного заката, и лишь Алиса, запертая внутри тесной оконной рамы, изменившаяся и чужая — словно силуэт совершенно другой женщины проступал на фоне грозы — оставалась пугающе чёткой. Медлительно, как бы нехотя, как бы постепенно обретая собственную жизнь, отражение повторяло за Алисой её движения — взмах руки, поворот головы, судорожный вздох, от которого вздрагивает, как при рыданиях, грудная клетка.

— Оставьте меня! — крикнула Алиса. — Я больше…

Темнота, расправившись с отражением комнаты в окне, принялась за неё.

— Я больше не могу…

Алиса в окне уже превратилась в спокойную и холодную тень, которая отрешённо пошла навстречу грозе — к тысячам других теней, ожидающих её во мраке.

— Оставьте меня! Прекратите!

Алиса лихорадочно дёрнула за ручку двери, но ничего не произошло. Замок раздражённо клацал, дверь покачивалась, но не открывалась.

Холод коснулся плеч и шеи Алисы. Подступил к горлу комок. Алиса с силой повернула вниз ручку, вывернув тугую конечность непокорному механизму, ударила в дверь плечом и — вывалилась в коридор.

В коридоре оказалось людно.

Открывались двери, слышались спокойные умиротворённые голоса, неторопливые шаги и шелест одежды. Невысокий мужчина в вечернем костюме с огромной, как у клоуна, бабочкой, вышел из соседнего номера, смахнул с рукава невидимую пылинку и, поприветствовав Алису подчёркнуто медленным кивком головы — как в немых фильмах, где движения заменяют слова, — устремился к лифтам.

Алиса стояла, часто вздыхая. Все в коридоре здоровались с ней без слов. Кто-то — учтивым кивком головы, а кто-то — приподнимая руку с раскрытой ладонью, так неопределённо и неторопливо, что жест этот вполне мог бы сгодиться и для приветствия, и для прощания. Алиса хотела спросить, что произошло и куда все идут, откуда в этой гостинице, чёрт подери, взялось столько людей (она не видела ни одного знакомого лица), однако говорить всё ещё было тяжело.

Когда дыхание у неё восстановилось, и очередной незнакомый мужчина, разодетый, как на званое торжество, прошёл мимо, она не удержалась и спросила:

— Который сейчас час?

Модный мужчина в ответ натянуто улыбнулся, отодвинул пальцем накрахмаленную манжету и подслеповато сощурился, вглядываясь в циферблат часов.

— Без пятнадцати шесть, — ответил он и, не дожидаясь благодарности, коснулся двумя пальцами воображаемого головного убора и зашагал к лифтам.

Людей в коридоре не становилось меньше, и всё вокруг по-прежнему происходило подчёркнуто медленно — будь то чья-то вальяжная походка в неудобном костюме, какие-то лишние движения рук, как у эпилептиков, потерявших власть над собственным телом, ненужные кивки и улыбки. В то же время это сплоченное движение в сторону лифтов было на удивление заразительным, и Алиса сама, после очередного бессловесного приветствия, потянулась вместе с остальными к лифтовой площадке. Уже миновав парочку соседних номеров, она вспомнила, что на ней мятое, ужасно выглядящее платье.

Алиса вернулась к своему номеру, набрала побольше воздуха в грудь, как если бы собиралась открыть проход в безвоздушное пространство, и толкнула дверь рукой.

Горел яркий свет — все лампы работали, — и из-за этого воздух в комнате казался наэлектризованным. У Алисы даже разболелся левый глаз, и она поморщилась, прикрыв его ладонью. В окно не получалось разглядеть ничего, кроме привычных уже отражений — стен, кровати, тумбочки, потолка, — и лишь по приглушённому, идущему на спад шуму дождя было понятно, что за пределами гостиницы есть ещё что-то, кроме темноты и отблесков искусственного света.

* * *

К ужину Алиса надела длинное чёрное платье.

Она долго перебирала гардероб, но не нашла ничего более подходящего, а чёрное платье хоть и соответствовало вечеру — если судить по всем этим фракам, огромным бабочкам и накрахмаленным манжетам, — но всё же непонятно её смущало.

В платье было некомфортно. Алиса чувствовала себя неловко. В лифте, столкнувшись с опаздывающим, как и она, на праздник мужчиной, Алиса прикрыла грудной вырез ладонью. Ожерелья не хватало. Она забыла взять с собой на остров ожерелье. К тому же она никогда не думала, что будет выходить в этом платье одна. Одиночество было подобно холоду, от которого ломит пальцы. Алисе даже показалось, что дыхание её вновь обращается в пар. Лифт остановился, мужчина приподнял руку с раскрытой ладонью — учтиво прощаясь, хотя лифт дальше не шёл, — и Алиса замешкалась, не решаясь выйти. Но бояться было совершенно нечего. Свет растопил темноту. На смену одиночеству пришёл праздник. Она теперь не одна. Она не одна. Шум из атриума слышался даже из закупоренного, как подводная капсула, лифте — когда тот ещё только подходил к первому этажу.

Алиса вышла на лифтовую площадку.

Первым делом она взглянула на настенные часы — половина седьмого, — а затем, прищуриваясь от яркого света (торшеры почему-то горели сильнее обычного), осмотрела зал. Бар сверкал — хрустальные ёмкости разных форм и размеров переливались и играли разноцветными отблесками, как драгоценности, как кристаллы в кварцевой пещере, словно все эти рюмки и бокалы, фужеры и кружки поставили на стойке нарочно, чтобы притягивать взгляд. Тапёр сидел за роялем и увлеченно наигрывал что-то сумбурное и поспешное — то ли энергичный танец, то ли авангардный марш, — промахиваясь мимо клавиш и дёргая плечами, как на морозе. Все столики в ресторане оказались заняты — возможно, свободные места оставались на втором этаже, но подниматься наверх Алиса не собиралась, ведь света там обычно не хватало, и столы чёрным опахалами накрывала неизменная темнота.

Алиса прошла вглубь атриума, оглядываясь по сторонам. Посетители — все в выходном и чёрном, возникшие из ниоткуда, ещё вчера нигде, кроме чей-то фантазии не существовавшие — увлечённо беседовали за столиками, но прислушиваться к их разговорам не хотелось, а разномастные голоса их сливались в гул, почти такой же раздражающий, как игра тапёра на рояле.

Никто не танцевал.

Алиса направилась к бару, хотя за всем этим назойливым сверканием оттёртого до блеска хрусталя не могла даже разглядеть бармена.

— Добрый вечер!

Бармен, всё тот же, появился перед ней с пустым коктейльным бокалом и услужливой улыбкой. Алиса повернулась к нему и улыбнулась в ответ, но уголки её губ лишь едва заметно дрогнули.

— Как ваши дела? — спросил бармен, держа двумя пальцами переливающийся бокал.

— Немного устала, — призналась Алиса и посмотрела на тапёра, который на несколько секунд перестал играть, взяв драматичную паузу или задумавшись о чём-то, но теперь опять энергично замолотил по клавишам деревянными пальцами.

— Понимаю, — сказал бармен. — Вчера у нас так вообще была долгая ночка. Что будете пить?

Необходимость выбирать напиток вызвала у Алисы лёгкое замешательство.

— Могу порекомендовать наш новый фирменный, — пришёл ей на помощь бармен. — Очень приятный некрепкий коктейль. — Бармен приподнял над головой поблёскивающий бокал, делая вид, что рассматривает на свету несуществующие пятна. — Мы только вчера отработали рецепт. Уверен, вам понравится. К тому же первый будет за счёт…

— Давайте, — согласилась Алиса.

Бармен удовлетворённо кивнул, отступил от стойки, и его лицо тут же накрыла серая тень. От фальшивого света выкрученных на полную мощность торшеров побаливала голова.

— Уверен, сегодня будет интересно. Гостей соберётся ещё больше, чем вчера.

— А что была вчера? — спросила Алиса.

Бармен на секунду вышел из тени.

— Ну, вчера…

Он вдруг нахмурился, посмотрел в конец барной стойки, где всё было подёрнуто рябью, как мираж, и, торопливо извинившись, скрылся в темноте. Недосказанная фраза ещё секунду звенела в воздухе, а потом Алиса осталась одна. Она сидела за стойкой и потирала голые плечи. Ресторан был полон людей и света, но следить за посетителями, повторявшими, точно заведённые, одни и те же движения и слова, не слишком увлекало. Из-за чрезмерного освещения — торшеры сверкали так ярко, что их раскалённые плафоны грозились в любую секунду разлететься брызгами острого стекла — всё вокруг и правда походило на мираж. Алиса вдруг подумала, что совсем скоро, например, вот прямо сейчас — когда деревянный тапёр возьмёт очередной неверный аккорд, — атриум стремительной волной захлестнёт темнота.

На неё никто не смотрел. Бармен не появлялся.

— Добрый вечер! — послышалось дежурное приветствие, и на секунду Алиса решила, что бармен вновь здоровается с ней из темноты, как с новым гостем, запамятовав об их недавнем разговоре.

Она обернулась. Перед ней стоял художник — в толстом свитере и мятых заношенных брюках. Он виновато улыбался, смущаясь того, что не соблюдает вечерний дресс-код.

— Рад, что вы выбрались сегодня, — сказал художник и выразительно взглянул на свободный стул рядом с Алисой.

— Так много людей сегодня, — сказала Алиса.

Художник стоял, опираясь о спинку барного стула.

— Вчера было тоже, — сказал он. — Вы не против? — И показал кивком головы на стул.

Алиса не ответила. Она подумала, как это глупо — сидеть в одиночестве за барной стойкой, когда нет ни бармена, ни заказанного коктейля. Другие гости наверняка решат, что она ждёт кого-то, кто не захотел к ней прийти.

— Ждёте кого-то? — спросил художник.

— Я…

Было непонятно, стоит ли вообще отвечать. Алиса замялась, раздумывая, что бы сказать, и в этот момент наконец объявился теневой бармен. Он поставил перед Алисой коктейльный бокал с прозрачной жидкостью, пробормотал «ваш коктейль» или что-то в этом роде — из-за бренчания рояля Алиса его не расслышала — и, потешно склонив на бок голову, повернулся к художнику:

— Вам что-нибудь предложить?

— Да! — Художник решил не дожидаться разрешения и залез на стул. — Налей-ка мне… Хотя нет. — Художник мотнул головой. — Дай лучше барное меню.

— Секунду.

Алиса пригубила коктейль. Вкус — мягкий и сладковатый, с чуть различимым холодком, оседающим на нёбе. Алкоголь почти не чувствовался. Можно было подумать, что предусмотрительный бармен налил ей подслащенную воду с отдушкой из аниса.

Бармен тем временем протянул художнику лист из плотной жёлтой бумаги — винную карту, как он его называл.

— Новая редакция? — хмыкнул художник, забавно приподняв бровь. — Всего по одной позиции. Виски — одного вида. Коньяк — одного вида. Не говорите только, что запасы у вас кончаются.

— Закончилось кое-что, — признался бармен. — Могу вам сделать коктейль какой-нибудь. Например, наш новый фирменный…

Бармен показал на бокал перед Алисой, собираясь, видимо, отрекламировать новый напиток, но художник его перебил:

— Нет уж. Давайте виски…

Художник уткнулся в меню, решив, наверное, пошутить, что якобы выбирает, какой именно, однако бармен не дождался завершения шутки и снял с полки наполовину пустую бутылку.

— Да-да, — сказал художник. — Именно то, что я хотел.

Бармен вытащил из-под стойки широкий гранёный стакан, плеснул в него виски на глаз и сказал:

— Ваш виски.

— Мой виски… — задумчиво проговорил художник, поднял стакан и повертел его в руках. — Ну что ж… — Художник повернулся к Алисе. — За встречу?

Тост и правда прозвучал как вопрос; Алиса улыбнулась, порываясь сказать — да, давайте, — но потом сообразила, что нужно просто поднять свой бокал, подняла бокал, вздохнула, лицо художника на секунду скрыла промелькнувшая тень, Алиса смутилась и вместо того, чтобы повторить предложенный тост, нахмурилась и замерла с бокалом в руке.

— Что-то не так? — спросил художник.

— Как вам виски? — неожиданно встрял бармен, решив зачем-то помешать их не успевшей завязаться беседе.

— Виски как виски, — ответил художник, хотя не сделал ни глотка.

— Всё отлично, — сказала Алиса. — За встречу! — и пригубила коктейль.

Художник наконец попробовал виски.

— Жаль, что вас не было вчера, — сказал он, поморщившись; виски явно не слишком пришёлся ему по вкусу. — Было довольно весело, — продолжал художник. — Бар работал до утра. Хотя и сегодня, как я понимаю, будет не…

— Мне не здоровилось, — сказала Алиса.

— Но сегодня вам лучше? — Художник сделал ещё один неуверенный глоток. — Я на самом деле тоже чувствовал себя неважно, но это, наверное, из-за всей этой, так сказать, атмосферы и всеобщего уныния. Атмосферы всеобщего уныния, да. — Художник усмехнулся. — В таких случаях, мне кажется, совершенно не стоит сидеть одному в номере — становится только хуже, ведь заняться совершенно нечем, никаких развлечений, кроме мини-бара и… Собственно, на мини-баре можно остановиться. В общем, сплошная серость и хандра.

Алиса несколько раз коротко кивнула, соглашаясь. Художник не смотрел на неё, слепо уставившись в полки с полупустыми бутылками, и как будто разговаривал сам с собой.

— Я не уверена, — сказала Алиса, — я не уверена, что мне лучше. Просто… Наверное, вы правы, да. Всеобщее уныние — верно подмечено. Сегодня, кстати, во время завтрака…

— Вам что-нибудь ещё предложить? — вмешался бармен.

— Пока ничего, — сказала Алиса.

— Кстати, как вам коктейль? — Бармен не отставал. — Нравится?

— Очень мягкий. А что там?

— Секрет фирмы.

— А что вы пьёте? — спросил у Алисы художник.

— Новый фирменный, — ответил за Алису бармен.

— На основе белого рома, — сказал художник и ухмыльнулся, смерив бармена взглядом. — Ваш коллега был как-то посговорчивее.

— Эх, спалили! — деланно вздохнул бармен. — А вам что-нибудь ещё предложить?

Художник выдохнул, залпом осушил виски и, вытерев ладонью губы, со стуком поставил пустой стакан на стойку.

— Ещё этого, как вы его называете, виски.

— Минутку, — сказал бармен.

— А вы были сегодня на завтраке? — спросила Алиса, когда перед художником появился новый стакан.

— На завтраке? — удивился художник. — Да помилуйте, что вы! Я на обед-то опоздал — ещё немного, и пришлось бы довольствоваться чёрствым круассаном и остывшим чаем в номере. Всю ночь же не спал, тут не до завтраков. А что такое?

— Да нет, ничего, — Алиса опустила голову и покрутила коктейльный бокал вокруг за тонкую ножку.

— Знаете, что, — сказал художник; даже в тусклом свете ламп над барной стойкой было видно, как лицо его раскраснелось, — а давайте выпьем за сегодняшний вечер!

— За сегодняшний вечер, — послушно повторила Алиса, подняв бокал.

Художник пригубил виски и погримасничал так, словно глотнул жидкого мыла. Он отставил стакан и улыбнулся, хотя горечь выпитого напитка всё ещё отчётливо различалась в выражении его лица.

— Ваше платье восхитительно! — вдруг сказал художник. — Вы как королева тут, я серьёзно!

— Вы меня смущаете, — сказала Алиса, прикрыв ладонью вырез на груди.

Стало тише. Тапёр теперь играл неуверенно и медленно, как ученик, разучивающий аккорды; однако и музыка больше не досаждала.

— Не смущайтесь! — сказал художник. — Я на самом деле очень рад, что вы сегодня здесь. Теперь я уже не сомневаюсь, что вечер будет ещё интереснее, чем вчера.

Художник пригладил встопорщенную бороду на щёках, заглянул в стакан с виски, решая, пить или не пить, насупился и, вздохнув (не пить), вернул стакан на стойку.

— А что было прошлой ночью? — спросила Алиса.

— Музыка, танцы, хорошие напитки. Наверное, ничего особенного, но после всей этой серости и скуки даже простой вечер кажется чем-то необыкновенным. С другой стороны, как ещё… — Художник кашлянул и отпил из стакана, решив, что виски поспособствует красноречию. — Как ещё развлекать себя во время урагана? Да и меню тоже было неплохим. Ну, по местным меркам. Я даже поразился. Кстати, меню…

Художник всмотрелся в напряжённый сумрак за стойкой в поисках теневого бармена, но тот, как назло, исчез.

— Я вообще-то не голоден, но вам бы очень рекомендовал попробовать утиную грудку под брусничным соусом. Просто объедение. Как в лучших ресторанах. Если, конечно, сегодня у них то же самое меню. В противном случае было бы очень жаль, конечно. Очень жаль.

Алиса уже и забыла о том, что не ела весь день; чувство голода сменилось сонной усталостью и лёгким опьянением от недопитого коктейля, в котором по-прежнему не чувствовался алкоголь.

— Надо будет попробовать, — согласилась она.

— Попробуйте.

— Так что, — спросила Алиса, — музыка и танцы? Всю ночь?

— Всю ночь, да. Я, признаться, не такой уж любитель танцев, но изредка — почему бы и нет? Музыка, конечно, несколько необычная на мой вкус, с трудом, как говорится, подходит для танцев, но…

Тапёр, словно расслышав его критику, взял неожиданно пронзительную ноту.

— Достойного собеседника, правда, за всю ночь так и не нашлось, — пожаловался художник, прихлёбывая виски. — Все ведут себя так, будто снотворного объелись. Даже не знаю. Может, это снова погода так действует? Пасмурный сомнамбулизм. — Художник хихикнул, допил виски и странно замолчал, уставившись в пустой стакан, неожиданно израсходовав все темы для разговора.

— Я их вполне понимаю, — сказала Алиса.

Тапёр вновь ударил по клавишам.

— Где же этот чёртов бармен… — пробормотал художник.

Энтузиазм его и правда поугас; художник нервно пригладил бороду, а затем попробовал закрутить пустой стакан наподобие стеклянной юлы, но стакан выскользнул у него из руки и чуть не свалился за стойку.

— Как вам, кстати, этот новый фирменный? — спросил художник, придерживая двумя пальцами стакан на краю стойки. — По мне так несколько пустоват. Впрочем, вкусы…

— Несколько пустоват, — улыбнулась Алиса.

Тапёр опять перепутал клавиши, и Алиса поморщилась.

— Музыка сегодня на редкость… — начал художник, но не договорил.

За стойкой закопошились невнятные тени, и через секунду эта игра темноты и света оформилась в некое подобие человеческой фигуры.

— Ну наконец-то! — выдохнул художник. — Повтори-ка мне! — Он постучал стаканом по стойке. — А ещё, — художник взглянул на Алису, — утку под клюквенным соусом. Правильно ведь, как я понимаю?

— Давайте, — согласилась Алиса.

Бармен, не успевший полностью воплотиться из темноты, молчал.

— Всё это на мой счёт, — добавил художник.

— Зачем же? — запротестовала Алиса.

— Я настаиваю, — сказал художник.

Пианист с размаху ударил по клавишам.

— Сделайте мне такое одолжение. Мне будет приятно.

Алиса собиралась возразить, но не стала. В конце концов, какая разница. Если он сам хочет угостить. Она сделала глоток из бокала; коктейля теперь оставалось на самом донышке.

— Вам повторить? — спросил бармен.

— Повторите, — ответила после секундного раздумья Алиса.

— Понравилось?

— Нет, — сказала Алиса, и художник рассмеялся.

— Так, — буркнул бармен. — Значит, виски, фирменный и утку под клюквенным соусом?

— Сначала налейте напитки, — поспешил добавить художник, видно, почувствовав, что бармен намеревается снова на полчаса исчезнуть в укромной темноте.

— Разумеется, — ответил бармен и достал с полки бутылку.

Художник жадно схватил стакан, как только бармен закончил наливать, и сделал большой глоток уже без всяких тостов.

— А вам чем коктейль-то не угодил? — спросил бармен, повернувшись к Алисе. — Не хватает чего-то? Могу изменить пропорции.

— Не знаю, — сказала Алиса. — Пустоват.

— Может, что другое предложить?

— Как-то не тянет меня сегодня на эксперименты. Да и неплохой на самом деле коктейль. Вполне подходит для сегодняшнего вечера.

— Как скажете, — ответил бармен и скрылся в тени.

— Я вот думаю… — заговорил художник, но пианист опять нервно ударил по клавишам, и художник сбился. — Я вот думаю… — повторил он, озираясь по сторонам, ища потерянную мысль.

Пианист закончил, но не спешил подниматься. После громогласного завершения его игры у Алисы стоял звон в ушах.

— Непохоже, что сегодня будут танцы, — сказала она.

— Ну, ещё не вечер, — сказал художник, хотя уже близилась ночь.

Тапёр опустил крышку на клавиатуру рояля, отодвинул стул, встал и бесшумно удалился. Никто не аплодировал.

— Возможно, антракт. — Художник пригубил виски.

— Возможно, — согласилась Алиса.

Бармен принёс коктейль и после слов «ваш коктейль» привычно растворился во мраке. У Алисы возникло такое чувство, что кроме барной стойки, бокала с прозрачной жидкостью и художника, потягивающего мерзкий виски — и да, и её самой — ничего больше не существует. Весь этот ресторан, одинаковые посетители, напряжённое молчание и даже свет уводящих к лифтовой площадке торшеров — даже недавняя игра тапёра, необычно долго мучащего расстроенный рояль — лишь причудливый вымысел, заполняющий окружающую пустоту.

Коктейль был всё так же лёгок и пуст. Иногда у бара становилось темнее, как от порывов ветра, — темнота ложилась вокруг мягкими волнами, длинными неровными мазками, подчёркивая облекающий Алису свет. И она вновь ощущала холод — как прикосновение чьих-то ледяных рук, обнимающих её голые плечи.

— Вы знаете, — художник придумал наконец, о чём можно завязать разговор, — я ещё когда вас впервые увидел, то сразу подумал, что такая девушка никак не может быть одна. Даже тогда, за столиком, складывалось впечатление, что вы просто ждёте кого-то, что кто-то — непозволительно, прошу заметить — опаздывает на встречу.

Он замолчал, ожидая ответа, но Алисе не хотелось ему отвечать.

— Я, наверное, вмешиваюсь не в своё… — продолжил художник, осёкся, сделал вид, что закашлялся, прикрыв рот, и глотнул из стакана виски. — Я, наверное… — повторил он собственные слова и снова сбился. — Вы, наверное…

Его неловкие попытки завязать разговор вызывали у Алисы странную смесь жалости и раздражения. Она отвернулась, рассматривая брошенный тапёром рояль и отражение рояля в чёрном окне, пригубила коктейль — всё такой же пустой и почти безвкусный, — и ответила на незавершённый вопрос — да так, что удивилась собственным словам:

— Да, я одна.

Художник оживился:

— Вам, наверное, просто хотелось побыть одной, вдали, как говорится, от цивилизации? Вряд ли, конечно, это светопреставление соответствует вашим ожиданиям. Я и сам, по правде, хотел забраться куда-нибудь подальше, как говорят, на край земли, где, вы знаете, не было бы этих постоянных телефонных звонков и ненужных разговоров, ненужных людей и ненужных встреч. Я хотел поработать — в спокойствии, тишине, уединении, — но сейчас… да, я готов признать это… — художник отпил из стакана, — начинаю скучать по всему, от чего намеревался здесь на время спрятаться.

— Понимаю, — сказала Алиса.

— Впрочем, возможно, это всё из-за непогоды. Да, — художник утвердительно кивнул, — скорее всего, именно из-за непогоды. Было бы солнечно, работали бы пляжи, вряд ли бы мы сейчас вели такие, если можно так выразиться, экзистенциальные разговоры.

— Скорее всего.

— Непогода, так сказать, не способствует… — задумчиво проговорил художник и допил залпом виски.

Потянуло колючим холодом, Алиса поёжилась, повела рукой, натягивая на плечи несуществующую шаль и — обернулась. Посетители расходились — так же скучно и бесшумно, как сидели. Одинаковые люди в одинаковых нарядах медленно вставали из-за столиков, отодвигали без единого скрипа одинаковые стулья, и шли к лифтам с ничего не выражающими лицами.

Что-то сжалось у Алисы в груди. Она пригубила коктейль и повернулась к художнику.

— А вам никогда не кажется… — начала она; новый фирменный неожиданно стал горьким на вкус, — никогда не кажется, что всё вокруг какое-то ненастоящее, фальшивое? Как будто мы на самом деле совсем не здесь, а в каком-то другом месте?

— Сейчас кажется, — усмехнулся художник, хотя улыбка тут же сошла с его лица. — В каком-то другом месте? В каком именно? В каком месте вы бы хотели оказаться?

— Ещё виски? — неожиданно встрял объявившийся бармен.

Бармен так поторопился с вопросом, что успел проявиться из темноты лишь наполовину, и большую часть его фигуры скрывала щедрая тень.

— Позже, — скривился художник и отставил стакан.

Бармен промолчал.

— Так что? — спросил художник. — Где бы вы хотели сейчас оказаться?

— Не знаю, — ответила Алиса. — Знаю только, что сейчас я не там, где хотела бы быть.

— Я тоже, — сказал художник и потянулся к стакану, забыв о том, что виски весь вышел. — Впрочем, это, наверное, можно сказать обо всех здесь.

Художник потёр ладонью раскрасневшееся лицо и оценивающим взглядом смерил пустой стакан, который бармен так и оставил на стойке.

— Всё вокруг какое-то неправильное, — продолжала Алиса. Ей вдруг захотелось выговориться, и было уже совершенно неважно, что собеседник едва понимает, о чём она говорит. — Я не знаю, как объяснить это. Возможно, всё дело в погоде. Но дело в действительности не только в погоде.

— Да, — подтвердил художник, коснувшись пальцем стакана.

— Вот вы говорите — я одна. И я одна, но я не должна быть одна. И то, что всё так получилось, то, что всё так совпало — это не просто случайность. Это как приговор.

Художник нахмурился.

— Я не уверен, что понимаю, — проговорил он. — Кстати, а где бармен? Думаю, я был бы не прочь…

— Дело в том, что я больна, — прошептала Алиса.

— Что? — не расслышал художник.

— Я больна, — повторила Алиса.

Она осмотрелась. Никого поблизости не было. Даже бармен до сих пор не вернулся из закулисной темноты. Они остались одни во всём атриуме.

— У меня болезнь Крейтцфельда-Якоба.

— Что? — повторил художник, уставившись на Алису.

Пьяный румянец сошёл с его щёк.

— Это такое заболевание мозга, — объяснила Алиса. — Неизлечимое. Мне осталось не так много, — она судорожно вздохнула, допила коктейль и поморщилась так, словно осушила залпом стакан с дешёвым и горклым виски. — Я чувствую себя пока ещё неплохо. Пока ещё. Но времени у меня совсем не осталось. И это я тоже чувствую. Я…

— Мне очень жаль, — сказал художник.

— Не стоит, — сказала Алиса. — Я смирилась. Вернее… Конечно, нельзя с таким смириться. Просто… На многие вещи начинаешь смотреть по-другому. Ценить время. Наверное. Если мы вообще способны его ценить.

— Оказаться на этом острове для вас… — пробормотал художник. — Как я вас понимаю! Это невероятно жестоко. Как раз в то время, когда, извиняюсь за… — он вздохнул, — когда время для вас особенно важно…

— Дело даже не в этом, — качнула головой Алиса. — Этот остров был для меня очень важен. Я думала — здесь всё будет иначе. А теперь думаю, что и ураган здесь начался из-за меня.

Они замолчали. Бармен не появлялся. В атриуме стало темнее, но Алису больше не пугала темнота.

— Танцев сегодня не будет, — сказала Алиса.

— Вы хотели потанцевать? Но такая ерунда как отсутствие музыки вовсе не должна быть помехой! Ведь, как там писал один из великих, подлинная музыка — эта та, которая звучит у нас…

— Нет, — сказала Алиса. — Не думаю, что я хотела бы танцевать. По крайней мере, уже не хочу.

Напитки закончились, бармен не появлялся — а возможно, и вовсе исчез, отработав призрачную смену, — вечер подходил к концу, и было ясно, что никакой ночной программы уже не будет. Алиса подумала, что нужно просто встать, попрощаться и уйти. Ей было неловко после рассказанного, но уходить всё равно не хотелось.

Ещё не время.

— Вообще я была здесь раньше, — сказала Алиса. — Здесь, на этом острове. Это было очень давно, но я немного узнаю некоторые места. Это как вспышки памяти. Здесь и там. Что-то знакомое. Запахи, виды, старые подёрнутые пылью чувства. Но многое я не узнаю совершенно. Это и новое место для меня, и старое одновременно. Понимаете? Наверное, если бы я не поехала сюда, и кто-то попробовал бы внушить мне, что никакого острова на самом деле не существует — что это был просто сон, или фантазия, или забавный надуманный курорт из просмотренного фильма, который смешался у меня в голове с реальными воспоминаниями — то я бы, возможно… Нет, — Алиса посмотрела на художника, — я бы наверняка…

Торшеры замерцали, и по барной стойке заметались стремительные тени.

— Происходящее вовсе не кажется мне сном, — сказал художник. — По крайней мере, большую часть времени.

Он уже отчаялся получить новую порцию виски, перестал крутить в руках пустой стакан, и из-за этого даже немного протрезвел.

— А мне кажется, — возразила Алиса. — Как раз большую часть времени. Мы как будто посреди нигде. Вокруг то ли океан, то ли просто пустота. Когда я ещё выходила из гостиницы, то холод и ветер добавляли ощущения реальности, но сейчас, — Алиса показала на чёрное окно, — такое впечатление, что там и нет ничего, кроме отражений.

— Вы расстроены, — вздохнул художник. — Я понимаю. Но там, — он посмотрел в окно, сощурившись, высматривая что-то в наложенный неровными мазками (чёрное поверх серого) темноте, — там просто ураган.

— Просто ураган, — повторила Алиса.

Бармен, неожиданно вспомнивший о гостях, подошёл к стойке с пустым коктейльным бокалом.

— Уже закрываемся, — сообщил он. — Могу предложить по последнему напитку.

— А почему так рано? — недовольно пробурчал художник.

— Не могу знать, — безразлично ответил бармен. — Так мне сказали. Да и кроме вас, никого не осталось.

Он показательно обвёл рукой подразумеваемое пространство за спиной Алисы, приглашая оглянуться и проверить собственнолично, однако оглядываться не было никакого желания.

— Мне достаточно, — сказала Алиса.

— А мне плесни ещё этого, как вы его называете, виски, — сказал художник.

Говорил художник медленно, точно вспоминал на ходу нужные слова, и бармен взял бутылку ещё до того, как он закончил. Через несколько секунд перед художником уже стоял заполненный на два пальца стакан. Художник оживился.

Алиса встала со стула.

— Спасибо вам за… — начала она.

— А знаете что! — перебил её художник, поднимая стакан. — У меня есть одна идея. Замечательное, так сказать, завершение этого вечера.

* * *

Он был уже заметно пьян и шёл через силу, точно больной, с трудом передвигающий отяжелевшие ноги; но в то же время в походке его — по неестественной резкости, нерассчитанности движений — чувствовалась странная надрывная бодрость, словно художник толком и не понимал, что едва стоит на ногах.

— Это замечательная идея, — повторил он, когда они подходили к лифтам. — Раз уж вечер сегодня, так сказать, не…

Он не договорил, и Алисе послышался тонкий, как при контузии, звон, повисший в воздухе — наверное, из-за того, что не все слова, с которыми художник обычно расправлялся легко и проворно, нашли полагающееся им место. Вечер не задался? Не подменил собой ночь, как бывает со всеми этими праздниками, длящимися до рассвета?

— Отличный был вечер, — сказала Алиса. — Я не очень люблю, когда шумно и много людей, и из-за этого поначалу…

Она не договорила тоже, и художник молча кивнул головой — видно, принимая это как ответную с её стороны вежливость.

Подошёл лифт.

— И всё же я не понимаю, — сказала Алиса.

Они вошли в лифт, и художник уставился на подсвеченный циферблат, пытаясь то ли вспомнить, то ли разглядеть нужную кнопку.

— Что мы увидим в такую темень? Может, лучше завтра утром или после обеда? А так мы…

Художник удовлетворённо хмыкнул и ткнул пальцем в кнопку четвёртого этажа.

— Отлично, — пробурчал он себе под нос.

— Что мы там увидим? — повторила Алиса.

— О! — спохватился художник и обернулся. — Ну, что вы! Уверен, как раз всё должно быть отлично видно. Лучше, чем когда-либо. И мы с вами уже через минуту в этом убедимся. Ведь ночь, как говорится, хоть и темна, но темнота не только скрывает видимое, но и зачастую, как говорится… — художник резко замолк, вылупил глаза, сдерживая кашель или икоту, и шумно выдохнул, — открывает глаза.

Он снова вымучивал цитаты.

— Я не понимаю, — сказала Алиса.

Темнота открывает глаза. Лифт остановился.

— Прошу! — Художник взмахнул рукой.

На этаже было сумрачно и пустынно. Длинный коридор заканчивался с обеих сторон темнотой. Алисе захотелось поскорее вернуться в номер, закрыться на замок, включить в комнатах весь свет и дождаться рассвета.

— Может, лучше утром?

Она не понимала, как вообще дала себя уговорить на это полуночное приключение. Чёртов новый фирменный. Запутывает мысли.

— Утром? — лениво повторил художник и причмокнул, пробуя слово на вкус. — Утром… Можно и утром, площадка открыта всегда, но поверьте — ночь вовсе не помеха. Утром это будет как… — художник поморщился, пытаясь выдумать эффектное сравнение, — как пытаться рассмотреть звёзды при свете солнца.

— Да причём тут звёзды?

Они ещё не ушли с лифтовой площадки, как если бы ждали, когда воображение дорисует гостиничный этаж — коридор, двери, потолочные лампы и колышущиеся на стенах тени.

— Как же причём! — всплеснул руками художник. — Свет! — выдал он с пафосом, точно разгадку для ребуса. — Там же весь берег усыпан огнями! Самое-то и удивительное, что даже в пасмурную погоду материк видно гораздо лучше ночью. Именно так! К тому же ночь эта не такая уж и пасмурная, не такая глухая, как все эти предыдущие ночи. — Художник поморщился; слова горчили. — Насколько я могу судить.

Он страшно ссутулился и сонно покачивал головой, ожидая чего-то.

— Тогда ведите, — сдалась Алиса. — Правда, недолго. Я…

— Я — вперёд! — гаркнул художник, ткнул в потолок указательным пальцем и заковылял навстречу темноте.

Из коридора тянуло холодом.

— Вы точно помните, где это находится? — спросила Алиса. — Не хотелось бы плутать здесь полночи.

— Сотню раз… — пробормотал художник, задумался и почесал заросший подбородок. — Сотню раз был там! — повторил он громче и обернулся, ноги заплетались, его сносило к левой стене. — Могу хоть с закрытыми глазами! — И тут же споткнулся, но не упал, а лишь страдальчески припал к стене плечом и, деланно вздохнув, притворился, что встал для передышки.

— Всё в порядке?

— Ещё немного. Тут… через несколько…

Не найдя нужного слова, художник показал в темноту впереди. Голые плечи Алисы покалывало от холода.

— Вы знаете, — начала она, — я всё же не уверена, что стоит это делать именно сегодня. Все мы немного… устали. Я и сама… Может, лучше в следующий раз? Утром, вечером — как хотите?

— Шутите? — Художник оттолкнулся от стены.

Он покачнулся, но быстро восстановил равновесие и уверенно зашагал вперёд, расправив плечи.

— Мы почти уже там! Отступать, как говорится, поздно.

Алиса поплелась за ним.

Вскоре художник и правда остановился рядом с ничем не примечательной на вид дверью. Дверь выглядела так же, как и другие двери. Правда, как подметила секунду спустя Алиса, на ней не было блестящей номерной таблички. У Алисы мелькнула мысль, что отсутствие примет в данном случае — самая надёжная примета. Художник схватился за дверную ручку.

— Это она? — спросила Алиса.

Художник кивнул, расплывшись в улыбке.

— Тайный проход, — сказала Алиса. — Настоящий тайный проход. Если не знаешь, то никогда не догадаешься.

— Верно подмечено! Тайный проход! Секретный ход! Кроличья нора, если хотите!

И художник распахнул перед Алисой дверь.

Алиса замешкалась, но не успела даже ничего сказать — художник вспомнил о том, что играет роль поводыря и первым ступил в темноту. Алиса последовала за ним.

— Здесь темно, — пожаловалась она.

— Вчера было светлее. Видимо, лампы. — Художник завертел головой, пытаясь высмотреть что-то впотьмах. — Перегорели.

Они шли на ощупь, от сумрака Алису бил озноб, и она вздрагивала при каждом вздохе, но просить повернуть назад не стала, как будто понимала, что пути назад уже нет. Художник и сам казался растерянным. Он покачивался из стороны в сторону, то ли из-за выпитого, то ли из-за того, что изучал таким странным способом выплывающие из пустоты стены. Алиса не сомневалась, что он снова ищет тайный проход.

Коридор сделал неожиданный поворот — они чуть не уткнулись в чёрную стену. Потом темнота прояснилась.

— Да, всё верно, — произнёс художник, отвечая на чей-то невысказанный вопрос.

— Далеко нам ещё? — простонала Алиса. — Вы же говорили, что близко! Не хватало ещё тут потеряться!

— Почти уже там! — выдал художник. — Ещё немного. Это ведь тайный… — Художник сделал неверный шаг и споткнулся, но вновь умудрился не упасть, а лишь отшатнулся влево — как при качке на корабле. —Тайный проход! — продолжил он невозмутимо. — А тайный проход и не может быть слишком коротким. Ведь это противоречит самой сущности, — художник оглянулся с самодовольной улыбкой, которая тут же сошла с его лица, когда он понял, что не может толком разглядеть Алису — её всё ещё скрывала преследующая их темнота, — самой сущности тайных проходов.

Алиса собиралась ответить — неважно что, лишь бы услышать собственный голос, — но дыхание у неё перехватило. В коридоре стало светлее, но холод и тьма ещё сковывали движения.

Ссутуленная фигура художника необъяснимо тускнела — он рассеивался на свету, подобно заблудшей тени. Алиса видела лишь его раскачивающийся из стороны в сторону, словно у игрушечного болванчика, затылок и сведённые вместе плечи, как на беспощадном морозе, когда невозможно выпрямить грудь. Художник шёл не быстрее и не медленнее, чем Алиса, но всё же непонятно отдалялся. Казалось, ещё несколько шагов, и он полностью исчезнет — не будет ни его шаркающих ботинок, ни ритмично качающегося затылка, — а Алиса поймёт, что была всё это время совершенно одна.

— Вот мы уже… — пробормотал художник, опережая собственный шаг. — Почти, — поправился он и для верности повторил: — Почти.

Эти слова вовсе не сделали его присутствие более явным — они звучали так же, как звучат вызванные из памяти фразы, которые запомнились дословно, вплоть до тембра чужого голоса.

— Постойте! — взмолилась Алиса. — Мне нехорошо! Давайте вернёмся! Куда мы вообще идём?

— Как же? — Художник на мгновение рассеялся в темноте, но тут же возник вновь и, повернувшись к Алисе, ударил в стену ладонью. — Мы идём к маяку!

Стена задрожала, покачнулась — так бывает в последнюю секунду перед обмороком, когда вместе с равновесием утрачивается плотность окружающего пространства — и, ослепив Алису тонкой полоской света, превратилась в распахнутую дверь.

— Прошу! — гаркнул художник, самодовольно улыбаясь, — и снова первый, как подобает поводырю, вышел на свет.

Они оказались на лестнице, где света уже хватало, однако запах сырости и гнили выдавал то, что люди здесь бывают нечасто. Свет потолочных ламп казался чересчур ярким для места, где никого не ждут. Алиса подумала, что кто-то — перед тем, как все эти лестничные пролёты решили спрятать от глаз — просто забыл выключить лампы.

Она посмотрела наверх, пытаясь понять, насколько мучительным будет восхождение. Художник, впрочем, не утруждал себя счётом.

— Вверх! — почти выкрикнул он и ткнул пальцем в подразумеваемый потолок.

— Сколько же здесь подниматься? — спросила Алиса. — Только не говорите, что мы почти уже там. Это не тянет даже на скверную шутку.

— Несколько этажей, — подёрнул плечами художник. — Я, признаться, никогда толком не считал.

— И как я согласилась на это!

— Да ладно! Какой был бы смысл во всей этой затее, если бы вид оттуда не слишком отличался от того, который вы можете наблюдать из своего, — художник икнул, — окна?

— Я вообще не уверена, что в этой затее был какой-то смысл.

— О, зря вы так! Впрочем, не сомневаюсь, что, как только вы там окажетесь…

Художник шагал уже увереннее — возможно, потому что крепко хватался за перила, — и затылок его теперь покачивался вверх и вниз, реже, но резче, сменив амплитуду вместе с направлением пути. Алиса не отставала, хотя от подъёма по высоким ступеням побаливали ноги.

Впрочем, первым остановился художник.

Спустя несколько пролётов он замер так, словно его разбил паралич, и несколько секунд стоял, глядя на ступеньки перед собой, сгорбившись и обессиленно свесив голову.

— Почти уже там? — усмехнулась Алиса.

Вместо ответа художник запрокинул голову и, сощурив чёрные уставшие глаза, всмотрелся в темень, которая необъяснимым образом собиралась над головой.

— Это выше… — почти неслышно пробормотал он.

— Что? — не поняла Алиса.

— Это, возможно, просто так кажется. Просто я…

— О чём вы? — нахмурилась Алиса.

Но художник разговаривал сам с собой.

— Видимо, я просто иду медленнее, чем обычно, — пробурчал он себе под нос и, мотнув головой, прогнав пьяный сумрак, дёрнулся вперёд, к раскроенному потолку, сквозь который сияла холодная ночь, но забыл ухватиться за перила и опасно покачнулся.

— Эй, осторожнее! — крикнула Алиса.

Художник устоял на ногах, привалившись к стене, однако соскользнул на одну ступеньку и вздрогнул, как от боли.

— Давайте назад! — взмолилась Алиса и невольно посмотрела вниз.

Художник покосился на неё, кашлянул, прочистив горло перед тем, как выдать очередную неуместную цитату, но неожиданно передумал и молча зашагал вперёд.

— Стойте! — окликнула его Алиса, но ответом ей был лишь сердитый взмах руки.

Алиса послушно поплелась вслед за ним.

Темнело, покалывание холода на коже усиливалось, будто с каждым шагом они и правда приближались не к вершине похожей на маяк башни, а к чёрному небу без звёзд.

— Так…

Художник снова остановился. Он ошалело озирался, видимо, окончательно заблудившись.

— Но не могли же мы пройти мимо? Нет! Конечно же, нет!

Он крякнул, изобразив смешок, и прижал ладонь ко лбу.

— Надо просто идти вверх. Ещё немного. Просто вверх.

— Вы хоть помните, какой это этаж? Вы когда были-то там последний раз?

Художник поражённо уставился на Алису. Казалось, он совершенно забыл о ней, пока поднимался.

— Вчера… — выдавил он наконец. — Да, да, — художник нахмурился, вспоминая, — именно что вчера! Время последнее время… — Художник опять икнул. — Последние дни так похожи, что я… И ещё здесь не было так…

— Всё! — оборвала его Алиса. — Я ухожу! Вы еле на ногах стоите, да и я… — Она вздохнула и облокотилась на перила, у неё тоже заканчивались силы. — Можете идти дальше сами, если хотите, а я…

— Но это ведь точно здесь, — удивлённо проговорил художник. — Вы извините, я… — Он потёр ладонью раскрасневшееся лицо и стал разглаживать взъерошенную бороду, хотя из-за этого клоки волос топорщились только сильнее. — Я несколько утомился сегодня. Но не можем же мы повернуть назад, когда почти уже пришли? Поэтому давайте. Давайте ещё немного. А потом я провожу вас.

Алиса молча согласилась, и они продолжили подъём. Она уже не смотрела наверх, а лишь считала шаги, устало хватаясь за перила. Когда ей вновь захотелось окликнуть своего спутника и потребовать спуститься вниз, прекратить этот подъём в разверзшуюся над головой ночь, художник остановился.

Тьма, сгущавшаяся над ними, оказалась чёрным потолком. В пыльном свету поблёскивала массивная железная дверь.

— Вот! — оживился художник. — Я же говорил! А вы хотели…

Алиса устало вздохнула в ответ. Она подумала, что проход на смотровую площадку наверняка закрыт, и это окажется логичным завершением их мучительного путешествия.

Но художник толчком распахнул дверь.

— Прошу! — с гордостью выпалил он.

Они оказались в небольшой комнатке, где пахло плесенью, а от чёрного, как на лестничной клетке, потолка тянуло холодом, от которого ломило кости. Лампы не горели, и художник шарил по стенам в поисках рубильника, но Алиса отлично всё видела — потолочные своды, неопределённое устройство (возможно, телескоп), прикрытое, как и рояль, белым покрывалом на время бездействия, стул в самом центре, глядя на который хотелось поскорее присесть, несмотря на его перекосившиеся ножки. Но чего-то в комнате не хватало. Алиса даже не сразу поняла, откуда исходит свет — глаза странно подводили её, и что-то постоянно ускользало от взгляда, — пока перед ней наконец не возникло широкое окно, в котором отливало глубокой синевой ночное небо. И светились звёзды.

— Чёрт! Да где же он? — выругался художник.

— Не надо света, — попросила Алиса. — Здесь вполне светло.

— Да? — оторопел художник. — Хотя, возможно, вы правы. Тут такое, как говорится, романтичное освещение. В самый раз для…

Алиса подошла к окну.

Весь остров накрывала тень, в которой, если напрячь глаза, угадывались очертания фонарей, деревьев и дорог. Небо было безоблачным и синим. Океан угрожающе нависал над чёрными перевалами островной темноты, но был спокоен и тих.

— А вы правы, — сказала Алиса. — Шторм действительно закончился. Наконец-то! — Она обернулась. — Спасибо, что привели меня сюда!

— Во-от! — удовлетворённо протянул художник. — А вы не хотели!

Алиса забыла об уставших ногах. На глазах у неё выступили слёзы. Она замерла у окна, разглядывая звёздное небо сквозь призрачное отражение комнаты. Потом она нахмурилась, всмотрелась в тёмную синеву океана — но, как она ни старалась, материка было не видно.

Художник тем временем бесшумно прошёл у неё за спиной, встал у телескопа, помедлил с секунду, набираясь духа, и с шумом сдёрнул с телескопа полотно.

— Это ещё не всё! — объявил он. — Теперь, как говорится, самое интересное!

Он поднял телескоп за штатив и, забавно поджав губы, перетащил его к окну. Алиса отошла в сторону, молча наблюдая за его действиями.

Художник повертел телескоп вокруг оси, тщедушно согнулся, вглядываясь во что-то через видоискатель — приоткрыв рот и зажмурив один глаз с такой силой, что вся левая сторона его лица разошлась морщинами, — а потом объявил:

— Видимо, сбилось. Надо немного настроить.

— Сегодня у нас всё непросто.

— Было бы просто… — буркнул художник и нетерпеливо покрутил массивные хромированные ручки.

Труба телескопа удлинялась, пока не коснулась оконного стекла, и тогда, удовлетворившись, художник вновь припал к видоискателю, сдвинул телескоп левее, посмотрел в видоискатель ещё раз, страшно сощурив глаз, и опять покрутил за выступающие с двух сторон ручки.

— Сейчас, сейчас, — бормотал он, не глядя на Алису.

Она ждала.

Наконец ещё раз проверив что-то в видоискатель, художник прильнул к окуляру и, удовлетворённо улыбнувшись, прошептал:

— Вот оно…

— Вы видите?

— Да, и это прекрасно! — Художник не отрывался от телескопа. — Поразительно! Столько света сегодня! Да и сам воздух, как… Он как прозрачный, понимаете? Вернее… Господи, какую чушь я несу!

— Да что там? — Алиса подошла к телескопу.

— О, это так красиво! Такое количество огней! Вся береговая линия — да, да, прямо вся целиком — как огромное созвездие! Поверьте, я много раз здесь был, но ещё ни разу…

Он замолчал и, с трудом оторвавшись от телескопа, уступил место Алисе.

— Прошу вас! Вы просто обязаны это увидеть!

Алиса встала на место художника, медленно наклонилась и, закрыв левый глаз, посмотрела в окуляр.

* * *

Миллиарды огней переливались в темноте, затмевая звёзды. Казалось, законы пространства, перспективы, вся эта унылая арифметика расстояний, были нарушены в ясной до дрожи ночи. Свет с каждой секундой становится сильнее и ярче, и остров плывёт навстречу оставленному неделю назад материку — словно огромный паром, который несут невидимые и неслышные волны.

Алиса спустилась к берегу, волнуясь, как перед встречей, которую ждала несколько лет. Свет звёзд по-прежнему не угасал, и пронзительное, точно хрустальный купол, небо освещало безжизненный пирс, слепые фонари и маленькие декоративные скамейки. Алиса знала, что здесь, на берегу, на горьком от морской соли ветру, чудовищно холодно, но холода она уже не чувствовала, как будто сама превратилась в призрака, в путешествующую в порывах солоноватого ветра тень.

Берег преобразился.

Алиса не сразу поняла, что именно изменилось. Она грешила на луну и звёзды, из-за которых остров казался бесплотным. Однако затем Алиса вышла на пирс, сделала несколько шагов навстречу ледяной тьме океана и увидела, что пирс, вопреки особым законам, которым подчинялись все другие пирсы на свете, уходит, как сломленный мост, под воду.

Океан был мёртвым, чёрным, точно мазут, без единого отражения. Алиса невольно потянулась к материку рукой, и в следующую же секунду оказалась по пояс в чёрной воде. Остров со всеми своими переплетёнными дорожками и похожей на музей гостиницей оставался позади — оборачиваться не хотелось, ведь совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, переливались яркие береговые огни материка. Казалось даже, что это не звёзды озаряют ночь, а залитый светом материк отражается, как в зеркале, в пустом безоблачном небе. Сделав ещё один шаг, Алиса подумала, что, кроме этих огней, ничего не существует.

А вода тем временем уже доставала ей до плеч.

Алиса не боялась океана. Остров сгинул под толщей вод — она не видела, но знала это, — и теперь ничто не могло заставить её повернуть обратно. Собранные в дрожащие гирлянды огни на огромном берегу стали теперь такими яркими, что глаза у Алисы слезились — она улыбнулась обжигающему свету, смахнула со щеки кровавую слезинку и сделала ещё один, последний (она знала) шаг навстречу материку.

Её затянула темнота.

Алиса понимала, что утонет и не боялась. Безмолвное спокойствие мёртвого океана быстро сменил бешеный водоворот, который затягивал её всё глубже и глубже, в сводящую с ума темноту. Вернулся и раздирающий кожу холод. Но потом кошмарное коловращение прекратилось, и Алису вытолкнуло на поверхность. Холод поутих — или же растерзанное тело утратило чувства, — и, сделав судорожный вздох, убедившись в том, что она ещё жива, Алиса открыла глаза.

Она лежала на кровати в номере.

Скомканное одеяло было сброшено на пол, окно — приоткрыто, и хотя ясную ночь пока не сменили привычные ливни, лёгкие волны прохлады расходились по тёмной беззвучной комнате.

Голова налилась свинцовой тяжестью, как во время болезни, а во рту пересохло, точно на протяжении нескольких дней Алиса не сделала ни единого глотка воды. Ночь за окном была красива и слепа — звёзды, которые мерещились раньше, сменила чёрная пустота, и лишь не имеющий источников свет, возможно, от невидимых ламп на фасаде гостиницы, выхватывал из темноты знакомые очертания искалеченных пальм. Алиса предприняла безуспешную попытку подняться — голова закружилась так, что серые стены сместились в плоскость потолка. Всё, что у неё вышло — это подцепить с пола сброшенное одеяло. Устроившись на кровати, подтянув одеяло до подбородка, Алиса вдруг вспомнила о непременной бутылке минералки на тумбочке, которую всегда приносила горничная, взволнованно дёрнулась, поморщившись от боли — и всё только для того, чтобы убедиться, что бутылка совершенно пуста.

Сон медленно тускнел в памяти. Алиса согрелась под одеялом, но мёртвая тишина комнаты и воспалённая от изжоги гортань не давали забыться. Даже без часов было видно, что до рассвета ещё далеко.

Алиса приподнялась и тут же повалилась на бок. Одеяло вновь соскользнуло на пол, увлекаемое собственным весом. Алиса заставила себя сесть, обхватила голову — в висках закололо — и, набравшись сил, встала на ноги.

Она с трудом могла идти.

Комнату странно покачивало, словно Алиса оказалась на том злополучном пароме, который, вопреки прогнозам, всё же решил штурмовать океан в ураган. Её мутило, горло едва не кровоточило, от мигрени раскалывалась голова, да и холод опять пробирался под кожу, но беспокоило её вовсе не это, а непонятное гнетущее чувство — вроде предчувствия у смертельно-больного, который понимает, что в любую секунду может начаться последний в его жизни приступ.

Добравшись до ванной, Алиса привалилась к стене и включила свет. И тут же зажмурила глаза, вспомнив почти уже забытый сон — обжигающее сияние покинутого континента. Дыхание участилось, каждый удар сердца отдавался в висках. Алиса попыталась успокоиться. Всё это — последствия выпитого. Или не до конца развеявшийся морок после чёрного бессмысленного кошмара.

Она открыла глаза.

Алиса так привыкла к судорожной ночной темноте, что даже слабенький потолочный свет казался невыносимо ярким — до такой степени, что слезились глаза. Она качнула головой, желая прогнать наваждение, и — оступилась.

Она охнула. Стены, залитые колким светом, закружились перед глазами, сливаясь в ослепительное марево, а пол под ногами разошёлся, как при землетрясении. На секунду всё вокруг накрыло темнотой, но когда свет, яркий до боли, прорезался сквозь сомкнутые веки, гостиничный номер вернулся в привычный вид — стены не двигались, а пол стал ровным и обжигал тело бесстрастным холодом. А ещё ныла подвернувшаяся ступня.

Алиса поморщилась — больше от досады, чем от боли, — попыталась встать, но вывернутая нога вдруг страшно вытянулась и искривилась. Дыхание у Алисы перехватило от ужаса. Она сжалась на полу. В этот момент по жилам разлился расплавленный свинец, а тело скрутило в судорогах. Руки сами заламывались за спину, плечевые кости невозможным образом сгибались в дугу, а позвоночник прорезался сквозь кожу, образовав чудовищный ребристый горб, в котором стала скапливаться вся боль, пронизывающая тело. Лицо искривилось, как при инсульте, вздулись пульсирующие вены на лбу, надбровные дуги опухли, собрав под собой складками бледную и неживую кожу.

— Нет! — прокричала Алиса чужим голосом. — Ещё не время! Я пока…

Она уже ничего не видела, но всё чувствовала. Каждое малейшее изменение, каждая чудовищная метаморфоза мышц отзывались взрывами боли. Тело билось в агонии, превратившись в клубок вспученных мышц и вывернутых конечностей, и Алиса ревела от ужаса и боли, проваливаясь в обжигающую темноту.

— Не надо! — простонала она, едва ворочая языком; сил на крик не оставалось. — Мне нужен только день! Только один день!

Боль сошла на нет. Последние искорки сознания гасли в сгущающейся темноте. И тут что-то стремительно и ярко — за неуловимое мгновение, как грозовая вспышка — вытолкнуло Алису из чёрной бездны наружу, в тусклую гостиничную комнату, где горел слабый, дрожащий электрический свет.

Алиса лежала на полу. На лбу выступил пот — ледяной, как при смертельной болезни, — а тело ослабло настолько, что она едва могла пошевелиться. Но страшные изменения прекратились.

Алиса подняла руку, посмотрела на трясущиеся, как у старухи, пальцы и коснулась онемевшего от перенесённой боли лица.

За окном забрезжил рассвет.

Глава 4

Время тянулось невыносимо медленно. Быть может, из-за того, что часы в номере не работали. Всё вокруг окутывала удушающая тишина. А сон не шёл, несмотря на болезненную усталость. Алиса лежала на кровати, запрокинув голову и свесив ногу, как брошенная кукла. По потолку скользили тени. Хотелось встать, выбраться из душной комнаты, но тело болело так, словно были переломаны все кости.

Она думала, что умирает.

Слабость, которая, точно впитавшийся в кровь яд, разливалась по телу, намертво приковала к кровати. Заснуть Алиса не могла, подняться тоже и всё, что ей оставалось — это следить за танцем теней на потолке. Причудливые образы, вроде видений из позабытого сна, проносились перед глазами. Алиса видела чёрный бездонный океан — неживой, ведь вокруг уже не оставалось ничего живого. Алиса видела яркие прожекторные огни, которые рассекали темноту, отражаясь в ночном небе. А ещё она видела себя — со стороны. И не могла узнать. Что-то в ней непоправимо изменилось — изгиб плеч, вздрагивающие тонкие руки, глаза. Потом Алиса поняла.

Она уже умерла.

Эта мысль странным образом подействовала на неё успокаивающе —больше не нужно бороться за каждое мгновение, ждать несбыточный паром, пытаясь выбраться из чёрного омута ночных кошмаров, убеждая себя, что ничего в действительности не происходит, что она просто устала быть одна. Всё потеряло смысл, и ничего нельзя поделать — осталось только смириться, избавиться от ложных надежд.

И Алиса провалилась в беспамятство — потеряла сознание от слабости.

Когда она открыла глаза, было уже за полдень — это чувствовалось по янтарной плотности, зрелости солнечного света, заливающего разрушенный штормами остров. Алиса, точно пациент, вернувшийся из комы, медленно и осторожно поднялась. Страшное превращение, которое ей каким-то чудом удалось остановить, напоминало теперь ночной кошмар.

И ночь давно отступила.

Скоро начнут подавать обед — атриум наполнится деловитым постукиванием вилок и скрипом отодвигаемых стульев. Алиса была почти готова поверить в то, что превращение ей приснилось. Если бы не боль во всём теле.

Она зашла в ванную, промыла лицо и посмотрела на своё отражение, желая убедиться в том, что это всё ещё она, настоящая, и что возлюбленный, если истории о прибывающем пароме ей не приснились, сможет её узнать. Лицо Алисы было бледным, хотя это и не удивляло, волосы спутались и казались поредевшими, а несколько прядей, намокших от воды, обрамляли влажный, с ледяными капельками лоб, как у больной лихорадкой. Но это было её лицо, её взгляд. Алисе полегчало. Зеркало подтверждало, что ночью ничего на самом деле не произошло — если только во сне, где реальность искажается так же, как отблески на подёрнутой рябью воде. Однако, чем дольше Алиса вглядывалась в мутное зеркало, тем сильнее становилась отпустившая было мигрень. Виски вновь буравило иглами. Нужно было отвести взгляд, но что-то удерживало Алису у зеркала, как будто лишь собственное отражение помогало ей поверить в то, что ничего необратимого ещё не произошло. И Алиса стояла, морщась от головной боли и глядя на саму себя, пока левый глаз не пронзила острая боль. Она моргнула, потёрла глаз пальцем, а когда вновь взглянула на себя в зеркало, то увидела капельку крови у переносицы.

День был в самом разгаре.

Алисе хотелось есть, и она даже подумала, что если задержится в номере, то может опоздать к обеду. Она достала косметичку, надеясь убрать следы беспокойной ночи с помощью пудры и крема, но, стоило ей взглянуть на себя в зеркало, как она содрогнулась от боли и прикрыла дёргающийся глаз.

Алиса подкрасила губы и расчесала волосы, стоя спиной к своему отражению.

Потом стала выбирать платье.

Требовалось что-нибудь не слишком броское, лёгкое, соответствующее спокойному островному обеду, когда ты не ищешь долгих бесед и шумной компании, а хочешь отдохнуть наедине со своими мыслями, возможно, обменяться с кем-нибудь учтивыми приветствиями и коротко обсудить завершившийся шторм. Алиса распотрошила чемоданы, но одежда показалась ей бесформенной, мятой и чужой. Все эти вычурные торжественные платья лишь отдалённо напоминали её собственные — как дешёвая подделка, которую безошибочно распознаёшь на глаз. И к тому же платья совершенно не подходили ей по размеру. На одном из нарядов Алиса даже нашла чёрные пятна от запёкшейся крови — и это усилило её подозрения в том, что вещи подменили.

Только одно платье оказалось Алисе впору — длинное, красное, — которое она решила никогда не надевать. Выходить к обеду в таком облачении было глупо, но ничего другого надеть Алиса не могла. Поразмыслив о том, чтобы заказать еду в номер — никто не мешал позвонить в регистратуру, хоть телефон и внушал такой страх, словно перенёсся в залитую солнцем комнату прямиком из ночного кошмара, — Алиса наконец натянула на себя платье. Она побоялась даже мельком взглянуть в зеркало, схватила сумочку, бросила в неё ключ и вышла в коридор.

Она ни с кем не столкнулась ни в коридоре, ни в лифте, да и в атриуме сонно телепало лишь несколько человек, похожих на лунатиков, которых растормошил непривычный после ненастных сумерек солнечный свет. Почти все столики в ресторане пустовали, но официант объявился быстро и, смерив Алису усталым взглядом, предложил попробовать фирменное блюдо, которое по заведённой в последние дни традиции не отличалось от вчерашнего.

— Пустынно тут у вас, — заметила Алиса, пробежав глазами меню.

— Обед начался недавно, — объяснил официант. — Гости обычно приходят чуть позже.

Впрочем, за время, проведённое Алисой в ресторане, никто так и не пришёл. Но она была рада, что её не видят в вычурном вечернем платье.

После обеда она почувствовала себя лучше. Слабость прошла, утихла головная боль.

Ей хотелось прогуляться — она уже не помнила, когда на острове в последний раз стояла ясная погода, — но бродить по размытым в грязь дорогам в длинном вечернем платье было неразумно и странно. Алиса долго прохаживалась неподалёку от регистратуры, решая, как поступить.

Её окликнул управляющий.

Он выбрался из-за стойки, с трудом протиснувшись через проём, и расплылся в неестественной улыбке:

— Вы так обворожительны! Надо сказать, что я снова вас совершенно не узнал. Совершенно. Ну надо же!

Поддерживать разговор о платье Алиса не собиралась.

— Спасибо, — сказала она и молча направилась к лифтам, решив, что воздержится от бессмысленной прогулки, но управляющий не собирался её отпускать.

— Вы подождите, пожалуйста! — затараторил он. — У меня тут к вам есть одна важная просьба. К сожалению, не смог с вами вчера пересечься, а тут…

— В чём дело? — остановилась Алиса.

— Это по поводу вашего номера. Дело в том…

— Да когда вы уже оставите меня в покое?! — крикнула Алиса. — Я не хочу переезжать в другой номер! Мне должны позвонить, а вы…

— Да ведь речь именно об этом! — затряс руками управляющий. — Дело в том, что, вы представить себе не можете, но связь с материком восстановлена, полностью восстановлена! Всё просто замечательно! Как я и обещал. Вы же помните, как я обещал? И мы очень, очень старались! Только вот с вашим номером…

Управляющий вытащил из кармана скомканный носовой платок, который совершенно не вязался с обтягивающим его тучную фигуру аккуратным пиджачком, застёгнутым, точно бандаж, на все пуговицы и тщательно протёр взопревший лоб.

— Связь восстановлена? — пробормотала Алиса; кроме этого, она ничего не слышала. — То есть я могу…

Сердце её сжалось от волнения. Она уже представляла, как прижмёт к уху трубку и трясущими пальцами наберёт заветный номер. Телефонный барабан начнёт, как обычно, немного заедать — потрескивая, скрипя пружинами и поворачиваясь через силу. В комнате будет солнечно и душно. В трубке сначала послышится шорох, как от вытекающего из древних часов песка, а затем — резкий щелчок, подключение линии. Но управляющий схватил её за руку.

— Да что такое?! — прошипела Алиса.

— Вы меня дослушайте, пожалуйста! С вашим номером проблемы! Дело в том, что аппарат у вас совершенно не работает, там проблемы с чем-то… — Управляющий промокнул лоб. — В общем, большие проблемы. И мы это случайно обнаружили, совершенно случайно! Но ведь согласитесь — как хорошо, что всё именно так и получилось! Ведь я же, вы говорили, я же помню, как вам важно, чтобы у вас был работающий телефон! Вы же, как я помню, ждёте звонка?

Алиса молчала. Управляющий наконец отпустил её руку и вновь принялся тереть платком раскрасневшееся лицо.

— Вот поэтому я и подумал, что мы могли бы как-нибудь решить эту проблемку. Вы не хотите? Я подумал — у нас ведь много свободных номеров. Например, один — просто чудесный. Шикарный вид. Совершенно новый исправный аппарат. Я уверен, вам понравится.

— Переселиться в другой номер? — спросила Алиса; радостное волнение сменил холод в груди.

— Вы только не волнуйтесь! Это не причинит вам ни малейших неудобств, ни малейших! Вы знаете, как мы с вами поступим? Мы с вами замечательно поступим! Мы сейчас с вами пройдём к регистратуре и решим всё буквально за минуточку, за пару секунд! А потом вы даже разницы не почувствуете, как будто всё время и останавливались в этом новом номере, я уверяю вас!

Управляющий так тараторил, что в уголках его опухших губ скапливалась слюна. Алиса брезгливо отвернулась.

— Вернее, — добавил управляющий медленнее, вздохнул и протёр губы всё тем же платком, — разница, конечно, будет. Это работающий телефон, — и замер, сделав выразительную паузу.

Они молча стояли друг против друга, как забывшие реплики актёры. Энтузиазм управляющего внезапно иссяк, а лицо его приобрело нездоровый пунцовый оттенок. Алиса не понимала, чего он от неё ждёт.

— Пройдёмте, — заторопился управляющий и, сделав несколько нервных неровных шагов, точно больная птица, резко развернулся к Алисе и нетерпеливо взмахнул рукой: — Ключ, надеюсь, у вас? Не потеряли?

— У меня, — подтвердила Алиса, но на всякий случай проверила — ключ лежал в сумочке.

— Вот и отлично! Вот и славненько! — заулыбался управляющий и засеменил к стойке.

Алиса остановилась у регистратуры, наблюдая за тем, как управляющий протискивается в узкий проём, недовольно покряхтывая и поджимая губы.

— Ключ, пожалуйста, — попросил он, вытянув руку и подёргивая толстыми лоснящимися пальцами.

Алиса послушно вложила ему в руку ключ. Управляющий поднёс его к глазам и сощурился.

— Тридцать второй. Отлично!

Он повернулся к квадратным полкам, где вразнобой, кое-как брошенные, с брелоками и без, лежали другие ключи.

— Я могу сама выбрать номер? — спросила Алиса.

Управляющий опешил.

— Выбрать? Конечно. Но…

Он повернулся к Алисе, но в то же время не смотрел ей в глаза.

— Понимаете, — заговорил он, — дело в том, что у нас во многих номерах эти проблемы с аппаратами, с чем-то таким внутри этих аппаратов. Я, честно говоря, не специалист, вы знаете, но могу уточнить детали, если вам интересно. Так вот. Просто напасть какая-то с этими телефонами! Хорошо хоть мы догадались всё это проверить — это очень хорошо! Тут, возможно, из-за шторма, конечно, но… Я, честно говоря, не специалист. Я, честно говоря, могу вам, конечно, предоставить другой номер, собственно говоря, совершенно любой номер, но дело в том, что нет никакой гарантии…

— Хорошо, — перебила его Алиса. — Давайте тот, в котором телефон точно работает.

— Да, да, да! — закивал управляющий. — Именно это я как раз и собирался сделать, — и, вытащив с полки ключ на увесистом деревянном поплавке, с карикатурной манерностью протянул его Алисе. — Сорок шесть, — объявил он. — Ваш новый номер. Вот только…

— Ну, что ещё? — простонала Алиса, пряча ключ в сумочку.

— Я бы попросил вас подождать пока минут сорок-тридцать. Мы как раз подготовим для вас новый номер, перенесём ваши вещи, всё такое. Только не беспокойтесь! Всё будет сделано на лучшем уровне, очень быстро, никаких беспокойств. Мы даже разложим всё точно так же, как у вас лежало, — управляющий брызнул слюной, не сдержав смешок. — Можете пока посидеть в ресторанчике, выпить чай. Или не чай.

Алиса молча согласилась, отошла от регистратуры и действительно направилась в ресторан, однако остановилась неподалёку от слепых торшеров. В ресторане собирались посетители. Официанты, точно размноженные игрой света и тени, сновали с подносами между столами. Слышались учтивые приветствия, шелест картонных меню, поскрипывание стульев. А Алиса была в вычурном кроваво-красном платье.

Она вздохнула и повернулась к выходу из гостиницы.

* * *

Синий штиль, сменивший сумеречный шторм, пугал сильнее непогоды. Океан был угнетающе спокоен. Немощного ветерка, иногда поднимавшегося навстречу Алисе, едва хватало на то, чтобы откинуть со лба волосы.

На острове не стало теплее.

Алиса не понимала, куда и зачем идёт. Она могла бы по совету управляющего выпить чашечку горячего чая, но от одной мысли о чае сводило горечью рот, а когда Алиса представляла подсвеченный торшерами атриум, виденный уже сотни раз, до боли в глазах — как камеру заточения, — то ей становилось тяжело дышать. Промёрзший остров оставался единственным местом, с которым она могла разделить одиночество.

Алиса вспомнила о похожей на маяк башне, телескопе и пьяном художнике, показавшем ей огни далёкого материка, неотличимые от морских миражей. Она обернулась, присмотрелась к чёрному окну на вершине башни — словно башня на самом деле и была маяком, заброшенным, потому что никто уже не ждал кораблей, — и в этот момент на неё набросился ветер.

Но она всё равно пошла дальше.

Ноги сами несли её к скрытому среди дорог и теней каменному берегу, где уже совсем скоро она будет ждать обещанный паром. Алисе казалось, что счёт идёт на часы, на минуты, даже на мгновения, что день этот подойдёт к концу и сменится новым, пока она идёт к застуженному на ветру причалу.

На пристани она встала у пирса, присмотрелась к туманному горизонту — и огромная игла вонзилась ей в глаз. Алиса охнула и согнулась от боли.

Стояла безразличная тишина.

Алиса уже не думала о том, что паром, вопреки сломанным часам, подходит к умирающему острову — сомкнулся разорванный в её воображении горизонт, потускнел на фоне тлеющего неба белоснежный призрак. Когда она решилась поднять голову, холод усилился настолько, что едва не сдирал кожу. Но ветер упрямо подталкивал в спину, заставлял идти вперёд — навстречу океану.

И она пошла.

С каждым вздохом жизнь покидала тело. Всё внутри замёрзло, превратилось в лёд. Платье, которое раньше сидело на ней лучше всех остальных нарядов, теперь казалось мешковатым и неудобным, как если бы увеличилось на несколько размеров. Боль по-прежнему не отпускала. Мышцы на лице сводило судорогой, как при инсульте, а шея заламывалась на бок. Вены на руках искривились и набухли. Слёзы застилали глаза. Идти стало тяжело — Алиса спотыкалась и едва не падала, словно ей приходилось управлять чужим изуродованным телом. Она понимала, что происходит, но не хотела, не могла в это поверить.

Паро́м.

Алиса зажмурилась на секунду, представив, как огромный многоэтажный корабль выплывает из ненастной темноты. И спустя всего несколько шагов боль отпустила, голова посвежела, перестал мучить холод. Лишь платье всё ещё неуклюже свисало с неё, как с манекена.

Алиса неожиданно улыбнулась и смахнула со щеки кровавую слезу.

* * *

Она успела промёрзнуть насквозь, прежде чем вернулась в гостиницу. От неё исходил холод, как от ледяного изваяния, и на стенах, когда она проходила мимо, проступали голубоватые узоры инея, но она уже ничего не чувствовала — ни холода, ни усталости, ни боли.

Управляющий, копошившийся за стойкой, на сей раз совершенно не удостоил её вниманием, сделав вид, что занят ключами и не замечает, как распахнулась входная дверь, а из прозрачной синевы острова тянет холодом.

Впрочем, Алиса не собиралась ни с кем говорить.

Она направилась к лифтам, чтобы подняться в свой новый номер. Сорок шестой.

Номер Алиса нашла быстро. Она даже подумала, что уже стояла рядом с этой дверью несколько дней назад. Сорок шестой. Алиса открыла дверь. Замок заедал, словно целиком проржавел изнутри, и ключ поворачивался с натужным треском.

Она зашла в номер.

На первый взгляд её новое обиталище ничем не отличалось от прежнего. Те же унылые комнатки, тот же тусклый (уже вечерело) вид из окна. Однако слышно было, как из спальни сосредоточенно и чётко постукивают часы.

Алиса взволновано вздохнула.

Она должна была что-то сделать — что-то срочное и очень важное, — но этот новый номер со стерильным запахом, от которого покалывало в ноздрях, смутил её мысли. Вещи Алисы, три одинаковых дорожных чемодана, действительно перенесли и — бесцеремонно бросили посреди комнаты. Крышка одного чемодана даже слетела с замков и приоткрылась, выпростав наружу подол или рукав блеклого платья — должно быть, чемодан по-хамски швырнули на пол через приоткрытую дверь.

Алиса покачала головой.

Хотелось переодеться. Мешковатое красное платье, которое после прогулки по острову покрылось инеем, мешало думать. Алиса присела перед помятым чемоданом и подняла крышку.

Где-то в отдалении надоедливо постукивали часы. На остров за окном ложились неровные тени, и свет от холодного чистого неба медленно тускнел, выдавая приближение ночи.

От удивления Алиса даже замерла на несколько секунд. Вещи, небрежно сваленные в чемодан, как подготовленные на выброс тряпки, совершенно точно ей не принадлежали. Запачкавшиеся и мятые платья, цветастая кофта, старая шерстяная шаль лишь отдалённо напоминали её одежду. От них тянуло чужим неприятным запахом — смесью мускуса, дешёвых духов и пота.

Алиса отпихнула от себя первый чемодан и стала открывать следующий, нетерпеливо дёргая за ручку. Замки заедали, и Алиса чуть не сорвала их, с силой распахнув крышку — чтобы вновь увидеть чужую свалявшуюся одежду, которую зачем-то притащили к ней в номер.

Она поднялась и заходила по комнате.

Она не могла понять, что происходит. Кто-то неумело попытался подделать её вещи, обмануть, заставить поверить в то, что эти мятые тряпки она действительно привезла с собой.

Алиса вытащила из сумочки ключ на деревянном поплавке, проверила вырезанный на нём номер и вышла в коридор, чтобы ещё раз посмотреть на блестящую табличку. Ошибки не было. Сорок шестой.

Она вернулась и устало вздохнула, глядя на открытые чемоданы, на разбросанные по полу вещи. Потёрла левый глаз и, вздрогнув из-за очередного щелчка спрятавшихся в соседней комнате часов, вылетела в коридор.

Быстрой и нервной походкой она зашагала к лифтам, сжимая ключ от номера на деревянном поплавке. По указательному пальцу стекала капелька крови. Лифт терпеливо ждал её на этаже — призывно раздвинутые двери даже и не думали закрываться, хотя никого в коридоре не было, и кнопка вызова не горела.

Алиса опешила.

Капелька крови упала под ноги. Алиса зашла в кабину лифта, нажала на кнопку первого этажа и лифт, покачнувшись, пополз с надрывным гулом вниз, показывая на длинном циферблате, как неохотно сменяются цифры.

Управляющий ещё дежурил у регистратуры, с медитативной сосредоточенностью просматривая исписанные с двух сторон листки. Впрочем, заметно было, как его утомила эта однообразная вечерняя деятельность — движения его стали замедленными и подчёркнуто осторожными, словно он боялся, что может от усталости выронить очередной исписанный листок.

На Алису он по-прежнему не обращал внимания.

Она подошла к стойке и молча бросила ключ на тяжёлом брелоке. Управляющий дёрнулся, очнувшись, и испуганно уставился на брелок.

— Вы отвечали за перенос моих вещей? — раздражённо спросила Алиса.

Управляющий поднял на неё глаза.

— Простите? — выдавил он из себя.

— Номер сорок шесть! — крикнула Алиса. — Вы сами постоянно настаивали на том, чтобы я переехала! Из номера… из номера…

Старый номер внезапно выветрился из памяти; Алиса прижала ладонь ко лбу, пытаясь вспомнить — точно такой же неуклюжий ключ, лифт, со стоном поднимающийся на третий этаж, — но упрямые цифры никак не хотели возвращаться, и вместо этого всё перед глазами Алисы подёрнула темнота.

Она покачнулась.

— Сорок шесть, — тупо повторил управляющий и повернулся к полкам с ключами.

— Сорок шесть, — медленно проговорила Алиса, с трудом держась на ногах, — это номер, в который вы меня переселили. Неужели вы не помните?

— Всё в порядке? — спросил управляющий, озадаченно взглянув на Алису. — Вы хорошо себя чувствуете? У вас кровь.

— Нет! — вспыхнула Алиса. — Со мной не всё в порядке! Вы перепутали мои вещи! В моей комнате чужие…

В глазах у неё вновь потемнело, и она вцепилась в стойку.

— Вещи? — подсказал управляющий.

Казалось, он издевается. Его щёки и лоб лоснились то ли от пота, то ли от жирного крема, а натужная улыбка наводила на мысли о судороге лицевых мышц.

— Я же говорю вам, — простонала Алиса, — вы перепутали мои вещи с чужими! Они очень похожи на мои вещи. Но это не мои вещи.

— Правильно ли я понимаю, — после секундной заминки спросил управляющий, — что вы поднялись в свой номер и обнаружили там вместо своих вещей чужие вещи, но очень похожие на ваши вещи?

Управляющий вновь выдавил из себя приторную улыбку и уставился на Алису маслянистыми глазами.

— Да, — сказала Алиса. — Мои вещи должны были перенести, и я…

— Должны были перенести ваши вещи?

— Да, из моего старого номера. Я…

— А не может ли быть такого, — сказал управляющий, — просто давайте предположим на секундочку, на одно-единственное мгновение — не может ли быть такого, что вещи, которые вы у себя нашли, всё-таки принадлежат вам, но просто показались вам немного незнакомыми? Вы устали, переволновались. Тут у всех последнее время…

— Что вы хотите сказать? — скривилась Алиса. — Я с ума сошла, что ли? Я что, по-вашему, не могу узнать собственные вещи? Я что…

— Нет, нет, нет! — замахал руками управляющий. — Вы меня неправильно поняли! Я просто предположил. Разумеется, я вам верю! И если действительно произошла такая досадная ошибка…

— Вы же сами всё это и сделали, — вздохнула Алиса, опустив голову. — Я вас вообще ни о чём не просила… Вы как будто нарочно всё это сделали! — Алиса вскинула голову и с ненавистью уставилась на управляющего. — Вы с первого дня пытались это сделать! Вы!

Алиса ткнула в управляющего пальцем. Сведенные в судорогу мышцы на его лице тут уже обмякли, а вымученную улыбку сменило выражение тупого безразличия и невидящий взгляд. Алиса попятилась от регистратуры, тряся рукой с вытянутым пальцем — как если бы и правда разоблачила хитроумный заговор, и теперь намеревается рассказать об этом всем постояльцам.

Только никого, кроме них, в атриуме не было.

— Вы это сделали нарочно! — прокричала Алиса. — Это не просто случайность! Нет! Это ваш замысел! Вы это сделали! Вы специально хотели…

— Да что я сделал? — не понял управляющий.

— Вы… — Алиса задыхалась.

— Успокойтесь, — спокойно произнёс управляющий. — Я понимаю, что вы устали. Давайте разберёмся.

— А в чём тут ещё разбираться? — усмехнулась Алиса. — Мне лично всё понятно уже давно! Разбираться тут не с чем. Так что я…

— Если действительно произошла ошибка, — невозмутимо продолжал управляющий, — то мы всё тут же исправим. Вы говорите, кто-то помогал вам с переездом в другой номер?

— Что значит кто-то помогал?! — крикнула Алиса. — Вы издеваетесь, что ли? Да вы же сами…

— Не нужно волноваться! Уверяю вас, мы во всём разберёмся! Я сам лично во всём разберусь. Давайте вы просто…

— Давайте вы просто вернёте мне мои вещи! — завизжала Алиса. — Нет, лучше верните мне ключ от старого номера! Я лучше вернусь туда, и, я уверена, что там…

— Подождите, пожалуйста, в баре, — с приторной вежливостью попросил управляющий; лицо его выглядело неживым, и даже губы едва заметно двигались, как на резиновой маске. — Я распоряжусь, чтобы вам налили коктейль за счёт заведения. Отдохните, успокойтесь. А я пока отойду на минутку и сам, лично, во всём разберусь.

— Разберётесь? — спросила Алиса. — Лично?

— Лично разберусь, — сказал управляющий. — Ваши вещи будут, несомненно, найдены, чужие вещи будут незамедлительно убраны. Можете в этом не сомневаться. Да, и виновные в этом досадном, печальном недоразумении будут наказаны.

Его щека дёрнулась, лоб прорезали пляшущие морщины, и вся левая половина лица уродливо искривилась в попытке изобразить учтивую улыбку.

* * *

Алиса села у стойки бара, спиной к лифтам и поближе к серому виду в окне, который после злоключений с переездом успокаивал, напоминая о том, что ничего в действительности не изменилось — что она по-прежнему на пасмурном острове, и что на остров спускается темнота. Окно отливало холодом. Боль затихла. Незнакомый бармен угостил её неприглядным прозрачным коктейлем с резким запахом, как от сердечного лекарства. Алиса не притронулась к бокалу. Она ждала.

Несмотря на вечерние часы, в ресторане никого не было. Всех утомили невкусные коктейли, скудная кухня и серость в окне. Даже бармен не надоедал Алисе беседой и, закончив с приготовлением коктейля (смешать, взболтать, добавить секретный ингредиент и налить в бокал отрывистым движением), удалился. Алиса сидела за стойкой и ждала. Хотя была уверена, что никто не придёт.

Высокий коктейльный бокал поблёскивал на свету, предательски выдавая не слишком хорошо оттёртые стенки — прозрачные разводы от капель на внутренней стороне, — а мутная жижа, которую смешал для Алисы бармен, становилась с каждой секундой всё отвратительнее и гуще. Но коктейль был единственным оправданием того, что Алиса сидит в баре одна — когда нет ни музыки, ни других посетителей, ни света.

Но вскоре субстанция в бокале окончательно застыла и потеряла прозрачность, превратившись в воск догоревшей свечи. Алиса встала из-за стойки, зашуршав непомерно длинным, спадающим с плеч платьем и направилась к яркому свету у покорно ожидающих её лифтов.

вНикто не пришёл.

Но это её не волновало.

Алиса подумала на секунду, что и правда ошиблась. Во всём виновата усталость, невыносимые волнения последних дней. Есть вещи куда важнее. Вещи. Например, одни только мысли о том, чем заняться до прибытия парома, вызывали приступ мигрени. Она хотела прилечь, скинуть с себя отвратительное платье и совершенно не думать о том, что наденет, когда встанет с кровати — не перебирать снова (свои ли, чужие) вещи.

Алиса зашла в номер и вдруг явственно поняла, что не сможет заснуть.

Она уселась на полу — прислонившись спиной к двери, напротив развороченных чемоданов — и закрыла глаза.

Потом что-то произошло.

Алиса дёрнулась, размазала несколько капелек крови по щеке и ринулась в соседнюю комнату, в которой с механическим равнодушием пощёлкивали настенные часы. Телефонный аппарат — наверное, как и во всех остальных номерах, отличающихся лишь видом из окна — стоял на тумбочке у кровати. Алиса замерла у тумбочки, прижав к груди руку — её трясло от волнения, а дыхание срывалось на хрип.

Надо было успокоиться.

Алиса присела на кровать. Посмотрела в окно. Серая мгла уже затянула остров. Алиса вздохнула. Смахнула со щеки кровавую слезу. Подняла трубку.

Номер с длинным кодом она набрала безошибочно и быстро — аппарат работал, как новый, и пластиковый барабан с цифрами совершенно не заедал. Вернее, набрала бы быстро, если бы не последняя, самая важная цифра, которая далась Алисе с трудом — пальцы её затряслись, когда она потянулась к диску, тёплый ком поднялся по горлу, а в левый глаз вонзились иглы. Алиса застонала, но упрямо потянулась к аппарату. Вся комната, тени, тающий свет из окна, застыли в ожидании. Часы методично отсчитывая секунды.

Одна, две, три…

Барабан затрещал, повернулся до упора и потрескивая, точно заводной механизм, медленно вернулся в исходное положение. На секунду всё вокруг накрыла тишина — даже настенные часы, которые бесцеремонно вторгались в мысли, пропустили удар.

Алиса прижала трубку к уху.

Она часто дышала от волнения, и каждый вздох отдавался в трубке болезненным хрипом — бил в ухо, заглушая монотонные сигналы вызова. А потом в трубке образовалось пустота. Гудки прекратились. Алиса затаила дыхание. Но аппарат молчал.

— Алло? — прошептала она. — Это ты? Я тебя не слышу.

Ничего. Тишина.

— Алло! — крикнула Алиса. — Я тебя не слышу! Ты меня слышишь?! Хотя бы ты меня слышишь? Даже если я…

В трубке что-то зазвенело, и от неожиданности Алиса едва не выронила её из рук. Пальцы тряслись от холода, губы посинели.

— Тебя не слышу, — раздался неживой металлический голос.

— Что? — выдавила из себя Алиса.

— Ты… — медленно произнёс голос, тщательно выговаривая каждый слог, — меня… — и захлебнулся в надсадном звоне.

Алиса бросила трубку.

* * *

Она шла по огромному гулкому коридору, который начинался в темноте и уходил в такую же тьму. На стенах плясали чьи-то порывистые тени, то приближаясь, то отступая, как во время призрачного вальса, но Алиса их не замечала. Красное платье, ставшее вдруг невыносимо длинным, точно кровавый саван, с сухим шелестом тянулось по полу и тоже отбрасывало тень. В ушах ещё звенел страшный голос, повторяющий её слова.

Но потом тьма прояснилась.

Появились блестящие двери лифтов. Гостиница оживала в преддверии ночи. К теням на стенах, опережающим, подобно сломанным часам, время, присоединились их менее расторопные хозяева. Слышались голоса, хруст накрахмаленной, как для восковых изваяний, одежды, шарканье ног, резкие хлопки дверей, напоминающие звук, с которым взрываются лампы — и хотя было во всей этой суете что-то наигранное и неестественное, вроде того, как дешёвая массовка на съёмках фильма пытается изображать живую толпу, Алисе стало спокойнее, и холод, ломивший кости, отступил, унёсшись вместе со сквозняком в тёмное горнило коридора, которое оставалось теперь позади, далеко, за спиной.

Впереди был только свет.

Алиса подумала, что сегодня, должно быть, тоже планируется представление — яркий, пронизанный светом праздник накануне прибытия парома, с неловкими танцами и сумбурной игрой на старом рояле. Постояльцы разоделись так, что вызывающее красное платье уже не покажется неподобающим. Она улыбнулась и перестала постоянно одёргивать юбку и поправлять вырез на груди, хотя платье по-прежнему сидело на удивление плохо. Впрочем, если раньше Алиса выделялась на фоне серости и тишины, то теперь, напротив, могла с лёгкостью смешаться с пёстрой толпой, затеряться в чужой радости, вычурной одежде и криках.

На лифтовой площадке собралась такая толкучка, что в первый лифт Алиса не попала, а во втором стояла, прижавшись к стене, задыхаясь от чьего-то резкого, как нафталин, одеколона. Но в атриуме вся толпа мгновенно рассеялась. Ресторан ещё не успели полностью осветить, бо́льшая часть торшеров не горела, и темнота упорно собиралась складками, как морщины, в углах стен и у окон. Но праздник начинался. Повсюду уже сновали одинаковые официанты — с пустыми подносами и белыми полотенцами на плечах. И, хотя тапёр ещё не объявился, покрывало с рояля заблаговременно сняли.

Садиться за столик — пока ещё хватало свободных мест — Алиса не торопилась. Она была бы не прочь потанцевать, хотя и понимала, что придётся соблюсти приевшийся праздничный ритуал — заказать закуски и коктейли, послушать, как пианист с раскрасневшимся лицом терзает расстроенный рояль, и только потом, когда даже неумелое бренчание превратится под действием нового фирменного в прелестный вальс, когда станет легко и тепло на душе, можно принять приглашение на танец.

Она села у барной стойки и, согласившись на фирменный, стала наблюдать за залом. Было похоже, что в атриуме скоро начнётсяринялась наблюдать за залом.зает расстроенный рояль, и тлла с лёгкостью смешаться с пё торжественное представление — вроде театрального, с актёрами и музыкой, с рисованными декорациями и виртуозными световыми эффектами. Посетители приходили, приветствовали друг друга сдержанными улыбками — или же, напротив, с надсадной радостью, как если бы пропустили уже не один коктейль, обнимаясь и яростно тряся руки, — рассаживались за столики, тщательно выбирая места по игре света и тени, после чего изучали меню с таким видом, словно это было либретто. Официанты с белыми полотенцами стояли рядом — плечи ссутулены, головы опущены, руки за спиной — и с раболепным терпением ждали, ждали, ждали. За баром тоже сидело несколько человек, хотя их поведение и не было таким церемонным — все заказывали фирменный, похожий на мутную колодезную воду и вертели головами, изучая собравшихся в ресторане. С барменом никто не говорил, и тот расстраивался, что ему не уделяют внимания. Алиса ему улыбнулась.

— Предложить вам меню? — оживился бармен.

— Нет, — сказала Алиса. — Наверное, позже. Я пока ещё не успела проголодаться.

— Вы смотрите, — сказал бармен и кивнул головой в сторону зала, — а то всё съедят.

Ресторан наводняли постояльцы. Все столики были уже заняты — кроме, возможно, тех, что прятались в отчерченных темнотой углах.

— А сегодня что-то планируется? — спросила Алиса.

— В смысле? — не понял бармен.

— Какая-нибудь программа, представление на всю ночь. Ну, знаете, в честь… — Алиса хотела сказать «в честь прибытия парома», но испугалась, что бармен ответит: «Нет, о чём вы? Какой ещё паром? К этому острову корабли давно не ходят».

— Представление? — Бармен озадаченно нахмурился. — Честно говоря, я не уверен. Мне, по крайней мере, не говорили. Но, может, забыли просто. У нас бывает последнее время такое. Никто ничего никому не объясняет. Дурдом! — Бармен натужно рассмеялся. — Давайте я уточню? Мне и самому стало интересно.

— Нет, нет, не стоит, — сказала Алиса. — Я всё равно не собиралась здесь долго оставаться.

— Так, может, останетесь! — заявил бармен. — Я на секунду, — и исчез в подсобке быстрее, чем Алиса успела возразить.

Она ещё раз осмотрела занятые столы, поглощённых изучением меню посетителей, одинаковых, как отражения, официантов — и ей действительно захотелось уйти. Настроения праздновать не было.

— Вот так всегда! Опять я попал, как говорится, на почётную смену караула, — послышался мужской голос.

Художник перегнулся через стойку и всмотрелся в темноту, забавно прищуриваясь.

— Добрый вечер, — сказала Алиса.

— Добрый, — кивнул художник, высматривая что-то в тени, которая падала с потолка, как театральный занавес, скрывая полки с бутылками.

— Бармен отошёл ненадолго. Он хотел уточнить…

— Вот и отлично! — художник повернулся к залу; официанты уже несли гостям первые заказы. — Я бы, признаться, не отказался чем-нибудь промочить горло.

Алиса промолчала.

Художник наконец обратил на неё внимание и хитро прищурился, скользнув глазами сначала по вырезу платья, затем по робко сложенным на стойке рукам. Глаза его остановились на нетронутом бокале с мутным белесым напитком.

— Что пьёте сегодня?

Алиса замешкалась.

— Это такой коктейль. Что-то вроде нового фирменного. Ещё одного.

— Судя по всему, не очень? — хмыкнул художник. — Или вы просто растягиваете удовольствие?

— Не очень. А может, у меня сегодня не коктейльное настроение.

— С баром тут беда! — вздохнул художник. — Все эти их новые коктейли, новые порции и прочее. Боюсь, скоро произойдёт страшное — и нам объявят, что все запасы закончились.

— Не думаю, что это так уж и страшно, — сказала Алиса. — К тому же скоро придёт паром, — осторожно добавила она.

Художник странно покачал головой. Алиса услышала его непроизнесённые слова — они прозвучали у неё в голове, словно вызванные из памяти: «Этот, как говорите, паром, даже сама надежда на то, чтобы убраться с острова — не более, чем глупая выдумка для таких вот доверчивых дурочек, как вы», — другой, призрачный художник был неожиданно груб. — «Прекращайте себя обманывать. Пора бы уже принять реальность. А что может быть реальнее, чем стаканчик отменного виски?».

Но бармен так и не появлялся.

Художник пригладил свою не слишком опрятную бороду, нетерпеливо постучал костяшками пальцев по столу и снова повернулся к Алисе.

— Давно здесь?

— Наверное, полчаса, — Алиса покосилась на художника, ожидая, что в ответ он презрительно фыркнет и назовёт её дурой. — Или чуть меньше.

— Да нет! Я про гостиницу, про остров.

Дура.

— А-а, — протянула Алиса. — Уже неделю где-то. Но, мне кажется, я вам говорила.

Художник удивлённо приподнял брови.

— Кстати, я так и не сказала вам, — продолжала Алиса, — но в тот вечер… Тот вид из окна в башне — это было просто чудесно! Действительно, как лучик света во тьме.

Художник смотрел на неё ничего не выражающим взглядом.

— С удовольствием сходила бы туда ещё раз, — чуть тише добавила Алиса. — Правда, боюсь, что сама уже не найду.

К роялю наконец вышел тапёр, и несколько посетителей поддержали его сдержанными аплодисментами. Тапёр принялся раскланиваться, точно сорвал овации, ещё даже не притронувшись к клавишам.

— Скоро начнут играть, — пробормотала Алиса.

Она коснулась бокала с мутным напитком, но тут же отдёрнула руку, как обжёгшись.

— Вы про эту башню, которая похожа на маяк? — спросил художник.

— Конечно. Вы не помните?

Дура, дура.

— Помню, как же. Был там пару раз. Забавное местечко — непонятно зачем оно и для чего. К тому же проход туда зачем-то засекретили. Никаких указателей. Прямо большая тайна целого отеля. Впрочем, и заняться-то там по большому счёту…

— А мне очень понравилось, — прошептала Алиса.

Художник её не услышал. Он думал о чём-то своём — о принятии реальности, об отменном виски, — отрывисто постукивая костяшками по барной стойке. Тапёр заиграл — неожиданно мелодично и тихо. Или это воздух в атриуме, нагревшийся от электрического света и нескончаемых разговоров, заглушал огромный концертный рояль.

— Всё равно, — сказала Алиса, посмотрев на художника, — спасибо вам. Сама бы я даже не узнала, что есть такое место.

— Мне-то за что спасибо? — удивился художник.

— За то, что предложили туда сходить. Проводили. Сама бы я никогда…

— Куда проводил? Кажется, вы меня с кем-то путаете! — усмехнулся художник. — Вот уж не думал, что у меня здесь есть двойник!

Алиса почувствовала себя так, как будто внутри неё натянулась струна, готовая оборваться в любую секунду.

— Но как же… — пробормотала она. — Неужели вы меня не помните?

Художник повернулся к Алисе.

Доверчивая дура. Принять реальность. Прекращайте себя обманывать.

— Вы уж меня извините, — начал он, прижав ладонь к груди. — Я, может, и правда последние дни несколько перебарщиваю… — Он поднял со стойки воображаемый стакан. — Кстати, к вопросу… Где этот чёртов бармен? — Художник опять вгляделся в темноту. — Куда вы говорите он ушёл? А, неважно. Так вот, я действительно несколько переусердствовал последнее время с напитками. Но меня тоже можно понять, — художник театрально развёл руками, — холод, скука — чем ещё тут можно заняться? И обычно, несмотря ни на что, с памятью у меня всё в порядке. Но если вдруг… — он молитвенно сложил руки, — то, поверьте, мне совсем не хотелось вас обидеть. Я просто старый алкоголик с дырявой головой. Всякое бывает.

Алиса не нашла что сказать.

Объявился бармен.

— Наконец-то! — почти выкрикнул художник. — Налей мне чего-нибудь — виски, ром — что у вас там осталось?

Бармен поморщился, коснулся пальцами висков, точно его мучала такая мигрень, из-за которой даже от тусклого света раскалывается голова, и потянулся за бутылкой на полке.

Художник заметно оживился.

— Ещё раз прошу простить мою забывчивость, — сказал он Алисе. — Если хотите, можем чуть позже действительно туда сходить. Я знаю, где это находится.

— Да нет, не нужно, — сказала Алиса.

— Ваш виски, — сказал бармен и поставил перед художником наполненный на два пальца стакан.

* * *

Алиса вернулась в номер рано — тапёр только успел разойтись, сменив угасающую, как день, мелодию чем-то настолько авангардным, что пожилой рояль едва выдерживал его игру, и она даже слышала, как поскрипывают расшатанные педали.

Алиса устала. Ей хотелось спать.

Усталость была подобна приступу необоримой болезни, когда медленно лишается чувствительности тело, а над головой смыкается мрак — вроде ночного, только в тысячу раз темнее. Она едва добралась до спальни и, не раздеваясь, упала в кровать. Уснула она почти мгновенно — вернее, вновь провалилась в странную дрёму, когда ясное понимание того, что спишь никак не мешает потолку превратиться в чёрное небо, отражающее сверкающие на материке огни, а стенам принять неясные ночные очертания чего-то до неузнаваемости преображённого. Алисе снова казалось, что она лежит на песчаном берегу, но волны более не касаются её, и чувство отрешённой безопасности разливается по телу, подобно истоме. Лишь неугомонные часы разрывали пелену сна, отчётливо, как метроном, высчитывали секунды и возвращали на мгновения, высвечивали пронзительными вспышками, низкий потолок и стены, лишённое отражений окно и телефонный аппарат.

Алиса приподнялась, вырываясь из плена дрёмы. Часы застучали чаще, сменив размеренные секунды на судорожный сердечный ритм. Алиса потянулась к телефонной трубке, которая то исчезала, то вновь объявлялась в темноте, и в тот момент, когда трубка уже сама ложилась ей в руку, упрямые часы ударили особенно громко, отметив назревшую полночь, и вся эта умиротворяющая иллюзия с переливающимися огнями и мягкими ночными абрисами мгновенно сменилась серой духотой угловатой спальни.

Алиса схватила рукой пустоту.

Первые несколько секунд после пробуждения она была уверена, что сейчас действительно встанет и позвонит. Неважно, который час. Но потом она вспомнила неживой механический голос.

На лбу выступила испарина. Алиса провела по лицу ладонью и тут же отдёрнула руку. Болезненный холод снова пронизывал тело. Алиса медленно поднялась с кровати. Состояние, когда едва успел проснуться, почти неотличимо от островной лихорадки. Алиса покачнулась, взмахнув рукой, ища в неразборчивом сумраке опору, но устояла. Она глубоко вздохнула и увидела перед собой приоткрытую дверь в гостиную.

Нужно умыться.

Сложнее всего оказалось заставить себя включить свет.

Алиса боялась не только того, что из-за темноты, к которой она успела привыкнуть, свет оглушит её, лишив точки опоры, но и того, что с ней вновь начнёт что-то происходить — что-то такое, о чём она не хотела даже думать. Но этот страх прошёл. Быстро и незаметно, как если бы бояться уже было нечего, Алиса щёлкнула включателем и сощурила глаза.

В ванной она подошла к зеркалу.

Смотреть на отражение ей по-прежнему не хотелось, но что-то подсказывало ей — нет смысла прятать глаза. Алиса вздохнула, скользнула взглядом по измявшемуся красному платью, которое некрасиво свисало с худых плеч и — подняла глаза.

Первые секунды она действительно видела саму себя — сон, ещё не до конца развеявшийся, ткал поверх реальности желанные иллюзии. Но потом спала обманчивая тень, и Алиса вздрогнула, отшатнувшись, когда из холодного зеркала на неё в ответ посмотрело незнакомое лицо. Скулы, губы, лоб, брови и глаза — в особенности, глаза, — всё это было совершенно чужим, украденным у кого-то.

Алиса захрипела, с силой втягивая в себя воздух. В лёгких нарастала обжигающая боль. Голова закружилась, и она крепко схватилась за раковину, чтобы не упасть. Пальцы ломило от холода. Она почти не чувствовала ног. Однако какая-то часть её давно понимала, что это произошло.

Теперь уже ничто не имело значения. Буря. Опаздывающий паром. Теперь он не сможет её узнать.

Приступ прошёл. Алиса не упала. Она выключила свет и в сумраке, спотыкаясь, вернулась в спальню, посмотрела на бесполезный телефон, диск которого тускло отсвечивал в темноте, и, скинув с себя чужое платье, повалилась в кровать.

* * *

Алиса проснулась рано. Начинался холодный и ясный рассвет, по стенам спальни скользили багровые и красные тени.

Она встала с кровати.

Перед глазами всё плыло. Казалось, она ослепла за минувшую ночь и теперь вновь учится видеть. Пол шатался, стены дрожали, а дверной проём непонятно смещался в пространстве, точно неведомая сила не хотела выпускать её из комнаты.

Алиса пошла наощупь, вытянув перед собой трясущуюся руку, словно и правда потеряла зрение. Но стоило ей сделать несколько шагов, как багряные отсветы зари на стенах застыли, а унылая обстановка гостиничного номера обрела утраченную резкость.

Алиса выбралась в гостиную.

Чемоданы, её чемоданы, всё ещё валялись на полу неразобранные. На секунду Алису посетила мысль, что стоило бы развесить платья — хотя те наверняка уже все измялись, — но потом она вспомнила, что завтра навсегда уедет с острова на пароме. Нет нужды раскладывать вещи. Она уедет на пароме. Скоро она вернётся домой.

Алиса сидела на коленях и разбирала одежду. Требовалось выбрать что-нибудь к завтраку, но единственное платье, которое ей понравилось — шифонное, тускло-алого цвета, как догорающий рассвет — было слишком лёгким для несносной островной погоды, и Алиса предпочла тёмно-лиловое, как зыбкий ветреный вечерок. Она собиралась даже прихватить с собой шерстяную шаль, но передумала.

В атриуме, несмотря на ранний час, уже кипел завтрак. Все столики у окон оказались заняты, и сутулый официант сонно покачивался перед ними, решая, какого гостя обслужить первым. Когда Алиса вышла в зал, с ней чуть не столкнулся управляющий. Дежурно извинившись, он вздёрнул голову с прилизанными волосами и засеменил в тень.

— Стойте! — окликнула его Алиса.

— Да? — Управляющий нехотя остановился и блеснул мелкими глазками, приподняв бровь.

Алиса хотела что-то сказать, но слова вдруг застряли у неё в горле, и она не смогла выдавить из себя ни звука.

— Погодите-ка, — нахмурился управляющий, — а не вы ли подходили ко мне из-за чемоданов? — Он оценивающе смерил взглядом тёмно-лиловое платье Алисы и усмехнулся. — Всё разрешилось?

— Да, — пробормотала Алиса. — Да, наверное. Должно быть, я просто была…

— Вот и отлично! — Управляющий снова натянуто улыбнулся. — А теперь извините, но я… — и, не договорив, он соскользнул куда-то за границы зрения, в тень.

На завтрак подавали омлет и яблочный сок. Апельсинового не было, а когда Алиса спросила о кофе, то официант сначала сосредоточенно задумался, точно с трудом разбирал человеческий язык, а потом сказал, что «попробует уточнить», ушёл и больше не появлялся.

Алиса нарочно неразборчиво начеркала «сорок шесть» на принесённом ей с яблочным соком чеке и встала из-за стола.

За время завтрака вид в окне стал сизым, как в ранние сумерки. Одинокие прогулочные дорожки, погнувшиеся фонари, даже вырванные из кадок пальмы вызывали теперь приятную меланхолию и тоску. Непонятная сила, вроде притяжения, против воли потянула Алису к выходу из гостиницы — мимо слепых запылившихся торшеров, сквозь чудовищно длинные тени, оставшиеся от ушедших постояльцев, мимо стойки регистратуры, где вместо прилизанного управляющего стоял незнакомый клерк.

У самого выхода Алиса встретилась со стариком, который возвращался с прогулки. Книги у него под мышкой не было. Алиса поприветствовала старика кивком головы, но тот, конечно же, не узнал её и смущённо улыбнулся.

Старик уже собирался уходить — к завтраку, к горячему омлету, — но передумал и остановился.

— Не советую, — хрипло сказал он.

— Что? — не поняла Алиса.

— Вы же хотите выйти? Так вот — не советую. По крайней мере, не в вашей… — старик поморщился, как от горечи, окинув взглядом вечернее платье Алисы, — не в этой одежде. Там вообще чёрт знает что творится, вы уж извините.

Алиса улыбнулась в ответ.

— Как ваша книга? — спросила она, и лицо старика вытянулось от удивления.

* * *

Алиса словно оказалась в безвоздушном пространстве. Стояла насквозь сизая незыблемая тишина. Редкие облака на небе были неподвижны, листья пальм не колыхались на ветру, ни единую песчинку с земли не поднимал ветер. Остров был спокоен и мёртв — Алиса даже не сомневалась, что если спустится к океану, то увидит лишь бесконечное, срезанное линией горизонта полотно застывшей воды.

— Жаль, что ты не увидишь это, — прошептала она.

И тут она поняла. Всё вокруг сковал раздирающий кожу холод, из-за которого — на редких уцелевших пальмах — даже покрылась инеем зелёная листва, а воздух стал изумительно прозрачным и ледяным.

— Шторм закончился, — сказала Алиса и обернулась к гостинице, к плотно закрытым входным дверям, но не вернулась.

Она спустилась к берегу и оказалась ровно на том же месте, где и любила обычно проводить время — неподалёку от декоративных скамеек и уходящего во мглу пирса. Заморозки на пристани воспринимались естественнее и спокойнее. Пальмы с покрывшимися инеем листьями здесь не бросались в глаза, а холодный серый бетон, образующий побережье, был устойчив к жаре и холодам.

Алиса по привычке вгляделась в туманную даль, как если бы опять пыталась высмотреть у затянутого тучами горизонта белоснежный призрак парома. Глаза быстро разболелись от напряжения и угнетающей черноты океана. Беззвучный покой вокруг не нарушало ни единое движение — ни дрожание тени от поломанной ветки, ни слабый порыв солёного ветра. Алиса подумала, что остров застыл во времени, и оставшийся до прихода парома день никогда не завершится.

Она прошлась вдоль берега, потирая плечи — скорее, по привычке, чем от холода. Тень запаздывала за её движениями, с каждым шагом отставая всё больше и больше, вытягиваясь за ней по стылому бетону до самого пирса.

На одной из скамеек Алиса заметила книжку. Впрочем, книгой это назвать было сложно — на скамейке валялась затрёпанная обложка с хорошо знакомыми ей стёршимися вензелями названия.

Книга старика.

Он забыл её здесь? Или же оставил нарочно? Он закончил читать?

Алиса присела на скамейку и подняла изуродованную книжку. Вид потрёпанного томика вызывал у неё необъяснимое волнение. Она несколько секунд смотрела на останки книжки. Потом развернула. Переплёт оказался вовсе не пуст, как решила вначале Алиса.

В книге оставалась одна, последняя страница.

* * *

Происходящее в гостинице больше не вызывало у Алисы интереса. Она понимала, что это её последний день. Завтра, если обещанный паром не придёт, она растворится в воздухе, превратившись в россыпь сверкающих льдинок, которые унесутся вихрем ввысь, в пустое серое небо.

Вечером Алисе захотелось есть, и она спустилась в атриум.

Постояльцы уже начинали стягиваться в ресторан к ужину, но задрапированный рояль недвусмысленно намекал на то, что праздничных мероприятий не будет. Бармен задумчиво скучал, облокотившись на барную стойку, поджидая первого гостя или же придумывая рецепт для очередного нового фирменного. Под вечер неожиданно прояснилось, правда, падавшие из окна лучи казались неестественно-жёлтыми, как от ламп накаливания, словно во дворике вокруг гостиницы установили самодельные прожекторы, чтобы сымитировать отсутствующий свет. В воздухе витала пыль.

Последний ужин.

Алиса была холодна и спокойна, хотя совсем недавно представляла, как будет переживать в заключительный день, как не сможет заснуть всю оглушительно немую или пугающе пасмурную ночь. Она села за столик и положила перед собой сумочку и изучала заблаговременно принесённое меню.

На ней было лёгкое платье цвета шафрана, слегка помятое, да и подходящее больше для прогулок по солнечному берегу, чем для прощального ужина. Меню на маленьком листке отпечатали таким мелким шрифтом, что у неё разболелись глаза. Она отложила меню.

Нет смысла утруждать себя. Достаточно заказать то, что рекомендует сегодня шеф.

Официант, впрочем, не торопился.

Он был один ввиду раннего часа и обслуживал столики в странном, ему одному понятном порядке — вроде как по линии движения шахматных фигур, — и прошёл рядом с Алисой, показательно отвернувшись, чтобы не встретиться с ней взглядом. Алиса хотела окликнуть его, но почему-то не решилась, и вновь взяла со столика нечитаемое меню, делая вид, что ещё выбирает блюдо.

Мимо неё проковылял старик, забывший на причале книгу. Алиса быстро взглянула на него и приветливо улыбнулась, но тут же вспомнила, что теперь он её не узнаёт и снова погрузилась в меню. Старик остановился и напряжённо уставился на Алису. Она следила за ним уголком глаза — тот заламывал пальцы и хмурился, морщины гуляли у него на лбу, складываясь в неожиданно осмысленные узоры, вроде арабской вязи — и весь его вид говорил, что он мучительно пытается вспомнить, где уже её раньше видел. Так по утру восстанавливаешь в памяти образы из ускользающего сна.

Но нет, не вышло.

Старик вздохнул, посмотрел по сторонам, приметил себе укромное местечко и удалился куда-то за границы зрения.

Официант так и не шёл.

Алиса подумала о том, чтобы пересесть за стойку бара, к скучающему бармену, но говорить ни с кем не хотелось, а бармен приставал бы к ней с надоедливыми расспросами.

В ресторане появилось ещё несколько постояльцев.

Все вели себя так настороженно и тихо, словно были негласными участниками какого-то невразумительного действия — вроде ритуала последнего островного ужина, — когда громкие разговоры не приветствуются, а обслуживание происходит так медленно, что можно ждать исполнения заказа до самого закрытия.

Бармен по-прежнему стоял, привалившись, как от усталости, к стойке и тоскливо разглядывал задрапированный густыми тенями второй этаж ресторана, где, если не обманывали глаза, пока ещё не было ни одного посетителя. Алиса тоже скучала. Она подпирала ладонью голову, и следила за тем, как единственный официант привередливо выбирает, к каким столикам подойти, а какие упрямо игнорировать, изображая приступ куриной слепоты.

Когда официант в очередной раз просеменил мимо с горделиво вздёрнутой головой, даже не подумав взглянуть в её сторону, Алиса не выдержала, схватила со столика сумочку и переместилась к бару — поближе к окнам, сквозь которые в атриум проникал неестественный жёлтый свет.

Бармен улыбнулся в знак приветствия и тут же вытащил из-под стойки барное меню.

— А из обычного меню у вас можно заказать? — спросила Алиса. — А то что-то за столиком…

— Конечно! Никаких проблем. Только вот… — Бармен мельком взглянул в затенённый уголок за стойкой. — Подождёте буквально минутку? Можете пока поизучать наше новое коктейльное… — и скрылся в подсобке, не дожидаясь ответа.

Алиса покачала головой.

Сумочку она вновь положила перед собой, хотя это уже не имело никакого смысла, и взяла меню. Меню было отпечатано всё тем же мелким кеглем, вызывавшем боль в глазах.

Алиса ждала.

Вскоре стало понятно, что «минутка» бармена была бессовестным преувеличением. От нечего делать Алиса следила за тем, как работает своевольный официант. За столик, который она нетерпеливо покинула, сели незнакомые люди и, не успели они устроиться, как официант уже принимал их заказ.

Алиса фыркнула и отвернулась.

— Добрый вечер!

Художник с ещё более взлохмаченной, чем обычно, бородой подошёл к барной стойке.

На секунду Алиса замерла — ей вдруг показалось, что, вопреки всему произошедшему, он узнал её, вспомнил, что именно с ней недавно искал смотровую площадку. Было что-то в его глазах — огонёк, дрожащая искорка, вроде отражающегося в зрачке тепла узнавания, — и дыхание у Алисы сбилось от волнения. Однако взгляд у художника быстро погас, стал пустым и холодным, как у всех незнакомцев. Художник отвернулся от Алисы и прищурился, рассматривая бутылки на тёмных полках за стойкой.

— Как-то тихо сегодня, не находите? — спросил он. — Я-то рассчитывал на что-то более, — он забавно поджал губы, пытаясь подобрать нужное слово, — красочное.

— Да, — выдавила из себя Алиса.

Говорить было тяжело. Голос дрожал, она едва сдерживала слёзы.

— С вами всё в порядке? — нахмурился художник.

— Да, да, всё в по…

Она принялась искать в сумочке платок, позвякивая столь необходимыми, но сейчас совершенно не нужными вещицами — двумя помадами, косметичкой, гребнем для волос, — которые всегда лежали в естественном и удобном порядке, а теперь перемешались, как бессвязные осколки. Алиса собиралась уже вытряхнуть содержимое сумки на стойку, но платок вдруг сам скользнул ей в руку.

— Всё в порядке, — сказала она, прикрывая глаза. — Я немного простыла.

— Простыли? — удивился художник. — Неужели вы в последние дни выходили из гостиницы? Мне бы даже в голову такое… — Он осудительно покачал головой. — Нет, нет, я, конечно, понимаю, что все эти, с позволения сказать, заморозки весьма интересны, но всё же…

— Вы правы, — сказала Алиса. — Я уже сто раз успела об этом пожалеть.

Она успокоилась. Горький ком, подступивший к горлу, растаял, и она смогла спокойно вздохнуть.

Художник всмотрелся в глубину зала.

— А, — сказал он, — вот и они.

— Ваши знакомые? — спросила Алиса.

— Да. Я ненадолго вас покину, но…

— На минутку, — сказала Алиса.

— Что? — смутился художник. — Да, пожалуй… — Он замялся, как если бы совершенно забыл, что вообще собирался сказать. — Скажите, а это ведь вы, если мне не изменяет память, хотели подняться на башню? Помните, в прошлый раз у бара? Может быть, сегодня, когда стемнеет…

— Может быть, — сказала Алиса.

— Вот и отлично, — сказал художник, слез со стула и ушёл за границы зрения.

Равновесие окружающих вещей восстановилось. Жёлтые лучи падали из окна. В воздухе плыла поблёскивающая пыль. Алиса убрала в сумочку скомканный платок и прикрыла глаза. Ей захотелось спать — лечь в постель, забыться сном и открыть глаза, когда на горизонте уже покажется желанный паром. Белоснежный, как прекрасный призрак.

Паром, который увезёт её домой.

К бару подошёл ещё один мужчина — высокий и сухощавый, в тщательно отглаженном чёрном костюме. Алиса сразу узнала его. Банкир.

— Аперитив перед обедом, — сказал банкир таким тоном, словно вёл стенографию вечера.

Алиса мельком взглянула на него. По маслянистому блеску в глазах было видно, что он уже порядочно пьян. Он щурился, всматриваясь в темноту за стойкой.

— А бармен… — проговорил банкир.

— Бармен отошёл на минутку, — сказала Алиса.

— И когда это было?

— Минут пятнадцать назад.

Банкир скривился.

— Шикарный тут сервис, ничего не скажешь. Знал бы — с собой бы всё привёз.

Он усмехнулся — но так неестественно и резко, что было непонятно, то ли он пытается шутить, то ли лицо у него сводит судорогой от возмущения.

— Да, — сказала Алиса.

— У вас, я смотрю, та же проблема?

Алиса кивнула в ответ и сделала вид, что изучает меню. Банкир ненадолго замолчал и смерил взглядом ближайший к нему столик, решая, где у него будут выше шансы побыстрее получить порцию спиртного.

— А за столиками, — рассудил он, — обслуживают не слишком-то расторопно.

— Да, — согласилась Алиса.

— Что ж, — вздохнул банкир. — Подождём.

И нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.

— Кстати, сегодня… — заговорил банкир и повертел головой.

Он замолчал на пару секунд, отодвинул истошно скрипящий стул, водрузил своё тело за стойку и только потом продолжил:

— Кстати, сегодня здесь ничего не будет? Вы не в курсе?

— Не будет чего?

— Ну, музыка, — банкир покачал над стойкой ладонью, изображая однорукого дирижёра, — танцы. Я смотрю, все сонные какие-то. А я-то думал сегодня опять…

— Я точно не знаю, — ответила Алиса. — Но думаю, что нет.

— Жаль! Я бы не отказался потанцевать.

— А у меня сегодня не слишком подходящее, — Алиса отложила меню, — настроение для танцев.

— Настроение? — Банкир махнул рукой. — Это не проблема! Настроение всегда можно поднять. Позволите угостить вас коктейлем? Если, конечно, этот чёртов бармен когда-нибудь появится.

Алису вновь что-то кольнуло в грудь, она быстро взглянула на банкира и тут же спрятала глаза.

Узнал? Но это невозможно.

— Я… — проговорила она. — Не думаю, что коктейль — это хорошая идея. Мне немного нездоровится, и я…

Но банкир её не слышал.

— Чёртов бармен! — пробормотал он, уставившись на пустую стойку. — Как так можно? Куда он исчезает-то постоянно?

Кто-то хлопнул в ладони. В зале тут же загорелись выстроившиеся в ряд торшеры. В воздухе что-то вздрогнуло, встрепенулось. Огромная тень стремглав пронеслась над столиками и метнулась к окну. Алиса поморщилась и прикрыла глаза от яркого света. Банкир барабанил пальцами по столу.

Первый этаж ресторана заполняли посетители. Все вели себя тихо, говорили вполголоса, однако то тут, то там слышалось позвякивание посуды, кашель и скрип стульев. Из-за торшеров Алисе казалось, что она сидит в лучах прожекторов, а все остальные придирчиво изучают её влажными нетрезвыми глазами.

Есть уже совершенно не хотелось. Алиса схватила сумочку, намереваясь уйти, но замешкалась, вспомнив, что заняться оставшееся до исхода дня время совершенно нечем. В этот момент, заметив из своей укромной тени, что у Алисы закончилось терпение, объявился бармен.

— Наконец-то! — выкрикнул банкир. — Сколько вас ждать-то нужно? Вы работаете или нет?

— Извините, — бармен поклонился и прижал руку к груди. — Увы, но по независящим от меня причинам… Обещаю, что больше вас не покину, — и повернулся к Алисе: — Выбрали что-нибудь?

Банкир недовольно кашлянул.

— Обслужите сначала человека, — сказала Алиса.

Бармен тут же переместился к банкиру, который в ответ на аналогичный вопрос смог выдавить из себя лишь невразумительное мычание. После недолгих обсуждений они сошлись на каком-то экзотическом коньяке, которого в самой последней из бутылок оставалось всего на два пальца и, схватив бокал, банкир расплылся в такой довольной улыбке, словно заполучил редчайшее сокровище.

Бармен вернулся к Алисе.

— Я не помню, спрашивала ли, — сказала Алиса, — но у вас же можно заказывать из основного меню?

— Конечно. И за ваше терпеливое ожидание — коктейль от заведения бесплатно!

— Тогда мне то, что рекомендует сегодня ваш шеф. Фирменное. В меню вроде что-то такое было. А коктейль я сегодня…

— Извините за смелость, — вмешался бармен, — но мы как раз сегодня открыли ящик отменного красного Эльзасского. Я бы вам порекомендовал. Или, если хотите, могу сделать горячий грог на его основе. Для такой погоды…

— Красное вино? — смутилась Алиса.

— Да, отличное вино! Вы не пожалеете!

— Нет, вы знаете, — терпкая горечь разлилась у Алисы во рту, — вина не нужно. И коктейля тоже. Налейте мне стакан воды.

— Просто воды? — хмыкнул бармен.

— Да, — подтвердила Алиса, — просто воды.

Бармен сделал несколько быстрых пассов под стойкой — точно наколдовывал зелье — и поставил перед Алисой стакан с водой.

— Я сообщу о вашем заказе на кухню, — сказал он и повернулся к банкиру, — а потом тут же вернусь.

— Ваше здоровье! — сказал банкир, качнув бокалом, в котором уже почти не оставалось коньяка.

— Ваше здоровье, — сказала Алиса и машинально подняла стакан.

Где-то за спиной тапёр с размаха ударил по клавишам рояля. Алиса вздрогнула и чуть не выронила стакан.

— Ох, снова этот клоун! — прорычал банкир, отправляя в рот последние капли коньяка. — Нет, я понимаю, авангардизм и всё такое. Но как можно постоянно бренчать одно и то же, одно и то же?

— Видимо, не у одной меня сегодня нет настроения, — заметила Алиса.

Тапёр взял ещё несколько — на сей раз более мягких — аккордов, и в зале вновь послышались шёпот, кашель и позвякивание посуды.

— Я так понимаю, — банкир шумно водрузил пустой бокал на стойку, — наш приятель опять свалил на полчаса.

Он поёрзал на стуле, осмотрелся и жадно сощурился, приметив что-то в зале.

— Вы меня извините, — сказал банкир, поднимаясь. — Я не прощаюсь, к танцам мы ещё вернёмся, — он неприятно подмигнул, — но, боюсь, мне придётся вас ненадолго оставить.

— Да, да, конечно, — безразлично сказала Алиса, и банкир, скорчив кислую мину, удалился.

Бармен появился сразу после его ухода — можно было подумать, что он нарочно ждал, пока банкир не пересядет за столик.

— Заказ сделан, — с довольным видом объявил он. — Скоро всё будет готово.

Тапёр гремел на рояле, а голоса в зале становились пронзительнее и громче, как будто посетители теперь старались перекричать его бешеную игру.

— Кстати, — сказал бармен, — чуть не забыл. Мне тут на днях официанты принесли серёжку — маленькую такую, с синим камнем. Вы случайно не…

Алиса выронила стакан, и тот, отскочив от стойки, свалился на пол и разлетелся с таким грохотом и звоном, словно упал с высоты в несколько метров. На мгновение во всём ресторане повисла напряжённая тишина.

— Да как же вы… — пробормотал бармен.

Остро поблёскивали на полу крупные, с рваными краями осколки, а вода казалась застывшей, как лёд.

Алиса покачала головой.

— Извините, всё из рук валится, — пробормотала она.

В руке ещё чувствовался вес стакана. Алиса спустилась со стула, подчиняясь неосознанному порыву убрать осколки, но бармен её остановил:

— Я уберу, не стоит.

Алиса подняла на него глаза.

— Не переживайте! — улыбнулся бармен. — Подумаешь, ерунда! Как там говорится? На счастье!

— Серёжка? — спросила Алиса. — Вы говорили про серёжку?

* * *

Алиса отменила заказ и поднялась в номер. Тени теперь боязливо расступались перед ней, в коридоре стало светлее, и лишь в номере, пока она не включила свет, чувствовалось тёмное и холодное дыхание ночи, которое сгинуло, как только загорелись потолочные лампы. Она сразу же зашла в ванную и положила на полочку рядом с мылом и туалетной водой две одинаковые серёжки — ту, которую она все эти дни носила с собой и ту, которую вернул бармен несколько минут назад.

Руки тряслись от волнения.

Алиса и сама не понимала, изменит ли это хоть что-нибудь после произошедшего, но даже дышать, глядя на два маленьких сапфира было тяжело, и она с силой втягивала в себя воздух, как больная астмой.

Наконец она решилась.

Алиса закрыла глаза, чтобы ненароком не встретиться взглядом со своим отражением, и вслепую надела серёжки — сначала старую, которую не теряла, а потом новую, только что возвращённую. Она почувствовала лёгкую и приятную тяжесть в мочках ушей — такую привычную и в то же время почти уже забытую. Однако её всё ещё трясло от волнения. Она долго не могла заставить себя открыть глаза. А открыв, побледнела от ужаса.

На неё по-прежнему смотрело чужое лицо. Линия бровей, скулы, губы и нос — все эти черты хоть и напоминали отдалённо её собственные, но никак не складывались в то лицо, которое она привыкла видеть. Так бывает, когда не можешь узнать покойного родственника, лежащего с закрытыми глазами в декорированном гробу — черты его лица почти не меняются, и в то же время само лицо становится совершенно другим.

Глаза.

Вот что изменилось до неузнаваемости.

Алиса вздохнула, в уголках её глаз заблестели слезинки, и тут же на отражение в зеркале упала тень. Все черты затуманились, как на плохой фотографии — лишь глаза и драгоценные серьги остались ясными. Сапфировые серёжки поблёскивали в ушах. Алиса засмотрелась на их переливающиеся камни, и тут поняла, что глаза её изменились, вернули прежний цвет, игривые искорки, даже мелкие пятнышки на радужной оболочке.

Это были её глаза.

* * *

Алиса не спала всю ночь — она боялась, что ей снова приснятся навязчивые кошмары, холодные волны, накрывающие с головой, как забвение, чёрный и мёртвый океан. Когда тускло-синим промозглым утром она вышла с остальными из гостиницы, кутаясь в шерстяную шаль, ей казалось, что она спит.

Океан, нависающий над островом, снова дышал, и в колких порывах ветра кружился снег, оседавший в волосах и на поблёкших пальмах. Несмотря на то, что солнце уже встало, все уцелевшие на острове фонари включили, и от их голубого света становилось ещё холоднее. Дышать было тяжело. Холод вновь ощущался явственно и пронзительно, каждый вздох обжигал лёгкие. Алиса шла, опустив голову, прикрываясь от ветра и снега, и смотрела на собственную тень, опережавшую её на долю шага.

На пристани собралась толпа. Многие пришли налегке и кутались, как и сама Алиса, в шерстяные накидки и куртки, а кто-то уже собрал вещи, приволок чемоданы на скрипящих колёсиках, затёртые сумки на длинных лямках, костюмы в толстых тряпичных чехлах — и прочее барахло, которое не хотелось отдавать на расправу шторму, — побоявшись, что опаздывающий на вторую неделю паром простоит у проклятого острова не больше минуты.

Алиса ничего не взяла.

Она даже не понимала — останется или уедет. Сейчас это не имело значения. Она думала только об одном — приедет ли он. И сможет ли он её узнать.

Близилось заветное время. Одиннадцать часов.

Шёл снег, и когда Алиса поднимала голову, ей казалось, что несущиеся в путаных порывах ветра снежинки рождаются из воздуха и холодного утреннего света всего в нескольких метрах от земли. Фонари горели и на пристани, как будто уже надвигалась ночь.

Поначалу все терпеливо молчали, всматриваясь в маслянистый, как на картинах мариниста, океан, или же прячась под накидками от снега. Потом, когда холод стал нестерпимым, послышались громкие и недовольные голоса — разговоры помогали согреться. Банкир с тёмными и запавшими глазами жаловался кому-то, что если паром не появится на заснеженном горизонте через пару минут, то он, не раздумывая, вернётся обратно в гостиницу и выпьет чего-нибудь горячительного. Художник без конца приглаживал бороду и говорил о том, что паром, скорее всего, и в этот раз не придёт — но его Алисе совершенно не хотелось слушать. Старик, теперь уже без книги, молча сидел на видавшем виды чемодане, сгорбившись и обхватив себя за плечи — так неестественно и неподвижно, словно околел от мороза. Алисе захотелось подойти к нему, коснуться его плеча, но она вспомнила, что он всё равно её не узнает.

А потом снег перестал.

Вдалеке, у горизонта — как призрак, вздрагивая на порывистом ветру — появился огромный белоснежный корабль. С каждой секундой паром становился отчётливее и ярче, рассекая, как лезвие, затуманенный горизонт, приближаясь к острову сквозь надорванное небо.

Люди на пристани заволновались.

Старик на чемодане, ещё несколько минут назад казавшийся насмерть замёрзшим, с любопытством приподнял голову. Банкир перестал жаловаться. Художник замолчал. Кто-то выронил чемодан, и тот, грузно упав под ноги, распахнул хлипкую крышку, выплеснув на промёрзшие бетонные плиты лёгкие и цветастые летние одеяния, которые смотрелись так противоестественно и нелепо на свежевыпавшем снегу.

Поднявшийся резким порывом ветер унёс куда-то ярко-зелёную накидку, за которой даже никто не погнался.

Паром приближался. Но почему-то казалось, что это остров движется навстречу парому — по чёрным, густеющим от холода волнам. Вскоре уже можно было рассмотреть надпись на белоснежном сверкающем борту и людей, высыпавших на палубу, несмотря на истошный холод.

Алиса стояла, затаив дыхание.

Паром подходил к пристани, бесшумно и плавно, точно видение. Алиса почувствовала, как что-то укололо её в глаз, зажмурилась и потерла глаз через опущенное веко окоченевшими от мороза пальцами. Паром. Она несколько раз моргнула, смахнула со щеки слезинку, и вдруг слезинка превратилась на её ладони в маленький и острый, как осколок, кусочек льда.

Паром остановился.

Ветер вновь неистово рванулся ему навстречу, пытаясь прогнать от берега. Перед глазами закружилась снежная пыль и вырванные книжные страницы. Сердце Алисы пропустило удар. Страницы судорожно бились в потоках воздуха, покачивая загнутыми и растрёпанными краями.

Тем временем опускали трап.

Алиса не могла пошевелиться от волнения.

Происходящее всё сильнее напоминало сон, и лишь по едва различимым признакам — вроде неистового холода и синеватого сияния в глубине отвесного неба — было понятно, что она не спит. Собравшиеся молча расступились перед длинным трапом, пропуская на берег тех, кто приехал. Но никто не торопился сходить с корабля.

Алиса взволновано вглядывалась в лица людей на пароме — и тут заметила, как на палубе промелькнула знакомая тень.

Он.