Забытое наследство

Глава 1

Дом тяжело дышал, врастая все больше и больше в сырую, глинистую землю. Серые бревна, исполосованные глубокими трещинами, зловеще глядели на зевак, забредших вглубь отживших свой век, построек. «И сюда добрались!» — обреченно вздыхал дом. Много в последнее время развелось любителей заброшек. Покосившаяся избушка одиноко стояла на холме и замыкала, некогда небольшую деревеньку «Пожить», прятавшуюся среди густых лесов и живописных полей. Под ветхой крышей не селились даже птицы, хоть бревна и были исправно проконопачены кукушкиным льном, у разбитого крыльца не стелился мягкий ковер из сорных трав, хотя его никто не топтал. За полусгнившей изгородью плел свои причудливые ветки тонкий ивняк, уходящий непроходимым забором в топкое болото. Сколько же лет в этот дом не ступала нога человека? С тех пор как дух хозяев вылетел из него и больше не возвращался. А новые здесь почему–то не появлялись.

Дому нечем было питаться: в его одиноких стенах уже давным-давно не собирались компании за пышным столом, не пели песни, не справляли свадьбы, не устраивали поминки. Поминки там решили и вовсе не устраивать, войти было страшно, не то, что присесть на длинную тесанную лавку и пригубить кутью в память о Степановых Марии Петровне и Алексее Кузьмиче. Дети наспех помянули усопших в небольшой столовой за озером, распродали скудную скотину, что держали старики, заколотили ставни некогда счастливого родового гнезда, в котором договорились ничего больше не трогать руками и, перекрестившись, с облегчением запрыгнули в красный «Москвич». Сын Степановых, Гриша, перебрался в Тверь, дочь — вышла замуж и укатила в столицу.

Несколько раз возвращались показать участок покупателям, но и те, малочисленные желающие приобрести домик вдали от цивилизации, лишь только вылезали из машины, как незримая пелена тревоги окутывала их с головы до ног, отбивая всякое желание даже кинуть беглый взгляд на то, что таилось внутри дома. Объявление о продаже решили больше не печатать, а о доме попросту забыть.

— Лидочка! — ползал на коленях Павел, обливаясь слезами, — мы должны что–то придумать! Иначе всему конец!

— Пашенька, — спокойным, но строгим голосом чеканила жена, — Что придумать? Квартира заложена. На мне кредит, на тебе кредит! Ты о детях подумал? Чем мы их теперь будем кормить? Твоей мечтой? Булочник ты, безглютеновый!

— Почему ты меня не отговорила? — тряс судорожно руками Карякин, — ты должна была!

Лида удивленно прыснула и широко распахнув глаза уставилась на мужа. Тонкие руки уперлись в боки, худощавая фигура приняла угрожающую позу.

— Отговорить тебя? Ты это серьезно? Паша, ты вынес мне весь мозг со своей очередной дурацкой идеей! И что теперь? Обеспечили будущее детей так, что теперь на улице бы всем не оказаться.

— Ну, должен же быть какой–то выход, — стонал Павел, — не может не быть.

Лида пожала недоуменно плечами и подошла к окну. На уставший весенний город уже опустились сумерки, дети давно спали в своей комнате. Паша скользнул на стул, потирая натруженные ползаньем по твердому ламинату, коленки. Как только Лида обернулась на возню в углу, он обхватил руками голову и начал раскачиваться из стороны в сторону, словно в трансе.

— Паша, ты втянул нас всех это дерьмо! Ты и ищи, как нас из него вытянуть.

— Давай что–нибудь продадим, — подал молящий голос муж.

— Что? Паша? Что еще нам продать? — взвизгнула Лида, потом спохватилась, что дети могут услышать, и перешла на шепот, — ну, если только меня на панель! Как? Подходит? Да и то, старовата я уже для панели–то.

— Что ты несешь? Я совсем не об этом.

— А о чем?

— Я тут подумал, — начал мяться Павел, — только ты не отказывайся сразу, выслушай до конца. Прошу!

— Ну! — угрожающе бросила Карякина.

— Может ты с матерью поговоришь? И я отцу своему тоже. Позвоню. Попробую. Потом.

— А–а–а–а! — вспыхнула Лида, — ты решил и мою мать по миру пустить. Браво! Может и ей квартиру заложить? Мало тебе нас? Так ты хочешь весь мой род со свету сжить?

— Лида, перестань!

— Я уже давно перестала! Перестала быть для тебя любимой женщиной! Перестала быть родственной душой! Я теперь только спасательный плот, который в очередной раз, должен нас всех вывезти! Может ты и женился не на мне, а на деньгах моих родителей?

— Да, послушай же меня наконец!

Дверь распахнула седая женщина с короткой стрижкой и массивными серьгами с топазами. Ее плотную фигуру облегал махровый халат, придавая и без того сдобным формам еще более округлые черты. Вокруг некогда голубых глаз расходились веером морщинки, благодаря чрезмерной улыбчивости, конечно, а совсем не от груза прожитых лет.

— Лидочка, что ж так рано? — всплеснула руками она, — случилось чего?

— Привет, мамуль, — чмокнула сухо в щеку старушку Лида, — кофейку нальешь? А то я без завтрака.

Она протиснулась в узкий, темный коридор и стянув шерстяное пальто с плеч, кинула его на банкетку. Нина Алексеевна покачала укоризненно головой и подцепив с пола упавшую одежду, повесила ее на крючок. Лида скользнула в просторную кухню и забравшись на стул, заерзала на вышитой крестиком тонкой подушке, не зная, как начать неудобный разговор с матерью. Дождавшись пока та сварит в красной бразильской турке ароматный кофе, Лида качала нервно ногой, крутя тапочек с помпоном на большом пальце и подбирала нужные слова. Нина Алексеевна молчала, но предчувствие чего–то недоброго уже прорастало внутри. Разлив по тонким фарфоровым чашкам дымящийся напиток, старушка поставила на стол плетеную корзинку с сушками и усевшись напротив дочки, подняла на нее глаза с немым вопросом. Часы с кукушкой монотонно считали томительные секунды, легкий ветерок колыхал невесомый тюль, затягивая внутрь аромат буйной сирени. Лида громко отхлебнула жгучий кофе, но хватила слишком большой глоток и обожгла язык. Выплюнула черную жидкость обратно в чашку и стала жадно втягивать воздух, пытаясь остудить раскрасневшийся язык. Нина Алексеевна молча встала, налила стакан холодной воды и со звоном поставила его перед дочкой.

— Ну? И долго ты будешь молчать? Мне клещами из тебя слова вытаскивать?

Лида подняла на мать испуганные глаза и глубоко вдохнула.

— Слушай, мам, у нас с Пашей проблемы.

— Опять? Я так и знала! А что я тебе говорила? Разве я тебя не предупреждала?

— Мам, не начинай, прошу! — взмолилась Лида, закатив глаза.

— Я всегда говорила, что он никчемный, пустой человек с глупыми мечтами! — трясла указательным пальцем Нина Алексеевна перед физиономией дочери, — и женился он на тебе не от большой любви, а на достаток наш позарился! Отцу он никогда не нравился, и ты это прекрасно знаешь. «Пашенька булочную для богатых, видите ли, решил открыть!» — коверкала Нина Алексеевна Лиду, когда та сообщила матери эту радостную новость. — Ни кола, ни двора! Спасибо хоть твоему отцу, царствие ему небесное, что квартиру вам подарил на свадьбу! Так бы до сих пор и мыкались по съемным углам!

— С тобой невозможно разговаривать! — вскочила, отчаянно взвизгнув Лида, — я думала, что могу прийти к тебе с любой проблемой, но, видимо я ошиблась! Спасибо за кофе!

Карякина, всхлипывая бросилась вон из кухни.

— Стой! — крикнула Нина Алексеевна.

Она выскочила вслед за дочкой в коридор и потянув ее за руку, крепко обняла, отбросив зеленое пальто, которое в очередной раз распласталось на полу. Лида прижалась к матери и тихо шмыгала носом на ее груди. Выпустив пар, Нина Алексеевна уже жалела, что в очередной раз дала волю словам. Каждая их встреча начиналась одинаково.

— Ну, успокойся, не надо, — шептала она, гладя по темным вьющемся локонам Лиду, — прости меня, старую, не сдержалась! Твоя семейная жизнь — это моя боль! Вот вырастут у тебя дети, тогда поймешь. Прочувствуешь, как ноет душа за неустроенного ребенка.

Дочь подняла заплаканные глаза на Нину Алексеевну и примирительно клюнув ее в щеку, снова уткнулась в пушистый бежевый ворот халата.

— Ты же знаешь, Лидочка, не бывает нерешаемых проблем. Успокойся, пойдем на кухню, расскажешь мне, что там у вас стряслось на этот раз.

И Нина Алексеевна, выпустив дочь из крепких примирительных объятий, подтолкнула ее легонько в сторону кухни. Тяжело вздохнув, она вновь закинула пальто на крючок, задержалась взглядом у зеркала и поправив волосы, проследовала за Лидой на едва остывшее поле битвы.

— Валокординчику может накапать? — заботливо спросила она.

Но Лида лишь отрицательно мотнула головой, продолжая всхлипывать.

— Ну, тогда пускаем в ход тяжелую артиллерию!

Нина Алексеевна, кряхтя нагнулась и вытащила из нижнего ящика бутылку армянского коньяка.

— Я не буду! — замахала руками Лида, — ты что? Мне еще на работу!

— По пять капель! — отрезала Нина Алексеевна, потирая одной рукой поясницу — слишком много раз сегодня пришлось нагибаться, — для успокоения души!

В пузатые рюмки на тонких ножках полилась ароматная жидкость, а на ажурное блюдце упали ломтики лимона. Лида понюхала коньяк, поежилась и не чокаясь, выпила до дна. И без того травмированный язык тут же охватило жгущее пламя. Из глаз Карякиной хлынули слезы, она жадно втягивала воздух, пытаясь хоть как–то остудить пострадавший во второй раз за день, язык.

— Ничего, это полезно, — усмехнулась Нина Алексеевна, — продезинфицируешь заодно!

В отличие от дочери, она предпочитала смаковать коньяк по глоточку, перемежая его с кисленькой мякотью. Нина Алексеевна вообще была женщиной со вкусом, несмотря на деревенское происхождение, в ее крови уверенно пульсировала жилка аристократизма, неизменно проявляющаяся и в манерах, и в умении одеваться.

— Ну, что, прогорела его булочная для богатых ЗОЖ–ников? — начала кидать наводящие вопросы старушка, посасывая лимонную корку.

Лида вытерла салфеткой слезы, промокнула напомаженные пухлые губы и тихо кивнула.

— Говорить в очередной раз про то, что я заранее знала, чем дело кончится, не буду. Но, Лида, пойми и ты меня правильно — денег я не могу вам дать, даже взаймы, потому что у меня самой их совсем нет. Пенсия — пятнадцать тысяч, ты это прекрасно знаешь, а все, что оставил твой отец ушло на помощь вам. Твой Паша постоянно вляпывается в какие–то истории, но к своему отцу почему–то не обращается.

Лида попыталась возразить, но мать ее туту же осадила.

— Ну, да, твой свёкр — человек деревенский, из Рязани. Что с него взять? Однако, помнится, что он сейчас со своей молодухой в Таиланде отдыхает! Боюсь спросить, на какие–такие средства? Зато, твой инфантильный сорокатрехлетний Пашенька, подсылает тебя регулярно ко мне, одинокой пенсионерке, которая в данный момент себе даже подмосковный санаторий позволить не в состоянии. При всем желании…

— Мама, остановись, пожалуйста. Я все это прекрасно знаю и мне очень стыдно, что я постоянно втягиваю тебя в наши проблемы, но я не прошу у тебя денег.

— Что же тогда? Чем еще я могу тебе помочь?

— Ты как–то рассказывала, что у твоих родителей был участок с домом под Тверью.

— О–о–о! — отмахнулась рукой Нина Алексеевна, — выкинь из головы эту идею!

— Но, почему?

— Ты знаешь сколько мы с дядей Гришей пытались его продать? Лет десять, если не больше. И даже находились покупатели и были согласны на все условия, но стоило им приехать на место, чтобы осмотреть дом — их как ветром сдувало! Даже внутрь отказывались заходить.

— Глупость какая–то, — пожала плечами Лида, — как будто в других домах хозяева не умирают. Она понюхала пустую рюмку и поставив ее обратно на стол, взяла дольку лимона.

Нина Алексеевна побледнела, ее руки, усыпанные старческими пятнами, затряслись мелкой дрожью. Она судорожно сглатывала слюну, но в горле все пересохло. Схватив чашку с уже остывшим кофе, старушка жадно выпила его до дна и испуганными глазами уставилась на дочь.

— Умирают, но только не такой смертью.

— Какой? — удивилась Лида, — разве у них не инсульт был?

— Я не хотела тебе говорить, тем более что ты их и не знала совсем. Столько лет прошло…, — тяжело вздохнула Нина Алексеевна, — когда случилась эта трагедия, мне ведь всего восемнадцать лет было, дяде Грише двадцать три. Он собирался перебираться в Тверь — работу там нашел на заводе, поехал квартиру съемную смотреть. Мать, как чувствовала, что что–то плохое должно случиться, все подталкивала его, чтоб он искал себе место, не хотела, чтоб он с ними в глухой деревне оставался. А Гриша против был, ему наоборот с отцом и матерью нравилось жить. Он весь в себе замкнутый, тишину любит — городская суета не по нем. «Пожить» как раз деревенька одинокая была, в самой глубине острова.

— Острова? — удивилась Лида.

— Скорее полуострова, но местные это место островом всегда называли, вокруг лес густой — дороги не было, переправлялись на лодке.

— А–а–а! — протянула понимающе Лида и закинула свежую дольку лимона в рот.

— Зимой печь топят, летом — сенокос, грибы, ягоды, заготовки всякие, до речки рукой подать. Я–то в театральный поступала как раз, уехала на прослушивание в Москву. Родители в ту ночь одни остались.

Лида, не дыша смотрела на мать, сердце начинало беспокойно биться в груди, поднимая волну тревоги. Даже обожженный до красна язык перестал ныть.

— Хутор наш в лесу стоял, на отшибе. И сама–то деревня совсем маленькая — четыре дома всего. Остались, считай, одни старики. В школу, и то, нас дед Матвей на лодке возил в большое село на другом берегу. Дети вырастали, разлетались кто куда — перспектив–то никаких в такой глуши, сама понимаешь. Так, наездами, по праздникам навещали. Что уж там такое случилось — одному Богу известно. Время лихое было — 80–е годы… — она помолчала немного, собираясь с силами, — нет, не могу, Лида, прости!

Нина Алексеевна затряслась мелкой дрожью, по щекам покатились слезы. Она закрыла глаза морщинистыми ладонями и разразилась отчаянными рыданиями.

— Мамочка, да что с тобой? — вскочила Лида.

— Страшно все это, — простонала Нина Алексеевна, — Грише позвонила соседка. Он тут же примчался. Я смогла добраться только через два дня, чуть на похороны не опоздала.

Старушка замолчала, на лице ее отражались такие страдания, что Лиду бросило в холодный пот. Она никогда не видела мать в таком состоянии.

— Ну, не молчи!

— Я когда Гришу увидела, глазам своим не поверила — седой весь. У него грива–то, как у льва была, а тут — лунь! Осунулся, глаза ввалились.

Нина Алексеевна горько всплеснула руками.

— Лида, не мучь меня! Ни к чему все это. Столько лет прошло. Мы про тот дом забыть решили раз и навсегда — ни одной вещички на память оттуда с Гришей не взяли. Ноги моей там больше не будет, от греха подальше. И тебя не пущу! Даже не уговаривай! Лида, запомни раз и навсегда: не смей даже близко приближаться к этому дому!

Глава 2

Платон Иванович Карякин возвращался в родную Рязань после отдыха в Таиланде. Нагруженный до отказа многочисленными сумками, висящими по обе стороны могучих плеч, оттягивающими волосатые руки двумя тяжеленными пластиковыми корзинами, набитыми экзотическими фруктами для тещи, он обливался потом в ожидании паспортного контроля. Заботливая жена злобно воткнула Карякину паспорт в зубы и продолжила шипеть за его спиной, отвлекаясь лишь на разглядывание пополняющих очередь, разодетых в заветные бренды соотечественниц. Петлявшая многометровым удавом очередь продвигалась ужасно медленно — тайцам некуда было спешить, в отличие от русского человека, которому как ни крути, а надо обязательно протиснуться в самое начало и встать у истоков. Вы спросите, а почему она злобно шипела? Она ж не змея! Однако, повод у Людочки нашелся и весьма существенный. Ее муж, Платон Иванович зарабатывал на ликеро-водочном заводе не такие уж и большие деньги, ни «бизнес-класс», ни «комфорт» они позволить себе не могли, но вот ухватить первый ряд аккурат за «избранными мира сего», ну или на худой конец второй — это было для мадам Карякиной делом чести. Однако ж случилась неприятность и этот олух, ее муженек каким-то совершенно невообразимым образом, прошляпил это дело, благодаря чему они и получили посадочные талоны с местами аж в пятьдесят первом ряду. И не просто в конце самолета, а аккурат рядом с туалетными кабинками огромного «Боинг-777». Ну как тут не возмущаться? Весь отдых насмарку.

— Ничего не можешь сделать по нормальному! Ни-че-го! — отбивала она по слогам сквозь ровные ряды остреньких зубов, — Господи, за что мне все это? И всего-то надо было забронировать места, но куда уж там! — неслось Платону Ивановичу в спину, — как ты вообще работаешь-то, я не знаю, если простых вещей не понимаешь!

Карякин закатывал глаза в изнеможении, в них тут же проникал соленый пот и начинал нестерпимо жечь. Его и без того обгоревшее на солнце лицо наливалось сливовым цветом. Он натягивал скорбную улыбку, оборачивался к Людочке насколько позволяли утяжелители по бокам и виновато улыбался, сверкая пожелтевшими от манго зубами, сквозь красную обложку паспорта. Попутно он пытался еще бессильно пожать плечами, но выходило это крайне неуклюже, чем еще больше злило Людочку.

— Скройся, чтоб глаза мои тебя не видели! — продолжала шипеть зм., ой, конечно же, любимая жена.

Платон Иванович с облегчением отворачивался. Горящие яростью глаза Людмилы, он выносил с трудом.

Но горели не только глаза Людочки, горела Карякинская печень. Две недели на местном виски «Меконг» из сахарного тростника и риса, не могли пройти даром для организма Платона Ивановича, взращённого исключительно на продукции рязанского ликеро-водочного завода. Облюбованная им еще со студенческой скамьи, настойка «Евпатий Коловрат» нынче пошатнулась со своего пьедестала. Бурные, коньячного цвета воды Меконга смели рязанского богатыря, но тайская нечисть плохо знала наших! Коловрат еще даст о себе знать, стоит лишь Карякину переступить порог родного дома и расцеловаться с тещей. А салат из хрена с выращенной на законных шести сотках, свеколкой непременно вытравит желтушный цвет манго с Платоновых зубов и в жизни Карякина воцарится привычное равновесие.

Протащив все свои сумки сквозь черный ящик с бесконечной конвейерной лентой и пройдя все мыслимые и немыслимые контроли, чета Карякиных дорвалась наконец до заветных магазинов беспошлинной торговли, в которых цены были на порядок выше городских, хотя должны быть на порядок ниже. Но это не имело совершенно никакого значения. Внушительный пакет с заветной надписью «Duty Free», как надпись «Луи Пардон» на груди — придавала значимости Людочкиной персоне.

— Иваныч, вот смотри прыскалка от комарья! — схватила длинный пластиковый флакон с мутной зеленоватой жидкостью Людочка. После купленных духов, тональника, карандаша для бровей и крема от трещин на пятках для мамы, мадам Карякина приободрилась и решила, что муж тоже заслуживает небольшого презента, естественно, за свой счет. Все, что зарабатывала она, будучи маникюршей в районном салоне красоты было исключительно ее. Все, что приносил домой Карякин — их общее и ее мамы.

— Людочка, ну то ж от их местного малярийного комара. Нашего рязанского не возьмет.

— А ты откуда знаешь возьмет или не возьмет? Уж если малярийного берет, то нашего обыкновенного и подавно.

— Да на кой черт мне нужна эта зеленая жижа? — начинал горячиться Платон Иванович, — да еще за валюту!

— Конечно, мы как цивилизованные люди-то не привыкли жить! — запищала Людочка, — ты со своим Михалычем как нажрешься на рыбалке, потом припираешься домой, морда вся опухшая, в волдырях, думаешь они перегара твоего испугаются и разлетятся? А они еще больше твою рожу облепляют!

Карякин закатил глаза и тяжело вздохнул. Ему хотелось схватить этот злосчастный флакон и прыснуть в лицо Людочке, пищащей сейчас именно как большой, надоедливый комар.

— Не крути глазами-то! Вот, бери, кому говорят! Хоть на человека будешь похож, а не на чудище лесное.

Платон Иваныч безнадежно махнул рукой и полез в карман за кошельком.

— А как им пользоваться? Одни каракули, хрен пойми, что они там понаписали, может вообще яд! — тянул время Карякин.

— Не знаю, — пожала плечами Людочка, — надо у местного спросить. Эй, человек! Поди сюда!

Она махнула рукой, привлекая внимание узкоглазого консультанта. Но не дождавшись никакой реакции, начала расталкивать зазевавшихся покупателей кого локтями, а кого и пухленьким бочком, в обтягивающий тренировочных штанах, медленно, но, верно, пробираясь к молодому человеку в строгом костюме с белой рубашкой. Платон Иванович неотступно следовал за женой, пихая толпившихся соотечественников тяжеленными корзинами с фруктами и огрызаясь направо и налево.

— Экзкюз ми, — взвизгнула Людочка, прорвав наконец плотные ряды обороны.

Лицо молодого человека расплылось в лучезарной улыбке. Он поклонился Людочке, сложив приветливо руки у груди и вымолвил.

— Yes?

— Вот этот вот спрей, — вскинула она руку прямо перед консультантом так что, чуть не попала тому в глаз, — зис ван.

— Yes! — воскликнул радостно тот.

— Бифор?

Людочка начала взбалтывать флакон изображая как она будет прыскать спасительную жидкость себе на руки и растирать.

— Yes! — продолжал весело кивать молодой человек. — Before!

— Или афтер? — бросила она вопрос на засыпку.

Но консультанта трудно было ошеломить, он продолжал сверкать зубами и твердить свое заученное «Yes».

— Что Йес! — воскликнула вдруг недовольно мадам Карякина, — бормочет одно и то же, как болван! Так бефор или афтер?

По лицу консультанта проскочила тень испуга, он искренне не понимал почему вдруг эта мадам начала повышать на него голос, ведь все же было хорошо. Он вновь расплылся в своей фирменной улыбке и закивав головой отрапортовал.

— Yes!

— Бефор или афтер? — не унималась Людочка на повышенных тонах, — немой бабуин, кого спрашивают? Послазили с пальм своих, слова сказать нормально не могут!

— Yes! Yes! — радостно продолжал кивать головой консультант.

— Ну что там, Людочек? — подоспел Платон Иваныч, — узнала, как пользоваться-то.

— Да, черт какой-то немой попался, — окатила непонимающего тайца испепеляющим взглядом Карякина.

— Так может он просто ничего не понял? С английским–то у тебя не очень, откровенно говоря, — дал маху Платон Иванович и тут же пожалел об этом.

Людочек побагровел и ее испепеляющий взгляд отпустил наконец несчастного тайца и обрушился лавиной на мужа.

— Что? — упирая руки в покатые бока вскрикнула мадам Карякина.

Платон Иванович сжался, словно сморщенный ананас под палящим тайским солнцем и вновь попытался бессильно пожать плечами, но Людочка со всего размаха метнула злосчастный флакон в нерадивого муженька и кинулась прочь из магазина. Платон Иваныч остался без подарка.

Понурый, он плелся вон в поисках выхода на посадку в самолет. Руки ныли от тяжеленных корзин, лоб усыпали горошины пота и ужасно хотелось пить. В кармане его потрепанных джинс надрывался мобильный телефон. Чувствуя, что разгневанного в очередной раз Людочка, ему не догнать, он решил про себя: «Ну и черт с ней! Помечется по аэропорту и успокоится, анаконда лохматая!». Платон Иванович решил передохнуть в уголке и кинув на пол ненавистные фрукты, выудил трезвонящий мобильник.

— Алло! — гаркнул он недовольно в трубку и тут же расплылся в блаженной улыбке. — Пашенька, сынок! Ой, хорошо — не то слово! Божественно! Как в раю побывал. Людочка? А, мачеха твоя вечно всем недовольна. Да что ты? Стал бы я при ней такое говорить? Убежала куда–то. Женщины, сам знаешь. Ну, да! Ну, да! Пашенька, ты нас в аэропорту–то встретишь, как договаривались? Раз такая оказия, Людочка в ЦУМ хотела заскочить до вечернего поезда. Правда, не знаю, что на ее округлившийся зад можно найти, ты ж сам знаешь, там все только на плоскодонок.

Платон Иванович замолчал, слушая ответ сына. С его потного, сливового лица медленно сползала улыбка.

— Как машину за долги забрали? А булочная? Деньги? Да откуда, Пашенька? Я сам гол как сокол, путевка мне в такую сумму влетела. Мачеха твоя тянет из меня жилы, но любовь требует жертв — она у меня огонь! Знаешь, что в постели вытворяет? Ой, это я лишнего махнул, — гулко захохотал он. — Может на такси тогда нас встретишь? Уж больно сумки тяжелые. Я тебе тут ананасик прихватил. Небольшой, не обессудь, Людочка маму фруктиками хотела побаловать.

Но в трубке Платона Ивановича воцарилась тишина. «И сынок туда же! — подумал он, — а, еще лучше, хоть в ЦУМ этот, проклятый, не попаду! Деньги целее будут. Все, что Бог не делает — все к лучшему!»

Глава 3

В доме Карякина младшего обстановка накалялась все больше и больше. После школы дети были отправлены к бабушке. Вечером Лида, размазывая вилкой пюре по тарелке, молча слушала негодования мужа. Паша был не в духе, после короткого разговора с отцом. Собственно, ничего другого Лида и не ожидала от этого звонка, но искренне не понимала, почему Павел каждый раз так удивлялся отцовским отказам. Никогда не было и вот опять.

— Старый козел! Уже давно на пенсию пора, а он все Дон Жуана из себя строит. А этой проститутке палец в рот не клади, она знала кого опутывала вместе с мамашей своей, такой же старой прошмандовкой. Вселились всем скопом в квартиру, где жила моя мать! Выкинули все ее вещи! А между прочим, я ведь тоже имею права на долю в этой жилплощади! — кипятился он, — но разве эта шмара меня подпустит после смерти отца — все захапает своими длинными ногтями со стразами!

Лида подняла уставшие глаза на мужа и тяжело вздохнув, опять уткнулась в тарелку, разминая попадающиеся комочки.

— Сын, родная кровь, в беде, в кои–то веки обратился к нему. И что в ответ? Главное, когда ему нужно перекантоваться или Людочку свою на шопинг сопроводить — «Паша, отвези». А как у меня вопрос жизни и смерти, так хрен! — стукнул он кулаком по столу. — А ты чего молчишь?

— А что сказать? — выдавила из себя Лида, вздрогнув.

— Могла бы хоть словом поддержать, — недовольно сверкнул глазами Павел, — все-таки не чужие люди, и в горе, и в радости, как говорится, и в болезни, и в здравии!

— А кто тебе помогал все эти годы? — вскинула удивленные глаза Лида, — не я, случайно?

— Ты, — бросил недовольно Карякин, — и при этом такое лицо корчишь, что тошно от твоей помощи становится!

— Ну, найди себе другую, пусть она вокруг тебя на задних лапках прыгает и восхищается твоей очередной бредовой идеей, а я устала!

Павел замялся и нервно потер длинными пальцами вспотевший лоб.

— Ладно, прости. Просто отец меня завел. «Людочек то, Людочек это!» Тьфу, аж тошно! Ну, не злись! Ты же знаешь, что кроме тебя мне не к кому обратиться, мы же семья. Лучше расскажи, как прошел разговор с матерью.

Лиде в очередной раз стало жалко мужа, она любила его со всеми недостатками, которых, откровенно говоря, было на порядок больше, чем достоинств. Да и двое детей, как ни крути, нуждались в отце, пусть даже и не очень путевом.

— Да, никак. Мать и слышать ничего не хочет про этот дом. Расплакалась, руки трясутся — еле успокоила. Я уже, и сама не рада, что завела с ней этот разговор. Только внуки ее немного развеселили. Завтра в Планетарий их поведет, а потом в кафе «Чайковский», земляничный пирог лопать.

— Ну, понятно, — обреченно опустил голову Павел, — тогда, мне конец.

— Но, знаешь, — продолжала Лида, будто не замечая слов мужа, — ее состояние и все эти недомолвки не дают мне покоя. Я чувствую, что там случилось что–то ужасное и она всячески хочет уберечь меня от этого. Мы никогда не обсуждали как умерли мои бабушка с дедом. Мать всегда охотно рассказывала про свое счастливое деревенское детство, про брата Гришу, но как только речь заходила об их смерти, выражение ее лица резко менялось, а разговор обрывался на полуслове.

— Может ей просто неприятно вспоминать об этом. Ты же сама говорила, как мать была близка со своими родителями, а тут оба в один день, да и она, считай, еще девчонка восемнадцатилетняя. Конечно, это травма, как ни крути.

— До сегодняшнего разговора я тоже так думала, но теперь сомневаюсь. Нет, Паш, там что–то другое замешано, я уверенна, иначе, мать бы так не переживала.

— А ты там была, когда–нибудь? Видела своими глазами этот дом?

— Что ты? — усмехнулась Лида, — нет, конечно. Это даже никогда не обсуждалось, да и потом, дед с бабкой умерли задолго до моего рождения.

— Даже если там случилось что–то страшное, прошло больше сорока лет. Кто вообще об этом вспомнит? Надо съездить туда и посмотреть на месте. Расчистить участок, навести там порядок — это мы можем сделать сами. Приведем хотя бы землю в божеский вид. Я полазил в интернете, в эту деревеньку «Пожить» прорубили дорогу через и неподалеку начинают строить отель. Место–то красивое: природа, озеро рядом. А раз инфраструктура налаживается, то и стоимость участка повышается.

— Паш, ты часом не забыл, что у этого участка два владельца: мать и дядя Гриша. Даже если мы наведем там мало–мальский порядок, кто нам даст право его продавать? Да и потом, мать даже слышать ничего не хочет о том, чтоб мы туда ехали.

— А мы ей ничего не скажем, — подмигнул Паша, — дети у нее на все выходные. А мы смотаемся туда по–быстрому, проведем разведку боя, так сказать. Ну и с дядей твоим поговорим, может он будет более разговорчив, чем моя драгоценная теща. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать!

— Не знаю, — замялась Лида, — не нравится мне вся эта идея. Я не хочу за спиной у матери плести интриги.

— Да какие интриги, Лида? Проведаем дядю, гостинцев ему привезем. Ты когда его видела в последний раз?

Карякина задумалась. С братом матери она никогда не была в близких отношениях, так поздравляли друг–друга по праздникам, да виделись пару раз, когда она была еще совсем маленькой — вот и все. Угрюмый, седой и немногословный, он скорее сам сторонился людей. За шестьдесят семь лет так и не женился, жил один в однокомнатной пошарпанной квартире в Твери.

— Ну вот и чудненько, — потер довольно руками Карякин, — а теперь спать! Завтра рано утром выезжаем. Сделай бутеров в дорогу и кофе не забудь.

Лида тяжело вздохнула и поплелась на кухню.

Дряхлая входная дверь, с виду хрупкая, на деле же оказалась настолько тугой, что Лида не могла ее приоткрыть даже на сантиметр, как ни старалась. Она словно вросла в серый остов, сжилась с ним и пустила корни. Паша с любопытством наблюдал со стороны как его жена корячится и никак не может попасть внутрь. Лидины потуги забавляли Пашу, он предпочитал дождаться пока та выбьется из сил, и с видом победителя гордо проследовать мимо обливающейся потом жены и одной левой с легкостью распахнуть дверь. Но не дождался. Коричневая створка распахнулась сама и на пороге серой четырехэтажки показался длинный, сухой старик с седыми, беспорядочными патлами и недобрыми глазами. Створка с грохотом сомкнула свою пасть за его спиной.

— Ну, чего дверь ломаете? — злобно бросил он и погрозил тесанной палкой, на которую опирался, — развелась шпана! Ух я вам сейчас!

— Дядя Гриш, да ты что? — всплеснула руками Лида, — не узнаешь меня что ли?

Старик сощурил выцветшие глаза, окинул презрительным взглядом с ног до головы племянницу и гулко откашлявшись, смачно харкнул в сторону.

— Вот те на! Никак Нинкина дочка пожаловала?

Лида смутилась. Радушного приема она и не ожидала, но перед озлобленным дядькой с внушительной палкой, растерялась окончательно. Григорий Степанов представлял из себя жалкое зрелище опустившегося старика, а ведь он был старше сестры всего лишь на три года. Такого резкого контраста Лида никак не ожидала. Путанные, нестриженные патлы, даже не седого, а желтого цвета, лоснились по острым плечам. Борода, опутывающая не менее острые скулы висела колтунами. Сухая кожа с желтыми пятнами обтягивала лицо словно плотно прилегающие куски пергамента. Одежда висела на нем настолько потрепанная, будто он не снимал ее лет двадцать, а судя по купажу ароматов, состоящих из ядреного табака вперемешку с мужицким потом и терпкой завесой мочи, исходивших от Гриши, вгоняли Лиду в ступор.

— Чего застыла? — бросил недовольно старикан, — не ожидала такого родственничка увидеть? Ну так полюбуйся! А что ж сестричка моя любимая из столицы не соизволила приехать?

Лида потихоньку начинала приходить в себя и оглядываться по сторонам, ища поддержки в глазах мужа, но тот словно не видел ее и продолжал копаться в багажнике автомобиля. Вокруг начинала собираться любопытная толпа, для которой концерты Григория Степанова были уже привычны, но тем не менее вносили хоть какое–то разнообразие в их унылую жизнь. А тут еще и заезжие гости из столицы — разговоров на неделю, не меньше.

— Дядь Гриш, давай к тебе в квартиру поднимемся, там поговорим, — прошептала Лида, — столько лет не виделись.

— А мне скрывать нечего! — гаркнул старик, — пусть все знают какие у меня родственнички.

Лида побледнела, она не знала, как продолжать разговор с агрессивно настроенным братом матери и готова была расплакаться, но тут вынырнул Паша с большой зеленой сумкой из Ашана, набитой до отказа продуктами. Он подлетел к старику и протянув ему руку, выпалил:

— Григорий Алексеевич, очень рад знакомству. Павел — зять Нины Алексеевны, моей драгоценной тещи. Она столько про вас рассказывала, очень жаль, что вы на свадьбу нашу с Лидочкой не смогли приехать, а мы вас так ждали!

Григорий опешил и переводил недоуменный взгляд с трясущейся в крепком рукопожатии своей сухой кисти на темное горлышко бутыли коньяка, так заманчиво торчащей из зеленой холщевой сумки.

Павел выпустил наконец стариковскую онемевшую ладонь и тут же брезгливо обтер свою руку о штаны, но Григорий не успел заметить всех этих манипуляций, ведь перед его лицом уже блестел целый блок сигарет.

— Мы с Лидочкой не могли удержаться, чтоб не навестить вас. Все ж таки родственники, как–никак. И между прочим, не с пустыми руками!

Павел вытащил из сумки прозрачную бутылку водки и пустив ее в толпу, нагнулся к старику, стараясь не дышать носом.

— Григорий Алексеич, пойдемте к вам скорее, по–родственному, за знакомство, поговорим, душу, так сказать, отведем без лишних надоедливых глаз и ушей. Я смотрю вы с авоськой, в магазин, наверное, собрались, а у нас все с собой! Ничего не нужно. Пойдемте, пойдемте скорее.

И Павел ринулся к входной двери, но потянув за жестяную ручку не смог сдвинуть створку с места. Лида усмехнулась - чувство торжествующей справедливости теплом разливалось по венам — пусть сам теперь покорячится.

— А ну отойди, — рявкнул старик.

Ошарашенный Паша встал как вкопанный, но Григорий оттолкнул его от створки и прижав дверь вначале плечом, резко рванул ее на себя. Та со скрипом поддалась и вновь распахнула свою темную пасть со смрадным запахом изнутри.

— Тут умеючи надо, — огрызнулся старик.