Забвеница

Глава 1

ЗАБВЕНИЦА

Навстречу машине с беззвучной яростью летели нависшие над дорогой чёрные ели, словно гигантские лапы, выныривающие из тьмы. Их заострённые силуэты метались в свете фар, будто стараясь задержать, схватить, остановить, и казалось, сама дорога не желала принимать чужаков. Воздух сгущался, пропитанный сыростью, смолой и чем-то недобрым, как если бы кто-то шептал над ухом: «Здесь вам не рады…»

— Пап, долго ещё? — простонал Сева, десятилетний мальчишка с непослушной копной волос, растрёпанной ветром, словно одуванчик, обрамлявшей бледное, утомлённое личико.

— Почти приехали, — буркнул Олег, нажимая на газ. Машина еле шла по раскисшей просёлочной дороге.

Жена, Людмила, сидела молча. Напряжённое лицо, поджатые губы, стеклянный взгляд в сторону — всё говорило о её недовольстве. Варя спала у неё на руках — тёплая, уставшая, но всё никак не могла успокоиться: вздрагивала, что-то бормотала, дышала неровно. Людмила крепче прижала её к себе и отвела глаза от темнеющего леса за окном. В машине стояла тяжёлая тишина. Разговаривать не хотелось — и Олег, и Людмила чувствовали: место, куда они едут, не ждёт их. И дорога туда — неправильная, глухая, будто бесконечная прямая в ночь, без поворота назад.

Они ехали в деревню Красные Мхи — старое гнездо Людмилиных предков. Бабушка умерла в прошлом году и оставила им дом, который сто лет не видел ремонта и полвека — людей. Деревня стояла, окружённая болотами. Хаты утопали в сером мху, в окнах чернели дыры, а в воздухе витал запах плесени и чего-то недоброго. Наконец, приехали. Сева первым выскочил из машины и подбежал к старому колодцу, одиноко стоявшему в поле.

— Это место какое-то мёртвое, — сказал Сева, глядя в мутную воду, блеснувшую на дне колодца.

Олег усмехнулся:

— Ну уж нет, тут будет классно! Тишина, воздух, природа… Поживём тут до первых дождей, подправим домишко, а потом и продадим.

Людмила отвернулась, пытаясь скрыть досаду. Она не любила это место, оно снилось ей с детства, с того первого раза, как маленькая Люда побывала здесь, и всегда в одном и том же кошмаре: старая женщина в белой рубахе звала её по имени. Людмила просыпалась в слезах, в ледяном поту, с ощущением, что потеряла кого-то очень дорогого.

***

Три недели прошли, как в забытьи. Днём стояла духота — неподвижная, давящая, влажная, словно само болото расползлось по воздуху. Ночами дом трещал и вздыхал, как живой. Сырость просачивалась сквозь стены, вещи покрывались тонкой пыльцой плесени, даже хлеб плесневел на второй день, сколько бы его ни подсушивали на солнце.

Олег с утра до вечера возился с ремонтом: латал крышу, пытался починить печь, выносил из сарая сгнившие доски и ржавые инструменты. К вечеру он приходил весь в грязи, с усталым лицом и с натянутой улыбкой говорил домочадцам: «Ещё чуть-чуть — и сами не захотите уезжать в город!»

Сева обжился довольно быстро. Сначала, правда, скулил без интернета и любимых мультсериалов, но потом увлёкся — бегал по огороду с ржавой кастрюлей на голове, пугая соседских кур, вырезал «мечи» из палок, играл с Варей, придумывая страшные сказки про Лешего, что якобы живёт во мху за домом. Однажды они вдвоём пришли, перемазанные в глине, и Варя, обхватив Людмилу за шею чумазыми ручонками, горячо прошептала, что «дядя с головой, как у пня», звал её в чащу. Людмила всполошилась, но Олег только усмехнулся: «Воображение! Тут, и правда, хоть кого увидишь».

Весь день Варя рисовала углём на старых газетах. Рисунки были жутковатыми: чёрные деревья с кривыми голыми стволами, перекошенные лица мужчин и женщин в длинных рубахах, кресты… Людмила спрятала рисунки в комод, сама не зная зачем.

С местными жителями разговаривали редко. Деревня почти вымерла — с десяток семей да несколько одиноких стариков, доживающих свой век. На приезжих поглядывали косо, в разговоры не лезли, на вопросы отвечали неохотно. Один, сухонький дед по имени Силантий, подошёл как-то к Олегу и, помявшись, покряхтев, сказал, неодобрительно качая головой:

— Вы у старухи Тихоновой живёте… Не к добру это. — Почему? — спросила подошедшая в это время Людмила.

— Она это место берегла всю жизнь, а вы тут всё по-своему… Зря вы сюда приехали!

Старик поохал и, сильно хлопнув калиткой, ушёл.

Той же ночью Варя разбудила всех своим криком. Лишь немного успокоившись на руках у матери, она сказала, что к ней приходила бабушка. «Не наша бабушка, а другая». Людмила обняла её, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Утром девочка и не вспомнила, что за бабушка к ней приходила, или притворилась, что не помнит…

А потом зарядили дожди — долгие, вязкие, нудные. Всё вокруг стало однотонным: небо, болото, трава — всё слилось в серую противную кашу. Дом просел. В углу потемнели стены, пол скрипел под каждым шагом. Окна пришлось держать запертыми, иначе дождь захлёстывал прямо в комнаты. Людмилу начали мучить странные сны, наполняющие её сердце тоской и тревогой. Она часто вставала среди ночи, проверяла, дышат ли дети. Варя спала крепко-крепко, да и вообще, стала слишком спокойной, тихой и говорила всё меньше. Часто она смотрела на мать долго, пристально, с каким-то странным выражением — словно разглядывала не её, Людмилу, а кого-то, стоящего за ней.

Как-то вечером Варя ни с того ни с сего вышла на крыльцо, уселась на ступеньки, залитые непрекращающимся дождём, и долго смотрела на колодец. Людмила пыталась увести дочку в дом, но та не поддавалась. Только дёрнула плечом и сказала шепотом:

— Ма-ам, там внизу свет горит. И она снова зовёт меня!

Людмила испуганно посмотрела на дочку и решила, что как только прекратится дождь и дорога подсохнет, они уедут отсюда, даже если Олег будет против.

Но на следующее утро Варя исчезла.

***

Людмила проснулась оттого, что стало слишком тихо — ни шороха, ни стука капель дождя по крыше, ни скрипа. Варина кроватка была пуста, а окно распахнуто. Следы босых ног уходили от окошка к лесу. Олег и Люда искали дочку до обеда — оббежали всю деревушку, все дома, и в каждом доме их встречали недружелюбно, даже зло.

Потом снова начался дождь.

— Надо ехать в полицию, — сказал Олег.

— Полиция не поможет, — с отчаяньем ответила Людмила. — Я чувствую — её увели!

— Да кто увёл? — не понимал Олег, но Люда только плакала и с тоской смотрела в сторону леса.

А ночью Варя вернулась — сама.

Людмила стояла на крыльце, обняв себя за плечи, и смотрела в темноту. В доме вскрикнул и заплакал Сева. Люда бросилась к нему, обняла, утешая, подошёл Олег, встал за спиной, не находя слов. Всю вторую половину дня он бродил по лесу, пытаясь отыскать хоть какой-то след дочери. Деревенские мужики, к которым Олег обратился за помощью, шарахнулись от него, как от чумы.

Вдруг в дверь постучали тихо, нерешительно. На пороге стояла Варя мокрая, почти без чувств. Глаза её были прикрыты, под глазами – синева, платье перепачкано землёй. Людмила подхватила дочку на руки, всхлипывая, прижала к себе, удивляясь — до чего же та заледенела, бедняжка! Как бы не разболелась… Людмила уложила Вареньку на кровать, стащила с неё мокрое грязное платьице, укутала в тёплое одеяльце, приговаривая:

— Маленькая, моя, доченька, вот так, сейчас тепло станет, сейчас согреешься…

Людмила выбежала в кухню, пообещав принести Варе тёплого молочка, а потому пропустила момент, когда дочь открыла глазки и прошептала: «Мамочка!»

Девочка лежала тихо, как кукла, а на её губах застыла тонкая, едва заметная улыбка. Та самая, которую обычно дети ещё не умеют носить — слишком взрослая, слишком осознанная. Людмила заметила это, когда вернулась с кружкой молока. Варя не потянулась к ней, сонно зевая, а просто открыла глаза и сказала:

— Мамочка… я так по тебе скучала…

И голос её был чуть ниже, чем раньше, глухой, не детский. Людмила замерла, прижимая кружку к груди. Что-то в ней отшатнулось от этого голоса, внутренне забилось в угол.

— Варенька… ты где была?

— Со старой бабушкой. Она мне песни пела и сказки рассказывала. Под землёй тепло, как в животике. — Дочка улыбнулась всё той же странной улыбкой. — А теперь я снова дома…

И Варя заснула, как по щелчку.

Ночью Людмила не могла уснуть. На кухне натужно гудел старенький холодильник, по крыше постукивали капли затихающего дождя, а за стеной Варя тихо напевала — что-то вразнобой, заунывное и непонятное. Песни были чужие, тяжёлые, как водоросли. Людмила слушала, прижавшись к стене, и не могла заставить себя подняться и пойти в комнату к детям.

Под утро Сева залез в постель, расталкивая крепко спящего Олега и задремавшую Людмилу. Он весь дрожал, а его лицо было мокрым от слёз.

— Мам, это не Варя… она ночью ходила по комнате… и смотрела на меня... а потом наклонилась ко мне и сказала, что теперь — моя очередь…

Новый день не принёс радости. Хоть дождь и прекратился, но небо оставалось угрюмым, не давая солнцу выглянуть из-за тяжёлых туч. Олег настоял на поездке в райцентр — он хотел привезти врача, чтобы тот на месте осмотрел Вареньку. Уехал Олег на их стареньком «Форде» ещё засветло. Больше его никто не видел.

Варя (или то, что вернулось вместо неё) не выказывала ни тревоги, ни страха. Она ела, спала, играла молча с деревянными фигурками, но Сева больше к ней не приближался. Людмила заметила, как из-под ногтей у «дочери» будто сочится тёмная глина, а чистенькое платье терпко пахнет землёй. Шли дни. Олег так и не вернулся. Сева то и дело спрашивал о нём:

— Мама! Когда папа приедет за нами?

— Наверное, папа застрял по дороге, и теперь не может к нам добраться. Дороги-то вон как раскисли! Подсохнут – и приедет, - отвечала мать Севе, гладя его по голове и в непонятной тоске прижимая к себе.

Варя, напротив, молчала, не задавая никаких вопросов, и сбивая этим с толку мать.

А ещё иногда по ночам Людмиле слышались шаги на чердаке.

Промучившись в непонятном страхе пару дней, Людмила пошла к Силантию — к кому ещё могла обратиться бедная женщина, оказавшаяся с двумя детьми в деревне-ловушке? Старик сидел на покосившемся крылечке и точил нож.

— Моя дочь больна, — сказала Людмила без предисловий. — Варю будто подменили. Я не понимаю, что с ней.

Силантий отложил нож, долго смотрел на осунувшуюся хмурую женщину, потом покачал головой:

— Поздно вы спохватились. Ежели зазвала Забвеница кого к себе в гости — всё, назад не жди. Она воспоминания съедает, всё забыть заставляет, и себе подвластными делает. А то, что к вам вернулось — не дитё это, а перевёртыш. Он души ваши теперь сжирает не спеша, и так будет, пока вся семья не истлеет. Потом перевёртыш уйдёт искать другой дом…

— Как вернуть дочь? Как... остановить всё это?! – Людмила упала на колени перед стариком, сложив в мольбе руки и обращая на него полные надежды глаза.

Старик ушёл в сени и через минуту вернулся с замусоленным узелком в руках.

— Вот, возьми, бабка твоя оставила, знала видать.

— Что мне с ним делать? — растерянно спросила Люда.

— Сжечь вместе с домом, — отрезал Силантий. — Или уйти… ночью, тайком, пока оно не сожрало вас. Только дорога будет трудной, очень трудной, поняла? Вы теперь на её земле, в памяти Забвеницы стоите…

Людмила отшатнулась от старика, с ужасом слушая его слова, прошептала:

— Это моя дочь! Я к вам за помощью, а вы…

Она бросилась бежать, а Силантий смотрел ей вслед слезящимися глазами и печально качал головой.

***

В ту ночь дом скрипел особенно громко, словно его кто-то огромный и сердитый специально раскачивал, чтобы ещё больше напугать жильцов. Людмила заперла хлипкую дверь, забралась в постель, крепко прижимая к себе испуганного сына, и задремала. Из-под кровати вдруг сильно потянуло сырым мхом. В соседней комнате проснулась и захныкала Варя:

— Ма-аам, мне страшно! Иди сюда!

— Не ходи, — прошептал Сева. — Это не Варя… Мам, это не она!

Из комнаты послышался рык, в дверь ударило что-то тяжёлое.

— Мамочка, что же ты?— раздался противный визгливый, совсем не похожий на Варин, голос. — Я хочу на ручки! Хочу к мамочке!

И тогда Людмила сдалась — схватила на руки Севу и бросилась к двери. Дом ходил ходуном, как живой, стены быстро покрывались мхом, пол пружинил под ногами. Снова полил дождь, превращая едва подсохшую дорогу в месиво. Они бежали к выезду из деревни, бежали со всех ног, спотыкаясь и поскальзываясь. Вслед бегущим неслись голоса — нежные, детские и женские, обещающие тепло и радость.

— Нельзя слушать, — крикнула Людмила, показывая сыну, что он должен закрыть руками уши.

Но Сева уже остановился, оглянулся назад, туда, где из тумана, из огромной дождевой лужи, поднималась та, чьё имя не принято говорить вслух. Забвеница. Сухая, высокая, с косами, сложенными в высокую корону. Изо рта у неё вытекала тонкой струйкой вода, глаза были пусты и черны, как пропасть.

— Нет, — прошептала Людмила. — Нас ты не получишь…

— Вы уже мои… — раздался злой смех.

Глина под ногами задрожала, завыл ветер, дома, оставшийся за спиной Забвеницы, ушёл под землю и тотчас оттуда послышался тонкий голосок Вареньки:

— Мамочка! Вернись! Не бросай меня!

Но Людмила, стерев рукавом с лица слёзы, смешанные с дождём, и подчиняясь неведомой силе, вытащила из кармана узелок, подаренный Силантием, и с силой размахнувшись, бросила его в смеющуюся Забвеницу. Мокрая земля вспыхнула, как от пороха. Забвеница взвыла. Косы её расплелись, взметнулись вверх змеями, глаза-пропасти сверкнули молнией. Вода в стоявшем неподалёку колодце зашипела и, вспенившись, полезла наружу, подбираясь к Людмиле и Севе. Обезумевшая от ужаса мать схватила мальчишку, рванула к себе, потащила прочь — бегом-бегом, куда глаза глядят. Земля позади них разверзлась.

***

Очнулись они утром, в лесу, среди старых елей. Было тихо. Небо просветлело, освободившись от власти сердитых туч. Мягко светило солнце. Людмила, крепко сжимая ручонку сына, выбралась к дороге и огляделась. Никакой деревни с покосившимися домишками поблизости не было, только старое кладбище, заросшее мхом, чернело вдали полусгнившими крестами, как будто Красных Мхов никогда не существовало.

Людмила и Сева, грязные, уставшие, голодные, вышли к трассе лишь к вечеру. Их подобрал дальнобойщик, который сказал, что поблизости нет и не было никакой деревни по крайней мере последние лет тридцать.

Врачи в больнице, куда дальнобойщик доставил найдёнышей, списали всё на шок и галлюцинации. Но Людмила и по сей день хранит старую, перепачканную землёй игрушку Вари — плюшевого медвежонка, которого нашла в лесу под елью. Иногда, особенно в дождливые унылые ночи, безвременно постаревшей женщине кажется, что Варя вот-вот позовёт её своим тихим тонким голоском. И тогда от игрушки ещё сильнее пахнет болотом. А Сева — взрослый паренёк с грустными глазами — каждую ночь перед сном просит:

— Мам, если я когда-нибудь услышу, как она зовёт — ты мне уши закрой, ладно?

И Людмила кивает. Потому что знает: Забвеница помнит о них. И когда-нибудь найдёт и позовёт.