За ширмой добродетели

Пролог

«Фотографы не знают, что являются агентами смерти. Фото — это способ, каким наше время принимает в себя Смерть».

«Фотография придает смерти все внешние признаки жизни».

Ролан Барт, «Camera Lucida: Reflections on Photography»

Клементина любила говорить: «В один из печальных дней все мы окажемся в могиле, но наши снимки останутся жить после нас». Но она забыла подчеркнуть, что после нас, в физическом нашем воплощении, остаются не только дагеротипы, но и кое-что иное.

Некогда я, Элоиза Монтгомери, была натурой цельной и скептически настроенной. Каждое жизненное явление виделось мне с рациональной стороны и имело посильное разуму объяснение. Ничто, казалось, не способно пошатнуть моей веры в логическое начало естества. И все же...

Однажды меня раскололи надвое, и все то, что я так привыкла пропускать сквозь внутреннего привратника-материалиста, вдруг обратилось в дым.

Невольно я стала свидетелем чего-то совершенно противоестественного, перевернувшего мою жизнь вверх дном. И покуда руки меня слушаются, а голос разума еще не притупился, я хочу поведать свою историю, чтобы вы убедились: даже когда нам кажется, что мы совершенно одни — мы вовсе не одни.

За нами неусыпно следят те, кто не успел отыскать дорогу в мир загробный, посмертный. Как знать, возможно прямо сейчас за вашей спиной стоит некто, кого вы раньше могли называть бабушкой, отцом или младшим братом, столь скоро оставившим земной мир, и смиренно ждет, пока вы обратите на них свой взор.

Позволит ли читатель дать ему совет? К тем речам, что мертвые могут нашептывать вам на ухо, лучше всего прислушаться: порой мертвым известно куда больше, чем живым.

Часть I

Я была некрасива, безнадежно некрасива. Еще в юности мое лицо оказалось обезображено оспой, навсегда лишив меня девичьей привлекательности и нежной бархатистой кожи. Оспа накинулась на меня внезапно и яростно с каким-то сезонным поветрием и уложила в постель на две с половиной недели. Неожиданно для многих болезнь не щадила меня, в отличие от других счастливчиков в те годы; организм будто не хотел бороться с заразой и быстро слабел. Однако, не без помощи опытного семейного врача, я таки встала на ноги и с той поры решительно уверовала, что жизнь дала мне второй шанс неспроста: я просто обязана была посвятить себя всю чему-то новому. Я должна была измениться сама или изменить мир вокруг себя.

И я решила поступить на курс дагеротипии. Мне выпал шанс учиться фотографическому искусству у самой Клементины Гаварден[1] — женщины, стоявшей у истоков нового фотоискусства. Это было востребованное направление, в котором я с удовольствием обрела себя новую. Не обладая более собственной красотой, я находила красоту в других через камеру-обскура и навсегда запечатлевала ее в частицах серебра. В отличие от человеческой кожи, дагеротипу не грозила оспа. Красота преобразовывалась в видимое изображение и обретала форму бессмертия на отполированной пластине.

Конечно, отец с матерью нисколько не обрадовались моему рвению к дагеротипии. По их суждению, мой удел — стать женою богатого эсквайра, Уильяма Комптона, (свадьбу с которым они мне прочили чуть ли не с одиннадцати лет) родить на свет не менее пятерых детей и тем быть довольной. Когда я заявила, что собираюсь арендовать помещение в Сохо и оборудовать там свою студию, отца едва не хватил удар. Возмущению родных не было предела, как и моему стойкому желанию идти напролом и устраивать жизнь так, как того хочется моей мятежной душе.

Вопреки их противостоянию, замуж я так и не вышла, а студия все же открылась, и открылась с апломбом: о «Miroir Magique»[2] написали сразу пять лондонских газет, ибо не каждый день студию открывает молодая женщина-дагеротипист. Вместе с моим ассистентом Луи Саганом (который, заразившись моей мечтой, поехал со мною в Лондон в качестве верного компаньона) мы начали вести свою, поначалу тихую деятельность, но я уже горела изнутри этим делом и страстно желала достичь успеха в обозримом будущем. Возможно, однажды мне улыбнется судьба и к нам заглянет на семейный снимок сам Диккенс с женою и детьми? Вот бы удивились mamá и papá! И что сказали бы, узнав, как я к тому же люблю втайне ото всех надевать в проявочной мужские брюки? (этой привычкой я обзавелась еще в Париже, вдохновившись образом скандальной Жорж Санд.) Знал о том только Луи, который же и одалживал мне их, и все неустанно повторял по-французски: «О, мадемуазель, как они вам идут, как идут!»

А пока мы с Луи довольствовались рядовыми, но платежеспособными гражданами, желающими сохранить память о своей семье и обрамить ее золотом. Дни летели один за другим, студия обретала все большую известность, и так бы шло дальше, если бы в один день мой успех не оказался омрачен печальной вестью. Рано утром, второго октября, когда я, лучащаяся радостью и наполненная вдохновением, ворвалась в двери «Miroir Magique», Луи протянул мне конверт.

— Вам письмо, мадемуазель, просили срочно передать...

Я, с отчетливым предчувствием беды, нервно вскрыла конверт, все же надеясь, что внутри найду приглашение на свадьбу кузена или дальней родственницы из Франции, у которой я жила, пока училась. Однако пальцы мои задрожали, когда я прочла следующее:

«Дорогая, милая Элоиза!

С прискорбием сообщаю тебе печальную весть: тридцатого сентября моя дражайшая дочь скоропостижно скончалась. Как ты помнишь, ей не было и двадцати двух. Моя кровь, любовь моего израненного сердца покинула этот мир слишком рано и слишком внезапно.

День похорон назначен на четвертое октября. Я очень прошу тебя приехать и попрощаться с Мэри-Энн, проводить кузину в последний путь. Мистера и миссис Монтгомери уже оповестила.

Очень нуждаюсь в твоей поддержке.

Миссис Аделина Брокенбро.»

Господь, как никто иной, жестоко обходился со своими рабами… Мэри-Энн, юная и прекрасная Мэри-Энн, которая одной из первых мечтала позировать в моей студии, но так и не сумевшая приехать... Что же могло случиться с кузиной, которая дышала здоровьем и всегда была так весела, так осторожна? Сердце мое обливалось кровью, грудь сдавило горестным спазмом. Я не могла дышать.

— Мадемуазель, все ли хорошо? Нужна ли помощь?..

Слова никак не хотели складываться, а губы дрожали, с трудом извлекая звук.

— Луи, боюсь я вынуждена на время уехать... Оставляю студию на вас и позже вышлю письмом дальнейшие распоряжения.

Луи округлил глаза и, как умеют только французы, воскликнул в чувствах:

— О, позволите ли узнать, мисс, что же так встревожило вас, что похитило улыбку с вашего лица?

Я не сразу нашлась с ответом, и только выходя на улицу ответила в дверях:

— Смерть, дорогой Луи. Смерть постучалась к моей семье.

***

Кеб доставил меня к поместью Брокенбро вечером третьего октября. Я высадилась, приняла от извозчика два чемодана и затем кеб уехал. Проводив его взглядом до поворота, где тот растаял в вечернем мареве, я посмотрела на большой дом.

Окруженный с обеих сторон высокими озолотившимися дубами, дом утопал в испарине тумана, что тонкой вуалью стелился над землей. Пейзаж вокруг поместья как будто сошел с полотен безымянного художника, мягкими мазками начертанный среди сизых сумерек. Я взялась за ручки чемоданов и двинулась вперед по аллее. Под ногами хрустели опавшие листья, вдали уже слышался стрекот сверчков, извещающих о скором наступлении ночи.

Замерев у двери, я постучала. Свет в окнах не горел, как если бы дом пустовал, заснул мертвым сном. Вскоре в утробе поместья послышалось какое-то шевеление и дверь распахнулась.

Дворецкий Хэтчер, служивший семье Брокенбро больше десятка лет, посмотрел на меня печально, точно через пелену, и как будто не сразу узнал. Возможно, учеба во Франции взаправду несколько изменила меня, но мгновение спустя узнавание все же озарило лицо Хэтчера.

— О, мисс Элоиза! Прошу, проходите же, и позвольте забрать ваши вещи.

Когда двери за нами захлопнулись, тяжеловесная тишина обрушилась на меня, и только мерный стук часового маятника доносился до ушей из гостиной. Дом Брокенбро наполнился неприятным холодом, мрак поселился в его углах, никак не желающий рассеиваться от тусклого света газовых ламп.

Кроме того, что-то изменилось в убранстве поместья, чего-то привычного не хватало глазу: исчезли из прихожей вазы из вустерского фарфора, а вместе с ними — аромат благоухающих садовых роз, чей запах всегда встречал гостей с порога. Казалось, вместе с дражайшей кузиной дух дома Брокенбро тоже покинул родные стены, отдав его во власть тьмы и увядания.

— Мистер и миссис Брокенбро, к сожалению, не дождались вас и уже прилегли, — тихим голосом сказал дворецкий. — Я проведу вас в гостевые покои, чтобы вы смогли устроиться на ночь, а завтра утром, перед похоронами, они примут вас.

Недолго думая, я возразила:

— Простите, Хэтчер, но я бы хотела остановиться в комнате Мэри-Энн.

Дворецкий не сразу принял мое требование, искренне изумившись такому желанию, но все же не посмел перечить. Он подхватил чемоданы и повел за собою по лестнице.

— Хорошо, мисс, как пожелаете, мисс.

Ее комната встретила меня скрипом половиц, сыростью, витавшей в воздухе и столпами пыли, что поднимались от любого движения. Подушки были аккуратно взбиты, постельное белье нетронуто. У стены между двумя большими окнами стоял стол из красного дерева, еще хранивший запах лака, а на нем — чернильница с гусиным пером и стопка писчей бумаги. В углу возвышался большой платяной шкаф и ширма для переодевания с восточными мотивами.

Камин не был растоплен, понуждая меня ежиться от осеннего холода, пробравшегося внутрь поместья. Замотавшись в привезенную с собой шаль, я подошла к каминной полке и всмотрелась в россыпь картин, больших и маленьких ‒ на всех из них была изображена Мэри-Энн в разных позах и в различном освещении. Я зачарованно рассматривала самый крупный портрет. В кузине таилось что-то от «Прозерпины» Россетти: темные волны волос струились по плечам, алые губы манили и дразнили смотрящего, обещая поцелуй полный неги, а томный взгляд карих глаз разжигал в груди страсть. Мэри-Энн, при всей ее красоте, вполне смогла бы стать для прерафаэлитов настоящей музой, не хуже Сиддал.[3]

Не став будить служанку для растопки камина, я прилегла на шелковые подушки в чем была. Провела пальцами по гладкой ткани, втянула носом их аромат: слабый отголосок духов Мэри-Энн коснулся моих ноздрей. Это несомненно были «Eau de Imperiale», которые я несколько лет присылала ей из Парижа.

Вдыхая запах кузины, которую я уже не возымею счастья видеть, заключить в объятия, я сдобрила подушку слезами тихого горя, а затем отдала себя во власть сна.

***

Горячий чай стыл на столе, а я так и не смогла притронуться к нему. Неприветливое, хмурое утро похорон обещало нам день невосполнимой утраты, и никакой чай не мог перебить горечь во рту.

Пока мистер Брокенбро собирался в своих покоях, его супруга, не без помощи служанки Притти, оделась в черное платье с пышным кринолином, закрепила на волосах вуаль. Покончив с траурным туалетом, она присела ко мне за столик в гостиной. Без особого энтузиазма мы обменялись парой учтивых фраз, после чего тетушка пожала мое плечо и поблагодарила за скорый приезд.

— Хочу кое-что показать тебе, — сказала она, не обращая внимания на завтрак, и прошлась до комода бюро, что стоял у стены. — Его привез посыльный сегодня рано утром, пока ты спала.

Вернувшись, миссис протянула мне пластину. Я увидела на ней Мэри-Энн, но как будто и не Мэри-Энн вовсе: стеклянные глаза ее смотрели на зрителя, но глядели словно бы насквозь, в пустоту. Завитые в тугие локоны волосы блестели, являя главную гордость любой девушки, но поза на снимке казалась неуклюжей, малоправдоподобной и какой-то неестественной. Она не улыбалась и выглядела скорее спящей с открытыми глазами, чем бодрствующей. Такой кузину мне запоминать не хотелось: в моей памяти она осталась энергичной и бесконечно красивой молодой женщиной, излучающей внутренний свет доброй души.

— Когда был сделан этот снимок?

— Это photographie posthume[4], — пояснила миссис Брокенбро, и я отпрянула в недоумении. — Вчера мы сделали его с мистером Аддингтоном, дагеротипистом нашей семьи, прямо у нас дома... Мэри-Энн пришлось крепить на специальный шарнир у спинки стула, чтобы спина казалась ровной[5]. Знаю, что ты и сама теперь мастерица de la photographie, но я бы не посмела о таком просить хрупкую чувствительную девушку. Однако ж мне хотелось... Хотелось запечатлеть ее, чтобы помнить...

Я вернула ей дагеротип, не сумев скрыть недовольства.

— Боюсь, тетушка, что я взаправду отказала бы вам в такой просьбе, но причиной моего отказа была бы никак не девичья чувствительность. — Я нахмурила брови и продолжила с нажимом. — Я слышала и неоднократно наблюдала за этим направлением в дагеротипии и даже виделась с такими мастерами, но мне подобное претит... Считаю это в высшей степени диким и варварским способом увековечить то, что уже, к несчастью, не живо... Жаль, что вы не посоветовались прежде со мной, тетушка, я бы со всей уверенностью и горячностью отговорила вас от сего поступка, поскольку искренне верю, что Мэри-Энн бы того не пожелала.

Миссис Брокенбро огорченно вздохнула и убрала снимок подальше от моих глаз.

— Я подозревала, что ты не одобришь. Но мне действительно было это нужно. Уложить в голове, осознать…

Миссис отставила чашку и заплакала. Пока плечи ее сотрясались в порывах рыдания, Притти убрала чай со стола. Я накрыла ладонь безутешной матери и легонько пожала ее, выражая сочувствие. Когда миссис успокоилась, в гостиную вошел Хэтчер и доложил:

— Миссис Брокенбро, кеб прибыл. Вас уже ожидают на кладбище.

— Спасибо, Хэтчер, — глухо отозвалась женщина, аккуратно вынимая свою ладонь из-под моей. Она опустила черное кружево траурной вуали. — Погрузи корзины с цветами, будь добр. И поезжай с нами, уверена, Мэри-Энн была бы рада, что ты попрощался с нею, она всегда любила тебя.

Хэтчер благодарно поклонился и ответствовал:

— Спасибо, мэм, за вашу доброту. Почту за честь сопроводить мисс Брокенбро в последний путь, как бы мое сердце ни полнилось скорбью.

Вскоре к нам спустился мистер Брокенбро, сухопарый и высокий, облаченный в черный сюртук. Он пребывал в печальном безмолвии, лицо как будто лишилось всех красок и осунулось. Он взял супругу под локоть и помог выйти во двор, где ожидал черный кеб, я же бережно подхватила свой букет роз, боясь помять хрупкие лепестки, и вышла следом.

Катафалк ехал вдалеке перед нами, кеб тащился позади неспешно, подпрыгивая на ухабах, увязая в грязи и вторя скрипу траурной колесницы. Смотреть на тетушку Аделину было нестерпимо больно: на скулах застыли крупные желваки, как если бы она плотно сжала зубы, чтобы не расплакаться, а взгляд потух и безжизненно переплывал с дерева на дерево, что проносились в оконном проеме. Супруг же мрачно глядел перед собою, опершись ладонями о трость. Ничто теперь не могло вернуть этим двоим прежнюю целостность, склеить черепки разбитой вдребезги семьи после утраты единственного ребенка.

Когда кеб замер у каменных ворот, внутри что-то оборвалось, возопило, не пуская меня во внешний мир. Внутри экипажа было спокойно и безопасно, в то время как снаружи меня ожидали муки расставания, к которым невозможно быть готовым. Ставя ноги в чавкающую грязь, я пыталась проглотить застрявший ком из неверия и горя — он мешал мне дышать. Вслед за супругами Брокенбро я втаскивала себя вперед шаг за шагом, минуя ряд свежих, но безызвестных захоронений.

Небольшое кладбище «Сент-Пол» вмещало в себя несколько могил простого люда, где покоились господские слуги высших чинов, а чуть дальше, под сенью буков и дубов, стояли серо-гранитные и мраморные склепы-усыпальницы богатых помещиков и дворян.

Могилу Мэри-Энн найти оказалось нетрудно: вокруг раскопанной ямы уже собрались люди. Когда я подошла ближе, то узнала в некоторых из них своих родителей, родственников по материнской линии и друзей нашей семьи и семьи Брокенбро. Еще несколько одетых с иголочки мужчин прибыли следом за нами — как мне сказали, партнеры табачной фабрики, коей владел сэр Франклин Брокенбро. Они поочередно жали ему руку, выражая соболезнования, и сочувственно склоняли головы, сперва освободив их от цилиндров и котелков.

Рядом с ямой стоял постамент с полулежащим ангелом, опустившим крылья и склонившим безмятежное личико к земле. Веки смежены, будто ангел уснул, а рядом с ним – обломанное дерево, символ прерванной жизни. Кто-то рядом полушепотом обмолвился, что ангела изготовил чуть ли не сам Рафаэль Монти[6].

— Ах, до чего же это несправедливо, Элоиза! — услышала я рядом дрожащий голосок матери. — Отдать богу душу в столь юном возрасте! Не могу поверить…

Она продолжала говорить что-то, но все ее слова стихали и вязли в густом тумане моего сознания. Засмотревшись на искусную работу скульптора, я не сразу услышала, как кто-то подошел ко мне со спины.

— Элоиза?

Я обернулась. Перед мной стоял эффектный молодой человек: узкое приятное лицо, чьи скулы будто аккуратно подравнены ножом, пышные бакенбарды скрывали небольшие оспинки, оставшиеся после той же болезни, что так испортила мою кожу. Благородный профиль тут же навеял воспоминания, и я узнала мужчину, стоявшего передо мной.

— О, Генри! — Я порывисто обняла его, выражая соболезнования. — Мне бесконечно жаль.

Генри Эджуорт, эсквайр, был частым гостем в поместье Брокенбро. Знатного господина, владельца своей торговой компании «Эджуорт и Ко», унаследованной от отца, с малых лет готовили Мэри-Энн в женихи. Генри и правда мог стать громкой партией, об их свадьбе обязательно написали бы в газетах, если бы только обстоятельства сложились иначе.

Но, хоть и обласканный вниманием родителей Мэри-Энн, он сталкивался только с холодом и безразличием от самой покойной мисс Брокенбро, которая так и не сумела открыть ему своего сердца, как того желали и он, и их семьи, стремившиеся породниться. А теперь, когда смерть красавицы навеки разлучила их и сорвала давно состроенные планы, Генри и вовсе остался ни с чем.

Правда, думалось мне, окажись Мэри-Энн жива, едва ли что-то между ними бы склеилось. Мы часто обменивались письмами, и в некоторых из них кузина упоминала Генри и его навязчивые ухаживания. Они раздражали ее до глубины души: любой комплимент осмеивался, а любой разговор о предстоящей женитьбе и вовсе вызывал у нее приступы исступленной ярости, которую она изливала на бумаге мне, побаиваясь гневить отца с матерью. «Генри, — писала она, — конечно, безмерно мил, но сердце мое к нему глухо. Когда он приходит навестить нас в поместье и просит поцеловать мою руку, я не чувствую ровным счетом ничего. И никакое состояние его семьи не прельщает меня в готовящемся браке».

— Когда же вы приехали, Элоиза?

Его вопрос вырвал меня из раздумий, не дав углубиться в омут памяти.

— Вчера вечером. — Я ухватилась за края черного капора, задеваемого пронизывающим ветром. — Сразу, как только узнала, я наняла кеб и приехала. До сих пор не верится… Как вы справляетесь, Генри? Как миритесь с утратой?

Как бы Мэри-Энн ни разносила его в пух и прах, Генри Эджуорт действительно был очень мил и обходителен. Мечта любой незамужней девушки, да и замужней женщины тоже. Несмотря на холодность кузины, Генри очень ее любил и нередко обращался ко мне за советом, как бы расположить кузину к себе, как растопить ее ледяное сердце. Я знала, что меня бы он никогда не заметил; я растворилась бы в воздухе, померкла на фоне красоты кузины, что сшибала с ног. Лишь серое невзрачное пятно перед алой розой, радующей взор.

— Я был разбит трагичной новостью, — признался он. — Я ведь виделся с нею всего неделю назад: Мэри-Энн выглядела здоровой и бодрой. До сих пор никак не могу взять в толк, как это могло произойти. Ничто, совершенно ничто не предвещало скорой кончины.

Горестный плач тетушки прервал нас, и мы обернулись. Аделина Брокенбро склонилась над гробом, где покоилась ее дочь, и касалась напоследок хладного фарфорового лица Мэри-Энн. Глядя на душераздирающее действо, я не находила сил, чтобы подойти ближе и попрощаться. Перед глазами все еще стоял ее прерафаэлитский образ с картин неизвестного художника, и именно такой мне хотелось запомнить кузину.

Лоно церкви приняло нас, чтобы отпеть покойную, и укрыло от порывов ледяного ветра и не стихающего дождя. Церковный хорал отзвучал, печальными нотами отразившись от купола, и траурная процессия вновь проследовала наружу, сгрудившись у разрытой ямы, пасть которой готовилась принять нового жителя этого сада мертвых. Когда под напевную молитву священника последняя горсть земли усыпала могилу, и люди отдали дань памяти, остались лишь мы с Генри, не успевшие попрощаться с покойной. Мистер Эджуорт возложил свой громоздкий букет из белоснежных лилий, перевязанных черной атласной лентой, на свежевскопанную землю, и сказал, уже обращаясь ко мне:

— Я как-то написал ей, что она «роза, растущая через терновый куст, и мне через него не добраться, не изранив рук». Но я правда любил ее.

Я положила руку на его плечо и сочувственно ответила:

— Знаю, Генри. Все мы любили.

Генри поклонился и оставил меня наедине с могилой. Я согнулась и положила рядом с горой цветов букет желтых роз. Мало кто знал, что Мэри-Энн любила их, именно этот оттенок яркой, радостной жизни.

Будучи маленькой, я часто гостила в Харвуд-холле, и, когда Мэри-Энн была занята пением или разучиванием гамм, я добегала до этого кладбища, сорвав по пути дикие луговые цветы. Я бродила между рядами могил, выбирала особо понравившиеся и усаживалась возле них, не боясь испачкать платья. От беспрестанной материнской стрекотни с примесью укоризны болела голова, в то время как мертвые безмолвствовали, и оттого казались мне подходящими друзьями. Воображая, что они обязательно меня услышат, я вела с ними безответные беседы, а чтобы задобрить, клала на могилки цветы — ромашки, васильки или лютики. Но никогда я даже представить не могла, что всего через десяток лет на этом же кладбище буду класть цветы на могилу моей любимой кузины.

— Прощай, Мэри-Энн, — прошептала я, прикасаясь ладонью к холодному мрамору. Закоченевшими пальцами провела по грустной эпитафии: «Нашему ангелу, оставившему мир земной столь рано». — Я всегда буду помнить тебя.

Мои слова разнес по кладбищу скитающийся ветер, как будто я обращалась ко всем усопшим сразу. А потом затих.

***

Отобедав вместе с гостями, я на несколько часов утонула в пустой вежливой болтовне и обмене последними новостями. Похороны всегда были поводом собраться всей ватагой родственников, близких и дальних, равно как и свадьба, и раз уж второму не посчастливилось произойти, то досужие пересуды непременно возникали на поминках. Нехотя я отвечала на расспросы о студии, хотя еще недавно представляла, с какой гордостью расскажу о своей работе. Теперь же все мои начинания виделись мне бессмыслицей. Для чего прикладывать столько стараний, если внезапная смерть может все оборвать?

— Почему же дагеротипия, Элоиза? — вопрошала миссис Доккинз, близкая подруга моей матери. — Почему, к примеру, не цветочная лавка? Мне кажется, это было бы просто прелестно… Но дагеротипия?..

Конечно же мои феминистические порывы не вызывали общественного одобрения. Я сбилась со счета, сколько слышала в свой адрес порицающих высказываний, вроде «ей необходимо выйти замуж, а не тешить собственное эго». Мое решение открыть студию никому из родни не приходилось по вкусу лишь потому, что я уродилась женщиной. Родись я мужчиной, мне бы рукоплескали все, кто сейчас находил смелость и дерзость зубоскалить за моей спиной.

Мама тут же принялась переводить разговор в другое русло и все щебетала, порхала вокруг любопытной миссис Доккинз, лишь бы не развивать табуированную между нами тему, но я, движимая усталостью, не выдержала и резко выпалила:

— Не общество должно определять род занятий женщины, мэм, а истинно сердце. Сердце подсказало мне, что я там, где и должна быть, и делаю ровно то, на что мне дарованы способности.

Когда свечерело и люди начали разъезжаться, я извинилась перед мистером и миссис Брокенбро и отправилась наверх, грезя об отдыхе и сне в полном забытии. Только опустив голову на подушку, я не заметила, как задремала. Но спустя четверть часа какой-то звук вырвал меня из объятий сновидения. Кто-то настойчиво взывал ко мне из сумрака, простершегося в комнате.

Поднявшись с кровати, я осмотрелась: в покоях Мэри-Энн по-прежнему, кроме меня, не было ни души. Снаружи солнце укатывалось за кроны деревьев, и в доме стремительно темнело, в углах скопились неуютные тени. Потусторонний свет, какой бывает только в английской глуши под налетом сумерек, лился через открытое окно, оставляя причудливые очертания на полу.

«Элоиза…»

Ветер, просачивавшийся в комнату, вновь принес мое имя, нашептанное смутно знакомым голосом. От его звучания кожа стала гусиной, и я закуталась в любимую шаль, чтобы отогнать могильный холод.

«Лиззи…»

Голос доносился с улицы. Не удержав в узде своего природного любопытства, я подошла к окну и боязливо оглядела окрестности поместья: за садом стоял частокол деревьев, теснившихся в лесу, кроны их чернели на фоне угасающего солнечного света.

И вдруг среди темных стволов глаз уловил бледную фигуру. Там стояла девушка.

«Лиззи».

Девушка смотрела на меня, в этом не было никаких сомнений! Взгляд этот пробирал насквозь и сеял в душе необъяснимое чувство страха. Незнакомка в белой, почти прозрачной сорочке неподвижно стояла меж деревьев и звала меня из темноты. Было в ее фигуре что-то неестественное, неживое, что прошибало меня до холодного пота, но лица с такого расстояния было не разглядеть.

Вспомнив, что захватила с собой по привычке маленький театральный бинокль, из которого любила наблюдать за птицами, я стремглав бросилась к еще не разобранным чемоданам и, раскидывая вещи, извлекла из недр искомый предмет. Я поспешила обратно к окну. Судорожно сглотнув, я поднесла бинокль к глазам: девушка все еще стояла там. Но ее лицо… Господь милостивый!

Этого не может быть.

«Лиззи!»

Фигура поманила меня пальцем и недобро улыбнулась.

То была Мэри-Энн. Моя дорогая Мэри-Энн, которая умерла тридцатого сентября, за месяц до своего дня рождения. Которая этим пасмурным утром нашла свой последний приют в сырой земле.

***

Похороны прошли, но покидать поместья я не спешила. Супруги Брокенбро еще нуждались в теплоте общения и поддержке семьи, и потому я разобрала чемоданы, намереваясь погостить в Харвуд-холле еще пару недель или до той поры, пока им немного не полегчает. В конце концов, Луи — толковый подмастерье, на которого я могла безоговорочно положиться и временно водрузить обязанности хозяина нашей маленькой студии.

Да и странное видение никак не покидало моих мыслей, денно и нощно подбрасывая жуткий призрачный образ кузины, прячущейся меж черных древесных стволов. Будучи натурой рассудительной и скептически настроенной, я списывала это на усталость и нервное потрясение, и все же некое зудящее под кожей чувство не давало покоя. Что-то тяжелое висело в воздухе комнаты Мэри-Энн; оно не отпускало меня и вынуждало раз за разом возвращаться к окну и высматривать знакомый абрис девичьей фигурки, но с той ночи я ее больше не видела.

Дядя Франклин показывался очень редко, став затворником своего рабочего кабинета, где он мог предаться тихой скорби и выкурить пару сигар, дабы успокоить истерзанную душу; тетя Аделина большею частью либо отдавала себя во власть лауданума[7], дарящего ей безмятежное спокойствие сна, либо проводила часы у эркерного окна первого этажа, где даже в ненастные дни было гораздо светлее, чем в ее покоях, и где она могла забыться за вышивкой или чтением газет. Но слабые глаза часто подводили ее, и тогда я предлагала почитать вслух, за что миссис была признательна. Так мы и проводили скучные однообразные вечера в поместье, пока снаружи буйствовали осенние ветры, а в окна неприветливо стучал дождь.

В один из дней в Харвуд-холл наведалась давняя подруга Мэри-Энн, которую я помнила лишь по письмам кузины — Изабель Пэтчетт. Проживая в особняке, белевшем неподалеку от поместья, мисс Пэтчетт имела возможность частенько заглядывать к Мэри-Энн, что и сделало их добрыми подругами. Теперь же дорогая кузина почила, и все, что мы могли — так это отдать ей дань памяти за душевной беседой, хотя вести такие беседы у меня выходило скверно: Мэри-Энн светские разговоры удавались куда лучше, это признавал всякий, хоть единожды вступавший с ней в диалог.

Краем глаза я видела Изабель на похоронах, но тогда нам не выпало и минуты, чтобы познакомиться и выразить друг другу соболезнования, зато сейчас девушка без умолку болтала обо всем, что связывало ее с Мэри-Энн, и шустрая речь ее напоминала журчащий лесной ручей. Я изредка обращалась к ней по имени, чтобы прервать этот не стихающий поток и задать вопрос, и мисс Пэтчетт, наконец, попросила, жеманно махнув ладонью:

— Ох, можно просто Иззи. Так любила называть меня Мэри-Энн.

Она поведала, что перед смертью виделась с кузиной редко и не подолгу, а в последние две-три недели та и вовсе заперлась в поместье, точно в замке, и никуда не казала носа. Мисс Пэтчетт решила было, что бедняжка, должно быть, больна, и написала ей письмо. Но Мэри-Энн ей не ответила, а через пару дней скончалась.

Здесь гостья прервалась, поскольку нам внесли полуденный чай с тостами, но ни я, ни Иззи не притронулись к подносу, охваченные тоскливым чувством потери. Впрочем, как только Притти вышла из гостиной, мисс Пэтчетт заговорщицки склонилась ко мне и вполголоса сказала:

— Я хочу кое-что предложить вам, но прежде вы должны пообещать, что это не достигнет ушей миссис Брокенбро.

Со всей доступной мне горячностью я заверила ее, что буду нема, как рыба, и девушка продолжила:

— Миссис Брокенбро того страх как не одобряет, но я хочу предложить вам любопытный опыт… спиритизма.

Всякий раз упоминание спиритизма вызывало у меня снисходительную улыбку. Еще учась на курсах, я, наущенная инфантильной сокурсницей, побывала на подобном мероприятии, после чего со смехом вспоминала его в доверительных беседах с родственниками и друзьями. Местная спиритка оказалась настолько плоха и бесталанна, что я почти сразу же отыскала источник «загробного гласа» прямо за занавесью комнаты. Участники сеанса негодовали, расставшись с деньгами понапрасну, но меня пробирал истерический хохот от разрушенного таинства и торжества рационализма.

Однако же, против желания вспомнив об увиденной призрачной фигуре, я не спешила отвергать предложение мисс Пэтчетт, но не удержалась от вопроса с присущим мне скепсисом:

— Вы правда верите в чепуху, которую городят пройдохи-медиумы?

— О, не спешите все списывать на умелый мухлеж, — отмахнулась Иззи. — Сначала попробуйте! Вы даже представить не можете, как много нового духи могут нам поведать. Быть может, Мэри-Энн расскажет нам, что ее, бедняжку, сгубило? Я думаю о ней каждый день, и все не знаю покоя. Мне так хочется дознаться от нее ответа, а вам, Элоиза?

Я не без причины колебалась. Рациональная моя сторона сторонилась всякого рода мистификаций, да и приобретенный опыт неудачного сеанса отговаривал от вмешательства в сию нелепую историю.

Но Иззи была непреклонна:

— Ну же, мисс Монтгомери, что вы теряете? Это, конечно, не для слабонервных, но вы, как я знаю от Мэри-Энн, — упокой ее Господь — натура крепкая и устойчивая к малодушию. Прошу, составьте мне компанию? Думается мне, вам это тоже нужно, для успокоения и принятия печального события.

Какой бы наивной ни выглядела Иззи Пэтчетт, она очень точно разглядела во мне ядро сомнения и растерянности. Устоять перед ее пылким напором не вышло:

— Ох, будь что будет, ваша взяла. И когда же состоится этот сеанс?

Глаза мисс Пэтчетт так и разгорелись от плохо скрываемого восторга, что не вязалось с недавной утратой близкой подруги.

— О, поверьте, мисс, вы не пожалеете! Сеанс состоится завтра в девять вечера в лондонской квартире одного спири́та, так что начинайте паковать вещи и готовьте кеб. В наших местах имя этого медиума пока еще не обрело известности, он недавно прибыл к нам из Франции. Но, как говорят, там он произвел настоящий фурор!

— И как же зовут вашего спирита из Франции?

Задав этот вопрос, я ожидала услышать о ком-то вроде сестер Фокс или Эммы Хардинг Бриттен[8], о которых гуляли в народе разного рода скабрезные истории, и коих я успела вдоволь наслушаться, пока жила на Монмартре. Однако мисс Пэтчетт озадачила и заинтриговала меня, назвав совершенно иное имя, окутанное флером загадочности:

— Его зовут Жан. Жан Дюпре́.

***

Скрыть от Аделины Брокенбро свою поездку оказалось не так-то просто, и она раскусила меня довольно быстро. Исхудавшее лицо ее сначала побледнело, а затем кровь снова прилила к лицу, заставив его побагроветь.

— И зачем же, позволь узнать, вам понадобилось взывать к духу моей покойной дочери?

Сконфузившись, я вынужденно призналась, что это было не моей прихотью, а идеей Изабель Пэтчетт, на что миссис Брокенбро разошлась многословной бранной тирадой.

— Ох уж эта Иззи Пэтчетт, всюду ей следует сунуть свой острый нос! Ну, этой авантюры я так просто ей с рук не спущу — я поеду с вами и выскажу ей все, что думаю на сей счет.

Вытаращив глаза, я только глухо спросила, не проще ли обойтись письмом, и миссис ответила:

— Должна же я вывести ее шарлатана на чистую воду? Я не позволю какому-то дешевому фокуснику наживаться на имени моей бедной дочери.

Затея тетушки показалась мне вполне существенной, да и что я могла теперь возразить? Если что и взбредало в голову этой властной и уверенной в себе женщине, то устремления ее было уже не остановить.

Собравшись и уведомив мистера Брокенбро о своем отбытии (без упоминания целей нашей поездки), мы сели в кеб и были в Лондоне через несколько утомительных часов. Всю дорогу мне пришлось впитывать уничижающие восклицания тетушки Аделины и притворно раскаиваться за свою оплошность, хотя, в общем-то, большой вины я за то не испытывала.

Лондон встретил нас слабым мерцанием желтых уличных фонарей, тонущих в густом тумане и четко уловимом смраде канализаций кварталов в Бетнал-Грин. Однако, когда кеб привез нас в более благополучный район, омерзительное амбре наконец перестало терзать меня.

— Бедфорд-сквер, дамы!

Не без труда покинув экипаж, мы сверились с оставленным Иззи адресом, нацарапанном на салфетке, и поднялись на третий этаж дома. Там нас уже ожидали, а внутри квартиры разбились по кучкам несколько незнакомых нам людей.

Дамы и господа были приодеты с лоском: всем своим видом они подчеркивали принадлежность к высшим кругам, членам которых не пристало проводить субботний вечер в стенах своих помпезных, но ужасно скучных поместий. Выходные платья гостий шелестели при ходьбе, а дорогой парфюм мужчин слился в единую невнятную смесь тонов и полутонов, и утяжелил и без того спертый воздух в гостиной.

Изабель уже была здесь и щебетала воробушком с неизвестным мне господином, чуть ли не повиснув у того на локте. Когда мисс Пэтчетт обратила на меня внимание, я приметила, как девушка изменилась в лице: брови ее испуганно взлетели наверх, а руки безвольно опустились вдоль тела. Переглянувшись с миссис Брокенбро, они так и не сказали друг другу ни слова, вероятно, решив расставить все точки над «i» после сеанса, когда тетушка Аделина получит весомые доказательства шарлатанства француза-медиума.

Иззи, разумеется, не простила мне нарушенного обещания. Оставив локоть господина, она вцепилась за мой и отвела меня в сторону, после чего недовольно прошипела на ухо:

— Кажется, мы с вами договорились держать все в секрете, мисс Монтгомери?

Крыть было нечем, и все, что оставалось, так это подставить себя под пощечины или же понадеяться на дружескую милость.

— Прошу простить, но это оказалось невыполнимой задачей.

Мисс Пэтчетт обиженно надулась и оставила меня посреди людной комнаты, упорхнув на поклон кому-то из знакомых, с кем, судя по всему, ей уже доводилось встречаться на подобных сборищах.

Всеми покинутая, я потерянно бродила из стороны в сторону, разглядывала чужие лица и не понимала, что здесь делаю. В отличие от меня, гости, чьих имен я не знала, собрались здесь по той же причине, что и многие до них: они жаждали узреть потустороннее явление, от которого кровь непременно должна стыть в жилах. Отчего-то чахоточного вида дамам в особенности нравилось пощекотать себе нервишки модным нынче развлечением, на что они готовы были спускать целые состояния своих богатеньких мужей. Впрочем, несколько дам были здесь в паре со своими супругами, не менее горящими желанием то ли действительно уверовать в загробный мир и познать «одическую силу», то ли, напротив, увериться, что сверхъестественного не существует, и принять неизбежность своего смертного конца.

Вскоре их однообразные лица мне наскучили, и я принялась рассматривать книги в домашней библиотеке, с приятным удивлением находя среди них Жана-Жака Руссо, Дидро и Джона Локка[9]. Здесь, в квартире спирита, глазу не попалось ни чадящих благовоний, ни оккультных вещей, обыкновенно сопровождающих мистическое действо. Казалось, мы по ошибке попали в адвокатскую контору, но никак не к проводнику между мирами живых и духов.

Внезапно чья-то рука мелькнула в поле бокового зрения. Я повернула голову и увидела рядом с собой молодого человека, с заинтересованным видом изучающего книжные полки хозяина.

— Немного нетипичный выбор литературы для медиума, не находите, мисс? — Он улыбнулся мне краешком губ и представился: — Эдвард Барлоу, репортер из «British Spiritual Telegraph» [10], рад знакомству.

Он учтиво кивнул, и я представилась в ответ.

— Как же вас угораздило найти себя в таком несерьезном издании? Неужели острые социально-политические темы исчезли из повестки дня, мистер Барлоу?

Он не осудил моей насмешки, приняв эту вольность за флирт, и усмехнулся сквозь аккуратно остриженные усы:

— Спиритуализм в наши дни востребован ничуть не хуже политики, мисс Монтгомери. Как бы это ни было вам удивительно, я веду авторскую колонку «Light from the other side»[11], возможно она вам встречалась? — Я честным образом помотала головой, и он не смог скрыть легкого разочарования. — Что ж, тогда позволю себе наглость порекомендовать себя, как автора, вам на ознакомление, мисс Монтгомери. Уверяю, мой рассказ о дебюте мсье Дюпре в лондонском салонном обществе определенно вызовет отклик у публики, ибо я не намерен утаивать и слова правды об увиденном. Если мы столкнемся со сверхъестественным, так тому и быть, я изложу все, как на духу, но интуиция подсказывает мне, что ничего нового мсье Дюпре нам не откроет и станет лишь очередным посмешищем, коих я до него повидал и разгромил немало.

При всем моем согласии с мистером Барлоу я не удержалась от колкой поддевки, почувствовав в его словах надменность:

— И все же, полагаю, проблема детской проституции, мистер Барлоу, стоит сегодня куда более остро, чем развенчивание мошенников-медиумов. «А от проклятий и угроз — девчонки в закоулках мрачных, чернеют капли детских слез…

— … и катафалки новобрачных»[12], — закончил за меня мистер Барлоу, будто нарочно подыгрывая мне. — Конечно, мисс, вы бесспорно правы. Но вы, похоже, скверно осведомлены о потребностях наших читателей: истории о «столоверчении» и «светящихся болидах» им кажутся более захватывающими, нежели одиннадцатилетки, приподнимающие юбки за пять фунтов, увы. А значит, я раб их запросов. Лжецы обманывают тех, кто сам обманываться рад.[13]

— Боюсь, вы раб, заключенный лишь в стенах собственного узколобого мышления, — грубо одернула я его, не желая и слушать о заискиваниях перед пресытившейся публикой.

Облегчению моему не было предела, когда позади послышались приветственные возгласы и прервали наш неуклюжий разговор. Я обернулась, чтобы встретиться лицом к лицу с новой восходящей звездой спиритуализма.

При взгляде на вошедшего, я невольно отметила про себя, как он был красив: настоящий француз, с подвитыми усами и небольшим изломом на горбинке, выразительными бровями и темными, как омуты, глазами с пышным веером ресниц. Почти черные вьющиеся волосы были зачесаны и уложены по последнему веянию моды, и, щедро навощенные, сияли медным отливом под тусклым светом газовых ламп. Глядя на него, я уверилась, что совершенно точно ничего не слыхала о нем в Париже. Одетый в темно-синий фрак из дорогого сукна и жилет с белоснежной сорочкой под ним, он производил впечатление вовсе не спирита, а скорее типичного лондонского денди, что громче всяких слов кричало о состоятельности Жана Дюпре: клиенты явно не скупились и одаривали медиума сполна. Было ли за что, вот в чем вопрос?

Жан представился и поблагодарил всех за оказанную честь, и приятный баритон томным эхом осел у меня в ушах. На мгновение я даже усомнилась, а не был ли он и в самом деле мастером месмеризма[14], не околдовал ли он нас силой своего звучного голоса?

— Дамы и господа, я знаю, чего от меня ждут сегодня, и, будьте уверены, вы получите желаемое.

С хорошо сглаженным акцентом он пригласил нас сесть за круглый стол в центре комнаты. Я поймала взгляд Иззи: девушка, явно подпавшая под очарование спирита, сразу же оживилась, щеки ее налились румянцем. Думалось мне, мисс Пэтчетт страстно желала вовсе не получить весточку от покойной подруги; все, чего так хотелось ее простодушной натуре, так это своими глазами увидеть новую икону, которую, готова спорить, уже очень скоро будут воспевать в самых разных салонах Лондона.

Все гости постепенно расселись вкруг лакированного стола. Иззи села напротив, поближе к мсье Дюпре, что меня ничуть не удивило, я же разместилась рядом с тетушкой, чтобы поддержать ее в нелегкую минуту озарения, которое нам так обещали. В отличие от мисс Пэтчетт, женщина заметно нервничала: лоб ее морщился гармошкой, блестящие глаза бегали из стороны в сторону, словно бы искали, за что зацепиться.

В комнату тут же вбежала прислуга в чепце, и Жан вежливо отдал ей поручения:

— Дорогая Клод, прошу, не гасите свечей, и не тушите свет — лишь приглушите его на полтона, темнота нам не понадобится.

Послушная миниатюрная Клод метнулась к газовым рожкам и убавила газ, отчего комната погрузилась в таинственный бархатистый полумрак. Он окутал нас, обнял своими мягкими пальцами, понуждая гостей томиться в будоражащем ожидании.

Украдкой я все посматривала на Жана Дюпре, чье выражение лица излучало полное спокойствие и уверенность. Медиумы, которых мне довелось увидеть своими глазами, чаще всего выглядели болезненными, напоминая увядающие цветы, и напирали, что именно их болезнь и служит тем самым мосточком между мирами живых и почивших, держит их у самой границы, точно мифологического Харона. Мсье Дюпре же таковым не выглядел: напротив, он был полон жизни, как никто в этой комнате, и едва ли не светился от переполняющей его энергии. Если он и обладал силой, то силой животного магнетизма, который отчетливо повисал в воздухе, проникал в мое нутро и заставлял сердце птицей биться в груди. Я мельком взглянула на мисс Пэтчетт и осознала, что девушка испытывала те же чувства, а может, и каждый, кто сидел в нашем мистическом круге этим вечером.

— Что же, мсье Дюпре, — подала голос Иззи. — Теперь мы должны взяться за руки и воззвать к миру духов?

В голосе ее послышались нотки кокетства, на которые так падки были некоторые мужчины, но Жан проигнорировал ее заигрывания и ответил с необычайной серьезностью:

— Взывать к духам – моя задача, мадемуазель, а вот за руки вам браться вовсе не обязательно: я руководствуюсь иными методами.

— Мсье Дюпре, не возражаете ли вы, если я время от времени буду фиксировать в блокноте некоторые пометки для моего репортажа? — нарушил тишину мистер Барлоу.

— Я знаю, зачем вы здесь, мой друг, — насмешливо ответил мсье Дюпре, зачем-то отстегивая запонки со своих манжет и убирая их в карман жилетки. — Но меня вы этим нисколько не смутите: я уверен в своих действиях и знаю, что мне нечего от вас скрывать. Фиксируйте все, что посчитаете нужным — фальши в моих методах вы все равно не найдете.

Дамы по другую сторону стола зашептались, а Аделина Брокенбро недоверчиво обронила:

— Какими бы умелыми ни были ваши фокусы, очень надеюсь, что мистер Барлоу вас раскусит.

Слова ее подогрели всеобщий интерес, хоть она и добивалась обратного. Жан Дюпре, наконец, закончил с приготовлениями и сел, ровно выпрямив спину.

— Поскольку нас здесь собралось так много, позвольте же узнать, кого мы хотим услышать одним из первых?

Первыми отважно вызвались супруги Джеремайя и Сесилия Престон. Миссис Престон совсем недавно потеряла отца и хотела получить от него хоть одну весточку из-за «черты», чтобы на сердце ее стало спокойнее.

— Понимаете, он умирал в страшных мучениях, мсье, — пояснила женщина, комкая в руке надушенный платочек. — Мне хочется удостовериться, что теперь ему… хорошо. Знать, что он обрел покой…

— Вы принесли вещь, принадлежавшую покойному? — деловито спросил мсье Дюпре.

— О да, мсье, вот его портсигар.

— Смею напомнить, мадам, что вещи после сеанса не возвращаются.

Спирит взял портсигар и уложил на стол, разместив поверх ладони. Губы его несколько раз шевельнулись, а затем он убрал ладони, явив собравшимся, что портсигар… исчез! И пока все выражали восхищение, я боролась с искушением вывернуть его расстегнутые манжеты.

— Дух принял ваш дар, мадам, и вскоре даст ответ.

Это же действо он производил после несколько раз, ничего не меняя в сложившемся алгоритме и не прибегая к подозрительным ухищрениям, за коими следили особенно зорко трое из сидящих за столом: мистер Барлоу, тетушка и я. Репортер, впрочем, что-то отмечал в своем блокноте, внимательно наблюдая за тем, что говорит француз и где в тот момент находились его руки. Даже не могу сказать, за кем наблюдать было занимательнее: за медиумом, в чьих талантах я все еще сомневалась, или же за мистером Барлоу, все больше походящим на хищного коршуна, что вьется над жертвой.

Каждому из гостей, кто обменивал вещь на разговор с «другой стороной», мсье Дюпре кратко сообщал то, чего они желали знать. «Да, миссис Престон, вашему папеньке гораздо лучше — боли он не испытывает». «Нет, мистер Лоулайт, ваш покойный брат находился в трезвом уме и действительно не указал вас в завещании». «Ваша малышка совсем не помнит земной жизни, миссис Эндикот, но помнит ваше имя и лицо. Она передает, что любит вас».

Комнату сотрясали то возгласы изумления и недовольства, то безутешные рыдания. До нас очередь дошла лишь к концу, — успело пробить десять вечера — и, когда Иззи изложила суть нашего визита, миссис Брокенбро занервничала пуще прежнего. Я успокаивающе тронула ее руку, но миссис высвободилась из-под моей ладони. Нельзя было ее винить за подобное поведение: совсем недавно потеряв дочь, она никак не могла примириться с потерей. Одним спириты помогали осознать, что их близкие ныне в лучшем из миров и не пребывают в муках, другим же могли разбередить еще не поджившие раны.

— Вы принесли вещь покойной? — спросил Жан, обращаясь к Иззи.

Девушка тут же встрепенулась и выудила из маленькой сумочки сложенный вдвое листок.

— К несчастью, у меня не нашлось чего-нибудь посущественнее, только письмо, но оно написано рукой Мэри-Энн. Это подойдет?

— О да, мадемуазель, — довольно отозвался Жан и принял письмо из ее рук. — Более чем! Записывая свои мысли на бумаге, человек вкладывает часть своей души, а значит, нет ничего лучше, чтобы связаться с покойной через ее же слова.

Не разворачивая листка, Жан положил поверх обе ладони и прикрыл веки. Они трепетали от гуляющих туда-сюда глазных яблок, брови подергивались, а лоб складывался в тонких бороздах морщин. Если до этого момента духи были расположены к медиуму, то дух Мэри-Энн — если допустить, что он существовал — явно был беспокойным, непокорным. Лицо Дюпре мрачнело, лоб покрывался испариной, а тонкогубый рот приоткрывался, нашептывая неразборчивые слова. Я силилась разобрать хоть одно из невнятного потока, но речь его не была похожа ни на один из известных моему слуху языков.

По мере того, как лицо спирита все больше бледнело и кривилось, гости, не сводя с него заинтересованного взгляда, трепетали и испуганно охали.

Тут шепот медиума набрал обороты, перерос сперва в сильный голос, грудной, а затем и вовсе раздвоился, растрои́лся… Теперь же вместо обходительного, почти бархатного голоса мсье Дюпре, все присутствующие услышали зов совершенно потусторонний, как будто женский, но глубокий, громоподобный, сотрясающий стены и наши сердца. Чужому голосу вторили несколько других, как если бы в комнате находились не одиннадцать человек, а гораздо больше, но удивительным образом весь этот сонм голосов исторгался из Жана Дюпре.

Меня пробрала ледяная дрожь. Публике уже известна была спиритическая трубка, с помощью которой спирит-шарлатан мог одурачить участников сеанса, но Жан сидел перед нами, хорошо просматриваемый, руки его недвижимо покоились на столе… Мог ли он обладать талантом чревовещания, я не ведала, но один единственный голос, который выцепил мой слух из общего хора, быстро отсеял такую догадку.

— Элоиза…

Совершенно не мужской голос ясно исходил изо рта мсье Дюпре. Сердце рухнуло вниз от благоговейного ужаса, вдруг охватившего меня всю, без остатка.

— Элоиза!

Мое имя надсадным воплем исторглось из горла спирита, и миссис Брокенбро не выдержала накала безумия: почти театрально охнув, она откинулась на спинку стула. Тот не выдержал ее веса и упал вместе с ней.

— Господь милосердный, принесите нюхательную соль! — воскликнул мистер Эндикот, как вдруг нас коснулось второе потрясение.

Мсье Дюпре неожиданно отдернул руки от письма и отпрянул от стола, чем напугал гостей. Письмо вспыхнуло — будто само собой воспламенилось, норовя обжечь и облизать огнем сидящих за столом. Все так и повскакивали с мест, кто с возгласом изумления, кто с криком. Я же открыла сумочку тетушки Аделины, извлекла из ее недр баночку с солью и бросилась к тетушке, без чувств лежащей на ковре.

— Клод, воды, сейчас же!

Служанка в мгновение ока примчалась с кувшином на оклик мсье Дюпре и вылила его на стол. Пламя тут же потухло, оставив после себя горстку пепла и прожженное покрытие столешницы.

Я же наконец привела женщину в чувство и вместе с мистером Престоном помогла ей добрести до дивана и присесть. Мсье Дюпре обвел всполошившихся гостей и продекламировал:

— Боюсь, дамы и господа, что дух покинул нас — я более его не слышу, сеанс был прерван. Засим прошу закончить нашу встречу, я очень устал.

Я подняла голову и всмотрелась в медиума: лицо его будто осунулось и побелело, волосы взмокли у корней и облепили его вспотевший лоб, а ладони чуть заметно дрожали. Он не походил на притворщика, но сила актерского таланта крылась как раз в натуральности игры, и если Жан Дюпре лукавил, то делал это как непревзойденный мастер.

— Ох, как же вам не стыдно, мсье Дюпре, — с придыханием, чуть не плача, жаловалась миссис Брокенбро. — Так растравить сердце пожилой дамы, что потеряла свою единственную дочь…

Жан подошел к женщине, склонил перед сидевшей одно колено и взял ее ладонь, накрыв своими.

— Спиритические сеансы могут причинить douleur sacree[15], мадам, — он глядел ей прямо в глаза, но женщина недоверчиво хмурилась. — Но также способны приоткрыть завесу тайны на гибель родных и близких. Я правда слышал вашу дочь: она хотела сказать мне что-то важное, но…

— Ничего важного она не могла вам сказать, — тетушка Аделина грубо вырвала ладонь, — потому что призраков не существует! Мэри-Энн умерла, ее больше нет. Ее нет!..

Сдерживая позыв к слезам, миссис попросила поскорее подать кеб, чтобы «убраться из этого рассадника лжи и подлости», как она смела выразиться. Жан Дюпре никак не отреагировал на ее выпад, а только вежливо извинился и отошел проститься с другими гостями. Выводя тетушку из комнаты, я кивнула Иззи на прощание, и видела, как девушка и остальные визитеры благодарили спирита за проведенный сеанс и вместе с рукопожатиями вручали ему гонорар за услуги. Медиум рассыпа́лся в ответных благодарностях и кланялся, а затем спустился с нами вниз, чтобы проводить, как полагалось настоящему джентльмену.

Пока извозчик помогал тетушке сесть в кеб, я почувствовала на своем плече руку, а голос мисс Пэтчетт врезался мне в уши шепотом, больше похожим на змеиное шипение.

— Если бы вы, мисс Монтгомери, не притащили тетушку с собой, то мы услышали бы, что хочет сказать нам Мэри-Энн, но теперь… Эх, а ведь сеанс был недешев!

С тем разочарованная девушка удалилась, не желая ехать с нами в одном экипаже, но, возможно, это и к лучшему, иначе я сгорела бы от стыда, полыхая под ее разгневанным взором.

— Мне очень жаль, что не удалось завершить сеанс — злой рок помешал нам дознаться правды, — сказал спирит, встав рядом со мной. Темные глаза его притягивали взгляд и не отпускали.

— Не понимаю, какой правды вы с мисс Пэтчетт хотели дознаться, — отвечала я в холодной манере. — Мэри-Энн умерла, и в этом состоит вся ужасная правда.

— Как бы там ни было, плата взята, а значит дух обязательно вернется, чтобы сказать свое слово. — Встретив мой взгляд, полный замешательства, медиум пояснил: — Вещь покойного, мисс. Я отдаю его духам в обмен на сообщение. Таков уговор между нами, он всегда неизменен. Уж не подумали ли вы, что вещи попросту растаяли в воздухе, забавы ради?

— Я скорее подумала, что вещи исчезли в ваших манжетах. Иначе для чего вы расстегнули и ослабили их?

Жан рассмеялся и напустил на себя шуточный грозный вид.

— Ничто не могло обидеть меня сильнее, чем подобное обвинение, мисс Элоиза! Однако я вас разочарую. Видите ли, духи, лишенные на той стороне привычных вещей, становятся весьма вороватыми и нередко прибирают к рукам и мои личные вещи, если я по собственной глупости оставляю их в поле зрения во время сеанса. А те запонки, которые вы заметили, очень дороги мне, потому что принадлежали когда-то моему отцу. Вот и весь секрет, любопытная мадемуазель.

Какую бы откровенную чушь ни нес этот человек, а все же нельзя было не признать в нем особого очарования: оно наверняка оказывало магическое воздействие на дам, и, как знать, быть может, в этом и крылся секрет его успеха и обеспеченности?

— Что ж, мсье Дюпре, была рада столь необычному знакомству, — тактично попрощалась я, пожимая его руку на мужской манер. Он оценил сей жест и тепло улыбнулся, пожимая в ответ мою ладонь. Пальцы его скользнули чуть выше, к самому запястью, нежно погладив его, отчего сердце мое встрепенулось, а низ живота прошило искрой желания.

— И мне, мадемуазель Монтгомери, — ответил он, стараясь, чтобы его «р» соответствовала английскому выговору. — Но что-то подсказывает мне, что это не последняя наша встреча.

Я удивленно приподняла одну бровь, удивляясь самой себе, что смею отвечать Жану легким заигрыванием.

— Что же навело вас на эту мысль, позвольте узнать?

— Скорее, не что, а кто, — поправился он, многозначительно посмотрев мне в глаза. Что-то неприятное шевельнулось во мне, развеивая набухающую страсть. — Духи, мадемуазель. Духи приведут вас ко мне снова, ибо мы не закончили наш сеанс, а его всегда до́лжно закончить, чтобы не злить их. И я с нетерпением буду ждать вас, милая Элоиза.

В словах Жана Дюпре не было угрозы или настойчивости — лишь твердая уверенность в своей правоте. Отчего-то он взаправду знал, что я еще появлюсь на пороге, даже я сама ощущала предвестие этого в воздухе.

Он помог мне забраться в кеб, после чего приподнял шляпу, прощаясь, и кеб тронулся. Улыбка Жана растворилась в ночи, а сам он истаял в полумраке плохо освещенной улицы. Зато его судьбоносные слова остались, эхом отзвучав в моей голове:

«Духи приведут вас ко мне снова».

[1]Клементина Гаварден (в девичестве Клементина Эльфинстон Флеминг) — британская аристократка, одна из пионеров искусства фотографии, первая женщина-фотограф, получившая европейскую известность. В действительности она проживала в Великобритании и, насколько известно, уроков не давала, потому упомянутое в тексте можно считать авторским домыслом (прим. автора).

[2] Волшебное зеркало (фр.)

[3]Элизабет Элеонор Сиддал — известная муза прерафаэлитов, позировала для картин Данте Габриэля Россетти, Уолтера Хоуэлла Деверелла, Уильяма Холмана Ханта и Джона Эверетта Милле. В частности, изображена на картине «Офелия».

[4] Посмертная фотография (фр.)

[5] Такие фотографии пользовались популярностью в годы викторианства. Мастерам посмертной фотографии удавалось столь реалистично передать «живость» почивших, что порой не сразу зритель понимал, что перед ним фотография умершего. Трупы укладывали в креслах в непринужденных позах, а на веках дорисовывали глаза, дабы вдохнуть большей жизни в образ и тем самым увековечить его. Особенно популярны были снимки умерших детей. Одной из самых жутких посмертных фотографий можно назвать портрет 18-летней Энн Дэвидсон, попавшей под поезд: от тела сохранилась лишь верхняя половина, которую и засняли в позе стоящего бюста, уложив вокруг цветы.

[6]Известный итальянский скульптор XIX века. После 1846 года он переехал в Англию, где выставлялся в Королевской академии и получил звание ведущего скульптора современности. Его скульптурная серия «Леди под вуалью» наделена поистине скорбной меланхолией и таинственностью.

[7]Опиумная настойка на спирте, лекарство, популярное в викторианскую эпоху, как универсальное успокоительное и снотворное средство. Однако чрезмерный прием лауданума опасен и нередко приводил к плачевным последствиям.

[8] Известные медиумы середины XIX века.

[9] Известные философы XVIII века.

[10] Газета, основным фокусом внимания которой были спиритические сеансы и медиумы. Существовал в 1855—1859 годах в Великобритании.

[11] Свет с другой стороны (англ.)

[12]Стихотворение «Лондон» Уильяма Блейка (в пер. С. Маршака)

[13]Парафраз на строчку из стихотворения Роберта Браунинга «Мистер Сладж, медиум»: «Лжецы обманывают тех, что готов обманываться». На момент действия стихотворение еще не написано (будем считать, репортер предвосхитил мысль Браунинга).

[14]Так Франц Месмер, немецкий врач и астролог, называл животный магнетизм, которым, по его мнению, могли обладать некоторые люди.

[15] Священную боль (фр.)

Часть II

С того самого злополучного вечера Аделина Брокенбро изолировалась в своей спальне и не желала показываться миру. Даже меня она не впускала, все твердя свое: «Я крайне разочарована твоим опрометчивым поступком, Элоиза». Понимая, каким болезненным стал визит к спиритуалисту, я старалась не беспокоить тетушку, слоняясь сама, точно призрак, по Харвуд-холлу и изучая домашнюю библиотеку семейства от скуки.

Мистер Брокенбро вернулся к работе сразу как протрезвел, и подолгу просиживал в конторе. Между супругами со всей очевидностью можно было узреть разлад, но смерть ребенка мало кого способна сблизить.

Сколько бы я ни старалась отгонять от себя воспоминания о нелепом спиритическом сеансе и его загадочном медиуме, мысли о них, напротив, догоняли меня и набрасывались с новой силой.

Апогеем тревожности стало письмо, которое неожиданно пришло мне от мсье Дюпре. Недоумевая, я получила его от Притти, села у эркерных окон, где посветлее, и распечатала его, извлекая изнутри бумагу, испещренную бисерным косым почерком с завитушками, от которых французу труднее избавиться, чем от акцента.

Он писал:

«Милая мисс Монтгомери!

С большим трудом я выпросил ваш адрес у мисс Пэтчетт, чтобы как можно скорее направить к вам это письмо.

Мысль о Мэри-Энн, вторгшейся в мое сознание тем вечером, не дает мне покоя и не оставляет даже ночью. Мисс, поверите ли вы мне, если я скажу, что видел ее во сне? Мисс Изабель не показывала мне ее портрета, но я немедля понял, что видел именно ее. Столь упорного духа я не встречал за всю свою практику, а духов я повидал немало, уверяю. Покойная совершенно точно желает сообщить мне нечто важное, она настойчиво твердила ваше имя! «Лиззи, Лиззи», звала она, да так жалобно, что разрывалось сердце.

Прошу, мисс Монтгомери, если вас волнует судьба вашей кузины, приезжайте, вы нужны мне! Вы нужны Ей. Без вас нам никак не провести новый сеанс. Только, молю, приезжайте одна: на сей раз нас не должны прервать!

Со всей признательностью и уважением,

Мсье Жан Дюпре.»

Дочитав до конца, я с сомнением хмыкнула и вложила лист обратно в конверт. Лиззи… Откуда мсье Дюпре узнал, как любила меня называть Мэри-Энн, когда обе мы были совсем юными? А впрочем, много ли умственных заключений нужно совершить, чтобы подобрать для меня ласковое сокращение?

Согласившись со своими доводами, я отправилась в комнату, где читала допоздна, а после того, как Притти натопила камин, заснула, разморенная теплом.

Но что-то выдернуло меня из сновидений, когда солнце не успело выползти из-за горизонта, а небосвод еще сверкал от россыпи мельчайших звезд.

«Элоиза…»

Снова этот голос! Она звала меня с тем же напором, с каким звал мсье Дюпре, и в зове этом плескалась глубокая тоска, безысходность. Я вскочила с постели и тут же бросилась к окну.

Бледный абрис снова белел на фоне деревьев, стоя на прежнем месте.

«Нет, это все дурной сон, это все внушения мсье Дюпре…»

Однако, что бы я ни твердила про себя, разубеждая в увиденном, призрак не двигался, а все звал и звал меня, увлекая за собой печальной песнью. Что же я такое видела?..

Разрешить эту дилемму оказалось просто: нужно лишь сделать снимок, чтобы удостовериться, что передо мною только морок, и ничего больше. Если мне мерещится, то дагеротип не покажет ничего необычного. Но если же нет…

Отгоняя жуткие догадки, я со знанием дела накинула на себя одежду, схватила кофр с камерой, стойку и маленький саквояж с необходимым инструментарием, после чего как можно тише спустилась по лестнице и вышла во двор.

Внутреннее беспокойство не позволило мне подойти близко к белой фигуре, чья сорочка даже не колыхалась на ветру. Она стояла в отдалении от меня, точно замершее пятно истории, недвижимое и нетленное; взгляд помутневших глаз пронзал насквозь. Осенний ветер пробирал до дрожи, но мне казалось, будто это она, покойница, касается моей кожи хладной рукой.

Со знанием дела я быстро раздвинула треногу, закрепила на ней камеру, поставила серебряную пластину и выждала несколько мучительных минут, чтобы окружающий свет как следует отобразился на зеркальной поверхности будущего дагеротипа. Когда время подошло к концу, я разобрала камеру и отправилась в дом, не оборачиваясь, гонимая холодом и недобрым предчувствием.

Вернувшись в дом, я занавесила окна, чтобы комнату наполнил мрак, разложила саквояж, извлекла из него колбочки и пузырьки с йодом и бромом. Немедля я проявила снимок, насколько то позволяли неподходящие условия Харвуд-холла. Воздух мгновенно наполнился ртутными парами, а подушечки пальцев окрасились коричневыми йодными пятнами.

Конечно, дагеротип мог получиться нечетким, ведь стояло раннее утро и света не хватало, чтобы достаточно детально скопировать действительность. Нервничая, холодными пальцами я поднесла снимок к глазам и всмотрелась в черно-белые очертания леса.

Сердце пропустило удар, когда среди деревьев я снова увидела ее. Не размытое пятно, не засвет, не блик…

Передо мною стоял бледный призрак Мэри-Энн.

***

— Вы можете объяснить мне это?

Я сунула дагеротип Жану Дюпре под нос в его лондонской квартире и ждала ответа. Вопрос прозвучал несколько резко и требовательно, чему виной было мое душевное смятение. Белесая фигура на снимке даже издали наводила на меня ужас, но в ее реальность верить упорно не хотелось. Все, к чему сейчас стремилось мое существо — логически объяснить мистическое явление, запечатленное камерой, и я всей душой надеялась, что мсье Дюпре тому поспособствует.

На курсах дагеротипии нас учили: в нас, зрителях, живут два разных восприятия реальности. Одно опирается на чувства, эмоции, оно ощупывает глазами и осмысляет сердцем, в то время как второе руководствуется логикой. И именно это «рацио», эта моя логическая часть пыталась осмыслить увиденное, но не могла. Что-то не сходилось, не давало моему разуму покоя и раскалывало меня надвое.

— Это дух, мисс Монтгомери, — сказал спирит устало, обстоятельно изучив пластину. Он принял меня сразу после очередного сеанса, и выглядел весьма потрепанным, если не сказать измученным. — Вы собственными глазами увидели то, что раньше было вашей кузиной, но отказываетесь понять и принять это, как существующее.

Голову сразу же наводнили голоса. Их было так много, что череп едва не трескался от их неразборчивой переклички. Мне вспомнился недавний сеанс, когда Жан исторгал из себя сразу несколько таких голосов, которые, очевидно, ему не принадлежали.

Меня пробил озноб.

— Это невозможно! — Я почти срывалась на крик, мои руки в отрицании рассекали воздух. — Невозможно!

Я принялась бегать по комнате, бросалась из угла в угол, дергала за шторы, осматривая, не прячется ли там кто, заглянула под стол, в надежде увидеть какого-нибудь карлика, скрюченного в потайном отсеке и издающего утробные звуки. Даже покрашенные обои могли воздействовать на мои нервы ядовитыми испарениями свинца, хоть я и пробыла здесь так безбожно мало, чтобы изрядно ими надышаться.

Все было тщетно — ни следа разыгрываемой фантасмагории отыскать не удалось.

— Ну же, где вы все прячете? Как вы это делаете?

Осмотрев каждый участок, каждый закуток, я наконец выдохлась и встала посреди комнаты. Мистер Дюпре сделал пару шагов ко мне.

— Она умерла, слышите? Умерла!

Он сделал еще шаг, оказавшись в преступной близости со мной, и аккуратно сжал руками мои сотрясающиеся плечи. Из глаз брызнули горячие слезы.

— Она... умерла. Ведь так, мсье Дюпре?

Риторический вопрос был зажат в тесноте между наших тел, когда он привлек меня к своей груди и дал свободу рыданиям, что рвались наружу потоком. Он поглаживал меня по спине, приговаривая:

— Все так, милая мисс Элоиза, да не совсем. Иногда души умерших задерживаются на земле, потому что у них остались незавершенные дела. Или же им есть, что сказать нам, живым.

Его слова ледяными шипами пронзали мое нутро и не на шутку тревожили.

— Что же она хочет сказать мне? — говорила я, схватившись пальцами за жилетку Жана и уткнувшись носом в его рубашку. — Почему преследует меня?

Господин Дюпре склонил голову ко мне и прошептал у самого уха:

— Значит, вы непременно должны узнать что-то, мисс Монтгомери. Вы должны узнать, что ее убило. Или кто.

Я тут же отстранилась и сделала шаг назад.

— Убило? — переспросила я. — Она умерла от болезни! Ее сгубил злой рок...

— Вы правда так считаете? — Медиум многозначительно посмотрел на меня, одна бровь изогнулась дугой. — Разве у мисс Брокенбро были наследственные болезни? Ее свалила чахотка? Разве не показалось вам, что некий недуг унес ее чрезмерно стремительно, толком и не раскрыв своей сути? Ведь кого бы вы ни спросили, никто не смог бы дать вам внятного ответа, от чего именно умерла Мэри-Энн Брокенбро.

Я помотала головой. Твердолобое «рацио» вновь заговорило во мне.

— Не понимаю, к чему вы ведете. Люди умирают и умирают по-разному. Одним нужно больше времени, чтобы дух покинул тело, другие же до последнего цепляются за жизнь. В чем же странность?

Однако сомнения, вопреки моим уверенным словам, уже пробрались под кожу, вызывая нестерпимый зуд. Под жгучим взором темных глаз Жана я сжималась в беззащитный комок. Мой верный щит скепсиса рассыпался в пыль и отгородиться от немыслимой правды было нечем.

— Я ведь писал вам, что тоже видел ее.

Я сделала еще шаг назад и едва не упала, ощущая, будто уношусь в пропасть. С трудом удержавшись на ногах, я молча смотрела на него и ждала разъяснений.

— Она снова приходила ко мне прошлой ночью и кое-что оставила для вас.

— Господь милостивый, — воскликнула я, утирая испарину со лба. К горлу подступил комок тошноты, кровь отлила от моего лица. — Перестаньте играть на чувствах людей, мсье Дюпре! Это подло...

— Вы все еще не верите мне, мисс, — сказал спирит, и у голоса его был вовсе не вопросительный, а, скорее, утверждающий тон.

— Нет, мсье Дюпре, простите, я не верю вам.

Тогда он что-то выудил из своего кармана и протянул мне. Как следует рассмотрев эту вещь, я застыла на месте и почувствовала, как подкосились ноги, после чего я обессиленно опустилась на стул. Когда я увидела платок с инициалами Мэри-Энн, подаренный ей мной, все сомнения мигом отпали.

Он определенно ее видел.

— Она просила передать это вам, потому что вы не хотели ее больше видеть, а духи, хоть и упрямы, но горды не меньше здравствующих.

Дюпре снова приблизился и вложил в мою ладонь платок. Я поднесла его к лицу: тот еще хранил аромат ее духов: изящное сплетение цитруса, лимонной вербены и розмарина колющей болью отозвалось в груди.

Жан уже не старался держаться на приемлемом расстоянии. Не ожидая моего разрешения, он прижал меня к себе и погладил по спине, успокаивая, как ребенка. Он знал, что я нуждалась в утешении, и даровал мне его в трудный час, когда моя вера в логическое начало всего мироздания пошатнулась.

— Вы все еще боитесь принять правду, и я понимаю вас. Но хочется вам того или нет, придется открыться иррациональной изнанке бытия. Мы можем сколь угодно долго не смотреться в зеркало, чтобы не увидеть отраженного мира, таинственного зазеркалья. Можем не слушать шепот, долетающий до нас из-за черты. Можем годами обманывать себя и жить в твердой убежденности, что досконально изучили этот мир со всеми его мыслимыми и немыслимыми причудами, но разве не приятнее узнать, что по ту сторону нас что-то ждет?

Я уже не сдерживала своих слез, не пыталась унять колотящей дрожи. Пальцы впились в его белоснежную блузу, чтобы удержаться хоть за что-нибудь и не рухнуть в бездну, о существовании которой я и не подозревала.

Во мне образовалась широкая трещина. Я больше не знала, как доверять своим глазам, и не хотела видеть того, что не вписывалось в обыденные рамки.

— Я не хочу! — пробормотала я приглушенно. — Я не такая, как вы, и не хочу этого видеть! Мой рассудок не готов это вместить, осмыслить…

Жан водил теплой ладонью вдоль моих позвонков и убаюкивал испуганную девочку внутри взрослой меня.

— Вы сильнее, чем себе кажетесь, мисс Элоиза, — сказал он. — Вы сможете это осмыслить.

Но это не было правдой. То была успокоительная ложь, сладкая конфетка, призванная ненадолго утихомирить плачущее дитя. Он называл меня сильной, в то время как я находила себя хрупкой бабочкой, приколотой иголкой к панно на стене энтомолога: разок проведя по ее тончайшим крылышкам, можно сломать их и изувечить небесное создание.

Но Жан, похоже, не стремился сломать меня. Руки его продолжали магически дарить тепло и покой, сохранять цельность моей распадающейся личности.

Под его руками мои крылья крепли и наливались сталью.

***

Если рядом с Жаном я имела возможность удержаться стоймя, то вдали от него ноги предательски подкашивались, а уверенность, что уж как-нибудь я справлюсь с новою бедой, испарялась по щелчку пальца.

В конце концов, организм мой не выдержал подобных испытаний. Мучимая головными болями, костоломом и паническими всплесками, я несколько дней не слезала с кровати. Лишь на ровной постели я ощущала привычную опору, но стоило опустить ногу на половицы, как мир тотчас же начинал кружиться волчком и опрокидывать меня плашмя. Земляная твердь обмякала, выкрадывая равновесие, которое, как казалось, отныне утрачено навсегда.

Круговерть странных событий подхватила меня и вращала без остановки, до тошноты. Будто на балу, я кружилась вокруг своей оси, не в силах разглядеть хоть что-то — оно ускользало от меня, расцвечивалось неясными смазанными пятнами. Дядя Франклин, тетя Аделина, мсье Дюпре, милый подмастерье Луи... Их лица мелькали перед взором, их речи, перемешиваясь меж собой, набрасывались на меня с невообразимым пылом и даже голодом. И только где-то посередине проскальзывали певучие нотки голоска покойной кузины, приглушенно, будто из-за стены.

Я лихорадила, отчаянно, страшно. Притти сидела подле меня со смоченной в прохладной воде тряпицей и прикладывала ее к разгоряченному лбу. От каждого ледяного прикосновения тело заходилось в конвульсиях дрожи, а с губ моих срывался стон.

— Потерпите, мисс Элоиза, врач скоро будет!

Днем позже врач действительно навестил меня. Прослушав биение неспокойного сердца и осмотрев покровы моей гортани, доктор Норкотт не нашел серьезных поводов для беспокойства и выписал мне успокоительное.

— Судя по всему, мисс Монтгомери, бедняжка, получила нервный срыв, — предположил он, задумчиво поправив очки на широкой переносице. — Быть может, случались с вами какие-нибудь нервные потрясения, сильные душевные переживания?

Как бы я ни хотела рассказать доктору все, что знала, уста мои остались закрытыми. Мой мир, как если бы он был домом, в котором я знала, что хранится в каждой потаенной комнате, вдруг открылся мне с новой, неприглядной и пугающей стороны. От пережитых потрясений, упомянутых доктором, стены этого дома запестрели трещинами, которые мой разум по привычке тщился склеить, но нисколько в том не преуспевал, и потому так быстро угасал.

Разъяснив миссис Брокенбро и Притти план по уходу за мною, доктор Норкотт отбыл, оставив меня разбираться с лихорадкой силами лауданума в смеси с заботой ближних и животворящим сном.

— Поспи, дорогая, — приговаривала обеспокоенная тетушка, — и скоро тебя отпустит.

Но и во сне милость господня не сошла на меня. Едва веки сомкнулись, как я очутилась в сумрачном пространстве из многочисленных комнат, которые застучали дверьми, точно челюстями, и от их стука кровь леденела в венах. Долгие часы — а может считанные минуты — я бегала от одной двери к другой, надеясь отыскать спасительный выход, но повсюду наталкивалась на тупики или бездонную, засасывающую черноту, проваливаясь в которую, оказывалась ровно на том же месте, откуда и начинала свой побег из страшного места с бесконечными комнатами.

«Лиззи».

Ее голос пробудил дрожь во всем теле, а на лбу выступили бисерины пота. Я обнимала себя и растирала немеющее тело, пока голос Мэри-Энн взывал ко мне издалека.

— Чего тебе нужно? — прокричала я, борясь с нарастающей паникой.

Кузина неслышно подкралась ко мне дымчатым сгустком. Ночная сорочка ее сияла потусторонним светом и легонько колыхалась, как колышется занавеска у открытого окна. Призрак протянул мне руку и поманил за собою. Куда она хочет отвести меня? Вызволить из заточения лихорадочного сна или же забрать с собой к мертвым, вывести за черту безвозвратности?

Ломота захватила все мое тело, а ледяной пот страха сменился нестерпимым жаром. Вот так, наверное, подкрадывается к человеку смертный час. Земная жизнь близилась к концу, и бледный призрак указывал мне на единственный путь к покою.

«Лиззи!»

Прозрачное лицо кузины оставалось непроницаемо, когда я пыталась прочесть ее намерения. Горестно проглотив ком в горле, я послушно двинулась за нею, стараясь не мучиться сожалениями обо всем несделанном, поскольку нить моей жизни сию минуту оборвется.

Вот что она чувствовала, когда умирала. Вот какими страданиями полнилось ее несчастное девичье тело, отходя в мир иной.

Между тем кузина отвела меня к неприметной двери, будто замурованной в стену. Ободранные обои местами отходили от нее, открывая глазу спрятанный выход. Я нащупала под клейкой бумагой небольшую ручку и повернула ее со скрипом.

Дверь отворилась, разрывая истлевшую обойную бумагу.

За порогом я увидела себя в покоях Мэри-Энн и Притти, бдящую у моей постели с мокрой тряпкой в руках. Я недоуменно повернула голову к призраку и обомлела, едва не вскрикнув: лицо ее исказилось в гримасе боли, а подол сорочки весь пропитался кровью. Алые капли стекали на дощатый пол совсем как настоящие.

— Мэри-Энн?..

Тут призрак толкнул меня в грудь, отбрасывая в проем двери. Я провалилась в темноту беспамятства и уже не надеялась прийти в чувство.

Но, когда я очнулась и открыла глаза, то увидела перед собой личико милой Притти, которая с чувством воскликнула:

— Ох, мисс Элоиза, какое счастье, ваш жар спадает! Я позову миссис Брокенбро!

Служанка юркнула в коридор и оставила меня в тишине, в коей я могла с облегчением расслышать биение собственного сердца. Глядя в потолок, я прошептала в никуда «спасибо», тем не менее, надеясь, что моя благодарность дойдет до нужного, но уже не живого адресата.

***

Несколькими днями спустя, когда организм мой немного окреп, я написала Жану письмо, в котором изложила все без утайки. Рассказала спириту и про скоротечную болезнь, про дом с бесчисленным множеством тупиковых комнат и покойную кузину, что благородно выхватила меня из лап смерти и вывела обратно в мир живых, и лишь благодаря стараниям которой он теперь имеет счастье читать эти строки. Оставаясь верной себе, я допустила в письме вероятность, что все, увиденное мной — лишь бред, следствие лихорадки, плод воспаленного ума.

Спирит ответил мне, выразив искреннее сочувствие по поводу недавнего нездоровья, но и мои рассуждения не преминул оспорить, разубеждая меня в логических доводах. Спор, начавшийся вполне предсказуемо, учитывая наши с мсье Дюпре мировоззренческие разногласия, перерос в оживленную переписку. Думается мне, наш почтальон готов был проклясть набивший оскомину маршрут от Харвуд-холла до деревни Стоксмитт, в которой временно гостил мсье Дюпре у своих друзей. Я всячески старалась отрицать навязчивую мысль, что медиум нарочно обосновался рядом с поместьем супругов Брокенбро, а значит, и рядом со мной.

Отчего-то последний мой визит в Бедфорд-сквер сделал его более разговорчивым и заинтересованным, а может, ему хотелось доставить мне удовольствие после перенесенной болезни. Жан прямо-таки одолевал меня письмами, в которых расщедривался на невиданные откровения:

«…как же мне убедить вас, мисс Элоиза, что вы вошли в круг избранных, кто столкнулся с потусторонним и имел счастье познать, что есть в этом мире что-то, чего наука пока не в силах объяснить? Мне так хочется, чтобы вы стояли со мною на одном берегу, и мы могли обсудить увиденное на равных, без недоверия и осуждения, как это обычно принято, но и без наивности ребенка, готового уверовать в мир чудес без всяких на то оснований.

Я бы так много поведал, стольким поразил вас, дайте мне лишь шанс проявить себя! Позвольте стать вашим другом и проводником в непознанном краю, ибо я вижу в вас огромнейший потенциал, мисс Монтгомери. Никому прежде я не изъявлял подобной просьбы, никого ранее не убеждал в истинности своих умений. Но вам, милая Элоиза, я готов открыть все тайны. Дайте только знать, что я стучусь в нужную дверь.

Ваш преданный друг (смею надеяться), Жан Дюпре.»

Тон этого письма можно было бы счесть несколько фамильярным, но, вопреки здравому смыслу, послание мсье Дюпре разожгло во мне любопытство. Впервые кто-то так отчаянно добивался моего расположения, и было бы ложью сказать, что мне это не льстило. Против этой лести даже не было желания бороться, и в ответном письме я попросила:

«Я соглашусь довериться вам, если только получу подробнейший рассказ, как судьба сделала вас спиритом. Кем был первый увиденный вами призрак?

Ваша милая Элоиза.»

Припечатав полюбившееся обращение Жана, я, разумеется, рассчитывала вызвать на его лице улыбку, от которой рядом с уголками губ проявлялись ямки. Возможно, коварная затея увенчалась успехом, потому как к следующему дню я получила ответ, богато начиненный объемными деталями:

«Милая мисс Монтгомери!

Смею заметить, есть в вас некоторая истинно женская хваткость: вы определенно знаете, как взять в оборот джентльмена и сделать его рабом своих желаний. Никому иному я бы не позволил просить меня вывернуть душу наизнанку, но вам готов не только открыть ее, но и рассмотреть под увеличительным стеклом. Возможно, хоть так вы удостоверитесь, что во мне нет того изъяна, который вы тщитесь отыскать.

Как девушки-прелестницы рассказывают в интимных беседах о первых возлюбленных, я расскажу о первом призраке, увиденном мной много лет назад. Им был старый Алонсо, сосед, живший этажом ниже и скончавшийся от остановки сердца. Мне тогда минуло восемь: как любой ребенок, я был юн, легковерен и открыт для всего нового. Вероятно, духи чувствуют таких людей и движутся им навстречу, как к распахнутому окошку в мир, который был для них навеки потерян.

Покойный Алонсо не напугал меня, если вы о том подумали, отнюдь! Я был смелым малым и первую встречу снес достойно, можете мною гордиться. Мы лишь переглянулись с ним, помолчали в тишине, а затем он коснулся моего плеча — я ничего в тот момент не почувствовал — и истаял в воздухе, как и не было его.

С тем прикосновением я словно стал магнитом, на который неупокоенные души слетались под гнетом силы притяжения. Они тревожили мои сны, портили свидания, мешали учебе, а в последствии — работе. В каждую мысль они вторгались и изрывали ее в клочья; духи просили меня, умоляли, угрожали до конца дней терзать вашего покорного слугу, если не дождутся помощи. Честнее будет сказать, что они не оставили мне иного выбора, и я согласился стать их проводником, голосом мертвых в мире живых.

Непомерными усилиями учебу я все же окончил, но практику в адвокатской конторе пришлось бросить. Чтобы не прозябать в нищете, я вынужден был проводить сеансы и просить скромную плату за свои услуги — никакая другая работа в те дни не была мне доступна, ведь духи досаждали мне без продыху (уж они-то никогда не знают усталости). Со временем плата возросла, как и моя известность в узких кругах. Некоторые люди так нуждались в разговорах с ушедшими безвозвратно, что готовы были осыпать меня деньгами с головы до пят, только бы услышать любимых в последний раз или разрешить вопросы, их тяготившие.

А вот вы совсем другая, мисс Монтгомери. Вы разительно отличаетесь ото всех, с кем мне доводилось встречаться волею провидения. Когда я увидел вас на том сеансе, то сразу ощутил: вы не верите. Ни во что в той комнате вы не верили: ни в искренность помыслов гостей, ни в вычурность их нарядов, ни в мой дар, даже в корешках книг на полках вы углядели несоответствие заявленному образу известного французского спирита... Я знаю, милая Элоиза, я все знаю, и не смейте отпираться — я не виню вас в том. Напротив, благодарю! За несколько лет изнуряющего труда я видел людей самых разных, и большинство из них мною восторгались, хотя, заверяю, эго мое от рукоплесканий нисколько не разрослось (может, самую малость). Для кого-то я был диковинкой, экзотическим фруктом, который обязательно надлежит надкусить, распробовать меня на вкус... Кому-то же я нужен был лишь как сосуд, вобравший в себя сонм чужих голосов. Были и те, кто искал моей любви, которую я попросту не умею дарить. Мне кажется, я не способен к яркому чувству, потому что раздарил себя без остатка им — моим мертвым. Лишь им, бестелесным духам, я принадлежу всецело, и оттого мое сердце глухо ко всему, в чем бьется жилка жизни.

Но для вас я был никем. Пустышкой, фигляром, на которого вам даже и глядеть не интересно. Если бы не досточтимая подруга, то и ноги бы вашей не оказалось на пороге моего обиталища, не правда ли? Вы сидели со столь отстраненным, замерзшим лицом... От вас разило бесчувствием и холодным расчетом, верой в рациональное зерно, о которое в пух и прах разобьется фальшивое спиритическое действо.

Мистер Барлоу, репортер, несомненно, думал о том же самом, но и от него вы выгодно отличались: покуда газетчик видел во мне еще одну ступеньку к разоблачительной славе, вы же не хотели от меня ничего. Не нужны вам были выслуга и нажива, как для мистера Барлоу, не хотели вы упиться зрелищем, как мисс Пэтчетт. Но и гнева миссис Брокенбро вы не питали. Более всего, мисс Монтгомери, вы походили на немого наблюдателя, безучастного и преданного своей твердолобой вере.

Ни в коем разе не хочу обидеть вашего достоинства, нет-нет! Наоборот, ваша устремленность меня и привлекла: вы преданы своим убеждениям столь же истово, как я своему непростому ремеслу. Вы, милая Элоиза, оказались магнитом ничуть не хуже, чем я сам, только вот приманили вы, к счастью, не полчище неупокоенных душ, а только безобидного спирита, готового упасть вам в ноги, чтобы развеять сомнения и открыть новые грани бытия.

Сам никак не возьму в толк, почему вдруг мне это стало так необходимо. Вероятнее всего, мне захотелось знать, что есть в этом мире человек, понимающий и разделяющий тяжеловесность моего бремени. А кому как не вам, дагеротиписту, увидеть и запечатлеть тот раскол, внутри которого мы оказались? Никто прежде не сталкивался с мертвыми лично, потому и являлись за помощью ко мне, но с вами все иначе. И вы и я живем внутри тонкой трещины, застряв между мирами.

Надеюсь, я достаточно подробно разложил себя на части и достаточно широко распахнул перед вами все то, что обыкновенно прячу под жилеткой. Теперь вы видите меня настоящего, нагого и беззащитного перед изучающим холодным взором.

Но мне не страшно предстать таким, ведь я вам верю. Буду молить небеса, чтобы и ваше сердце отринуло все предрассудки.

Ваш преданный друг и соратник, Жан Дюпре.»

Прочтя этот опус за завтраком, впиваясь в чернильные строки под стук зачастившего в наши края дождя, я готова была заплакать. И не от того, как вдохновенно Жан рассказывал о потере беззаботной юности, вовсе нет.

Меня огорчила его выборочная слепота. При всей зоркости, с которой он так точно описал мой портрет, Жан упустил все же нечто важное, но не оформленное пока в правильную мысль, чтобы я смогла наречь ее каким-нибудь кружевным словечком. Мсье Дюпре, по всей видимости, полагал, что интересен мне, лишь как препарирующему зоологу интересны внутренности вскрытого лягушачьего брюшка.

Конечно, Жан взаправду был любопытен: мне так сильно хотелось заглянуть внутрь загадочного спирита, покопаться в недрах его души, что я беззастенчиво вызвала того на рукописные откровения; вытащила из него, точно из шляпы фокусника, все припрятанные секреты. Но этого мне было мало. Этим я не могла насытиться.

Жан смотрел глубоко и внимательно, но не смог разглядеть за внешней стеной холодности и неприступности способности к чувству — а я, несомненно, была к нему способна.

Задетая поверхностностью его суждений о своей персоне, я поднялась в комнату и тут же взялась за перо. Острый кончик его скрипел и царапал бумагу, будто наказывая за чужие обидные слова.

«Мсье Дюпре,

Ваши откровения, вне всякого сомнения, очень ценны и дороги мне, однако после прочтения письма я не могу отделаться от ощущения, будто вы меня оклеветали. Верю, что вы не имели целью обидеть или упрекнуть, и все же...

Мне хочется показать, что вы сильно заблуждаетесь на мой счет, но в одном вы правы: мне действительно стоит на время забыть о предрассудках, чтобы понять, что же случилось с бедной кузиной.

Прошу, приезжайте завтра к полудню в Харвуд-холл. Я приму вас и сделаю все, что сочтете нужным.

Ради Мэри-Энн я готова на все.

Ваша, в меру обиженная, Элоиза.»

Вот так, заблаговременно ненавидя себя за излишнюю смелость, я пригласила его в Харвуд-холл. Последствия сего безрассудства меня не пугали, пока я тешила себя надеждами доказать мсье Дюпре, что безусловно не нахожу себя настолько черствой и закрытой к голосу из бездны. Если уж она решила заговорить со мной, то я отыщу способ настроить связь, и пускай уважаемый спирит поможет мне с наладкой.

Или же он того и добивался?..

Как бы там ни было, Жан принял приглашение и прибыл в поместье к назначенному времени. Нам повезло: дядя Франклин в этот день решил навестить фабрику в Лондоне и отбыл с первыми жаворонками, а тетя не покидала своей спальни после завтрака. Надеясь, что никто не помешает нам поговорить, я велела Хэтчеру встретить мсье Дюпре и провести его в гостиную. Притти я велела подать чай, а после не беспокоить нас, и та тут же отправилась на кухню. Когда на столе появились две чашки и пухлый горячий чайник, служанка вышла, предоставив нас друг другу.

Вопреки моим чаяниям, спирит угрюмо молчал и тихо отпивал из чашки. Было ли ему стыдно или некомфортно после своих душевных излияний, я не знала: лицо его казалось непроницаемым, а дыхание ровным, почти неслышным.

Наконец я не вытерпела и воскликнула:

— Мсье Дюпре, прошу, скажите же хоть что-нибудь! Вы так старательно упрашивали меня дать вам слово, призывали к доверию, а теперь, когда я перед вами и ожидаю помощи, вы странным образом отмалчиваетесь…

— Простите, мисс Монтгомери, я просто удивлен... Должен признаться, находиться здесь несколько неловко, словно бы я осквернил поместье одним своим присутствием. Но ради вас я готов рискнуть репутацией, и вы это видите. Что еще я могу сделать, чтобы развеять скепсис?

Я отпила из чашки и ответила:

— Не могу не признать, что вы одаренный рассказчик, мсье Дюпре. В письме вам почти удалось уговорить меня, да только несколько вопросов упорно не дают моему разуму успокоиться.

— Тогда задайте их, негоже изводить себя неизвестностью, — ответил медиум, подкрепив слова экспрессивным жестом руки.

— Скажите же, если дух так сильно жаждет быть услышанным, почему же Мэри-Энн просто не встанет сейчас прямо напротив нас и не облегчит нам задачу?

— Манифестациям[1] крайне трудно проявляться в материальном мире, а когда тому мешает человеческое неверие, то задача становится и подавно невыполнимой, — терпеливо отвечал Дюпре, посвящая меня в тонкости и премудрости спиритизма. — Духи приходят, чтобы заявить, что они не только существовали когда-то, они существуют и сейчас, и хотят кричать об этом живым, чтобы те не смели забывать о них. Но достучаться сквозь преграду скептицизма и безразличия весьма непросто, мисс Элоиза.

— Хотите сказать, в этом моя вина? — спросила я с укором. — Что я мешаю Мэри-Энн заговорить с нами?

— Мне вы ничуть не мешаете, милая Элоиза, — тепло отозвался Дюпре, и краешки его губ чуть приподнялись. — Однако вы, как заядлый материалист, конечно же, будете мучиться и страдать от попыток покойной кузины преодолеть заслонку междумирья, а она их не оставит, могу заверить.

— И что же вы предлагаете мне делать?

— Просто расслабьтесь, мисс Монтгомери, и доверьтесь опытному проводнику. Вы ведь знаете, что я не предам вашего доверия, верно?

Что-то в его медоточивом голосе вынуждало меня ответить твердое «да», но нутро воспротивилось из присущего мне упрямства, и я промолчала, побоявшись показать, сколь убедителен он был, и тем самым отдать ему власть над собой. Не дожидаясь, пока спирит попросит вещь кузины, чтобы в очередной раз обменять ее на беседу с другой стороной, я молча протянула ему заколку из бирюзы, что отыскалась в комоде Мэри-Энн накануне.

Дюпре без лишних проволочек принял мой дар, словно ждал этого, и привычным образом накрыл заколку ладонями. Все, что должно было происходить далее, я уже видела раньше, и потому не особенно рьяно следила за медиумом, позволив потоку мыслей унести меня по течению. Да и Жан выглядел вполне спокойным, а не измученным, как с ним прежде случалось, и не вызывал моего беспокойства.

— Я не вижу ее, — почти прошептал француз, нахмурившись. — Но как будто слышу ее шаги... Как если бы она была в этой комнате, совсем рядом с нами.

Я жадно вслушалась в тихую жизнь вещей в гостиной Харвуд-холла, однако же не раздалось ни шороха. Ничья поступь не слышалась мне, ничье присутствие не холодило кожу... Впору было усомниться в словах мсье Дюпре и пожурить за нагнетание страха, если бы позади нас не послышался жутковатый скрип. Мы обернулись к источнику звука — к окнам — и увидели, как на запотевшем стекле невидимая рука выводила буквы.

Как ужаленная, я вскочила с места и подлетела к окну, где обнаружила короткую надпись: «Мои письма».

Голос позади заставил меня вздрогнуть:

— Что, Господь милостивый, здесь творится?

***

От возмущенного оклика миссис Брокенбро я подпрыгнула на месте. Сердце заколотилось как заячье, а кровь стыдливо прилила к лицу, когда я, чтобы скрыть следы нашего таинства, заслонила собою окно. Вернее, то послание, которое невидимая рука оставила на запотевшем стекле.

Тетушка Аделина требовательно выжидала ответа, но ни я, ни Жан не могли проронить и слова. Миссис Брокенбро не знала о визите медиума, и видеть сейчас его в собственном доме было для нее подобно удару под дых. Ярость исказила черты вполне миловидного, хоть и изборожденного морщинами лица, синие льдистые глаза метали молнии.

— Тетушка, прошу меня извинить…

— Что этот мошенник делает в моем доме? — поспешила она перебить меня, не дав попытки оправдаться.

Жан, привыкший к самым разным проявлениям недоверия и насмешек, вел себя невозмутимо и ничем не выдал смятенных чувств, если вообще их испытывал. Я же, боясь шелохнуться и сдвинуться с места, предприняла вторую попытку объяснить присутствие спирита в Харвуд-холле.

— Жан приехал к нам… — начала я издалека, на ходу сочиняя сказку для разъяренной хозяйки дома. — Он лишь хотел…

Мсье Дюпре перехватил мой беспомощный взгляд и, как истинный джентльмен, пришел на выручку:

— Принести извинения, миссис Брокенбро. Я просил прощения у вас и мисс Элоизы за свое… неподобающее поведение в тот злополучный вечер, который, полагаю, для каждого из нас теперь имеет неприятный привкус.

— Привкус обмана, вы хотели сказать? — съехидничала женщина и недоверчиво покосилась на спирита. — О да, мсье Дюпре, тот вечер до сих пор возвращается ко мне мигренями.

— Мне бесконечно жаль, миссис. — Лицо Жана вдруг сделалось до того убедительно жалостливым, что даже я, знающая все исподнее ситуации, поверила в искренность его раскаяния. — Что я могу сделать для вас, чтобы загладить свою вину?

Аделина Брокенбро долго пытала его молчанием, попутно проделывая дыру во лбу несчастного своим взглядом коршуна. Наконец, она как-то устало повела рукой и ответила:

— Мне ничего от вас не нужно, мсье. Достаточно и того, что вы осознали свою ошибку и признались в совершенном обмане. Думаю, ушлые газетчики сделают за меня всю грязную работу и разблаговестят о ваших штучках на весь Лондон, так что вам воздастся за сие прегрешение.

Жан понурил голову так, словно бы ее слова задели его за живое. Черные кудри его красиво упали на лоб, закрыли чуть смеющиеся глаза, чтобы миссис не углядела мастерского притворства.

— Вы очень великодушны, миссис Брокенбро, — проронил он виновато. — На большее я и не смел надеяться.

— И правильно, — согласилась с ним тетушка. Уходя из комнаты, она с пренебрежением попросила: — Прошу, не задерживайтесь в моем доме, не забывайте, что вы здесь нежеланный гость, несмотря на все мое великодушие.

— Конечно, миссис, как вам будет угодно.

С тем тетушка Аделина оставила нас, с явным расчетом, что мсье Дюпре стремглав помчится к дверям и упорхнет так же незаметно, как явился сюда. Впрочем, миссис не пожелала лично проследить за этим, что было нам на руку: мы могли избавиться от следов нашего ритуала и обсудить все, что предстало нашим глазам.

Я обернулась к окну, намереваясь стереть жуткую надпись, но та уже исчезла, не оставив на стекле ни следа. На всякий случай я протерла его рукавом и задернула одну штору. Облегченно выдохнув, я села за стол и оперлась о него локтем. Жан тихонько присел рядом и вполголоса сказал:

— Вам непременно нужно остаться дома в одиночестве и обыскать комнаты, особенно личные покои Мэри-Энн.

— Мистер Брокенбро сейчас больше отсутствует, чем присутствует, но вот тетушка Аделина в последнее время не покидает Харвуд-холла, — огорченно посетовала я Жану. — Застать поместье без ее надзора — большая удача, но крайне редкая.

— В таком случае, вам следует выманить ее, куда угодно! — В словах спирита звучала настоящая заинтересованность. Или же он не успел выйти из роли, и мне это только казалось? — Готов ручаться, вы найдете что-то, о чем сообщила нам Мэри-Энн.

Медиум, конечно, был прав: чтобы докопаться до правды, мне придется пойти вразрез с приличиями и даже собственной совестью, но в то же время … Я с легким подозрением посмотрела на Жана, чем-то напомнив себе тетушку.

— Почему вам так это важно, мсье Дюпре? Почему вы так настаиваете, чтобы я дозналась правды?

— Прошу, зовите меня просто Жан. — Краешки его губ раздвинулись, образуя очаровательную улыбку. — Поймите, если я не помогу вам разобраться, то Мэри-Энн будет являться мне снова и снова, пока не сведет с ума. Неужели вам угодно, чтобы ваш покорный слуга потерял разум?

Конечно, ничего подобного мне не хотелось, и он прекрасно был о том осведомлен. Едва ли я могла скрыть влечение, которое источали мои глаза, мое дыхание, все мое существо, изголодавшееся по чьему-то вниманию. Все, чего мне хотелось в эту секунду — коснуться его губ своими и попробовать их вкус. Интересно, догадывался ли он о моих тайных желаниях? Мог ли прочесть их так же ясно, как, по его словам, видел духов? Но вспомнив о недавних откровениях Дюпре, я поняла, что, в отличие от потустороннего мира, к моим потаенным чувствам он все же слеп.

— Нет, Жан, ваш трезвый рассудок еще пригодится и мне и вам, — ответила я, с сожалением отпуская набухшее в груди жаркое чувство. — Значит, вами руководит лишь холодный расчет?

— Я бы хотел ответить «нет», но мною действительно движет желание избавиться от сей ноши, ибо ее вес непомерно тяжел — мне ее не вынести. Но вместе с тем мне хочется помочь вам приоткрыть завесу и заглянуть за нее в поисках правды. Думается мне, мы преследуем одну и ту же цель и посему должны доверять друг другу, как считаете? Кроме того, как я уже писал вам, мне жизненно необходим человек, кто бы увидел изнанку мира так же кристально чисто, как я сам.

Жан пристально смотрел мне в глаза, словно хотел, чтобы я увидела его честные намерения. Но, будучи свидетелем его перевоплощений, я никак не могла отделаться от ощущения, что меня водят за нос. Я боялась довериться кому бы то ни было, уж особенно медиуму — мне должно держать ухо востро, ведь таких дурнушек, вроде меня, обдурить стремится каждый третий.

— Что ж, я сделаю вид, что поверила вам, а вы сейчас сделаете вид, что целиком и полностью раскаялись за свое поведение и с виноватым видом покинете Харвуд-холл. — Я говорила это с ярко выделенной насмешкой, и Жан понимающе усмехнулся, поддерживая мой фарс. — Следом я высокомерно захлопну за вами дверь, выражая высшую степень оскорбления этим визитом, а вы, — здесь я понизила голос до шепота, — будете ждать от меня письма.

Жан кивнул, и с этого момента мы стали заговорщиками, двумя пауками, плетущими мудреную сеть, в которую хотели поймать нечто, неведомое нам самим. Вместе мы встали и прошли к входным дверям. Там Жан учтиво поцеловал мою руку, нарочито медленно, словно очень не хотел отпускать ее, что я сочла самой обыкновенной лестью.

— Я буду ждать новостей, милая Элоиза. Надеюсь, ваше новое послание принесет облегчение нам обоим.

Он вышел, закрыв за собой дверь, и оставил в холле аромат лилий. Мне кажется, так мог бы пахнуть загробный мир: не землей, не гнилью разложения, а горьковато-приторными лилиями. Тот мир, за чертой, теперь имел отчетливый запах Жана Дюпре.

***

Поиски, на которые были брошены все мои силы и возможности, начались отнюдь не воодушевляюще: в какой бы уголок стола кузины я ни сунулась, всюду натыкалась на удивительную пустоту, будто кто-то вычистил все ящики: ни писем от Генри, которыми, я знала, они регулярно обменивались, ни от меня, присланных из Парижа. Лишь пара поздравительных открыток завалилась за стол, как если бы кто-то нечаянно смахнул их локтем. Смахнув паутину, я вытащила их и изучила обороты: всего лишь поздравления, приуроченные к шестнадцатилетию Мэри-Энн, от родни из Эссекса. Ничего необычного. Затем я встала на стул, поочередно приподняла багеты картин над камином, до которых могла дотянуться, заглянула в подрамник, но и там не обнаружила тайника.

Улучив минуту, когда Притти возилась с обедом, а тетушка отдыхала у себя, я тенью прошмыгнула в кабинет дяди Франклина. Но и здесь, среди книг и внушительной коллекции виски и портвейна из разных уголков страны, глазу не бросилось ни одной весомой детали. Потоптавшись в кабинете и надышавшись воздухом, пропитанным крепким табачным дымом, я ушла ни с чем.

Осталась только комната тети Аделины, куда попасть оказалось труднее всего.

Вопреки моим беспрестанным предложениям прогуляться, миссис Брокенбро засела в доме, как в пещере. Она обернула себя скорбью, будто домашним халатом, а на поблекшие, безрадостные глаза опустила шоры, которыми могла укрыться от мира, оказавшегося к ней столь немилосердным.

Это мешало моим планам и отсрочивало поиск истины, которая маячила передо мной дразнящим огоньком. Огонек этот покусывал мои тянущиеся пальцы, опалял беспорядочные мысли и нестерпимо зудел под кожей. Каждые несколько бесконечно длящихся часов я наведывалась в покои тетушки и, насколько хватало моей фантазии, пыталась выманить ее из дома, но она прочно приросла к своей постели, видимо, решив стать частью домашних интерьеров, ведь у мебели не заболит разбитое сердце.

Как бы ни было мне горько видеть страдания, я не оставляла попыток ее расшевелить, невольно представляя, как ворошу тлеющие угли в камине. Совсем выбившись из сил и потеряв присущее мне ангельское терпение, я уселась за стол в комнате Мэри-Энн и написала письмо для Иззи. В этом доме, где остановилось время, необходима была искра неуемной жизни, и, если она в ком и бурлила вовсю, так это в мисс Пэтчетт.

Ответа я ожидала как на иголках, побаиваясь, что после оказии в доме спирита Иззи не захочет почтить Харвуд-холл своим вниманием. Однако же к девяти вечера Притти все же принесла заветную записку, в которой Иззи с живостью откликнулась на завтрашнее приглашение на чай.

Она пожаловала утром, когда тетушка Аделина поднялась и успела привести себя в порядок. Я не сообщала ей о гостях, но знала, что появление мисс Пэтчетт непременно взбодрит ее, пускай и не в самом приятном ключе. И оказалась права: миссис тут же спустилась в гостиную в чайном платье и, прикусывая ванильной булочкой, пытала Иззи расспросами.

— И все же, Изабель, я не могу не спросить: в какой дыре вы отыскали этого шарлатана, этого беспринципного фокусника Дюпре?

Иззи невозмутимо отпила из фарфоровой чашки. Плутовская улыбка расчертила ее кукольное напудренное личико.

— Я своих источников не раскрываю, — ответила она туманно. — Но репутация у него наичистейшая, а у шарлатанов такой не бывает. Разве вы не ощутили его силу, сидя с ним за одним столом? Не услышали, сколько чужих голосов раздирали его тело и сотрясали комнату?

Лоб миссис Брокенбро покрылся испариной. Мне показалось, что в глазах тетушки проскользнул страх.

— Мороз по коже, вот что я ощутила, находясь рядом с ним, — недружелюбно ответствовала женщина. — Этот тип вызывает у меня омерзение. А ведь совсем недавно он заявился к нам домой!

— Что вы говорите? — округлила глаза Иззи и сделала еще глоток.

Прикрывшись благовидным предлогом, я извинилась перед дамами и ненадолго оставила их, предоставив разговору течь в своем русле. Я прямо-таки ощущала злобный взгляд Иззи, брошенный мне в спину за то, что я бросила ее наедине с разъяренной львицей, и мне правда было стыдно за свое коварство.

Но миссис Брокенбро не предоставила мне выбора.

Прежде всего я осмотрела коридор второго этажа, нет ли где Притти или Хэтчера, не заметят ли они моего вторжения в покои хозяйки, и, удостоверившись, что за мной не следят, бесшумно отворила дверь.

Воздух внутри был кислым и затхлым. Миссис почти не выходила и не давала Притти прибраться, из-за чего по углам комками свалялась пыль, а на книжных полках пауки успели свить тонкие кружева паутин. Все больше опочивальня хозяйки напоминала склеп, в котором тетушка собственноручно себя захоронила.

Первым делом руки мои вскрыли каждый ящик письменного стола, обшарили все стопки с письмами, но ничего примечательного не попалось глазу. Среди посланий родственников, близких и далеких, друзей семьи, часть имен которых даже была мне знакома, я не нашла ничего сколько-нибудь подозрительного, и двинулась к шкафу. Аккуратно поднимая и осматривая вещи, я ощупывала одежду, — не вшила ли она чего в рукава? — но и там было пусто.

Роняя вздох разочарования, я осмотрела корешки книг, что хранились в комнате миссис. Вдумчивые романы, эссеистика и философские труды мыслителей древности совершенно точно принадлежали не ей и служили лишь декорацией ее придуманной для гостей начитанности, красивой оберткой абсолютно пустой коробочки. Ни разу не читанные томики тоскливо пылились на длинных рядах полок и хранили знания, бесполезные для наглухо закрытого ума.

Задумавшись о своем, я взяла экземпляр Овидия, больше из привычки прикасаться к книгам, чем из искреннего желания отыскать что-то в ней, и вдруг услышала, как что-то шлепнулось о пол в стороне от меня. Я испугалась, захлопнула книгу и повернула голову на звук.

Одна из книг выпала с полки и упала наземь, помяв веер раскрывшихся страниц. Я присела и подобрала ее, разворачивая к себе обложкой. «Мельмот Скиталец», тысяча семьсот восемьдесят второго года издания… Но что это там внутри?

Заметив краешек конверта, я потянула за него и извлекла из-под обложки два письма, которые, возможно, и искала. Два письма, подписанное рукой и именем Мэри-Энн и адресованное некоему Ирвингу. Сердце мое забилось от неясного чувства тревоги и предвосхищения бури, а пальцы, существовавшие будто отдельно от меня, сами достали письмо из конверта. Я поднесла его к глазам и сразу же узнала заостренный почерк дражайшей кузины.

«Милый Ирвинг!

Не огорчайся, что весточки мои стали столь редки и бессодержательны — матушка, точно ястреб, вьется надо мной и не спускает внимательных глаз с каждого конверта, что я вручаю Притти, поэтому передавать их тебе втайне становится все труднее и опаснее. Но мои чувства…»

Снаружи послышался какой-то звук, и я застыла как вкопанная, готовясь стать пойманной на месте преступления. Четкие дробные шаги шустрой Притти прогремели за дверью, но она, слава Господу, прошла мимо. Я тихо выдохнула и продолжила чтение:

«… мои чувства неизменны, они разгораются ярким пламенем день ото дня, и мне все сложнее удерживать их внутри себя. Я чувствую, словно сгораю, как спичка, я тлею изнутри, оттого что не могу заявить всем о своей любви, доподлинной и желанной.

Генри зачастил с посещением Харвуд-холла, и я порядком от него устала. Снова и снова я вынуждена натягивать на лицо блаженную улыбку, изображать радость от предстоящей помолвки, но в мыслях мне хочется вопить от горя. Отец заикнулся, что свадьбу готовят по ранней осени, пока не стало слишком холодно, но я не оставляю надежд умаслить его отложить церемонию до конца весны, а там и вовсе свести их затею на нет. Как жаль, что я не могу, подобно Порции Шекспира, отсеять недостойных с помощью ларцов! Уж ты бы, знаю, непременно сделал верный выбор и нашел в ларце мой портрет.[2]

Ох, Ирвинг, я считаю дни и ночи до нашей скорой встречи. Боюсь, нам придется придумать новый весомый повод для законных свиданий, поскольку моими портретами скоро можно будет завесить целую комнату…

Навеки твоя, Мэри-Энн.

P.S: надеюсь, что это письмо доберется к тебе без помех и не предстанет чужим глазам».

В груди вдруг стало тесно и жарко. Мне не хватало воздуха, я едва не теряла сознание от звенящего и давящего напряжения в черепной коробке.

Выходит, у Мэри-Энн был тайный любовник?

Несмотря на исполненный надежды постскриптум, письмо кузины все же перехватили. Значит, тетушка прознала про сердечное увлечение дочери?

Клубок, лихо сплетенный из тайн, раскручивался и вел меня к катастрофе, конец которой оказался на поверку не таким простым и, судя по всему, сулил массу неприятных открытий.

Решив не испытывать судьбу, я отложила чтение второго письма на поздний час и спрятала их под корсет. Я покинула комнату так же тихо, как вошла в нее, и вернулась в гостиную, чтобы долгое отсутствие не вызвало ненужных вопросов. Но когда я спустилась, оказалось, беседа дам уже закончилась, — интересно, кто вышел из нее победителем? — и мисс Пэтчетт собиралась уходить.

— О, так скоро покидаете нас? — Я застала ее у дверей, уже в теплой накидке и сложенным длинным зонтом. — Я так надеялась украсть несколько ваших минут…

Вдвоем мы вышли наружу. Только отойдя на приличное расстояние от поместья, я вытащила прочитанное письмо из-под корсета и дала прочесть Изабель.

— Я нашла его в покоях миссис Брокенбро, — сказала я, заламывая пальцы от нервного возбуждения. — Полагаю, они так и не дошли до адресата. Вам известно что-нибудь о мистере Хоуторне?

Мисс Пэтчетт бегло водила глазами по строчкам и хмурила хорошенькое личико.

— Не думала, что между ними вспыхнула такая страсть, — воскликнула Иззи и вернула мне конверт. — Помню, в нескольких записках, которые мне приносила Притти, она упоминала некоего господина, который «завладел ее сердцем», но я и понятия не имела, что речь о ее художнике! Мне казалось, она писала о Генри…

— Художнике?..

Я вспомнила об упомянутых Мэри-Энн портретах, и перед взором мысленно всплыли картины из ее комнаты.

Иззи взяла меня под руку, и вместе мы прошлись до развилки.

— Долгое время в Харвуд-холл ходил местный художник, Ирвинг Хоуторн, — поведала она полушепотом, будто опасаясь, что кто-то мог подслушать нас из кустов, но там копошились только дрозды и мыши. — Он писал портрет за портретом, а Мэри-Энн в нем души не чаяла. Говорила, каким неземным талантом тот наделен, и что она готова увесить его творениями весь особняк… Я еще смеялась над ней, считала, что они спускают деньги на ветер. Полагала, так Мэри-Энн вообразила себя музой и таким способом тешила свое самолюбие, ведь она обладала той красотой, которую так любят воспевать эти смазливые художники… Я и завидовала ей, и вместе с тем не понимала этого увлечения. Но чтобы влюбиться… О нет, ни за что бы я не подумала, что она влюблена в Ирвинга.

— По-вашему, он недостойный человек?

— Отнюдь, когда она познакомила нас, он показался мне приятным и обходительным, — вспоминала мисс Пэтчетт, уставившись вдаль. — И все же… Все же он был бедняком. До визитов в поместье за ним не водились деньги, и мне думалось, что он поет дифирамбы Мэри-Энн только чтобы поживиться за счет ее семьи и приобрести имя в светском обществе — этим и правда частенько грешат начинающие художники, тут вы, надеюсь, со мною согласитесь.

Я поддерживающе кивнула.

— Как вы понимаете, союз их не просто смешон, он невозможен со всех сторон! — Иззи издала звук, похожий на крик сороки. — Представить только — девушка ее сословия и нищий художник! Неудивительно, что маменька перехватила ее письмо. Мистер и миссис Брокенбро ни за что не допустили бы такого прецедента. Что сказали бы люди?

Общественное порицание имело довлеющую силу над простыми смертными, это я хорошо знала по себе. Каждое колкое слово оставляло в душе неизгладимый след, а что социум мог сотворить с дорогой кузиной, которая мгновенно подверглась бы остракизму, узнай кто о ее любовных воздыханиях? Осуждения не приемлет лишь Господь, но и тот вознесся на небеса, оставив нас разбираться с мирскими проблемами своими силами.

За разговором я не заметила, как мы дошли до развилки. Иззи отстранилась и сочувственно посмотрела на меня.

— Мне жаль, что Мэри-Энн ушла так рано, не познав настоящей любви. Генри мог сделать ее воистину счастливой, он хороший человек.

— Откуда вам знать, что их с Ирвингом любовь не была настоящей?

Мой вопрос поставил мисс Пэтчетт в тупик. Не сразу, но я сообразила, сколь грубо он мог прозвучать, но извиняться не стала — осуждать кузину посмертно мне претило.

— Что ж, теперь поздно гадать, как бы сложилась судьба бедняжки, — подытожила Иззи, проигнорировав мое суждение. — Спасибо, что пригласили на чаепитие, дорогая Элоиза, — она коснулась моей щеки губами, и мне показалось, что меня задели тонкие крылышки бабочки, — мы с миссис Брокенбро достигли единодушия и примирились с обидами, посему забудем все прошлые неурядицы! Надеюсь, и вы к нам однажды заглянете? Маменька с папенькой будут рады повидать вас.

— С нетерпением буду ждать приглашения, Иззи.

Отсыпав мне горсть приторных любезностей, мисс Пэтчетт зашагала в сторону своего поместья, а я залезла пальцами под корсет и извлекла второй конверт. Тощая фигурка Изабель удалялась и вскоре растаяла в осеннем тумане, а я вкушала второе письмо с жадностью, голодная до новых таинств.

Но когда я добралась до последних строчек, все внутри меня заледенело. Ноги подкосились, и я едва удержала себя стоймя — ухватилась за ветки ближайшего дерева, пока в глазах вихрились разноцветные круги.

«Милый Ирвинг!

Я долго не могла написать это письмо, потому что не знала, да и сейчас не знаю, как сообщить тебе эту новость. Когда ты прочтешь послание, то возненавидишь меня, и тогда я утоплюсь, даю слово, ибо не вынесу, если ты меня отвергнешь.

Наши встречи дали горькие плоды. Матушка с отцом еще ничего не знают, и я постараюсь как можно дольше держать это втайне. По крайней мере, до того момента, как получу твое ответное письмо, но дальше это станет заметно всем.

Ирвинг, я ношу твоего ребенка.

Навеки твоя, Мэри-Энн».

[1] Так в кругах спиритуалистов принято называть физическое проявление призрака.

[2]Порция — героиня пьесы Уильяма Шекспира «Венецианский купец». В ней Порция встречает претендентов на свое сердце и предлагает им выбрать один из трех ларцов, в котором может быть спрятан ее портрет, а то есть — возможность взять ее в жены.

Часть III

Когда я предвосхитила неприятные открытия, то и подумать не смела, какие невообразимые масштабы они примут.

Все глубже и глубже я падала на дно, куда меня увлекала за собою тень кузины. Она манила меня, разбрасывая хлебные крошки, а я послушно собирала их, раскрывая ее постыдные тайны, и не могла поверить, во что оказалась втянута против воли.

Конечно же, я не могла допытывать тетушку Аделину, но вполне могла обойтись и предательницей-Притти, которая наверняка сама же и отдала письма хозяйке.

Улучив вечером момент, я поймала ее на кухне. Мистер и миссис Брокенбро уже спали в своих покоях, и никто не мог помешать мне расспросить служанку.

Притти оттирала кастрюли и не заметила моего прихода, отчего испуганно подпрыгнула, когда я сказала ей:

— Притти, мне нужно с тобой поговорить.

Она перестала скрести посуду, вытерла руки о батистовый передник и с беспокойством взглянула на меня.

— Я в чем-то провинилась, мисс?

Большие зеленые глаза служанки расширились от страха, а пальцы нервно теребили ткань.

— Это я и хочу понять, — сказала я и протянула ей письма. Только мельком взглянув на них, девушка сразу же зажмурилась, точно ожидая удара — будто я всерьез могла ее ударить! — Эти письма тебе знакомы, верно? Это ты отдала их миссис Брокенбро?

Притти тут же разревелась и мне пришлось усадить ее на табурет возле мойки.

— Я не хотела, мисс Элоиза, видит Господь, не хотела! — Она громко шмыгала носом и вытирала мокрые следы со щек. — Я изначально не хотела ввязываться в эту авантюру, будто чувствовала, что ничем хорошим оно закончиться не может… Но Мэри-Энн так просила меня, почти умоляла! Разве могла я ей отказать? Ей никто не мог отказать, мисс Монтгомери, вы же знаете…

И я действительно знала. Мэри-Энн обладала уникальным, почти магическим даром влиять на людей. Одним своим переливистым смехом она обретала власть над собеседником, после чего он оказывался навеки в плену ее природных чар.

— Она просила передавать записки и письма мистеру Хоуторну, художнику-портретисту, что захаживал к нам на протяжении многих месяцев. Я ни одного письма не читала, готова поклясться перед ликом Господа, вот вам крест! — Притти осенила себя крестным знамением. — Я только передавала их, кому сказано, и все…

— Ты знаешь адрес, где живет мистер Хоуторн?

— Нет, мисс Элоиза, Мэри-Энн не сообщала мне, полагаю, она и сама того не знала. Он всегда приходил за ними сам — ждал за садом, что под ее окнами, и там я, когда стемнеет, передавала ему послания. А потом он уходил, Бог его знает, куда.

— Как же тогда письма оказались у ее матери?

— Однажды мистер Хоуторн не явился вовремя. Я прождала его больше часа, задрогла вся, была уже почти ночь… Миссис Брокенбро обыскалась меня и застукала на улице. Так она и нашла первое письмо… Я пыталась его спрятать, отвела руки за спину, но ее не обманешь, вы знаете хозяйку. Она вырвала у меня конверт, а когда прочла содержимое — побледнела вся, как полотно… После того случая она едва не выставила меня вон, но затем отчего-то передумала. Она попросила, чтобы я передавала письма ей, кому бы те ни предназначались. И все, которые мисс Мэри-Энн подписывала его именем, миссис Брокенбро забирала, другие же сначала прочитывала, а затем возвращала мне, разрешая их отправить.

Описанное Притти было очень похоже на тетушку. Мистер Брокенбро не привык проявлять большого участия в любовных делах дочери, зато у матери она находилась под строгим надзором, лишенная всяческой свободы мнения и, тем паче, сердечных предпочтений.

— Простите, мисс Монтгомери, я и не думала, что такая беда случится! Уж не знаю, что там говорилось в письмах, но я не желала зла юной мисс, я любила ее… Но хозяйка решила взять все под свой контроль, и я ничего не могла с этим поделать. Если бы я рассказала мисс Мэри-Энн о нашем договоре, меня тут же вышвырнули из Харвуд-холла без пособия и рекомендаций. А мне попросту некуда пойти!..

Винить Притти в предательском союзе, заключенном за спиной несчастной кузины, было бы жестоко. Кто она? Всего лишь пешка, задействованная на шахматном поле, инструмент, играющий под общий аккомпанемент трагической симфонии.

Слезы так и лились из Притти бурным ручьем, и мне даже стало жаль бедняжку. Ей теперь вовеки не отмыть свою совесть от ненароком содеянного зла, и это будет грызть ее до гробовой доски. Я подошла к служанке, обняла ее, поглаживая по спине и приговаривая, что верю ей и ни в чем не виню.

— Пожалуйста, не говорите ничего хозяйке! — воскликнула она и вцепилась пальцами в юбку моего платья. Оленьи глаза с мольбой взирали на меня снизу вверх. — Не выдавайте меня ей, я этого не вынесу…

— Не бойся, Притти, — я погладила ее по голове, — я ей ничего не скажу.

«Это будет наш маленький секрет», — подумала я и с горечью осознала, что секретов стало слишком много. Одни шкатулки с замочком вскрывались, другие – защелкивались, и одну их них я заперла сама.

Когда я вернулась в комнату Мэри-Энн, там было совсем темно и холодно, как в могиле. Заплаканную Притти я отправила спать, потому камин пришлось растапливать самой, чтобы хоть немного отогреться и не бродить во мраке на ощупь. Закинув поленьев на съедение огню, расшвыряла уголья, и вскоре комната наполнилась теплом очага.

Я зажгла на полках свечи и уселась в кресле, чтобы прочесть найденные письма еще и еще раз, пока строчки не осядут в моей голове, пока не выцеплю из слов покойной кузины каких-нибудь ключей-подсказок, чтобы распутать этот гордиев узел.

И тогда на меня обрушился шепот. Шелест чужих слов, словно ветер, кружил надо мной, впивался в кожу, вгрызался в мысли.

Она взывала ко мне. Она хотела говорить со мной, но из-за боли, терзающей голову, я не могла разобрать ни слова, и все сливалось в неразборчивый ропот.

— Мэри-Энн, прошу, оставь меня… Мне больно, прекрати!

Шепот усиливался, и я испугалась, что он придавит меня, как каменная плита. Я отшвырнула письма на постель, обхватила пульсирующие виски ладонями, пальцами закрывала уши, не давая загробному гласу проникать в мой разум.

— Хватит, — молила я, — хватит!

Так же, как началось, все мгновенно прекратилось. Потусторонний голос разжал свои тиски и отпустил меня.

Но вместо него появился скрежет, доносящийся от зеркала на стене. Как будто чьи-то когти водили по стеклу, оставляя на нем колючие трещинки.

Я взяла подсвечник, взглянула на зеркальную гладь и застыла, забыв, как дышать.

На поверхности зеркала невидимая рука процарапывала одно-единственное слово:

«Яд».

***

Проснувшись поутру, я решила, что мне был сон, дурной кошмар, и только! Зеркальная гладь осталась нетронутой — надпись исчезла.

Неужели ее новая весточка из-за черты привиделась мне? Но я помнила тот звук, ужасный скрежет, леденящий душу, помнила фигурные борозды на стекле, из которых сложилось ее послание! Или то был очередной плод моего воспаленного сознания, поскольку я медленно, но верно теряла рассудок?

Смерть Мэри-Энн действительно порождала множество вопросов, и если в ней замешан яд, то с чьей руки кузину постигла столь страшная гибель? В самоубийство я отказывалась верить, но могла ли запретная, насильно разорванная любовная связь сподвигнуть ее на такой отчаянный шаг?..

Никто из живых не мог дать мне ответа. Возможно, смогут рассказать мертвые?

Одевшись в платье для прогулок и запахнув на груди шерстяной плащ, я отправилась прямиком на кладбище, где лежала Мэри-Энн. Сейчас я как никогда нуждалась в ее подсказках, но, будто на зло, она не желала больше являться, не хотела забраться мне в голову и сообщить нечто важное. Вероятно, я обидела ее вчера, попросив оставить меня в покое, и теперь жалела о сказанном. Голос ее совсем затих, растворился в безвременье, и я вознамерилась вернуть его, разбудить ее заблудший дух, чтобы завершить начатое, какой бы боли мне то ни стоило.

Скрюченные вязы встретили меня аркой тянущихся к земле ветвей, а осенний ветер насвистывал заунывную песнь; он взметывал палые листья и кружил их в танце. Могилы и замшелые надгробия взирали на меня серыми лицами, нашептывали забытые имена покоящихся глубоко под землей, и я невольно ощущала их немое осуждение за то, что все еще брожу поверху и дышу самой жизнью, пока их тела разлагаются и истлевают.

Спящий ангел на надгробии кузины был сырым после дождя. Капли слезами стекали по каменному лицу, придавая ему живости и человечной печали. Я прикоснулась к ангелу, собирая ладонью дождевую воду, провела подушечками пальцев по выпуклым перьям на сложенных крыльях. И только обойдя надгробие кругом увидела, что позади него, опершись спиной о камень, спал человек. Лик его был безмятежен, как у надгробного ангела, а на щеках подсыхали, кажется, настоящие слезы.

— Мистер, что вы здесь делаете?

Голос мой разбудил его и заставил встрепенуться. Он сдавленно охнул, поправил съехавший на бок цилиндр и вскочил на ноги.

— Простите, мисс, я не думал… Я только присел, но сон неожиданно сморил меня.

Его полинялое пальто пестрело мокрыми пятнами, снизу к его полам прилипли жухлые листья, и он стыдливо стряхнул их. Когда мужчина поднял лицо, я вдруг почувствовала, что знаю его, хотя никогда прежде не встречала.

— Вы Ирвинг, верно? Ирвинг Хоуторн, художник, что рисовал Мэри-Энн?

Мне подумалось, что никого иного я не могла встретить на ее могиле, разве что безутешных родителей или Генри. Но незнакомца, напротив, мой вопрос застал врасплох: он покачнулся, будто пьяный, вытаращил на меня свои темные омуты глаз, растерянный и напуганный нежданной встречей.

— Я Элоиза Монтгомери, ее кузина. Мне хотелось бы задать вам пару вопросов…

— Простите, мисс, я лучше пойду.

— Погодите же, куда вы? — воскликнула я, смотря, как он широким шагом отдаляется от меня, точно от чумной.

Обида поднялась во мне вихрем, и я рванула следом между кривыми рядами могил. Мистер Хоуторн услышал шаги позади себя и ускорил темп, чуть ли не убегая от моего преследования.

— Ну постойте же…

Гневный выкрик оборвался, когда я споткнулась о корень вяза и полетела со всего размаху в грязь. Я растянулась на земле и гневно кричала ему вдогонку:

— Я все знаю про вас с Мэри-Энн! Она ждала от вас ребенка!..

Последние слова вынудили его остановиться и обомлеть. Ирвинг Хоуторн резко повернул ко мне голову и даже с такого расстояния я увидела, как изумление озарило его худое лицо.

— Не прикидывайтесь, что не знаете, мистер Хоуторн! Это вы отравили Мэри-Энн, чтобы избавиться от позорного пятна?

— Что вы такое несете? — запротестовал он, возвращаясь ко мне. — Я бы никогда, ни за что... Богом клянусь, что ничего не знал о ребенке ровно до сего дня! Господь милостивый...

Он протянул мне руку и помог подняться. Мы немного постояли в гробовом молчании. Губы художника подрагивали, в глазах его выступили слезы. Я видела, насколько он был потрясен новостью, и чувствовала сердцем, что в словах его нет фальши. Но если же не мистер Хоуторн, то кто?

— Я любил Мэри-Энн так, как никогда и никого не любил, — признался Ирвинг, — и знаю, что она любила меня. Долгое время мы обменивались письмами и виделись украдкой. Сами понимаете, при моем положении я мог появиться в доме у Брокенбро только в качестве ее портретиста, чем и активно пользовался при случае. Я на все был готов, лишь бы хоть краем глаза увидеть Мэри-Энн, и рисовал ее портреты, вновь и вновь заверяя мистера и миссис Брокенбро, как прекрасна их дочь и как она достойна миллиона таких портретов, что вы могли видеть в ее покоях. А Мэри-Энн не возражала: она с особым рвением позировала и упрашивала отца заказать еще парочку ее портретов, один из которых, к слову, после отправили ее названному жениху, мистеру Эджуорту.

Пока я рисовал ее, мы часами молчали, боясь обронить хоть слово в присутствии ее родных и прислуги. Я безмолвно любовался ее красотой и переносил на холст, мазок за мазком выражая все свои чувства. Слова тогда и не были нужны: искра сама проскочила меж нами и разожгла сердца.

Мы быстро поняли, что обоюдно влюблены. Я бессчетное количество раз говорил, что ей не ровня, и вдвоем нам вместе не быть — этого бы никогда не допустили ее родители. Кто такой Ирвинг Хоуторн, когда на горизонте важно вышагивает благородный и богатый Генри Эджуорт? Вот он бы стал ей видной партией, но уж никак не я, нищий художник. Да только Мэри-Энн все отмахивалась, не желая и слушать об этом. Она совсем потеряла голову. Да что там, мы оба потеряли.

Мы втайне виделись в саду, когда было тепло, катались верхом, когда становилось прохладнее, а кусты, скрывавшие нас, осыпа́лись. Но так не могло продолжаться вечность. Я обязан был просить ее руки, невзирая на разное положение, хоть и был заранее готов, что меня вышвырнут за порог, не успею я о подобном и заикнуться... Но я не успел.

Какое-то время мы с ней не виделись. Это было накануне смерти Мэри-Энн. Примерно две недели она не отвечала на мои письма и не выходила в сад, хотя незадолго до того она писала, что твердо намерена расстроить свадьбу с Генри. Много часов подряд я ждал ее на нашем месте, приходил каждый день, лелея в сердце надежду, что хотя бы сегодня смогу ее увидеть. Но Мэри-Энн все не приходила, и даже ее служанка, Притти, перестала носить мне письма. А через несколько дней спустя я получил известие о ее кончине. Весь мир для меня с того момента прекратил существование.

Я дослушала его рассказ, но не могла выдавить из себя ни звука.

— Теперь-то я понимаю, почему она не приходила, — продолжил мистер Хоуторн и схватился за голову. — Она носила моего ребенка под сердцем и не знала, что делать. Бедняжка Мэри-Энн... Если бы она только сказала мне!..

— И что тогда? — спросила я с вызовом, недоверчиво покалывая его своим взглядом. — Неужто вы бы взяли ее в жены, тем самым опозорив ее семью?

— Куда позорнее было бы принести в подоле невесть от кого и остаться незамужней, — возразил Ирвинг, и спорить с ним не имело смысла. — Но ради ее благополучия я бы пошел на все. И, уверен, мы были бы счастливы. Но, помилуйте, мисс Монтгомери, — обратился он ко мне, — кому же тогда могло взбрести в голову отравить ее? Не могла же она сама убить себя, отчаявшись?

Я помотала головой. Нет, на кузину это было совершенно не похоже. Полная жизни, Мэри-Энн всегда лучилась энергией. Она любила жить, не в пример всем нам, и сама бы ни за что не наложила на себя руки, я все тверже убеждалась в этом. Кто-то определенно помог приблизить ее кончину, но кто?

— Я обещаю, что обязательно это выясню.

***

Девятый дом в сквере Бедфорд успел стать для меня особенным местом. Здесь мой мир расширялся и начинялся невообразимыми деталями, а предвзятость и предубежденность оборачивались пылью.

Мсье Дюпре ожидал меня в гостиной с книгой в руках: накануне я отправила ему письмо, в котором сообщила о последних своих находках, после чего сама изъявила желание приехать и разобраться, что к чему, поставить точку в неоконченной трагедии.

Когда я вошла, то первым делом чуть не споткнулась о чемоданы — они стояли горкой рядом со входной дверью. Стеллаж, ранее заставленный философскими трактатами, опустел. Что-то во мне неприятно екнуло в предвосхищении еще одного печального известия.

— Вы уезжаете?

Полагаю, лицо мое выдавало растерянность и искреннее огорчение, потому что Жан сразу же посмотрел на меня с сочувствием.

— Да, милая Элоиза, я скоро уеду. Сразу, как помогу вам добраться до истины, я вернусь в Париж.

Каждое его слово иголками впилось мне в грудь. Сложно было представить, что эта новость так сильно ранит меня.

— Вы расстроены?

«Я просто разбита», — хотелось выкрикнуть мне, но сил хватило только на то, чтобы присесть в кресло у стола.

— Признаться, не ожидала, что вы так скоро нас покинете, — сдержанно ответила я, опустив взор себе в ноги. Меньше всего мне хотелось выдать чувство надвигающейся потери, ведь мы были и остаемся друг другу чужими. — Простите за бестактность, но… Могу я справиться, что же так зовет вас домой?

Жан захлопнул книгу и обворожительно улыбнулся.

— Ну что вы, мисс Монтгомери, как я могу счесть бестактным ваш интерес к своей персоне? — У глаз его пролегли морщинки, нисколько не портившие аккуратного лица. — Однако же скрывать от вас я ничего не намерен: лондонское общество меня отвергает, и я вижу это в каждой новой газетной сводке. Местный светский круг выплюнул меня, как только основательно обглодал и насытился, а значит, искать мне здесь больше нечего. C’est la vie[1].

— Но как же так, мне казалось, что вы возымели успех в определенных кругах, разве нет?

В ответ Жан прошелся до кофейного столика, взял газету и вернулся, протягивая мне еще свежий номер «British Spiritual Telegraph».

— Полагаю, миссис Брокенбро приложила к этому свою благородную руку, как ни прискорбно, — сказал он, чуть посмеиваясь. — Судя по всему, она тесно подружилась с тем газетчиком, мистером Барлоу, коего вы имели честью увидеть на нашем первом сеансе. Иначе я не могу объяснить любопытные детали, проскальзывающие в его свежей колонке, о которых могли знать лишь мы втроем: вы, я и досточтимая миссис Брокенбро.

Ничего не разумея, я встряхнула газету и отыскала упомянутую колонку. Впрочем, это не потребовало больших усилий, ведь крупный заголовок так и кричал, привлекая внимание читателя:

«Спирит-подхалим теряет достоинство»

Имя Жана Дюпре совсем недавно прогремело на всю столицу и не сходило с уст горожан. Его таинственный образ манил и дразнил лондонцев, многие салоны возжелали видеть его в своих стенах и осыпали золотом с ног до головы.

Но слава мсье Дюпре продержалась недолго: после серии неудачных сеансов, уважаемый медиум почтил своим визитом дом известной лондонской фамилии (которую я, разумеется, сохраню в тайне, уважая анонимность своего источника), чтобы принести глубочайшие извинения в творимых им антихристианских бесчинствах, а также признаться в фальсификации спиритических сеансов, за которые, смею заметить, получал умопомрачительные гонорары.

Лондонская публика не приемлет обмана и с замершим дыханием будет ожидать возвращения мсье Дюпре на родину, где, не сомневаюсь, французская светская клика будет воспевать сей талант. А мсье Дюпре взаправду им обладает: так мастерски водить клиентов за нос еще нужно поучиться…»

Я бессильно уронила руки с газетой на колени.

— Вранье, — кратко выплюнула я, разобидевшись на ехидный пасквиль мистера Барлоу, как если бы он предназначался мне самой. — Вранье до последнего слова.

— Об этом, похоже, известно лишь нам, мисс. Но мне важно, что вы на моей стороне, я ценю ваше доверие, Элоиза. Так мои нескончаемые страдания от общения с мертвецами окупаются с лихвой.

— Мне так жаль, — сочувственно сказала я, откладывая газету на стол. — Это все я виновата. Не стоило приводить вас туда, тетушка Аделина, похоже, так сильно разозлилась, что решила подпортить вам репутацию.

Жан иронично усмехнулся, и у краешков губ проступили ямочки.

— Я могу ее понять, и вы постарайтесь, — рассудительно ответил он. — Уверяю, это далеко не первый случай, когда мое имя втаптывают в грязь. Я привык извозиться в ней дочерна, чтобы затем очиститься добрыми делами. Надеюсь, помогая вам, я смогу хотя бы для вас остаться в незапятнанном виде, запомниться таким, каким вы сейчас меня знаете, а не тем фокусником, каким меня рисуют в лондонских газетах.

— Знаете, Жан, а ведь когда мы впервые встретились, я тоже приняла вас за шарлатана.

— Смею надеяться, что так, — загадочно ответил он, чем вызвал мое недоумение.

— Почему же?

— Если бы вы без излишних раздумий поверили каждому моему слову и действию, я счел бы вас недалекой простушкой, — честно признался Жан, и я не удержалась от смеха. — Как вы могли понять еще из моих писем, более всего я уважаю тех, чей пытливый ум не сразу открывается мне, а пропускает все через фильтр скепсиса.

Щеки мои тут же залились предательским румянцем. Он смущал меня своей откровенностью, и в то же время разжигал внутри нечто, чего я все еще по привычке избегала, боясь обжечься.

— В таком случае, давайте поскорее покончим с последней тайной, чтобы мы оба, наконец, стали свободны и могли принадлежать себе, а не умершим.

— Боюсь, Элоиза, я всегда буду принадлежать им, как бы сильно порой ни хотел убежать от своего предназначения, — грустно отозвался Жан, смотря куда-то сквозь меня. — Но вас освободить я могу и считаю своим долгом. Вы принесли вещь покойной?

Я кивнула и достала из ридикюля полупустой флакон ее французских духов. Жан взял пузырек и жестом пригласил меня пройти по коридору вглубь его временного жилища.

— Еще до вашего прихода я подготовил комнату, так что не пугайтесь, я не всегда живу в таких инсталляциях.

По центру пустующей комнаты, куда он меня привел, были расставлены пять зеркал на подножках, направленных внутрь круга.

— Зачем нам столько зеркал? На прошлых сеансах вы их не использовали…

— И потому нам всегда что-то мешало, — пояснил медиум. — Духи очень капризны, а форма их неустойчива в нашем мире. Потому необходимо поймать дух Мэри-Энн, помочь ему задержаться среди живых, и зеркала как раз помогут нам в этом.

— Ловушка для призрака?

— Нечто вроде того.

Мы прошли в зеркальный круг и заняли стулья. Жан разместил флакон между нами, поставив его на пол, после чего положил руки поверх колен, сомкнул веки и воззвал:

— Явись нам, Мэри-Энн, расскажи, что тебя гложет. Явись и сбрось оковы, удерживающие тебя на смертной земле…

Поначалу тишина была нерушимой, но немного времени спустя что-то изменилось в комнате: будто сам воздух наэлектризовался, из-за чего на затылке и шее волосы встали дыбом. Могильный холод взбирался по ногам кверху; коченели пальцы, дрожали колени, но я отважно не поддавалась панике.

В отличие от Жана, мои глаза были открыты. Я наблюдала за всем, что творилось вокруг, и увидела промельк бледной фигуры в одном из зеркал. Беспокойный дух Мэри-Энн переходил из одного зеркала в другое против часовой стрелки и исподлобья глядел на меня. От этого взора кровь стыла в жилах.

— Открой нам правду, Мэри-Энн! — просил Жан Дюпре. Пальцы его скребли заледеневшие колени. — Поведай же, что случилось с тобой в тот злополучный день?

Девушка продолжала нарезать круги вокруг нас, как акула в море кружит вокруг жертвы, перед тем как наброситься и растерзать ее в клочья. От кузины, бродящей по зазеркалью, веяло затаенной злобой: она распространялась по комнате удушливыми миазмами, заполоняла собою каждый уголок.

— Что убило тебя? — воззвал Дюпре уже громче. — Или следует спросить «кто»?

Последний вопрос разрушил последнюю грань между призраком, пойманным в зеркальную ловушку, и нашей безопасностью. Мэри-Энн замерла в одном из зеркал напротив меня, окинула нас печальным взором, а затем истошно закричала, и от крика ее стекла лопнули и полетели в нас грудой острых осколков.

Мы чудом успели прикрыть свои лица. Мелкие осколки впились мне в ладони — на порезах проступила кровь. Призрачный вопль стих.

Пока я стряхивала с волос серебряные осколки, Жан нахмурился, а после зашипел от боли, скалясь и кряхтя.

— Что с вами, мсье Дюпре?

Я с беспокойством бросилась к нему. Медиум выставил вперед трясущуюся ладонь, на которой из кровоточащих шрамов проявлялось одно слово:

«Мама».

Как только смысл написанного дошел до меня, я рухнула без чувств.

***

«Элоиза!»

Его голос пробивался будто сквозь толщу льда.

«Элоиза, придите в себя!»

Но самообладание в тот миг покинуло меня. Прошло несколько мучительно долгих часов, а я все еще не могу, не смею прийти в себя.

Жан кое-как привел меня в чувство, и я вылетела из его квартиры быстрее пули. Ни его расспросы, ни увещевания не смогли удержать меня более ни минуты в той страшной квартире, где мне открылась столь непостижимая правда. Кеб, ожидающий снаружи, заботливо принял меня и отвез в Харвуд-холл, порог которого, впрочем, стал мне до тошноты противен.

Когда Хэтчер впустил меня, я вихрем пролетела мимо него, наверняка озадачив и растревожив ничего не ведающего дворецкого. Только достигнув своей комнаты, я прильнула к двери с внутренней стороны и съехала по ней на пол, рыдая и хватаясь за собранные под затылком волосы.

Чернила ночи растворились, и небо окрасилось первыми лучами зари, а я все так и сидела на полу, сминая ткань юбки. Казалось, я впала в беспамятство: не наблюдала часов, не слышала биения своего сердца. В тот самый миг я виделась себе мертвее прекрасной кузины, что взирала на меня с портрета на стене. Все чувства внутри осыпались пеплом, оставив после себя лишь пустоту, в которую я падала, падала…

Очнулась я только когда заслышала за дверью шаги проснувшейся прислуги. Притти тихонько постучала ко мне, просясь внутрь, чтобы помочь собраться к завтраку, но у меня не было сил ни ответить ей, ни открыть. Служанка постояла недолго в ожидании, а затем ушла ни с чем, посчитав, видимо, что я решила поспать подольше.

Ох, Притти… Сон теперь вернется ко мне не скоро.

Насилу собравшись с мужеством, я заставила себя подняться, вытащила спрятанные конверты из-за письменного стола и проследовала в гостиную, где уже подавали овсянку и чай с булочками.

Мистер и миссис Брокенбро сидели чуть поодаль друг от друга, а место между ними было заготовлено для меня. Дядя оторвался от утренней газеты и удивленно оглядел меня, напомнив, что я так и не сняла вчерашнего парадного платья.

— Дорогая, у тебя все благополучно? Ты кажешься очень усталой. Ты, случаем, не приболела?

Неизвестно, что они могли подумать, но мне то было безразлично. С невозмутимым видом я села между супругами, но аппетита при виде пищи не испытала. Вкус к жизни был утрачен, на время или навсегда — я не знала.

Пальцами я обняла маленькую чашку и согрела занемевшие руки. Сделала глоток, чтобы прочистить горло от хрипоты, а затем разорвала тишину лезвием своего стального голоса:

— Нет, у меня не все благополучно. — Супруги Брокенбро встревоженно смотрели на меня и ждали разъяснений.

Я не заставила ждать их слишком долго и бросила на стол найденные письма. Тетушка так и побелела, как привидение, рот ее беззвучно то открывался, то закрывался, точно у рыбы.

— Что это? — спросил дядя и потянулся было к конвертам, как вдруг тетушка опередила его и потянулась к письмам, чтобы перехватить их.

Она все поняла. И непременно захотела бы избавиться от улик, если бы я не оказалась проворнее: схватила лежащий рядом нож для масла и воткнула его со всей силы в стол, припечатав злосчастные письма и чудом не проткнув тетушке руку. Синие глаза ее расширились от ужаса, брови всползли на лоб в приступе негодования.

— Что ты творишь, безумица?! — завопила она, беспомощно отдергивая руку и откидываясь на спинку стула. — Где ты взяла их?

Притти испуганно вскрикнула и прикрыла рот рукой, не зная, куда деваться и как вернуть былую семейную благодать. Дядя отбросил газету и подал возмущенный глас:

— Что, во имя Господа, здесь происходит? Элоиза, объяснись немедленно, что это за немыслимые выходки?..

Их ярость нисколько не трогала меня. После того, что сотворила родная мать со своим ребенком, ничто не могло ранить сильнее.

Я взглянула на тетю из-под нахмуренных бровей, пытаясь как можно емче облечь роящиеся мысли в слова, хотя более всего мне хотелось ударить ее или что-нибудь разбить.

— Боюсь, не мне нужно объясниться, не так ли, тетушка?

Челюсть ее задрожала, а глаза заволокло пеленой слез. Нет, тетя Аделина, вам не провести меня.

— Не смей, — прорычала она сквозь зубы, не сводя с меня глаз. — Не смей говорить при нем.

— Аделина, о чем ты толкуешь?

Бедный дядя Франклин растерянно переводил взгляд с меня на жену и все силился понять причину творящегося безумия. Да, мистер Брокенбро, скоро вы все узнаете…

— Он имеет право знать о том, как на самом деле умерла Мэри-Энн.

Мистер Брокенбро вытаращился на меня, словно это я убила его дочь. Но не успел он издать и звука, как его жена взвыла зверем и опустила лицо в ладони.

— Аделина, что за вопли? Да объясните же, наконец, в чем дело!

Но готовы ли вы к такому удару, мистер Брокенбро? Потому что я не была готова.

— Вы все поймете, если прочтете эти письма. — Я кивнула на пронзенные ножом конверты. Дядя вытащил нож и настороженно взял их. — А пока вы читаете, пускай тетушка прольет свет на чудовищное деяние, которое она так надеялась скрывать в тени и дальше.

— Не тебе судить меня, Элоиза! — разъярилась заплаканная тетя Аделина. — Не стоило совать свой нос, куда не след! Зачем я только пригласила тебя… Впустила в свой дом…

— Мое любопытство здесь ни при чем, — возразила я твердо. — Мэри-Энн сама рассказала мне.

— Что ты такое несешь? — Миссис Брокенбро щурилась и кривила тонкие красные губы. — Моя дочь мертва!

Притти взвизгнула и выбежала из гостиной, не выдержав разгорающегося скандала. Или же вес жестокой правды оказался непосилен для ее хрупких плеч?

— Все так, — согласилась я, — но даже смерть не помешала ей достучаться до меня и передать, что вы с нею сотворили. И с ее ребенком.

— Господи помилуй… — причитал дядя, вероятно, добравшись до той части письма, которая так своевременно наслоилась на мои слова.

— Этот Дюпре окончательно извратил твой разум! Какой еще чуши он наговорил тебе при встречах? Это он настроил тебя против своей же семьи, родной крови?

— Она ждала ребенка… — бормотал дядя с потерянным видом. — Ждала ребенка…

— И Дюпре не виноват, — помотала я головой, сдерживая себя, чтобы не перейти на крик и не наброситься на тетушку, которая еще смела отпираться. — Это все вы. Вы отравили ее, чтобы избежать скандала. Как вы могли, тетя Аделина? Ведь она была вам дочерью…

— Хватит!

Женщина вскочила со стула, проворно вырвала письма из рук мужа и бросила их в камин. Огонь схватился за новое подношение и тотчас же поглотил его.

— Другие письма я давно сожгла, пора и эти предать забвению.

— Это ничего не изменит, — сказала я, наблюдая, как бумага тлеет в голодных языках пламени. — И уж точно не снимет с вас вины.

Тетушка стояла возле камина, повернутая ко мне спиной, и говорила охрипшим голосом:

— Я не травила ее, Элоиза. Вернее будет сказать, не планировала отправить ее на тот свет. Все, чего я хотела — так это избавиться от чертова ребенка!

Впервые за последние страшные часы что-то больно шевельнулось во мне, откликаясь на речи тетушки.

— Если бы не этот ребенок, ничего бы не произошло! Но Мэри-Энн понесла ублюдка от того нищенствующего художника, как бишь его там, я даже имени его не запомнила.

— Мистер Ирвинг Хоуторн, — вставила я глухо.

— Да, мистер Хоуторн, ну конечно. Он едва ли не год ходил к нам, как к себе домой, и мы ведь приняли его со всем радушием, а он оказался змеем-искусителем, осквернившим нашу дочь, нашу невинную Мэри-Энн… Когда я перехватила письма у Притти, то была вне себя от гнева и пригрозила дочери, что если хоть раз увижу мистера Хоуторна рядом с ней, узнаю про очередное письмо к нему, то запру ее в поместье, как в принцессу в башне, а свадьбу с Генри сыграю на следующий же день.

Как выяснилось, Мэри-Энн не вняла моим угрозам. Она была натурой страстной, пылкой, своенравной и упрямой… Бог знает как, но встречи их какое-то время продолжались за моей спиной, и случилось ужасное — она забеременела. Я перехватывала все ее письма, и узнала об этом только из них, но не подала вида, что раскрыла ее нечестивую тайну.

Она опозорила семью, весь наш род! Перво-наперво я подумала о Генри: быть может, поженить их поскорее и выдать чужого ребенка за его собственного? Однако срок Мэри-Энн был не настолько мал: ребенок родился бы слишком рано при обманном расчете. Допустить женитьбы с таким отрепьем, как Ирвинг, я не могла, отвести ее к врачу — тоже: полагаться на то, что такой прецедент не станет достоянием общественности было рискованно. Что еще мне оставалось делать?

Тогда-то я и обзавелась свинцовыми пилюлями. Я подмешивала их в чай Мэри-Энн, в ее завтраки, обеды и ужины, со страхом и нетерпением ожидая, когда же у нее произойдет выкидыш, который избавил бы всех от неминуемого скандала. Я действовала скрытно, потому как хотела, чтобы все произошло естественно, будто само собой.

Однако ребенок был столь же упрям, сколь и его бедовые родители: ни за что он не хотел покидать ее чрева, и все цеплялся за жизнь, которую они посмели ему даровать. Мэри-Энн иногда жаловалась на недомогания, но и только, и потому я увеличила дозу. Кроме того, тянуть было уже опасно — на большом сроке выкидыш мог навредить ей.

И вскоре ей действительно стало настолько дурно, что у нее открылось кровотечение. Я уложила ее в своей комнате и не впускала никого, даже Притти, намереваясь управиться своими силами. Я благодарила Господа за сей подарок, но вместе с тем и перепугалась за Мэри-Энн, а ей тем временем становилось все хуже и хуже. Врач не успел к нам добраться, и она скончалась в горячке…

Я вопила от горя, трясла ее, словно куклу, но грудь дочери больше не вздымалась. Осознав, что предстанет взору врача по приезде, я спохватилась и раздела бедняжку. Выбросила окровавленные простыни вместе с ее сорочкой, омыла ее тело и переодела в чистое, чтобы ничто не указывало на выкидыш.

Врач прибыл к вечеру, когда я уже успокоилась и взяла себя в руки. Он, разумеется, настоял на вскрытии, искренне изумившись, как девушка в расцвете лет без наследственных болезней могла ни с того ни с сего скончаться, но я запротестовала: нельзя было допустить, чтобы все узнали ее грязную, постыдную тайну! Ее позор я должна была унести с собой в могилу.

На следующий же день меня обуял страх, и я пригласила мистера Аддингтона. От кого-то я слышала, что покойников лучше зафиксировать на снимке, прежде чем закапывать в землю, чтобы их души были пойманы и не являлись во снах, мучая родственников, и потому решила не искушать судьбу и оградить себя от последствий. Мистер Аддингтон запечатлел для нас Мэри-Энн так, словно бы она еще жива, но ненадолго уснула… Глядя на тот снимок, я и сама готова была поверить в эту ложь…

Так все и случилось. Я желала смерти лишь непрошенному внуку, но невольно убила дочь. Мне… Мне бесконечно жаль, что я не смогла все сделать правильно.

Женщина вновь зашлась в рыданиях, но я не испытывала к ней сочувствия — только отвращение.

— Ваши сожаления, к несчастью, запоздали и не вернут нам Мэри-Энн. Но объясните же, зачем вы поехали к мсье Дюпре? Для чего было разыгрывать из себя невинность, выставлять напоказ поруганное достоинство фамилии?

— Ты, вероятно, сочтешь меня вконец суеверной, но я всерьез испугалась, что на сеансе что-то произойдет. Схоронив дочь, я еженощно видела ее в кошмарах. Мне стало боязно, что мсье Дюпре непреднамеренно докопается до правды, воззвав к духу Мэри-Энн, и явит всем мою тайну. Этого я не могла допустить никак. Если бы я не прервала его сеанс своим обмороком, одному Господу известно, что дочь рассказала бы его устами…

Актерскому таланту тетушки впору было аплодировать.

— И потому-то вы решили сгубить репутацию Жана, — дополнила я ее рассказ недостающими деталями. — Вытравить его из Лондона, не так ли?

— Мне необходимо было себя обезопасить, — блекло отозвалась Аделина. — Он, похоже, неплохой человек, но в его руках оказалась репутация моей семьи.

Дядя, который беззвучно сидел все это время в некоем оцепенении, вдруг захрипел и схватился за грудь.

— Элоиза… Сердце! Врача…

Я тут же встрепенулась и позвала Притти — велела ей бежать за ближайшим врачом, но сперва принести сердечную настойку, чтобы дядя не отдал Богу душу раньше времени.

В ожидании доктора мы бережно уложили дядю на софу в гостиной, забыв ненадолго о разговоре за завтраком. Но роковые признания отравили здешний воздух, он пропитался ими насквозь. Дышать было так трудно, что я вынужденно расстегнула пару пуговиц на воротнике домашнего платья. Миссис Брокенбро сидела подле мужа и все пыталась ухватить его руку, но даже в полубессознательном состоянии дядя вырывался из ее цепких пальцев. Соседство с убийцей никому не могло прийтись по душе, но мистеру Франклину, пожалуй, пришлось хуже всех, ведь он, в отличие от нас, был посмертно связан с нею браком.

Только к полудню доктор осчастливил нас своим визитом. Он помог привести дядю в чувство и отправить его в гостевые покои на первом этаже, чтобы там он смог отдохнуть и восстановиться. Я шепнула Хэтчеру, чтобы тот находился при дяде и не спускал с него глаз, а Притти попросила внимательно следить за пищей дядюшки, побоявшись, как бы охочая до крови тетушка и его не отправила к всевышнему, лишь бы замолчать свои секреты. Кто знает, до чего еще она способна пасть?

Удостоверившись, что дядюшка в покое и относительном здравии, я птицей взлетела наверх и ринулась собирать вещи. Быстро заполнив чемоданы скромными пожитками, я спустилась обратно, намереваясь добрести до особняка Пэтчеттов и отправиться в их экипаже до Лондона.

Однако тетя Аделина поджидала меня у двери, расхаживая туда-сюда, точно зверь в клетке. Она нервно заламывала пальцы, выплевывая каждое слово мне в лицо.

— Ты же понимаешь, что даже если проговоришься, никто тебе не поверит? — Голос тети дребезжал и надрывался, предвещая скорые слезы. Плаксивыми речами меня было не пронять, о нет! Я с усилием отодвинула ее от дверей, расчищая себе проход, но та не унималась: — Все письма сожжены, а значит, тебе нечем подкрепить свои догадки в полиции. Кто осудит мать, которая потеряла единственного ребенка?

Тетушка, как опытная паучиха, грамотно расставила сети, рассчитала все действия и их последствия. Уничтожив улики, она решительно отрезала меня от возможности добиться правосудия. Да только едва ли оно принесло бы облегчение хоть кому-то из нас.

— Я хотела лишь добра Мэри-Энн, слышишь? Желала ей лучшей участи!..

Она свято верила в свою непогрешимость даже сейчас, когда буквально потонула во грехе по шею. Но никакое возмездие с моей стороны не воротило бы прежних дней и не исправило ее ошибок. Жизнь имела свойство течь в едином направлении, бесповоротно, безвозвратно. Мать убила собственное дитя, прикрываясь своей добродетелью, и тем самым наказала саму себя.

Я уходила прочь без оглядки, без прощаний. Когда дверь за мною захлопнулась и скрыла истерические выкрики безутешной Аделины Брокенбро, я погрузилась в блаженную тишину.

Я уходила с мыслью, что никогда более сюда не вернусь.

***

В родной студии ничто не намекало на трагическую пьесу, участницей которой я невольно стала.

Подмастерье-Луи прекрасно справлялся с делами в мое отсутствие, чем избавил меня от головной боли. Пока я рассматривала позорное пятно своей семьи под лупой, Луи помогал моему детищу окрепнуть и обрести постоянных клиентов, и это грело мне душу. Хотя бы здесь все дышало любовью и постоянством, коего я была лишена последние недели.

Я охотно вернулась к работе: она прочищала мне разум и напоминала о моем месте в мире. И оно, к счастью, было здесь, за треногой с коробкой камеры, а не в том страшном поместье, о котором я усиленно хотела забыть.

Однако прежде, чем отпустить эту историю и продолжить вести тихую и мирную жизнь, мне необходимо было поделиться найденными ответами с тем, кто в этом отчаянно нуждался. Нет, ни словечка я не решилась озвучить при матери: что бы случилось с нею, узнай она, что ее родная сестра Аделина оказалась убийцей? Нет, такого удара я не могла ей нанести. Да и кто поверит мне, женщине без доказательств, руководствующейся лишь сказками о призраках, ищущих возмездия?

И потому я усадила себя за письменный стол, чтобы написать письмо Ирвингу Хоуторну.

Тяжелой рукой я излила на бумагу все, что глодало меня с самого момента отбытия из Харвуд-холла; писала обо всем без утайки, не пытаясь обелить тетушку Аделину или защитить ее репутацию. Объяснила со внутренним содроганием, что смерть Мэри-Энн — нелепая случайность, сотканная руками ее жесткосердной матери. Чем больше слов проступало на бумаге, тем легче мне становилось. Что мистер Хоуторн будет делать с этим письмом после — не волновало меня и не касалось. Возможно, судьба матери-убийцы в его руках, но станет ли он добиваться правосудия, не имея на руках ничего, кроме моего рассказа, я не знала. Да и был ли резон? Его возлюбленной, моей кузины торжеством справедливости было уже не возвратить в мир живых. Но подарить ее страждущей за чертой душе покой мне удалось. С того самого дня, когда все карты были выложены на стол, Мэри-Энн не мучила меня болями, не шептала на ухо заупокойные речи. Ее призрак исчез, хоть навеки и отпечатался в моей памяти.

Поставив точку, я выждала, пока чернила подсохнут, а затем сложила листы пополам и запечатала в конверте. Сургуч смолой стекал с медной ложечки и запирал тайну на замок до минуты, когда письмо окажется в руках адресата.

В дверь осторожно постучали. Ее открыл Луи и сообщил мне:

— Мадемуазель Элоиза, к вам пришел посетитель.

Я метнула взор к часам у стены — было слишком рано для следующей съемки.

— И кто же к нам пожаловал раньше времени?

— Он не представился, мадемуазель, сказал только, что приехал попрощаться.

С последних слов я сразу догадалась, кто ожидал меня внизу. Ощущая, как гулко заухало в груди, я передала конверт Луи, чтобы добежал до почты, а сама спустилась, чтобы увидеть своего почтенного гостя.

Жан бродил по студии в ожидании и рассматривал спланированные мною интерьеры. Я неслышно замерла в холле и смотрела, как он любовно дотрагивается до моей камеры, стоящей на треноге в боевой готовности; как озирается на стену, где висели дагеротипы — лучшие мои работы, убранные в узористые рамки.

— Хотите, я запечатлю вас?

Мсье Дюпре обернулся на мой голос. Под навощенными усами расцвела широкая улыбка.

— Если только правда этого хотите, милая Элоиза.

Я хотела, хотела много больше. Мне хотелось коснуться его изящных пальцев, взобраться до предплечий и дотронуться до чувственных губ, а затем прильнуть к ним и никогда более не отпускать… Но вместо воплощения вздорных грез я деловито поставила его, как обыкновенно ставлю других своих клиентов, проверила, на месте ли пластина, и сделала снимок, сохраняя стройную фигуру Жана с котелком на голове, в черном сюртуке и хитрым взглядом Казановы.

Я вынула пластину, отнесла ее на проявку Луи, который успел вернуться с почты. Жан прошел обратно в холл и, поведя рукой, сказал мне:

— У вас прекрасно это получается, мисс Элоиза. Вы прямо кудесница — творите волшебство, сохраняя для людей память.

— Спасибо, Жан, это дело моей жизни, — ответила я, зардевшись от похвалы. — Я рада, что вы заглянули в «Miroir Magique». Когда вы уезжаете?

— Кеб с вещами ожидает снаружи, — сказал он, и в голосе его проскочило созвучное моим мыслям огорчение. Так мало времени у нас осталось! — Пришлось заплатить извозчику в двойном объеме, чтобы снова увидеть вас.

— Надеюсь, оно того стоило, мсье Дюпре?

Француз заразительно рассмеялся.

— Не сомневайтесь.

— Мне безумно жаль, что ваше пребывание в Лондоне оказалось столь скоротечным и… малоприятным, — съежилась я под грузом общих воспоминаний, в прелестной череде которых затесались острые осколки. — Скажите, а вам жаль уезжать?

Веселость Жана уступила меланхолии.

— Partir, c’est mourir un peu.[2]— Его французский отзвучал в холле песнью. — Расставаться с теми, к кому тяготеет сердце, всегда подобно смерти. Вероятно, я больше не увижу вас, милая Элоиза, и потому часть меня зачерствеет и отомрет, но в памяти я буду хранить эту историю, что сплела нас.

Он так решительно представил, будто мы расстаемся навечно, что даже сам, похоже, испугался собственных слов, потому как следом обнадеживающе спросил:

— Или я могу надеяться увидеть вас в Париже?

— Возможно, когда-нибудь я навещу вас, — неоднозначно ответила я, боясь давать обещание. — Очень надеюсь застать вас там устоявшейся знаменитостью, которой вы не смогли стать здесь. Полагаю, мир духов велик ровно так же, как и мир здравствующих, а французские салоны столь же охочи до разговоров с усопшими и успели изрядно соскучиться по вас.

— Ох, Элоиза, они взаправду охочи, охочи до́ смерти!

Мы рассмеялись, даруя друг другу на прощание тепло, в котором оба нуждались. Жан взял мою руку и медленно, как делал это раньше, прикоснулся губами к ладони. На мгновение он задержал свой поцелуй, смежил веки и будто даже вдохнул напоследок тонкий запах моей кожи. Когда он оторвался и распрямился, я с силой подавила в себе вопли протеста. Как бы мне ни хотелось просить, чтобы он остался и разделил со мной эту странную, непредсказуемую, а порой и жестокую жизнь, я понимала, что не смею просить о подобной жертве. Жан попросту не мог остаться, не мог принадлежать мне всецело: он отдал себя во служение людям и был нужен многим, помимо меня, Элоизы Монтгомери. Но хотя бы на том дагеротипе, который я успела сотворить, он будет принадлежать только мне.

— Прощайте, милая Элоиза, — почти прошептал он с печалью в темных радужках.

— До свидания, Жан.

Он отпустил мою руку, и чувство духовного единения оставило меня. То, чего я столько лет старательно избегала, все же настигло меня, накинулось с яростью и обозначило свой приход ноющей болью. Я обрела его через страдание, и через страдание же теряла. Нет, отпускала, чтобы он спас как можно больше заблудших душ, потерявших покой по эту сторону.

Не оглядываясь, он отворил дверь и вышел. Дверной колоколец пронзил перезвоном тишину, воцарившуюся в студии, и умолк.

***

— Улыбочку!

Громкий хруст вспышки[3] ознаменовал запечатление момента. Технологии, на наше счастье, не стояли на месте, и вместо мучительно долгих минут мы прождали лишь пару-тройку, пока свет полностью впитается в заготовленную пластину, после чего я сделала еще два снимка, на выбор, и подала знак позирующим, что они наконец могут двигаться.

Выпрямленные спины клиентов тут же расслабились и изогнулись, лица разгладились, а неугомонные девочки лет семи и пяти принялись доставать друг друга и дергать за волосы, утратив привитое им воспитание. Серьезность — это для семейных портретов, как было принято в обществе, но я любила поймать иное выражение лица, более искреннее, отчего и настойчиво просила клиентов не пренебрегать легкой улыбкой и не чураться быть чуть живее, чем они привыкли казаться.

— Уверена, получилось достойно, мистер Грейсмит! — заверила я главу семейства. — Я вышлю вам снимки через пару дней посыльным, в счет оплаты.

Поблагодарив меня, семья Грейсмитов удалилась, звякнув напоследок дверным колокольцем, а я незамедлительно отправилась в проявочную.

Привычный полумрак поглотил меня. Поместив пластины на специальное крепление, я аккуратно окурила их поочередно ртутными парами и увидела, как на фотоснимках пятнами проступают живописующие картинки. Фрагменты соединялись друг с другом, образовывая цельный портрет или пейзаж; конвергенция йода, серебра и ртути дарила моментам вторую жизнь, отпечатывая на бумаге чьи-то лица. Маленькие зеркала памяти.

Я взяла первую проявленную пластину, выверенным движением закрепила получившееся изображение тиосульфитом натрия и затем вышла к свету. На одном из снимков была изображена семья из четырех человек: отец семейства Грейсмитов, его жена и двое их дочерей. Однако чуть в отдалении, в углу комнаты, стоял кто-то пятый. Бледная тень, лишь абрис детской фигурки.

Призрак.

Поняв, кто передо мною, я не удивилась; испуг не тронул моего закаленного сердца. Такие нечеткие белесые формы встречались мне на дагеротипах все чаще. Они прятались средь листвы; стояли между движущимися в потоке людьми на оживленной лондонской улице; обнимали родителей, братьев или сестер, оставшихся в мире живых. Духи полюбили показываться мне и не боялись проявляться на моих работах, а я больше не боялась их. Они стали естественной частью окружающего мира, который я столь страстно любила поймать в объектив своей камеры.

Я поднялась наверх в свою комнату, оставив студию ненадолго, и подошла к бюро. Открыв один из отсеков, я поместила туда свежую пластину, в довесок к остальным таким же, где мертвые стояли в одном ряду с живыми и не желали покидать их. А затем обернулась и бросила взгляд на два дагеротипа, оформленных в рамки, что стояли на письменном столе венцом творения.

С одного на меня смотрело смешливое лицо француза-медиума, а со второго — прозрачное лицо Мэри-Энн. Мой первый дух, засеребренный на пластине. Призрак, расколовший мой мир надвое.

31.08.1859 г.

[1] Такова жизнь (фр.)

[2] Уезжать — это немножко умирать (фр.)

[3]В середине XIX века «вспышкой» называли поджигаемый магниевый порошок, который использовали для дополнительного освещения. Это было довольно пожароопасно и непрактично в силу резкого запаха.