За моим плечом

Глава 1

Однажды я замечаю, что мой лучший друг всегда смотрит мимо меня. Пару дней я следил за Васьком и, наконец, не выдерживаю:

— Да что там такое?

Я резко оборачиваюсь назад. Кручу головой, пытаясь углядеть, на что Васёк смотрит. Кажется, я даже что-то замечаю. Мельтешение — вроде копошащихся на границе зрения мошек.

— Тебе это всё кажется, — говорит Васёк. Голос его делается таким… подчёркнуто спокойным и дружелюбным. Словно младшекласснику что-то втолковывает. А на лице застывает холодная улыбка. Словно маска — в прорезях глазниц которой виден Васёк настоящий. Испуганный, усталый и грустный.

Кажется, я уже стал мастером в распознавании таких взглядов. И таких масок. Наверное, я их всегда замечал. Просто… понимать не хотел. Отказывался видеть.

Люди стараются не смотреть на меня. Вернее — они смотрят, конечно. Только каждый раз их взгляд соскальзывает в сторону и словно примагничивается — к чему-то за моим плечом.

— Мне кажется… что? — переспрашиваю я.

— Ну это… — быстро-быстро взгляд Васька бегает с моего лица к чему-то за моим плечом и обратно. Лёд притворства трескается на мгновение. Я чувствую, как он крошится. Я вижу растерянность и смущение. Словно застал друга за чем-то постыдным. За чем-то, что он привык скрывать. Но потом — возвращается та холодная, улыбчивая маска. И этот страх в глубине его зрачков — он тоже на месте. Страх, к виду которого я, оказывается, тоже давно привык. — Ничего, — говорит, наконец, Васёк, — тебе кажется ничего.

А в классе стало совсем тихо. Замолкли все — словно выключилась обычная для перемены суета. Напряженные взгляды обращены в мою сторону. В мою, но мимо меня. Словно вокруг меня кто-то сплёл кокон. Такой вот кокон — из непроницаемой пустоты. Взгляды скользят по нему, огибая.

Стул с грохотом падает, когда я вскакиваю на ноги. Кручусь на месте волчком — но если и вижу что-то, то только это мельтешение, далеко-далеко на периферии зрения, если изо всех сил скосить глаза. Что-то вроде цветной метели на экране расстроенного телевизора.

Я кручусь — а они смотрят. На каждом лице — эта холодная, выцветшая улыбка. Привычная всем настолько, что, кажется, приросла уже. С их лиц словно стёрли всю живость. И ведь я как-то виноват в этом. Я — больше некому. Как же это злит…

— Да что там?! — кричу я. — Куда вы смотрите?!

— На тебя. Мы смотрим на тебя, — говорит Васёк всё тем же успокаивающим тоном. Он и правда пытается — секунду или две он смотрит мне прямо в глаза. — Саш… у тебя всё нормально? — Он снова смотрит за моё плечо. И смотрит так… неуверенно. Словно спрашивает у кого-то — а всё ли он делает правильно?

— Некультурно вот так пялиться на человека, — говорит Маша.

Я вижу, как она опускает голову — заглядывает в раскрытую тетрадь. Но тут же, не удержавшись, бросает испуганный взгляд куда-то рядом с моим ухом. Замечает, что я это заметил. Хмурится. И снова утыкается в тетрадку.

Неужели так было всегда?

Ребята отворачиваются. Делают вид, что заняты своими делами. И в этот момент я чувствую его — пристальный, очень внимательный взгляд. Жадный взгляд. Кто-то смотрит на меня. Кто-то смотрит мне в спину. Нет… это уже совсем бред. Хотя… Разве я не чувствую этот взгляд постоянно? Просто раньше внимания не обращал. Сложно ведь приметить то, что было с тобой всегда. Или, может, я не хотел замечать?

— Это какой-то розыгрыш? — спрашиваю я тихо.

Все кивают, разом отвлёкшись от дел. Кто-то даже смеётся. Смех подхватывают — он бродит по классу рыхлой волной. Все действуют так дружно и поспешно, что я понимаю — никакой это не розыгрыш. Я чувствую, как пустота моего кокона сгущается. Им всем не нравится, что теперь я о чём-то догадываюсь…

Пустота между мной и ребятами звучит так, словно сотни несказанных слов были придушены в зародыше. Словно они, слова эти, готовы были сорваться, обрушиться на меня. Но каждое слово, каждая мысль, каждый искренний взгляд были убиты своими хозяевами. Убиты из страха. Только… чего же они настолько боятся? Что же со мной настолько не так?

Перемена заканчивается. Учительница входит в класс со звонком — вовремя, чтобы увидеть, как я стою, прижав Васька к стене. Я держу друга за плечи. Трясу — от чего его затылок раз за разом глухо ударяется о стену. Несильно. Просто Васька совсем не сопротивляется — и голова его болтается, словно у тряпичной куклы.

— Это что — из-за собаки? Ты так и не простил, да?! — кричу я, — Почему ты молчишь? Почему просто не скажешь мне, в чём дело?

Сидя в кабинете школьного психолога, я думаю о том, что учительница отреагировала на всё очень спокойно. Вообще-то, характер у неё тяжелый. Рассказывая об этих своих косинусах и синусах, Софья Александровна легко увлекалась — и слушать её становилось интересно. Она смотрела только на доску, искренне восхищённая аккуратными меловыми линиями, покрывавшими исцарапанную тьму. Она говорила с этими линиями, уже не обращая на нас внимания — и это мне нравилось.

Только вот… злилась Софья Александровна, в случае чего, тоже увлечённо. Истерики получались долгими, громкими и тоже, по-своему, захватывающими.

Год назад, вот как сейчас, в конце весны, она швырнула угольником в Игоря. Здоровым таким, с которым по доске чертят. И видно было — целилась в голову. А что Игорь сделал? Подрался всё с тем же Васьком. И не то, чтобы сильно подрался — об стену никто никого не стукал. А угольник был металлическим и тяжелым.

Ещё я думал о том, почему вообще вспомнил о собаке.

Пёс у Васька пропал, когда нам было лет по десять или вроде того. Была осень, я только-только перешёл в третий класс. Васёк слёг с температурой — промочил ноги в те дни, когда осень заявляет о себе дождливыми холодами.

Холода быстро отступили, погода стояла отличная. Но Васёк за переменами не поспевал и температурил. А Тишка хотел гулять.

Пёс меня избегал, хотя со всеми остальными был дружелюбен. Кажется, животные меня вообще не любят. Сторонятся. Тишка был толстой, похожей на сигару таксой на удивительно коротких, даже для своей породы, лапках. Когда я приходил в гости, пёс не рычал на меня — просто прятался.

Сейчас я припоминаю кое-какие странности… Странности в поведении Васька. Друг явно гордился псом и часто рассказывал о том, какой же питомец у него общительный — Тишку любили все окрестные старушки, собаки любых пород и даже коты, в большинстве своём. Удивительным образом, Тишка не пугал даже стайки воробьёв. Он грациозно вплывал в их окружение и заваливался в ту же пыль, в которой чистили пёрышки птички. В любую компанию Тишка вписывался на правах капибары с мемных фоток.

Слушая рассказы Васька, я лишь сильнее убеждался в том, что должен подружиться с его собакой. И каждый раз Васёк будто бы чувствовал эти мои мысли — бросал испуганный взгляд поверх моего плеча, осекался и быстро менял тему.

В тот день я вызвался выгулять Тишку. Васёк, конечно, и слышать об этом не хотел. Не помогали уговоры, уверения в том, что не выпущу поводок и от машин буду держаться подальше. Васёк оставался непреклонен. И резко сменил мнение, стоило спросить, почему же Тишку не доверяют именно мне.

— Конечно, — сказал Васёк. — Конечно, ты можешь его выгулять.

Я так обрадовался, что совсем не обратил внимания на холодную пустоту, мелькнувшую во взгляде друга. Не обратил внимания тогда. Но вот, оказывается — запомнил.

Тогда я не умел ещё замечать такие вещи. Думаю, дело было именно в том, что пустоту эту я видел каждый день. Она мне примелькалась. Но это значит, что уже тогда она сгущалась вокруг меня плотным коконом. И, видимо, уже тогда что-то не так было со мной. А может… всегда было?

С прогулки я вернулся один. Не помню, как именно я потерял Тишку. Пёс рвался с поводка. Но он не лаял, не огрызался, не пытался цапнуть меня, не скулил. Пожалуй, даже напуганным он не выглядел. Просто очень хотел держаться от меня подальше. То и дело пёс косился в мою сторону, но куда-то мимо. Словно что-то ещё было там, за моими ботинками.

Двор у нас тихий. Отделённый от города стеной высоток, другим своим краем он утопал в берёзовой роще. Деревья не успели ещё толком полинять, хотя на асфальте хватало листвы — скользкой и мягкой, после недавних дождей.

А ещё — во дворе были гаражи. Лабиринт из серых кирпичных домиков. Маленьких — даже для десятилетки. Туда я с Тишкой и направился.

Я вернулся один. Меня не было полчаса. Может — минут сорок. Интервал размером с один школьный урок. Из времени «А» во время «Б» двигался мальчик с собакой… И интервал этот теперь был пуст.

Я помню, как тянул к Тишке руки, хотел погладить. Помню, как опустился перед ним на одно колена. Пёс пятился от меня, пока не ткнулся хвостом в кирпичную стену одного из горажей.

— Ну что такое? — спросил я, беря морду Тишки в ладони и заглядывая псу в глаза.

А потом… если у меня и оставались какие воспоминания, что было после — вскоре они выцвели, отмерли, исчезли окончательно. Осталось лишь чувство вины. Перед Васьком, наверное.

Он, конечно, жутко расстроился. Только меня вот совсем не винил. Он сам так сказал. Повторял снова и снова:

— Ты не виноват. Нет, ты не виноват.

Слова звучали неубедительно. Он повторял их, грустно глядя перед собой. А потом он сказал кое-что ещё.

Наверное, это воспоминание тоже должно было вылинять, поистрепаться и забыться. В конце концов, я ведь дал себя убедить — и Ваську, и его родителям, и своим — слов не было, я их придумал. Мне это приснилось, или я просто нафантазировал — из чувства вины. Только сейчас, сидя перед психологиней, я не сомневаюсь — нет, я этого себе не придумал. Всё было на самом деле — ровно так, как я запомнил. В тот день Васёк долго смотрел в мою сторону. Его взгляд метался с моего лица на что-то за моим плечом… А потом Васёк произнёс:

— Мне сказали, что я должен стать тебе другом. Понимаешь? Меня выбрали. Так что не переживай — я буду твоим другом. Теперь… давай лучше во что-нибудь поиграем.

И мы играли. Васька достал конструктор на миллион деталей. Мы стали собирать крепость. Мы играли до самого вечера — пока Васькины родители искали Тишку. Собаку они так и не нашли.

— Это просто возраст такой, — говорит психологиня. Она странная. И поэтому — она мне нравится. Она ни на кого не смотрит прямо — с кем бы ни говорила. Она смотрит вниз и в сторону. На пол. Или, как вот сейчас — на край стола. Слева или справа от человека. Так что — впервые за эти недели я чувствую себя нормальным. Как все. Главное — что бы ни пряталось за моим плечом, психологиня туда не заглядывает. — Тебе кажется, что за тобой наблюдают, что кто-то оценивает каждый твой шаг. — Она говорит это так, словно рассказывает сама себе, ни к кому больше не обращаясь. — Кажется, что с тобой что-то не так. И что все вокруг знают эту твою инаковость, но не спешат говорить, в чём же беда. — Она наклоняет голову и смотрит на мой рукав. — Поздравляю, Саш — ты нащупал границы своего «Я». Теперь ты видишь, что вокруг тебя другие люди. С большой буквы «Д» другие. — Она вздыхает. — Тебя и остальных всегда будет разделять пропасть непонимания. Через осознание этого проходят все — в подростковом возрасте. Или позже — но это уже, конечно, редкость. С тобой всё нормально, Саш. Просто… одним это даётся легче. Другим — как тебе — сложнее.

Её голос звучит хорошо и естественно. Так говорят актёры в кино — когда обращаются друг к другу. Оказывается, я отвык от такого. Почему-то, все вокруг меня звучат так, словно зачитывают реплики написанной для меня пьесы. И говорят хорошо, но фальшивят в мелочах. Словно искренние слова звучат где-то там — за пределами моего кокона, адресованные другим. Кому угодно — только не мне.

Затем я думаю, что если кто и может преуспеть в хорошем обмане — то именно психологиня. В конце концов — такой у неё профессиональный навык. Разве нет? Эта мысль не даёт мне покоя.

— Посмотрите… туда, — говорю я, качнув головой, чтобы указать направление, — что вы там видите?

— Дверь кабинета, — говорит психологиня совершенно искренне. Но я ей уже не верю.

У меня остаётся два урока. Но ещё в классе Софья Александровна сказала, что после посещения школьного психолога я могу сразу идти домой. Она посоветовала отдохнуть. Хотя в любого другого, наверное, запустила бы угольником. Она говорила спокойно, улыбаясь так знакомой мне безжизненной улыбкой. Не помню, чтобы хоть когда-нибудь она повышала на меня голос.

Весеннее солнце заставляет жмуриться. Оно уже такое тёплое… Почти летнее. Его лучи не обходят меня стороной. Солнцу всё равно на кого светить. За это я улыбаюсь небесам, запрокинув голову. Только теперь у меня не выходит уже не замечать взгляды прохожих. Их всех привлекает что-то — там, за моим плечом. И это что-то пугает их. Они отводят взгляд. Но тут же смотрят снова. Украдкой, воровато. Словно проверяя — не померещилось ли.

Домой от школы идти всего ничего. Я делаю крюк по двору — через берёзовую рощу и гаражи. Под подошвами кед чавкает весенняя слякоть. Кое-где, в тени гаражного лабиринта, можно найти остатки снега. Ледяная корочка хрустит, крошась, когда я наступаю. Я пытаюсь вспомнить тот день, когда выгуливал Тишку. Но снова и снова натыкаюсь на эту плотную пустоту — место в памяти, где не осталось воспоминаний.

В одиночестве я снова чувствую на себе этот взгляд. Холодный и злой. Выжидающий. Ощущение, яркое во время прогулки, становится совсем уж невыносимым, когда я лежу в своей комнате, закрыв глаза. Раз или два я в страхе открываю их, но вижу только потолок. По углам, где сгущается сумрак, мне мерещатся копошение мошек. Но я не могу разглядеть точнее. Не успеваю. Они разлетаются, исчезают — и не понять уже, были на самом деле или померещились.

Я пробую уснуть. Не потому, что хочу — мне просто нужно кое-что проверить. Я подумал об этом только сегодня — когда вспоминал об исчезновении Тишки и тех Васькиных словах. Мне сказали — такое может присниться, когда чувствуешь вину. И я поверил, конечно. Но… теперь я думаю, что мне, кажется, просто не снятся сны. Или я их просто не помню? Ведь все забывают свои сны — вскоре после пробуждения. Я хочу уснуть, чтобы увидеть хоть что-то. Что-то вместо пустоты, заполняющей интервал между вечером и утром. Не сразу, но у меня получается задремать. Кажется, мне снилась пустота — что-то такое, что остаётся, если у тебя забрали сны. Пустота длилась и длилась — пока родители не пришли с работы и меня не разбудил шум в прихожей.

Мы ужинаем молча — мама, папа и я. Конечно, им звонили из школы. Не могли не позвонить. Но меня никто не ругает. Меня не расспрашивают. Родители переглядываются — друг с другом и с кем-то за моей спиной. На лицах обоих застыли улыбки, холодные и неподвижные. Мне кажется, я вижу, как оба они устали — вижу по их взглядам. Всё-таки — я мастер в таких вещах.

Только когда я ухожу с кухни, мама говорит:

— Ничего страшного. Мне сказали — просто возраст такой. У него это пройдёт.

Я подслушиваю за дверью.

— Просто такой возраст, — соглашается папа.

И всё. Дальше — они оба молчат. Сидят в тишине и, наверное, смотрят друг на друга. В взглядах — усталость и, может быть, страх. Не знаю, что там ещё остаётся, когда некому улыбаться этой холодной, фальшивой улыбкой. Между моими родителями — бескрайняя пустота. Она звучит так, словно всё, что они могли сказать друг другу давно уже сказано. Все упрёки и обвинения, если они когда-то и были, уже давно произнесены. Все эти слова умерли от старости — истлели, не оставив после себя ничего.

Виной всему та штука за моим плечом. Что-то с ней очень сильно не так, с этой штукой. Будь я старше… Да — думаю, я мог бы купить, например, много-много зеркал и соорудить из них что-то. Расставить так, чтобы в отражениях видеть себя со всех сторон разом. Тогда никаким цветным мошкам не удалось бы скрыться от моего взгляда. Тогда бы я понял, наконец, в чём дело.

В моей комнате нет зеркал. Тоже, наверное, есть о чём задуматься. Но раньше я на это и внимания не обращал.

Я беру телефон и иду в прихожую. Включив фронталку, кручусь перед большим зеркалом в рост, пытаясь уместиться в объектив целиком. При каждом новом движении я вижу, как что-то мельтешит в самом углу прямоугольного экрана. Теперь я уверен, что мне не мерещится. Но только мельтешение это каждый раз исчезает. Успевает улизнуть. Я делаю одну попытку за другой. Нужно лишь немного изловчиться…

Удар, сильный и резкий, выбивает телефон из моих рук.

— Ты что тут удумал?!

Маска слетает с неё всего на мгновение. Не успеваю толком заметить, что под ней. Злость? Страх? Снова подчёркнуто спокойная, мама наклоняется ко мне, улыбаясь привычной холодной улыбкой.

— Ну ты чего тут, в полумраке… — Она тянет ко мне руки. Почти как я тогда, к Тишке. — Саш… у тебя всё нормально?

В её зрачке отражается экран смартфона. Разбитый, с кривой трещиной поперёк, он всё ещё работает. Он снимает зеркало. Он снимает того, кто отражается в зеркале.

Мама всё понимает. Она отшатывается от меня. Спиной прижимается к входной двери. Так резко, что её затылок ударяется о сталь. Не сильно. Дёргается, как голова тряпичной куклы.

— Ты не должен был догадаться, — шепчет она, закрывая рот ладонями.

На её лице ужас. Страх за меня и за себя. И ещё — усталость. Понимание, что все эти годы и все усилия были зря. Что в результате всё стало только хуже. А ещё в её взгляде злость — на меня, на себя, на весь мир.

Я слышу шелест множества крохотных крылышек за спиной. Я знаю — теперь он не исчезнет, не растворится в пустоте, когда я поверну голову. Потому я не оборачиваюсь. Не хочу увидеть его снова. Мама смотрит поверх моего плеча.

— Ты обещал, — говорит она ему. Голос звучит заискивающе, — обещал, ну… что один раз можно. Говорил, что один раз ты заберёшь его вспоминания. Вместе со всеми, кто… — она снова закрывает рот ладонью, — со всеми, кто…

Воспоминания обрушиваются на меня. Тьма в глубине Тишкиного зрачка. Цветные мошки, не успевшие тогда спрятаться. Существо, сотканное из крохотных крылышек и лапок. Пустота пронзает моё горло ледяными иглами. Кокон сжимается, липнет к коже, проникает в лёгкие, не девая закричать.

— Тишка, — произношу я одними губами. Так тихо, что и услышать никто не должен.

Мамино лицо бледнеет. Теперь я знаю, куда делась дружелюбная такса, склонная к полноте. Такса, которую любили даже воробьи. Знаю, почему никто и никогда не найдёт тело.

Кто-то касается моего плеча. Множество цепких лапок. Они острые — прокалывают ткань футболки. Но не ранят кожу.

— Ты не должен был узнать, — шепчет мама, словно извиняясь, — ты никогда не должен был узнать.

— Но теперь он знает, — говорит кто-то за моим плечом. Его голос шелестит — словно копошение множества крошечных крылышек и лапок.

— Всегда знал, — говорю я тихо. — Просто понимать не хотел.

Мой кокон наконец взрывается, кромсая плоть сотнями холодных игл. Я исчезаю. Растворяюсь в пустоте, оставляя мир наедине с ним.