За краем зеркала

Глава 1

С любовью моему сыну Юре,

подарившему мне идею,

как проникнуть в зазеркалье

Вряд ли мне придется еще раз рассказать эту историю столь подробно: сам я очень скрытен, да и нет того, кто поверил бы в нее. Все, чего я хочу, это чтобы у меня был шанс, что однажды, когда я уже не смогу держаться и уйду за край, кто-нибудь поверил мне и последовал за мной. Не знаю, что мне нужно на самом деле: чтобы меня вытащили оттуда или остались там со мной? Невыносимо лишь одно – одиночество, от которого некуда деться.

Все началось с разговора на кухне у профессора Святина. Александр Иванович пригласил меня к себе, чтобы обсудить мою философскую диссертацию. Якобы мой научрук его попросил. Только потом я узнал, что это был предлог.

- Сережа, - мягко говорил он, разливая по кружкам бледную заварку, - Вы ловите за хвост вчерашний день. Формирование личности и ценности, бог мой!

Я, до тридцати лет застрявший в аспирантуре, уныло кивал, не понимая к чему он клонит. Тема была не хуже других, а то, что я так долго тянул с защитой – ну так подработки, нагрузка на кафедре, лень, в конце концов.

– Личность – это тьма, тьма и бездна, – качал головой Святин. – А нам нужен прорыв в эту бездну, вот для чего сегодня существует философия.

Какой такой прорыв, думал я. Скажите, что переделать, я переделаю. Но какая методология позволяет заглянуть в бездну, господь с тобой, старый хрыч.

– Идемте, покажу кое-что, – подмигнул он. И я поплелся за ним в гостиную. Старый, массивный рабочий стол, шкаф с книгами, продавленный диван – вот и вся обстановка.

– Вот, – Александр Иванович протянул мне прибор в виде наручного браслета. – Одолжил у нас в НИИ, у физиков, их новейшая разработка.

– Пульс измеряет?

– Черта с два, Сережа, – оживился Святин. – Это наш проводник в бездну.

Дело в том, заверил меня профессор, что если его изыскания верны, то есть один верный способ заглянуть туда, где обитает все потаенное и скрытое в человеке – а зазеркалье. Этот потусторонний мир неспроста одновременно манит и пугает: там – все секреты человеческой души. Попасть туда мешает ли одно обстоятельство – наше отражение не дает нам. Преграждает путь. Вот если бы мы смогли двигаться быстрее отражения и обойти его, то оказались бы там, где наш двойник хранит все свои тайны. Как будто ощутив нужды современной философии, физики в нашем НИИ додумались изобрести прибор, который позволяет человеку двигаться быстрее скорости света. А ведь отражение – это лишь частицы, отскакивающие от поверхности зеркала! Значит, наше отражение скорости света достичь неспособно. И доппельгангера в зеркале можно легко обогнуть, оставив его стоять и смотреть в пустоту, оставшуюся от тебя.

Ну блин, с тоской подумалось мне. Старик двинулся.

Заметив мой неосторожный вздох, Александр Иванович рассмеялся. Но не смехом здорового человека, ловко разыгравшего дурачка-аспиранта. А каркающе, сдавленно. Когда твои собеседники не верят потому, что глупы. И тебе не терпится объяснить им всё.

Я понимал, что надо линять, но вежливость не позволила сделать это сразу. Я кротко и очень деликатно попытался намекнуть, что все сказанное профессором противоречит не только законам физики, но и здравому смыслу. У него же загорелись глаза.

– Сережа, – сказал он. – Коли так, давайте испытаем прибор. Если я сошел с ума, тогда вы меня прямо сейчас отвезёте к врачу.

Меня это немного успокоило. И даже показалось хорошим планом: профессор сам допускает, что может вернуться к реальности, да и обещание поехать к врачу обнадеживало. Он протянул мне прибор. И я надел его на запястье.

– Вот, – Святин показал мне маленький пульт с кнопкой. – Этот пульт возвращает объект, куда бы он ни переместился, в исходную точку. Я верну вас через минуту. Минуты достаточно, чтобы ничего страшного не успело произойти. И чтобы понять, нужны ли дальнейшие опыты.

– А что страшного может произойти? – Я на секунду пожалел, что надел браслет. Только на секунду, но холод успел схватить меня за позвоночник. Вспомнился страшный сон из детства: я стою перед зеркалом, а рядом в отражении – клоун, но на самом деле его нет рядом! И я падаю на пол, заходясь в истерике, будто это поможет мне прогнать клоуна и избавиться от кошмара.

– В любом случае, я верну вас, Сережа, – профессор улыбнулся. Мягко, сдержанно. – И всё расскажете. И если все будет в порядке, то мы прогуляемся туда вдвоем, у меня есть еще один прибор.

Всё, тянуть было нечего. Пора уже было доказать, что Святин потерялся в реальности и решить, что с ним потом делать. Я поднял руку и посмотрел на браслет. Одна кнопка – включения и выключения.

Я остановился перед зеркалом. Меня охватило знакомое многим чувство, когда смотришь на свое отражение, но себя в нем не узнаешь. Но не так, словно тебя подменили – нет, тебя как будто прятали где-то много лет, скрывали от самого себя, а теперь вдруг появился настоящий ты. И страшный от того, что чужой.

Чтобы поскорее избавиться от этого ощущения, я нажал на кнопку.

Ничего не произошло. Это было одновременно здорово, но немного разочаровывающе. И все-таки здорово. Я торжествующе повернулся к старику. Тот застыл, глядя сквозь меня. В ту же секунду я понял то, что не сразу ухватил мозг: краем глаза я успел заметить, что мое отражение не повернулось. Мужчина в зеркале все еще стоял там, держа руку на кнопке браслета. Антинаучная штуковина сработала.

Солнечный свет падал сквозь шторы, но пылинки не кружились в его лучах, они повисли в воздухе. В ту секунду надо было отключить прибор, но азарт – безумный, до дрожи – уже охватил меня. Комната – комнатой, но что, если бред сбылся один раз и время потекло бесконечно медленно, то он сбудется и во второй. Я шагнул к зеркалу и, чуть нагнувшись, нырнул под руку своему отражению, чтобы пройти мимо него.

Нет, я не ударился о стекло: зеркало с легкостью меня впустило. Я ощутил в эту секунду что-то новое, неизведанное. Чувство, что всё одновременно стало чужим, незнакомым, неизведанным, но при этом всё происходящее – правильно, что именно оно и должно происходить.

В зазеркалье все было иначе.

Я попал в темную комнату с высоким, сводчатым потолком. На массивном письменном столе стоял канделябр с несколькими зажженными свечами. Окна скрывались портьерами – темными, засаленными – и лишь через тонкую щель были видны арочные окна с решетками, а за ними – темнота.

Я заглянул через плечо моему отражению, все еще державшему руку на кнопке. В зеркале отражался его мир, такой же мрачный, освещаемый только пламенем свечей, бездвижным, запертым в бесконечно замедленном времени. Сам мой двойник не отражался, ведь я был здесь, за его спиной.

Я прошелся по комнате, прикасаясь к запыленной столешнице, книжным полкам из толстых мореных досок. Книги были огромными, старинными, но букв на кожаных переплетах я не узнавал, они будто ускользали от меня. Иногда, на долю секунды этот несуществующий алфавит становился знакомым, но слов из него сложить ч не мог. Потом я достал книги с полки, одну, другую. Внутри были только черные страницы. Свежие, блестевшие глянцем и пахшие типографской краской.

Наконец мне стало любопытно, что за окном. В моем мире окна профессора выходили на маленькую улочку, неоживленную, славную, с деревьями, цветочными клумбами, через дорогу – парк и заброшенное старое здание с заколоченными дверями и окнами, придававшее улице колорит. А что тут, в темноте? Может, удастся что-то разглядеть.

И я отодвинул портьеру.

За высоким арочным окном, зарешеченным снаружи ржавыми железными прутьями, было темно. Но темнота, сочившаяся в комнату сквозь толстое мутное стекло, была неглухой, проницаемой. Будто кто-то долго штриховал все вокруг простым карандашом, но черного цвета так и не смог добиться.

А еще там кто-то был.

Он держался за решетку скрюченными желтыми пальцами и смотрел прямо в мне в глаза. Смотрел жалобно, испуганно. И эти глаза что-то со мной сотворили. Я вдруг оказался с другой стороны окна, держась за решетку, а потом портьеру задвинули, и я остался во мраке.

…мы живем на стене. В темноте и глухой давящей тишине. Я не знаю, сколько лет мы здесь обитаем. Возможно, вечно. Время стерлось в моей голове, я не помню его начала и не предвижу конца. Мы карабкаемся то вверх, то вниз, цепляясь когтями за влажные каменные выступы, но стена беспредельна во всех направлениях. И потому мы сидим возле нескольких окон, не отрывая пустых глазниц от тусклого света, едва пробивающегося сквозь всегда закрытые шторы. Мы хотим внутрь, но никто и никогда не пустит нас туда, к свету. Просунув пальцы сквозь решетку, мы скребем по стеклу. Протяжно воем в полутьме, но эти крики тонут в окружающем нас безмолвии. Иногда мы расправляем перепончатые кожаные крылья, бледно-желтые, с проступающими венами, и летим прочь. Тьма сгущается, становится вязкой, непроницаемой. Тусклые окна всё отдаляются, а с ними и надежда, что есть в мире что-то иное, кроме стены и окон на ней. В какой-то момент нас охватывает страх, что мы заблудимся там, во мгле и уже не сможем вернуться и снова обрести надежду, что однажды окажемся внутри. И тогда мы летим назад, складываем крылья и ждем. Целую вечность, тысячелетиями. Не помня себя, не зная, чего мы хотим. Только тьма. Только безмолвие. Только безвременье.

…Я пришел в себя в светлой комнате. Я лежал на чем-то мягком, вокруг было слишком много звуков, а свет невыносимо бил по глазам. Мне не хотелось открывать глаза, я не знал, кто я и где нахожусь.

Наконец я с удивлением начал узнавать звуки. Это был чей-то давно забытый голос.

– Сереженька, как вы? Вы уже пришли в себя?

Я с трудом заставил себя разлепить веки. Вокруг все было пугающе незнакомым. Со мной кто-то говорил, но я не был уверен, что тоже способен производить подобные звуки.

А потом наваждение стало рассеиваться. Меня обступили стены, шкафы, окна, они словно выплыли из небытия. Я лежал на диване в квартире профессора, но с момента, когда я был тут в последний раз, прошла целая вечность.

– Сережа, вы в порядке? – спросил Святин. – Вы должны немедленно рассказать мне, что вы видели.

– Вам… – едва проговорил я и закашлялся. – Вам… лучше не знать.

– Там что-то произошло?

Я молча снял с руки прибор. Чужой мир, в котором я вдруг оказался, давил на меня. Ослепляющим светом, звуками города из окна, тесной одеждой, необходимостью что-то говорить. Здесь все было забытым, ненужным, неправильным. Древним.

– Никогда не используйте эту вещь, – наконец выдавил я. – Верните ее откуда взяли. Вы не понимаете, что это.

Я встал. Мне нужно было куда-то деться отсюда, но я даже не знал куда. Дом, моя жизнь – все было для меня пустым словом, едва проступающим в памяти сном.

– Сережа, Сережа, – Святин схватил меня за рукав. – Нельзя так уйти, вы меня оставляете в неведении, это невыносимо.

Я выдернул рукав из его пальцев и вышел из кабинета. Едва нашел свою обувь в прихожей и почти выбежал прочь, через провонявший подъезд на улицу, в летний полдень.

Не помню, сколько дней я бездумно бродил по улицам, как возвращался домой, что ел, когда и где спал. Воспоминания о зазеркалье – а скорее, ощущения от него – поначалу были острыми, кусачими, но потом стали притупляться, таять. Тогда я стал хвататься за окружающий мир, за улицы города, свою комнату, книги, но они были мне чужими, я не мог понять, для чего они нужны и что с ними делать.

Все это привело меня назад, к профессору.

Дверь была не заперта, но в квартире никого не было, и довольно давно. Я не нашел ни браслета, ни резервного пульта для возвращения. Кажется, Святин решился-таки пойти туда один, без помощников, надеясь вернуться самостоятельно. Не помню, было ли мне это важно в тот момент: я по-прежнему был ужасно растерян и мне все еще не приходило в голову, что я мог подтолкнуть старика к безумному поступку. Вспомнив про второй прибор, я стал рыться в ящиках стола и очень скоро нашел его.

Ни тогда, ни сейчас я не смог заставить себя отправиться за профессором. В один из дней, в порыве отчаяния, я попытался вернуть прибор физикам в наше НИИ, но они не взяли его, а меня подняли на смех. Никто у них ничего подобного не изобретал: и какие, к чертям, путешествия выше скорости света, еще и в зазеркалье. Кажется, я к тому времени уже был похож на человека в белой горячке, поэтому надо мной просто посмеялись, без каких-то последствий.

На работу я так и не вышел. Бесконечные дни я коротаю в парке, на покосившейся скамейке, среди осенних листьев. Я плохо соображаю, но, как мне кажется, эта осень сильно затянулась. Порой я полон решимости нажать на кнопку и почти уже делаю это, но что-то меня останавливает. Когда я думаю, что старик застрял там и его надо вызволять, меня терзают сомнения: а вдруг у каждого своё зазеркалье, и, попав туда, я лишь навеки заблужусь в своем, а Святина так и не встречу. Иногда тешу себя надеждой, что его мир совсем другой, и он не вернулся оттуда лишь потому, что ему хочется остаться там навсегда. В иные дни начинаю подозревать, что я на самом деле сошел с ума, а в моем кармане просто какой-то сломанный браслет неизвестного назначения, что не было никаких путешествий, что Святин пьет свой бледный чай на кухне, а я напрасно сижу на скамье в парке и терзаю себя. Но в самые страшные и безысходные дни я осознаю, насколько чужой для меня стала эта жизнь, эта осень и этот город. И тогда я хочу снова очутиться там, за краем зеркала.

Я не знаю, зачем меня тянет туда. Как будто я что-то недопонял, недочувствовал там. Словно единственный способ покончить со всем – это пройти путь до конца.

Во тьме, безмолвии и безвременьи.