За Камнем

Глава 1

Вспарывая тишину, захрапели кони – сгрудились, замешкались на перекрёстке. И в сей же миг цокот копыт устремился в улочку, быстро приближаясь к дому.

Кто-то донёс, наклеветал...

Сердце бешено заколотилось, камнем скатилось вниз. Заскрипели ворота, затрещали ветки. Пахну́ло черёмухой.

Во дворе загрохотал бубен, залаяла собака, послышался пьяный глумливый смех и крики:

– Акиньшин, выходи, вор поганый!

– На дыбу изменщика!

– За сколько продался Жигимо́нту?

Степан Акиньшин в панике заметался по комнате. Взмокла шея. Не сдюжит он. Да и как идти супроти́в слуг царских? Всё равно, что идти поперёк воли самого государя-батюшки. А это и будет настоящее воровство. Но помирать двадцати лет отроду...

– Беги, Стёпша, схоронись у Афони, пересиди. Дам тебе знать, когда воротиться можно будет, – прошептал отец.

– А вы с матушкой как же?..

– Авось не тронут. На что им старики? А тронут – так мы с Пелагей Фёдоровной свою меру живота уже отмерили. Беги! Микола задержит псов. Господи! Только от мамкиной сиськи оторвался, только в силу входить начал! Спаси и сохрани раба божьего Степана! – забормотал он, торопливо крестя сына.

Степан бросился к задней двери. Ломанулся сквозь колючий шиповник в саду, кубарем скатился в овраг, нырнул в черёмуховую пену. Стук сердца заглушал звуки погони. Он петлял между кустами и бежал по дну извилистого ручья так быстро, как никогда прежде не бегал, даже в детстве, в играх поса́дской ребятни. Знакомая тропинка вывела к реке. Над водой поднимался туман. Прыгнул в него, не оглядываясь, и потому не увидел, как позади взметнулся в небо столб дыма и потянул за собой оранжевые языки пламени.

Прокоп Акиньшин хотел младшего сына определить в торговлишку, обучил писать-считать. Чаяниям старика сбыться было не суждено. Отчий дом оказался по новому разделению на опри́чной территории, поэтому вместо торговцев-купцов попал Стёпша на службу в особое войско. Принёс клятву на вечную верность царю и обещался связей с боярами не иметь. Это было нетрудно: захудалая фамилия знатными сродственниками похвастаться не могла.

Тут другое. Хоть и поделом во́рам, изменщикам государевым, а не мог Стёпша кровя́ им пускать: чувствительный с малолетства. Если увидел капельку крови – кожа на лице его делалась вдруг белее стриженных под горшок льняных волос, бледнее нежного пушка на верхней губе. В самые неподходящие моменты отрок хлопался в обморок, словно де́вица.

Поначалу, Бог миловал, служба показалась сносной. Пригодилась грамота. Назначили Стёпшу в писари тайной канцелярии. Молодой опричник с пером в руках никого самолично не отделывал, на поимках воров присутствовал неприметной тенью. В застенках, когда изменщики под пытками давали изве́ты, записывать обязан был точно, имён не перевирая, вины и количества отделанных не прибавляя и не умаляя. Тайна разглашения каралась. Кому живота не жалко? Молчали все. И Стёпша молчал, научился головы от записок не поднимать, не смотреть, как гибнут враги, и дурноту проглатывать вместе с жалостью. И то сказать: своя рубаха к телу ближе! Попробуй – возрази, заступись. Сам на дыбе окажешься.

Как-то раз кромешники отбирали деви́ц на блуд для царских припле́чников. Крик стоял по улицам – будто поросе́й к празднику резали! Налетели на двор опа́льного вельможи, который в темнице томился. До́ма одни бабы. Опричники дочерей боярина похватали, на мороз вытащили, задрали подолы. Девки визжали, вырывались, царапались.

Пуще всех орала мать. Боярыня выла волчицей, наскакивала коршуном, норовила вцепиться в похотли́вые морды псов государевых. Руки растопырила, будто крыльями птенцов своих прикрыть хотела.

Мо́лодцы скрутили строптивицу быстро, насадили на туго натянутую через двор тонкую верёвку – чтоб промеж ног оказалась, и протащили с силой. Дёргая за ноги-руки, с хохотом поправляли бабу, когда валилась набок. Кровь капала в снег.

– Го́йда! Го́йда! – кричали опричники, заглушая стоны боярыни.

Малюта лично ощупывал боярских дочек, причмокивая. Вопреки привычке держать глаза долу, Степан поднял голову. Одна совсем ещё девчонка: огу́зок тощий, не успела налиться бабьей сладостью, а глазищи огромные – в пол-лица, смотрит во все стороны, дрожит и ревёт по-ребячьи, размазывает кулачком слёзы по щекам.

– Может, не брать эту, мелкую? Тоща больно, пусть подрастёт, – осмелился молвить писарь.

– Цыц! – прикрикнул Скуратов. И будто впервые увидел Акиньшина, в упор уставился, кумекая, как половчее накинуть на чистоплюя круговую поруку, запачкать в общей крови. Заговорщицки подмигивая, добавил тише: – А вот ты и испробуешь сиротку, годна ли она для войска царского. А не то...

Досказать угрозу Григорий Лукьяныч не успел, засмеялись опричники:

– Не дорос ещё, про́бовальщик!

– Пи́пка маловата!

– Больно не́жен он, деву́ня!

– Дык, может, отправить малу́ю Фёдору Лексеичу? – крикнул Петька Иволгин, молодой круглолицый опричник. – Тощих, которых сразу не распознать, то ли девка, то ли парень – кравчий лю-юбит! Только товар должен быть свеженький!

– Басманову-то? Да, сгодится козочка потако́внику царскому! – согласился Скуратов, осклабившись, и сказал Акиньшину с недобрым прищуром: – А ты пиши давай, пиши, писарчук!

И Стёпша писал, высунув кончик языка от старания: «... на Москве отделано в феврале сего года 116 человек, поимённый список прилагается...»

Говорили, будто новгородский архиепископ Пи́мен и бояре желают Новгород и Псков отдать польскому королю Сигизму́нду, а царя и великого князя всея Руси Ивана Васильевича злым измышлением извести. Это ж сколько крамо́лы угнездилось в русской земле! Работы у писаря прибавилось. Знай, успевай точить перья!

Петька Иволгин, загородивший тогда Стёпшу от взгляда Малюты, с тех самых пор взял писаря под своё крыло. Угощал в кабаке вином, похлопывал по плечу, выказывая перед всеми дружбу. А однажды неожиданно спросил:

– Дочку боярскую помнишь?

– Ну?.. – Не зная отчего, Стёпша испугался.

– Я её Басманову-то не отдал. В тереме спрятал. Видел, она тебе приглянулась. Хочешь, покажу? Да не бойсь, экий ты нежный, аж пот на губе выступил. Утрись!

Петька привёл Акиньшина в дом и оставил в горнице одного. Пока гость осматривался и дивился на богатое убранство, неслышно вошла она. Прежняя девчонка, одетая в смирные одежды. Коса спрятана под низко повязанным пла́том. Глаза в пол-лица. Личико бледное. Увидела Стёпшу, залилась слезами.

– Ну, чего ты, милая? Обижают тебя? Ну, не реви. – Писарь сунул ей в руки платок и в растерянности оглянулся: куда подевался Иволгин?

Сиротка прилипла к груди и продолжала обливать слезами его суконный кафтан. Стёпша стоял истуканом, не понимая, что делать.

Наконец она отстранила мокрое опухшее лицо и взмолилась:

– Спаси меня, добрый человек! Увези отсюда! Буду тебе женой верной, али сестрой, коль жена есть.

Писарь опешил.

– Да как я?.. Куда увести? Разве ж я могу? Не свободен... на службе государевой...

Боярская дочка, имя которой Стёпша никак не мог вспомнить, снова заревела. Стёпша растерянно гладил её по голове, по горестно вздрагивающим худеньким плечам.

– Ну, что, поладили? Вот и славно! – Круглое лицо внезапно вошедшего Иволгина излучало благодушие. – Пойдём-ка, Стёпа. Потолкуем наедине.

За дверью Петька зашептал:

– Ты, это, Степан Прокопьевич... вычеркни Марфушку из списков-то.

– Как так?

– А вот так. Вообще чтоб не упоминалась в документах рядом с именем отца-изменщика. Напиши, что было у него не шесть, а пять дочерей, которых для нужд отдельного войска оприходовали, – и, видя, что Акиньшин онемел от испуга, добавил, соблазняя: – Она тебе женой станет, как и обещала.

Всё слышал, проныра! И по отчеству назвал, знает, оказывается! А Петька между тем продолжал:

– Ужо я устрою. А сам боярышне заместо отца, в застенках убиенного, стану. Ну! Решайся.

Акиньшин сделал, как он сказал. И опять пришел на свидание с Марфой. Они остались наедине, и она уже не плакала.

Петька же вскоре вошел в комнату с человеком в монашеском одеянии.

– Я своё слово держу! Вот поп, он вас повенчает.

Акиньшин не нашёлся чего сказать. А девчонка кинулась на пол, благодарно целуя Иволгину руки и край кафтана. Поп быстро отчитал какие-то слова, осенил молодых крестом и так же быстро исчез. Марфинька несмело улыбалась.

– Ну вот, дело сделано, – ухмыльнулся Петька и поманил Степана за собой. Вышли за порог. – А теперь проваливай! Меня твоя молодая жена ждёт.

Поганый друг глумливо подмигнул и захлопнул за писарем дверь.

Степан заколотил в дверь, что есть силы. Она внезапно распахнулась. Но вышел не Иволгин, а два дюжих мо́лодца, которые легко скинули с крыльца щуплого писаря, гва́зднули рожей в снег.

После того Акиньшин Марфиньки больше никогда не видел.

Перебравшись через реку, беглец упал в траву. После ледяной воды бросило в жар. Надо остановиться передохнуть, обдуматься. Стёпша снял и отжал кафтан, рубашку, штаны, вылил из сапог воду. В голове роились невесёлые мысли.

Уж не Иволгин ли донёс? Только в чём Степанова-то вина? В чём измена? В том, что вымарал имя несчастной из списков? Так по науще́нию того же Иволгина. Стёпша ведь думал, что царский опричник спасти хотел безвинную от сотоварищей. И это у Иволгина получилось – рукою писаря вычеркнул, укрыл её от сластолюбцев царских. Но, как оказалось, сделал это вовсе не из жалости к сироте. Сам, курощу́п, решил пользоваться боярышней – втихаря от царя и Малюты.

Подул ветер, знобко пробежал между лопаток, закружил белые лепестки, бросил в лицо обрывки черёмухового цвета. Назад хода нет. Убьют без суда. Не такую мелюзгу, как он, скручивали, за меньшие проделки наказывали сме́ртушкой. Надо бежать! Переждать, пересидеть у брата. А после... Что будет после, Акиньшин не знал.

Тайные пути Промысла человеку не ведомы.

Брат, к которому добрался беглец в оборванных грязных одеждах, в дом не пустил. Тайком от жены и ребятишек втолкнул Стёпшу в сараюшку. Принёс хлеба да кринку молока. Подождал, пока поест младший, выслушал всю историю и сказал, задумчиво оглаживая усы:

– Вот что, Стёпша. В своих бедах ты сам виноват. Трусоват, паря. Там смолчал, тут оробел, деву́ня... Вот и не знаешь, куда теперь себя девать. Родителей бросил... Как там матушка?

– Всё так же, с постели не встаёт, лежит в горнице, – ответил Степан и покраснел от стыда: позабыл попрощаться с матерью, так торопился шкуру свою спасать. – Отец сказал, беги, Микола псов задержит, – добавил он себе в оправданье.

Афанасий протянул узелок с одеждой, дал немного денег и сказал:

– Ты удираешь от страха, а он за тобой по пятам, как та собачонка, которая мчится за тем, кто от неё убегает. Попробуй пойти на неё прямо, может, отступит? – И добавил виновато: – Уходи сейчас. Невме́стно мне тебя укрывать: детишки мал-мала меньше. Сам свой живот устраивай. Не век же петлять-прятаться. Иди на Волгу, к казакам!.. Не взыщи, брат

***

По Серебрянке дошли на стру́гах до перева́лов. Густой лес по берегам кончился. Земля вздыбилась так, что макушками гор облака цепляла. Поперёк пути лёг Камень. Катки применять несподручно: круто больно. Тянули лямками, поднимали на спину груз: пропитание, оружие, – инда лопались жилы.

Горел костёр, потрескивали дрова. Взлетали в небо искры, освещая лица. Казаки сидели вкруг, пригорюнившись. До зимы ещё долго, а тут снега полно. Что-то ждёт их в неведомой стороне? А ну, как круглый год там зима? И вообще боязно. Доведётся ли вернуться домой с добычей богатой, али придётся сложить головы на чужбине?

– Эх, домой бы теперь!

– Забыл? Тебя, паря, там дыба за воровство и непокорство ждёт!

– Верный карачу́н!

– А мёртвому и зипуны́ не нужны...

– А ну, братцы, кончай нюни раскидывать! Там, впереди, ждёт всех бога́чество! Животи́ны в лесу не меряно. Лисы с волками под ручку хороводятся, белки на каждом дереве по пяти штук сидят, да по три соболя: шкуры свои аки купцы расхваливают. Бери, не хочу! – пытался шутить атаман, чтобы поддержать дух путников.

– За Камнем, говорят, земля есть – Лукоморье. Людишки там другие: лицом чёрные, а сами все в жемчугах, изумрудах-яхонтах ходят. – Неожиданно для себя сказал Степан, вспомнив слышанную от бабки сказку.

А Ермаку Тимофеичу того и надо.

– И какие они из себя, людишки-то? – подначивал он.

Казаки подсаживались ближе, развешивали уши.

– Шеи у них нет, голова прямиком из тулова растёт, летом в море, в воде лежат, чтобы шкуры на солнце не потрескались, осенью на сушу вылезают, зимой помирают, а весной оживают...

– Аки лягушки? – спросил Микита Сиволап под хохот товарищей.

– А ещё говорят, будто стоит за Камнем старуха, идол из чистого золота. Держит она в утробе сына, а тот – в своей утробе – держит другого ребёнка, внука старухиного. А вокруг звуки – будто трубы воют... кто с добрым сердцем – старуха пропускает, а у кого камень за пазухой, тому смерть неминучая...

– Ладно, будет врать-то, начал за здравие... – осадил Степана Ермак. – Не дрейфь, ребята, победим Кучу́ма, откупимся Сибирью перед царём-батюшкой! Всем – спать ложиться, Акиньшину – караул нести.

Ночь выдалась тёмная. В костре дотлевала суши́на. Темнота шевелилась, дышала, подглядывала тысячами глаз, стонала сотнями голосов. Из всех щелей выползали чужие сибирские духи, ощупывали лица спящих, заглядывали в храпящие рты. Громко треснуло и развалилось бревно в костре. Взметнулись искры. Степан вздрогнул. И застыл, не в силах шелохнуться от подступившего ужаса. Из-за туч выкатились и засияли в небе сразу две луны. Свят! Свят! Свершится что-то страшное! Чужая, дикая сторона. Что они тут потеряли? Что найдут? И найдут ли? А вот их найти здесь могут. Они осваивают Сибирь, а она – их. Отыскивает слабину, подстерегает.

Степан подкинул веток в костёр. В пламени костра возник силуэт – худенькая девчушка с острыми плечиками.

– Спаси меня, добрый человек! Увези отсюда! Буду тебе женой верной, али сестрой, коль жена есть... – жалобный голос послышался так явственно, что мороз пробежал по загривку.

– Марфинька?

Степан вскочил, замахал руками, разгоняя дым. Обежал вокруг костра. На том месте, где только что виднелся силуэт Марфиньки, быстро таяло светлое пятнышко – и следочка не осталось. Померещилось?..

Наступила осень. Позади два года боёв с басурманами, коих бил Акиньшин нещадно. И хотя кровя́м радоваться Степан так и не научился, труса из души кое-как, по каплям, выдавил. Немо́жно иначе на поле бранном. Ежели не ты врага, так он тебя, – известная истина. У татарина рука не дрогнет, приложит копьём али махнёт кривой саблей, и останешься лежать со своей деви́чьей нежностью в басурманской земле. Обрывать на чужбине молодую жизнь не хотелось. Степан окреп телом, глядел твёрдо, носил жёсткую рыжеватую бороду. Руки его теперь могли управляться пищалью и бе́рдышем так же ловко, как давеча пером.

Тут другое. Чуял Степан, что здесь, за Камнем, как-то неладно. И дело не в вогу́лах, сельку́пах или во́инах татарских. Перед этими – казаки шеи не гнули, да и положили их несметную тьму, остатних – обязали к яса́ку. Сурова ледяная страна Сибирь. Имелось здесь будто чьё-то тайное влияние, чья-то невидимая рука заправляла всем в неведомых целях. Не давалось в руки богачество, без которого не можно им домой воротиться. Удача, словно девка-гулялка, то подпустит близёхонько, а то покажет язык, махнёт подолом, отвернётся стыдливо. Возьмут было казаки ханский улус малой кровью, захватят пленников, товаров разных, изумрудов-яхонтов, оружие – и размечтаются, как домой ворочаться станут... А тут – на́ тебе: налетит откуда не возьмись отряд конников да перебьёт людей ни за что ни про что. От добычи пшик один. Малые кровя́ – большими оборачиваются. И снова манит лукавая девка – другими улусами, новыми сокровищами. И снова ловушка. И рад бы повернуться лицом к своему страху. Только где он? Нет никого вокруг. Будто в самом воздухе шевелились злобные силы, смутно угадывались во мраке, пугали.

В ветреный день росы нет, в раздумьи сна нет. Кому рассказать о сомненьях своих? Казакам? Они грубне́е, не поймут, засмеют. Вон Микита храпит рядом. Зо́йный казак. Он первый задразнит... Ермаку Тимофеевичу поведать? Тому и так не сладко. Столько добрых товарищей потерял. Да и что говорить-то? Что враги ведут себя вероломно?.. Это он и сам видит. Что ночами приходит Марфинька и плачет жалобно?.. Ка́к о стыдном таком скажешь?.. Воротить бы назад – не дал бы в обиду боярышню! А так... Тем паче, не до этого атаману. Не спит ночами, тоже ворочается.

Сильно потрепало войско гулянье по Сибири, лютые зимы да неприятель... Большие снега не давали охотиться. Морозными ночами жилища окружали стаи волков. Голодную зиму пережили не все. Большая часть казаков костьми устелила, удобрила и без того тучную землю. Оставшиеся в живых роптали:

– Разве для погибели своей идём за Ермаком Тимофеевичем?

– Разве смертушки на чужбине желали?

– Помрём мы здесь.

– Никак не можно отступать, робя́ты. Побежим – догонит Кучу́м и не то что стрелами, камнями закидает голые спины. Тогда точно помрём, – говорил Ермак. – Терпите, братцы. До самого сердца Сибирского ханства дошли. Чего уж теперь? Впереди один Иске́р. Дворец Кучу́мов полон злата-серебра нас дожидается. Захватим его, а уж с ханским богачеством и к царю возвращаться можно.

Казаки плыли на стругах, а по берегу их сопровождали конные разъезды. По всему было видать, что Кучу́м стаскивает силы и готовится к бою.

Река шла на сужение. В самом узком месте, преграждая путь, натянуты толстые цепи. Не пройти стругам. Стали приставать к берегу. На нём будто мишени выстроились ве́ршники.

А они и есть мишени.

– Ату их!

Казаки пальнули из пищалей дружно, басурмане отступили, очистили берег, попрятались за широкой засекой.

– Давай, высаживайся! Быстрее, робяты! – командовали атаманы.

Казаки вылезали из стругов и, не размяв затёкших ног, бросались бежать в гору. Но тут же сами открывались для Кучу́мовых лучников. Стало темно, будто лопнула тяжёлая туча и хлынул из прорехи дождь. Так густо полетели стрелы. Кто за кустом спрятался, кто к земле приник. Да только не можно нигде укрыться: видны сверху, как на ладони. Будто траву покосил неприятель воинство Ермака. Склон мёртвыми телами покрылся. Дрогнули казаки, отступили к стругам обратно. Ободрились враги. Выскочили из проломов в засеке конные и пешие, пустились в погоню. Впереди на чёрном коне – всадник в богатых одеждах красуется, мечется и прыгает лисий хвост на высокой шапке.

– Не спеши, – сказал Ермак, – пусть подойдут поближе.

Можно разглядеть уже, как сверкают злобой узкие глаза, топорщатся чёрные усы над стиснутыми зубами. Звякают доспехи. Шибает в нос едкий запах конского пота.

Атаман махнул рукой.

– Ату их! Го́йда! Вот теперь либо победим, либо поляжем!

Казаки открыли огонь. Храпели и падали, скатывались с берега кони, подминая под себя седоков. На Степана надвигался ве́ршник на чёрном коне. Акиньшин выстрелил. И будто подтолкнул кто под локоть. Промахнулся. Рухнул на скаку конь. Взметнулся к небу рыжий хвост на шапке, упал наземь и заволочился, подметая палую листву: всадник пополз проворно к своим.

– Ну, чего мажешь, деву́ня? – Пока Степан перезаряжал, Микита Сиволап уже выдернул копьё из спины врага.

На берегу, у самых стругов разгорелся рукопашный бой. Казаки рубились не на жизнь, а на смерть.

Потеснили басурман, прогнали с берега, ворвались за засеку, вошли в столицу. Войско татарское будто растворилось. Не видать ни конного, ни пешего. И дворец ханский пуст. Ни золота, ни изумрудов-яхонтов, ни другого богачества.

– Увезли! Снова опоздали! – бросил шапку оземь Микита Сиволап.

– Опять не успели... обманули... – галдели казаки.

– Робяты, подберите коней, которые целые, да скачите вслед. Один отряд прямо вдоль реки, а второй – в обход леса. Кто нагонит Кучу́ма, пришлите гонцов, подмогнём, – скомандовал Ермак.

***

Уставшие, не пришедшие в себя после боя, злые от постигшей неудачи, казаки скакали кромкой леса.

– Гляди, следы! – крикнул Сиволап и спешился.

– Это не татары: лошади не так подкованы, – сказал Степан, разглядывая следы среди жухлой травы.

– А, мне всё равно, держитесь, вороги! Ух, зарублю! – Микита вскочил в седло и понёсся вперёд.

Вскоре показался обоз. Его сопровождало всего несколько человек, одетых в одежды-балахоны. Увидев мелких нескладных людишек, а не воинов, казаки налетели сходу. Чужаки бились горячо, да неумело. Которых порубили, которых связали.

Сиволап откинул шкуры, под ними на телеге в плетёных корзинах лежали гладкие плиточки, похожие на глиняные пли́нфы, из коих на Руси складывали храмы, только помельче – с ладошку детскую. Казак озадаченно повертел пли́нфу в руках, попробовал на зуб.

– А ведь это золото! Не какие-то бабские цацки, не кубки с блюдами. Чистое золото!

– Как бы не отбили его у нас, – сказал с тревогой Акиньшин.

– А вот мы с тобой и покараулим. – Он обернулся к казакам: – Скачите за подмогой, братцы, порадуйте Ермака Тимофеича!

Двое казаков ускакали, Акиньшин, Сиволап и Федя Клин начали обходить телеги, проверяя поклажу.

Когда Микита подошёл к молоденькому пленнику, прятавшему глаза под шапкой, и схватил пятернёй за лицо, тот забился, пытаясь выпутаться из верёвок, закричал что-то на непонятном языке. Шапка слетела, из-под неё будто змея размоталась, упала до земли чёрная коса.

– О, да это баба! – зацокал языком Сиволап. – Ох, ты сладкая! Я по нежному мясу дюже изголодался! – Микита с рычанием начал сдирать с девушки одежду.

– Не трогай её! – сказал Акиньшин.

– А чего? Сам хошь попользоваться? – заржал зо́йный казак, не переставая лапать пленницу. – Так это опосля...

– Не трогай девчонку! – крикнул Акиньшин и с силой опустил бе́рдыш.

Из рассечённой шеи Сиволапа хлынула кровь.

Подскочил Клин:

– Эй, ты чего, деву́ня? Из-за грязной девки товарища зарубил?!.

Схватка была недолгой.

Акиньшин положил казаков рядышком, закрыл им глаза.

Посмотрел на басурман, оставшихся в живых. Два старика, девушка и малец лет двенадцати, ребёнок.

Пленница упала на колени и, продолжая всхлипывать, вздрагивала худенькими плечами.

Степан обтер кровь со щеки и устало присел на землю, скользнул взглядом по обозу. «Ну вот и богачество, – подумал он. И что теперь?» – На этот вопрос ответа у него не было. Что же следовало делать? Дождаться казаков и победно влиться в ватагу? Но знал он казаков, многих успел узнать. Возникнет свара, и порубают уже его, не простят за Клина с Сиволапом. А если не идти к казакам? Взять золота, сколько возможно унести, и вернуться в родные места? К кому? Родителей наверняка уже на этом свете нет, а Марфинька... где она? В рабынях у Петьки Иволгина? Сволочь, убить бы его. Сейчас Степан уже не деву́ня, отмстить обидчику сможет. Освободить Марфиньку – и зажили бы припеваючи! И золото бы пригодилось... «А эта девка-то, похожа чем-то на Марфиньку. Только чернявая».

Он поднял отяжелевшую от дум голову.

– Куда вы везли золото? – спросил он. Девица поднялась, по-детски вытерла слёзы кулачками, скинула разодранный балахон, оставшись в тонкой исподней рубахе. Вытащила из телеги бубен и начала танцевать. Будто раненая птица крылами, взмахивала руками, надламывалась в тоненькой талии, потом выпрямлялась и выпущенной стрелой летела над землёй. Но будто держал кто птичку за нитку на ноге – падала, приземлялась, едва коснувшись травы, вновь вспархивала ввысь. Длинная коса то летела следом, то обвивалась вокруг стана. Тревожно гудел бубен, в который она била колотушкой, сопровождая удары протяжной песней, нежно звенели монисты. Из-под мокрых ресниц сверкали двумя далёкими звёздами глаза.

Степан не мог отвести взгляда от чудной юни́цы. Что она хочет сказать своим танцем? Внезапно девушка остановилась, будто признав своё поражение в схватке с невидимым врагом, и принялась рассказывать. Способный к языкам Степан быстро приноровился к чужой речи. С пониманием слов пришло сочувствие к девушке.

Её звали Мара́ш. Она была дочерью старого шамана и по поручению отца везла золото Богу Неба. Отец отправил с ней всех немногочисленных мужчин племени, сам остался в улусе с женщинами да детьми. В дороге на них несколько раз нападали: то югры, то ещё кто, в темноте не разобрать. Мужчины племени – кузнецы да золотых дел мастера, не воины, охраняя обоз, они все погибли.

– Где он, этот ваш Бог? – недоверчиво спросил Степан.

– На небе, – невозмутимо отвечала Мараш и вздохнула.

«Ну да, на небе, где же ещё? Наш Христос тоже на небе», – подумал Акиньшин и перекрестился.

-А как вы к нему, богу вашему, попадёте?

– Он видит меня и всё, что со мной происходит.

– Как это? – Здесь Степан не поверил слову шаманской дочки. Или может, не так понял?

– У него есть такое большое зеркало, он смотрит в него, и в нём всё появляется... – Что появляется? – Живые картины. И то, что сейчас, и даже наше прошлое и будущее... Вон даже как! Чудно́! Удивился Степан и подумал, если он теперь вместо стражи будет сопровождать обоз с золотом для Бога Неба, то он, бог-то, в награду покажет, поди, где находится Марфинька, живы ли его родители и брат. Эта мысль его окрылила. Чем чёрт не шутит! Поедем, спробуем! Терять всё равно нечего. – Ну, вставайте. Куда нам ехать-то?

Мараш ничего не сказала, а велела запастись дудками бесколенного зонтичного растения, похожего на дягиль. И вскоре они двинулись в путь.

Старики и девушка управляли лошадьми, сидя на телегах с дорого́й поклажей. Степан и мальчишка, верхами, то обгоняли обоз и вели дозор, а то отставали, чтоб заметить возможную погоню. Ехали, не останавливаясь, по едва различимой каменистой дороге среди могучих пихт, с которых свисали длинные бороды седого моха. Чтобы утолить жажду, пили – тянули воду из каждого ручья – прямо на ходу, не слезая с коней, при помощи трёхаршинных дудок.

Дорога пошла вверх, и теперь её окружали скалистые горы. Мараш подала знак остановиться.

– Приехали.

Степан оглянулся, но не увидел ничего похожего на храм.

Девушка подошла к горе, которая ничем на вид не отличалась от других, и трижды ударила в бубен. И тут же скалы начали раздвигаться, словно большие ворота. Вошли в них, ведя лошадей под уздцы. Кругом тишина, не видно ни единой живой души. У дороги возвышалась огромная баба, гладкие бока лоснились жирным блеском, руки сложены на большом животе. «Старуха! – осенило Степана, – идол из чистого золота! В животе – сын, в сыне – внук...» А вокруг звуки – будто трубы завыли тихонько. Мальчишка остановился и, открыв рот, глазел на золотую старуху. Мараш дёрнула его за руку:

– Не стой тут! Пошли!

Дорога завела в узкую щель между скал и долго петляла по длинному коридору, телеги едва не скоблили боками каменные стены. И вдруг очутились уже в громадной зале. У Степана глаза из орбит чуть не повылазили. Высокий потолок уходил в самое небо, как в храме. А это и есть храм, вспомнил он. За Камнем, в земле басурман, Степан храмов ни разу не видел. Но Мараш не соврала. Пещера вполне могла оказаться пристанищем местного бога. И дворец этот инда выше собора Покрова Божьей Матери на Рву!

«Может, и выше, но не краше», – ревностно отметил про себя Акиньшин. Вон какой непорядок кругом! В парадных залах большие, как струги, кровати и другие, обтянутые парчовыми тканями диваны стоят на гнутых ножках как попадя, будто в спешке наставлены. Вдоль стен с высеченными в камне рисунками – нагромождение сундуков, некоторые – с откинутой крышкой. Падающие из высоких узких окон солнечные лучи играли в россыпях жемчугов, фасо́линах изумрудов, горошинах красных, синих и жёлтых каменьев, из коих писарь и названия-то не все знал. Прикра́сы отражались в тугих боках серебряных кубков, в сияющих золотом блюдах и чашах, накиданных в сундуках тут же, вперемешку. Рядом навалены огромные тюки с мягкой рухлядью: собольими, куньми и лисьими шкурами. Если и представлял себе Акиньшин ханское богачество, то именно так! «Вот бы Ермаку Тимофеичу дать знать! Забрал бы, откупился от царя и великого князя всея Руси Ивана Васильевича», – подумал Степан, но вспомнил про убиенных Микиту Сиволапа с Федей Клином и осёкся в думах.

Не простит атаман...

Мараш скомандовала разгружать телеги. Когда все корзины с золотыми пли́нфами были расставлены вдоль стены, Степан не утерпел и прошёл в другую залу, вход в которую находился под аркой. И здесь – го́ры беспорядочно сваленных в кучи сокровищ – и ни одной живой души.

Вдруг через тишину залы потянулся тонкий свист – словно в дудочку кто подул. Акиньшин оглянулся. Звук шёл из неприметной двери в дальней стене. Степан открыл дверь и ахнул. В зале находились не татары. Не вогулы с селькупами. Не мелкие людишки из племени Мараш. Это... писарь не знал, как их назвать. Он уже хотел было притворить тихонько дверь и дунуть отсюда – бежать, куда глаза глядят! Но один... одна тварь поднялась во весь свой агромадный рост и стала надвигаться на Степана. Из плотного тулова, обтянутого гладкой шкурой, росла маленькая голова с чернявым длинным личиком и продолговатыми глазками, взгляд которых пронизывал насквозь, добирался до самой души, на дне которой, в самых пятках, трепыхалось заячьим хвостиком сердце Степана.

«Не бежать от собачонки, а пойти прямо», – пришли на ум слова старшего брата, и Степан погодил убегать, вскинул пищаль. Чудище продолжало приближаться. Степан зажмурился и выстрелил, но пуля отскочила от тулова будто горох от медного котла, а тварь только почесала тугое пузо, подхватила Степана словно нашкодившего котёнка и вынесла в круг сородичей.

Они поглядели на него и продолжили свистеть между собой, будто в трубку дули. А чем дули? Никакого рта не было. Пониже глаз две дырки малые – и всё. И выражение гладкой морды ни у кого не менялось. Не понять, рады или осердились, болезные. Это всё Степан потом разглядел, когда сообразил уже, что пу́галища вовсе не собираются его жрать. А сначала-то ух, как жутко стало! Вот чуяло же сердце, что неладно всё в Сибири. Знать, правду старики говаривали: живут местами людишки дюже безобразные! Уразумев, что им нет до него никакого дела, Акиньшин перекрестился, осмелел и начал приглядываться к чужакам. Они сидели себе и посвистывали, словно птички, размахивая почти человечьими руками. А вскоре, к своему удивлению, Степан начал понимать, о чём они свистели. Однако услышанное вообще не входило ни в какое разумение.

– Ну, всё, последние из междуречья прибыли. Пора грузить и отчаливать, – просвистел пузатый, которого Акиньшин обозвал про себя Пе́нтюхом.

– Хорошо нынче поживились. Весь Хуура́й сможем покрыть золотым одеялом. Пора! Засиделись мы здесь, – согласилось второе пу́галище, на маленькой голове которого торчали во все стороны медные волосы, таких обычно прозывали шпынь-голова.

Третий, вальяжный и вялый, чисто киселяй, прикрыл глаза и, кивнув в сторону Степана, лениво свистнул:

– А с этим что будем делать?

Неожиданно для самого себя Акиньшин спросил:

– Не поделитесь богачеством? Куда вам столько?

– Вот наглец! – Пе́нтюх как будто удивился, а у самого даже морда не покривилась. – А тебе оно на что?

– Ермаку Тимофеичу надобно, откупиться от царя-батюшки. Казаки столько живота положили, искавши его. А оно тут у вас грудами валяется... вижу, без надобности...

– Ну, это не твоего ума дело, – Шпынь-голова взлохматил изящной лапкой и без того взъерошенные волосы и добавил: – А твоего атамана уж и в живых нет.

– Как это?

– А вот так. Гляди, – лохматый нажал на какую-то пуговку на стене, и тут же на ней проступила картина. Да так ясно, будто Степан сам там оказался и смотрел на происходящее с берега.

Ночь. Большая луна повисла над стругами. А в них лежат вповалку казаки. Спит Ермак Тимофеевич, а рукой придерживает саблю на боку – ту самую, что добыл в одном из боёв с татарами. Не спит только часовой. Ходит дозором по берегу. Подкрались к нему сзади вороги. Упал, нет часового. И вот уже над Ермаком занесён боевой топорик.

– А – а-а! – закричал Степан. – Как же так? – Оглянулся беспомощно на этих, но бесчувственные даже не пошевелились. – Ну, хоть бы панцирь ему – грудь защитить!

После его слов, откуда ни возьмись, оказался на груди Ермака панцирь. Звякнул топорик басурманский об него и отскочил. Но появился другой супостат и со всей силы воткнул копьё в шею спящего, между шлемом и кольчугой с медной опушкою. Захрипел, схватился за копьё, попытался встать Ермак. Покачнулся и за борт рухнул. И потянул его на дно тяжёлый панцирь...

Степан кинулся было к атаману – поднять, вытащить, пока не захлебнулся – но наткнулся на стену каменную.

– Беда...– сказал он, не в силах совладать со своим горем. – Ермак Тимофеич, отец родной... Как теперь домой ворочаться? На глаза царю-батюшке...

Шпынь-голова, похоже решил испытать его на прочность и выдал ещё одну новость:

– Да и царь ваш Иван Васильевич Грозный преставился. Другие правят...

– Свят, свят, – Степан в ужасе перекрестился. – Вот вы всё знаете... Кто же из вас троих Бог Неба?

– Бог на небе остался. А мы лишь его помощники. – Чужаки переглянулись, а Степан догадался спросить:

– Скажите, как там мои отец с матушкой?

На стене снова зашевелилась картинка. Отчий дом. Вот он сам, Стёпша, безусый отрок, выбежал из задней двери. Ломанулся сквозь колючий шиповник в саду, кубарем скатился в овраг, нырнул в черёмуховую пену. А позади взметнулся от крытых соломой построек столб дыма и потянул за собой в небо оранжевые языки пламени.

Степан вскочил, дёрнулся, будто хотел поквитаться с обидчиками, но тут же осел, вспомнив, что теперь он находится за тридевять земель от дома...

– Ладно, хватит с него, – лениво просвистел Киселяй.

Но тут картинка на стене снова зашевелилась и показалась узкая тёмная келейка. На полу склонилась перед иконами девичья фигурка в чёрных одеждах.

– Марфинька! – закричал Степан.

Девушка будто услышала крик, повернулась, и в свете лампады писарь увидел знакомое милое личико в слезах, тот же молящий взгляд...

– Живая? Голубушка ты моя! Нет, Петьку теперь я точно убью!

– Вот видите, – обратился Пентюх к своим, будто в продолжение прежней беседы, – грубые, жестокие люди. Да пусть они все друг друга перережут. Нам-то что?! Прибудем в следующий раз – земля будет свободна! Заселяй хоть всех наших!..

– Не скажи, – возразил Киселяй. – Перережут всех, кто нам тогда металл добывать будет? Без него кораблей не построишь. А без новых кораблей немногих переселить получится.

– Ладно, отпускайте его. Пусть идёт. Там, снаружи, его принцесса ждёт, – свистнул Шпынь-голова.

На Степана напала оторопь. Он деревянно повернулся и направился к выходу, а помощники Бога Неба продолжали насвистывать:

– Ступай, Стёпша. Живите, как знаете. Про нас молчи, не говори никому, всё равно никто тебе не поверит... Да, можешь забрать себе мягкую рухлядь, что там в тюках навалена. Грузи на свои телеги, чтоб порожние не гнать. Нам звериные шкуры без надобности.

Но Степан уже не слышал того, что ему говорила странная троица. Одна мысль теперь только и жила в сердце: вернуться домой, поклониться могилам родителей да освободить из темницы Марфиньку.

Но прежде нужно было проводить до дому Мараш, передать её в руки отца. Не мог Акиньшин бросить одну в тайге юни́цу чернявую. Она хоть и дочка шаманская, но супротив татарских воинов, да и казаков тоже – не выстоит, не сдюжит. Пропадёт девка не за грош.

Небольшое племя Мараши жило в таёжном улусе, со всех сторон окружённом горами. Это были не воины, а кузнецы, железных и золотых дел мастера. С соседями не воевали – обменивали на необходимое то, что умели делать.

– Вот и дом, – почему-то грустно сказала девушка.

Степан отдал её в руки отцу, выгрузил подарки небесных помощников и вымолвил:

– Ну, прощевайте, люди добрые. Пойду я.

Мараш вспорхнула обиженной птичкой и скрылась в глубине юрты. Её отец шевельнул рукой, и Степан встал, будто вкопанный. Руки и ноги будто связал кто верёвками, туловище окаменело, только и мог, что глядеть безотрывно на старого шамана. Узкие чёрные глаза прожигали насквозь, выворачивали душу наизнанку. Прощупывал шаман Стёпшу будто в зятья брал. С лёгким сердцем отдал бы он за чужака свою дочь, чтобы их родившиеся сыновья, его внуки, восполнили числом убитых мужчин. Шибко хотел шаман оздоровить род, усилить племя, способное противостоять басурманам. К тому же не выносил старик слёз любимой дочери, не мог видеть горечи в её глазах. Углядел, что запал чужак в сердце дочки, не хочет она его отпускать. Но ещё понял шаман, что не Марашин образ застит глаза парню, видел, что носки Степановых сапог смотрят в другую сторону. Не хватит сил у старого шамана переломить его волю. Нужно просить помощи духов.

Очнулся Степан на покрытом звериными шкурами полу юрты. Он сидел на каком-то тряпье, напротив него – шаман с бубном в руках. Попробовал встать – и не смог: руки-ноги будто связаны, хотя пут не видать. На столбе череп какого-то зверя висит, а между Стёпшей и шаманом на шкуре лежит топор. Ещё раз попытался высвободиться, убежать из странного места, но невидимые путы держали крепко. «Видно, порешить хотят, – мелькнула мыслишка. – Ладно, поглядим, что дальше будет». Шаман тянул какую-то заунывную песню, а сидевшие кру́гом старики и старухи подтягивали дребезжащими голосами. Долго пели. Степан успел несколько раз заснуть и несколько раз проснуться, а песня никак не кончалась.

Наконец шаман легонько тронул Сепана за плечо и протянул топорик. Кивнул на череп, привязанный к столбу.

– Кидать – в него? – удивился Степан. – Так я ж связанный!

Внезапно путы ослабли, топор прыгнул в руку. «Ладно, в череп-то я, может и попаду. Но руки затекли. Вдруг, промажу? Метну топор в столб, а он отскочит, попадёт в старика или старуху, ещё хуже в ребёнка малого, что за столбом сидит. Докажи потом, что не специально», – думал Степан.

– Нет, – он отрицательно покачал головой и положил топорик обратно. – Простите, люди добрые, не могу я кровя́ пускать.

Трижды протягивал топор шаман, предлагая замахнуться на зловеще оскаленный череп. Трижды отказывался Степан. Опечалился шаман: не удалось чужака привести к медвежьей присяге. Не станет он служить их народу, не станет мужем Мараш. Не родятся их сыновья, его внуки.

– Ну, что ж, – с горечью сказал старый шаман. – Две луны на небе не бывает. Не пришло ещё время. Не удержать мне тебя. Ступай себе, куда душа зовёт.

Отпускают? Степан не мог поверить, стоял столбом. Потом встрепенулся и быстро пошёл к выходу, пока не передумали.

– Постой! – сказал шаман. – За то, что дочку мою спас и сокровища помог в целости доставить, – полагается награда. Возьми коня. Он будет тебе верным другом.

Степан с благодарностью поклонился и, не мешкая, вскочил в седло. Подошла попрощаться Мараш – дочка старого шамана. Протянула завёрнутый в тряпицу свёрток.

– Это поможет тебе в минуту трудную. – Сказала она. – Не разворачивай пока. Потом посмотришь. Прощай.

Степан сунул свёрток в седельную сумку и поскакал на запад, домой.

Домой удалось попасть ещё не скоро. А вот трудные минуты наступали часто.

Снова надвигалась зима. Повалили снега, стали прижимать морозы. Всё чаще стали подстерегать одинокого конника волки. Однажды, когда спускался с пригорка, захрапел на ходу конь, замотал головой. Оглянулся Степан – серой тучей по белому снегу растекалась волчья стая, спускаясь в долину.

– Врёшь! Не дамся! От царских приспешников ушёл, от басурман спасся, небесные помощники отпустили, шаман коня подарил… неужто тварям лесным, волкам си́рым поддамся?!

Степан пришпорил коня, припал к его шее. Конь храпел, поводя глазом в сторону стаи, рвал жилы, стараясь уйти, но его ноги вязли в рыхлом снегу. Волки настигали. Здоровый седой волк, вероятно, вожак, обогнав всадника, уселся на пути. За ним подтянулись другие. Окружили Степана плотным серым кольцом. Горели жёлтые огоньки глаз, щерились голодные пасти.

Притихла тайга, затаилась в предвкушении кровавого пира. Вдруг из-за дерева словно дымок выполз, затрепетал. Будто птица крылами, взмахивая руками, проявилась в дымке шаманская дочка. Надламываясь в тоненькой талии, танцевала Мараш свой шаманский танец, завораживая и усыпляя. Сверкали двумя далекими звёздами её глаза. Волки подступили ближе. Не этого хотела Мараш. Закричала она раненой птицей, махнула рукой, будто стрелу пустила. Упала стрела на седельную сумку.

Очнулся Степан, вспомнил о подарке. Достал из сумки тряпицу, развернул. В руках оказалась медвежья лапа. Она вдруг зашевелилась, словно живая, выпустила чёрные когти, скользнула в снег и выросла в размерах. Покачиваясь из стороны в сторону, словно разбуженный раньше срока шатун, заковыляла по кругу, стала теснить волчью стаю, отгонять хищников к лесу.

Волки отпрянули, щёлкая зубами от досады. Трусливо поджав хвост и сгорбив хребтину, отступил вожак. Два пестуна-подростка ощерив морды, рыкнули, показали клыки, – попробовали было огрызнуться. Лапа с размаху поддала под зад одному, он кубарем отлетел в сторону, зарывшись мордой в снег. Второй, жалобно скуля, больше дерзить не решился. Вскоре стая растворилась, слилась с серыми сумерками. Исчез между деревьями и силуэт шаманской дочки, уплыл позёмкой за укутанные снегом ели, будто его и не было. Медвежья лапа уменьшилась, спрятала когти в подушечках пальцев, прыгнула в руки.

– Чудно́! – подивился Степан, бережно заворачивая Марашин подарок в тряпицу.

Поняв, что не одолеть ему в одиночестве зимней тайги, Степан решил перезимовать в бывшей столице Сибирского ханства, которую ещё при Ермаке спешно покинул Кучу́м. Степан надеялся встретить кого-нибудь из старых товарищей, узнать, кто сейчас за атамана, вновь влиться в ватагу.

Однако тайные пути Промысла человеку не ведомы.

В Искере он никого из своих не нашёл. Зато узнал, что неподалёку строится новый город.

В городке кипела работа. Звонко стучали топоры. Курились костры. Пахло свежей древесиной и копчёной рыбой.

– Бог в помощь, люди добрые! – обратился Степан к мужикам, завершающим сруб. – А где тут дом атамана вашего?

– Не атамана, а головы. Чай не разбойники мы, – откликнулся человек с седоватой бородой. А вон его помощник идёт, Пётр Данилыч, у него и спроси.

– Акиньшин, ты как тут?

Степан остолбенел. На него шёл, растопырив руки, намереваясь обнять, Петька Иволгин. Его круглое лицо почти не изменилось. Лишь на левой щеке появился шрам, который едва прикрывала куцая бородёнка. Степан отстранился.

– Ты что, писарчук, старого товарища не признал?

– Признал. Только не товарищ ты мне, Иволгин. Облапошил, обманом боярышней завладел, которую сам же мне сосватал и обвенчал!

Петька захохотал.

– И-и! Чего вспомнил! Сосватал – да. А поп-то, что венчал вас, ряженый был. Так что не жена она тебе, Стёпша!

– А тебе?

– И мне не жена. – Иволгин потрогал шрам на щеке, помрачнел. – Не далась она мне, пигалица эта. Морду всю исцарапала, не далась.

– И где она теперь?

– Марфа-то? В монастырь подалась. Ладно, Стёпша, кто старое помянет, тому глаз вон! Ты-то как? Ты же с Ермаком был. Только атамана нету, а ты вот он, живёхонек! – Иволгин подозрительно сощурил глаза, ожидая ответа.

– А что я? Когда в Искер вошли, город пустой был. Ни басурман, ни богачества ханского. Вот Ермак Тимофеич и послал нас в погоню. Меня да Микиту Сиволапа, да Федю Клина. Только наскочили мы на засаду. Микиту с Федей сразу порубили, а меня в плен взяли.

Совравши про своих товарищей, Степан не хотел говорить Петьке и про сокровища, про шамана с его дочкой. Да ведь и эти, помощники Бога Неба, не велели много болтать.

– И как ты здесь очутился? – продолжал допытываться Иволгин.

Степан замялся.

– Помогла юни́ца одна, развязала руки, коня дала. Дошёл до Искера, а там наших нету.

Петька осклабился.

– Ну-ну, тебя завсегда девки привечали, деву́ня!

Степан пропустил обидное прозвище, не стал пылить. Пока не время. Надо подумать ещё, как поквитаться с опричником.

– Ну, а ты как тут?

– Послали нас, служилых, в помощь Ермаку. Только не успели мы, в пустой Искер прибыли. Атамана в живых нет, а казаки, что остались, сели в струги и уплыли домой. Разминулись мы с ними. Видать, через Камень перешли другим путём. Сами мы тоже хотели повернуть назад, только реки уже замёрзли. Вот и строим тут городишко, чтобы зиму перезимовать.

– Ладно, подсказывай, как вашего голову найти, со службой да жильём надо определиться.

***

Работа – по писарскому делу – Степану нашлась. Вёл списки служилых да книги амбарные заполнял. Ясак опять же, что от сибирских князьков поступал, учёта требовал. Работы много у писаря.

Однажды подошёл Петька Иволгин, зашептал заговорщицки:

– Прознал я про озеро одно. Там посредине – остров стоит, а на острове – старуха золотая. Местные молятся на неё да подарки ей возят. Вот где богачество! Собираю своих, кому верить можно. Голове пока не сказывал, мало ли. Ты со мной?

– Так зачем нам богачество чужое? Вроде и без грабительства ясак в казну поступает.

– Так то́ в казну. А эти дары вместе с золотой бабою отобьём у северных людишек да себе заберём, спрячем пока в лесу, потом, как домой поедем, откопаем. Не голодранцами домой вернёмся!

Ох, не хотел Степан соглашаться. Одно дело – в честном бою драться, а тут другое. Противно ему насильничать над девками или иными людишками слабыми. Противно грабить, отбирать у них то, что принадлежало им веками по праву рождения в здешних местах. Только припугнул Петька, будто знает, как Сиволап с Клином померли, пригрозил голове рассказать.

Тронулись по утреннему морозцу. Иволгин со Степаном – верхом, Данила – Петькин знакомец по особому войску – на санях. Голове сказали, что отправились за данью в дальний северный улус. Два дня ехали прямо по застывшей реке. Снег поверх льда неглубокий, лошади шли споро.

«И снова – баба, старуха золотая. – Думал Степан. – Что у них тут, у каждого племени – своя старуха имеется? Да хоть бы и так. У нас ведь тоже Божьих храмов много. У нас храмы, у них – идолы. Всяк по-своему молится».

Лес по берегам поредел. Чем дальше – тем реже росли и меньше ростом становились деревья. На третий день по одному ему известным приметам Иволгин повернул коня, выехал на берег. Дальше ехали чистым полем с редкими кустиками карликовых берёзок. Снег валил хлопьями.

До озера доехали без препонов. Только ступили с берега, поднялся ветер, побежали по льду белые лисы позёмки.

Подобрались к острову – сердцу озера – уже к вечеру. Иволгин,опасаясь остяцкой охраны, скомандовал Даниле затаиться, пока он и Степан разведают обстановку. Опасения были напрасны. Никаких людишек на острове не наблюдалось. Посреди острова на возвышении из камней стояла она, золотая баба. Иволгин велел Степану встать поодаль, на карауле, и подержать его коня. А сам с Данилой подкатили сани в аккурат к бабе, намереваясь грузить богачества.

Степан загляделся на старуху, задрав голову так, что слетела в снег шапка.

Огромный истукан смотрел чёрными вмятинами глаз прямо на него.

Грубые, небрежно вытесанные топором черты лица: толстые щёки, плоский нос. Покатые плечи переходили в длинные руки, обнимающие необъятный живот.

Сумерки быстро сгущались. Петька тюкал молоточком по толстым, похожим на столбы, ногам бабы.

– Опять соврали, псы! Каменная она, а не золотая! – разочарованно крикнул он и, размахнувшись, ударил со всей дури.

От уродливого пальца ноги отвалился каменный кусок. Баба задрожала и зашаталась, послышался странный гул. Зашевелилась темнота, застонала сотнями голосов, распахнула огоньки тысячи глаз. Из всех щелей начали выползать чужие сибирские духи, ощупывали мёрзлыми пальцами спины, заглядывали в лица чужаков. Гул нарастал.

Степан вскочил на коня, по-прежнему держа Петькиного – на поводу. Кони испуганно захрапели, рванулись в сторону от страшного места. Еле удержал их Степан. Натянул поводья, развернул мордами к бабе, у которой остались товарищи.

Звук становился невыносимым. Зажимая уши руками, бежал и что-то кричал Иволгин. Он запинался и оглядывался на бабу. Впереди поспешал Данила. Баба бесстрастно смотрела на мечущихся в ужасе людишек и раскачивалась маятником всё сильней и сильней. Наконец толстые ноги не выдержали и обломились. С оглушительным треском и грохотом истукан све́рзся с помоста и рухнул, подмяв под себя Иволгина и выпавшего из саней Данилу. Из-под каменного тела поползли по снегу красные пятна.

От падения идола взметнулся искрами снег, обрызгал лицо. Степан остолбенел. Сковал его сердце жгучий мороз. Так и простоял столбом остаток ночи.

Очнувшись с первыми лучами солнца, Степан обнаружил в руках медвежью лапу – подарок Мараши. Как в руках оказалась – не ведомо. Знать, и теперь шаманская дочка спасла его. Совсем чуток, какой-то аршин до него не достало.

Он оглянулся: не появится ли Мараш, как всегда появлялась в трудную для него минуту. И действительно, из тонкого облачка позёмки вырисовался туманный облик не то де́вицы, не то птицы. Сверкнули далёкими звёздами глаза. Взмахнула крылами Мараш, будто прощаясь. Облетела вокруг, овеяла ветерком и исчезла, будто и не было.

И то́, хватит с него, покуролесил по Сибири Степан. Пора и честь знать. До боли в животе захотелось домой. Дожидается там в тёмной келейке Марфинька. К ней сердце рвётся.

Наступившая тишина оглушала не меньше давешнего гула. Будто в предвкушении кровавого пира притихли озеро и остров.

Степан оглянулся. Упавшая давеча каменная старуха уже сидела в снегу, растопырив обломки ног. Длинные руки подгребали мёртвые тела, рвали на куски и подносили ко рту. Древний идол принял жертву и насыщался, жрал, набираясь сил, чтобы вновь подняться и встать на постамент в сердце древнего озера.

Ходуном ходили толстые щёки. С каменных губ капала кровь и стекала ручейками по необъятному животу. Тёмные провалы глаз бесстрастно смотрели вдаль.

Отпустит ли старуха его или, доев двух людишек, которые осмелились нарушить её покой, примется за третьего? Неведомо.

Сказывали люди, кто с добрым сердцем – старуха отпускает, а у кого камень за пазухой, тому смерть неминучая...

Степан повернул коней и поскакал. За Камень. Домой.

Золотая баба его отпустила.