За гранью

Глава 1

Первым, что он увидел, открыв глаза, была тьма. Он моргнул пару раз — тьма никуда не делась. Взгляд выхватил пятно тусклого света в дальнем углу. В голове гудело, словно кто-то забыл там включённый двигатель, но мысли потихоньку собирались в кучу. Кажется, он неплохо приложился при падении. Полез на чердак за инструментами, хотел починить проводку в подвале — вот теперь всё и встало на свои места. И боль в голове, и пол под спиной. В темноте нашлась сломанная табуретка и фонарик, закатившийся под стеллаж.

— Ну и ситуация, Фрэнк, — пробормотал он, ощупывая затылок.

Надо убираться отсюда раньше, чем Джейн заметит отсутствие мужа и сделает собственные выводы. Он задвинул табуретку к пыльным коробкам, подобрал фонарик и пополз к лестнице — той, что складывается с потолка по первому требованию верёвки. После чердачного мрака дом казался почти неприлично светлым. Фрэнк зажмурился, потёр глаза и пошёл на кухню за таблеткой.

На письменном столе в кабинете лежал рисунок — Анна нарисовала его года три назад, и с тех пор он так и жил здесь, придавленный краем телефона. Кривой домик с трубой, из которой кудрявился дым, зелёный сад с одним деревом и три палочных человечка: «папа», «мама», «Анна». Кристен тогда ещё не было. Фрэнк поднял листок, пока запивал таблетку водой. Пятнадцать лет назад, когда он первый раз привёз Джейн смотреть этот дом в Энфилде — на самом краю Лондона, у реки Ли, подальше от туристов и сити, — она встала посреди заросшего сада и сказала: «Здесь можно дышать.» Больше ей ничего не нужно было объяснять. Потом появились девочки, потом сад зацвёл стараниями Джейн, потом Фрэнк сколотил домик на дереве — тот самый, о котором мечтал в детстве. Тридцать пять лет, и всё — как надо. Он положил рисунок на место.

— Живой? — голос Джейн донёсся из коридора раньше, чем она появилась в дверях. Она стояла, скрестив руки и чуть наклонив голову — так она всегда делала, когда знала ответ, но хотела услышать версию собеседника.

— Почти, — сказал Фрэнк. — Искал инструменты.

— Три часа, — она подняла бровь. — Там что, золото было?

— Пыль. Много пыли. — Он прошёл мимо, чмокнув её в висок. — И ни одного инструмента.

Джейн фыркнула ему вслед — тихо, почти про себя, — но он услышал.

Уже в кресле, сидя с кофе, Фрэнк поймал странное ощущение: будто что-то важное крутится где-то на краю памяти, но никак не попадает в фокус. Как хлеб, вынутый из пакета, — сам пакет уже пустой, а крошки ещё есть. Он попробовал сосредоточиться на газете, но буквы плыли, смысл ускользал. Фрэнк отложил газету в сторону и потёр виски.

Ладно. Может свежий воздух? Это всегда помогало.

Он поцеловал Джейн по пути — она уже колдовала над кастрюлей, и в воздухе висел запах томленого лука и чего-то пряного — и вышел. До реки Ли было рукой подать; Фрэнк часто ходил туда, когда голова отказывалась работать. Не успел он отойти и десяти шагов от крыльца, как боль накатила снова — резче, чем утром. Что-то тугое и горячее разлилось по груди изнутри, ноги на секунду перестали его слушаться. Он остановился и огляделся. Всё как обычно. Он пошёл дальше.

Река была на месте. Трава, ивы, вода. Только где-то вдалеке висела лёгкая дымка — не туман, скорее марево, словно воздух чуть-чуть размылся по краям. Энфилд есть Энфилд, туманность тут — дело привычное. Фрэнк успел выдохнуть и порадоваться тишине — и тогда его накрыло по-настоящему. Боль вспыхнула сразу везде: в костях, в мышцах, в голове. Ноги подломились. В ушах встал белый шум, как в сломанном радио, и нарастал, нарастал — пока не поглотил всё остальное.

Кончилось все так же внезапно, как началось. Фрэнк стоял на коленях в траве и судорожно дышал ртом, прижимая руку к сердцу, которое молотило так, словно пыталось высадить грудную клетку изнутри. Туман вдалеке никуда не делся.

— Что, чёрт возьми, это было? — хрипло спросил он сам себя. Ответа не нашлось.

Тело гудело, как от удара током — каждая клетка отдельно, мелко и неприятно. Фрэнк сидел в траве и уговаривал сердце успокоиться. Понемногу оно согласилось. Он пробыл у реки ещё с полчаса — просто бродил, слушал воду, нюхал дикую мяту — и вернулся домой, где уже пахло луковым супом на всю прихожую. Про происшествие на берегу не сказал ничего.

Джейн разлила суп по тарелкам и поставила на стол хлеб. Девочки были у бабушки в Суррее, так что обедали вдвоём. Она рассказывала что-то про соседку и новый куст шиповника, который та посадила прямо у забора, — Фрэнк кивал и думал о том, что всё само пройдёт. Голова болела уже меньше. Наверное, просто упал неудачно.

Ночью ему снился лабиринт. Он бежал по нему долго — спотыкался, падал, поднимался — а за спиной шелестели огромные крылья и не отставали. Где-то далеко плакала женщина. Его имя кто-то произносил шёпотом, совсем тихо, будто дул ветер сквозь листву в саду. Фрэнк проснулся в четыре утра в холодном поту, сердце опять колотилось. Джейн спала рядом — ровно, безмятежно, одна рука под щекой. Он смотрел на неё и дышал, пока сердце не успокоилось.

«Это сон, Фрэнк. Просто сон. Не надо проверять, что под кроватью» — он закрыл глаза и провалился обратно, и на этот раз — без сновидений, до позднего утра.

Второе утро не задалось с первой чашки кофе. В голове снова гудело, и сквозь этот гул кто-то звал его по имени — далеко, почти неслышно. Фрэнк поставил кружку и потряс головой. Не помогло. Потом пол под ногами куда-то уплыл, и он обнаружил себя лежащим в кабинете, глядя в потолок. Полежал немного. Ну дела. Вставать пока не хотелось — горизонтальное положение казалось разумным компромиссом с реальностью. Но когда он всё-таки сел, краем глаза поймал что-то в воздухе — тёмный силуэт, очертания человека, и за плечами у него — он зажмурился, открыл глаза — нет, уже ничего.

Он встал, сделал несколько шагов и остановился перед книжным шкафом. На полке стояли фотографии в рамках — их с Джейн отпуск на море, семейный снимок прошлого Рождества, Анна с Кристен в саду. Фрэнк смотрел на них и понимал, что что-то не так, но не смог сразу сказать — что именно. Потом понял. На всех фотографиях вместо лиц были белые пятна. Ровные, аккуратные, пустые.

Он протёр глаза. Пятна остались.

— Джейн!

Она пришла быстро — слишком быстро, словно стояла за дверью. Остановилась на пороге и посмотрела на него с тем особым выражением, которое появлялось, когда она не понимала, смеяться или беспокоиться.

— Посмотри на фотографии, — сказал Фрэнк. — Что ты видишь?

Она перевела взгляд на шкаф, потом обратно на него.

— Фотографии, — осторожно сказала она. — Наши фотографии. Они там стоят давно.

— Лица. Ты видишь лица?

— Фрэнк. — Она шагнула к нему, и голос у неё стал тем самым — тихим, чуть замедленным, которым она говорила с детьми после кошмаров. — Конечно вижу. Твоё, моё, девочек. Всё в порядке, хорошо?

Он посмотрел на неё — и не смог удержать крика. Лицо Джейн расплывалось, черты таяли в дымке, как акварель под дождём. Там, где должны были быть глаза и рот, колыхалось что-то мутное и пустое.

— Джейн, твоё лицо! — он попятился, врезался в кресло и едва устоял на ногах.

— Фрэнк, ты меня пугаешь, — донеслось из дымки её голосом — далёким, как радиопередача на старом приемнике. — Давай я вызову врача.

Она сделала шаг к нему, и он не выдержал. Рванул мимо неё, в коридор, вниз по лестнице, через прихожую — дверь распахнулась навстречу — и он выбежал на улицу, не останавливаясь, просто бежал вперёд, прочь от дома, который перестал быть его домом по какой-то причине, которой он ещё не понимал.

Фрэнк бежал, пока не кончилось дыхание. Остановился, уперевшись руками в колени, чтобы отдышаться. Огляделся.

Никого. Ни соседей у калиток, ни машин на дороге, ни птиц над рекой. Абсолютная, нечеловеческая тишина. Дома стояли, деревья стояли, трава была зелёной — но мир вокруг выглядел как декорация, все казалось искусственным. Туман у горизонта стал гуще. И тут голоса накатили снова — со всех сторон сразу, — ноги подкосились, и он упал на траву, и закричал, потому что атаковавшая боль была такой, что кричать было единственным, что оставалось.

— Поднимись, Фрэнк.

Голос был спокойным. Не громким, но тем не менее он без усилий перекрыл все звуки.

Фрэнк разлепил глаза. Перед ним стоял мужчина — обычный с виду, лет сорока пяти, в светло-сером пальто, руки в карманах. Необычными были только крылья. Метров пять в размахе, дымчато-чёрные, сложенные за спиной так спокойно, словно это была просто часть гардероба.

— О, — сказал Фрэнк.

— Вот именно, — согласился незнакомец. — Вставай. Времени мало.

— Чьего времени?

— Твоего.

Фрэнк встал. Ноги держали — уже хорошо. Он смотрел на крылья и пытался решить, стоит ли спрашивать.

— Я умер? — спросил он наконец.

— Пока нет. Именно поэтому я здесь.

— Это... обнадёживает, — сказал Фрэнк. — Вроде бы. Кто вы?

Мужчина чуть наклонил голову. В его глазах было что-то такое, что Фрэнк не мог назвать словом — не усталость, не скорбь, но что-то похожее на оба сразу, только глубже. Так смотрит человек, который видел всё и давно перестал этому удивляться. Или почти перестал.

— Мое имя Алистер. Я знаю о тебе всё, Фрэнк — даже то, что ты сам уже не помнишь. Дай мне руку. Я покажу тебе, что происходит, и ты сам примешь решение.

— Какое решение?

— Узнаешь.

Фрэнк протянул руку. Мир взорвался светом.

Он летел сквозь что-то огромное — не небо, не космос, а что-то, для чего у него не было слова. Мимо проносились пейзажи, звёзды, свет, тени, всё сразу и слишком быстро. Он словно летел сквозь вселенную. Потом всё кончилось, и они стояли в больничном коридоре, пахнущем антисептиком, медикаментами и пластиком.

— Почему мы здесь? — Фрэнк огляделся.

Алистер смотрел сквозь стекло палаты и ничего не говорил. Фрэнк проследил за его взглядом — и замер.

На кровати за стеклом лежал он сам. Бледный, неподвижный, увешанный датчиками. Грудь поднималась и опускалась в такт аппарату. В кресле рядом, сложившись почти пополам, спала Джейн — она держала его руку даже во сне, крепко, двумя руками, словно боялась, что отпустит — и он уйдёт. Анна и Кристен сидели на диване у стены. Анна не спала, устало смотрела в пол. Кристен уткнулась сестре в плечо.

— Я жив? — голос Фрэнка был не его голосом.

— Да, в коме уже две недели. — Алистер говорил без интонации, как человек, который давно привык говорить такие вещи. — Аппарат дышит за тебя.

— Как такое… — Фрэнк не закончил.

Больница растаяла. Они стояли на мокром шоссе под ливнем. Фрэнк почувствовал, что он сидит за рулём — руки на руле в кожаной оплетке, дворники не справляются, стекло залито водой.

Он торопился домой. Обещал быть к семи и опаздывал. Джейн ждала, девочки ждали. Он обгонял машину перед собой — осторожно, как он думал, — и тут встречный свет ударил в лицо раньше, чем он успел среагировать. Визг тормозов и попытка выкрутить руль в сторону. Потом — сильный удар. Треск стекла и привкус металла во рту.

— В тот вечер лил дождь, — сказал Алистер сзади. — Ты торопился домой. Встречная полоса, скользкая дорога. Оба водителя выжили.

Больница вернулась.

— Что со второй машиной?

— Водитель поправляется. Его сын — нет. Роберт Кейн, семь лет. Он здесь, этажом выше. Его состояние ухудшается каждые сутки.

— Но он выживет? — Фрэнк слышал, как в собственном голосе дрожит что-то, чему он не знал названия.

Алистер посмотрел на него. Долго.

— Его имя в списке, Фрэнк. Твоего — нет. Ты можешь вернуться. Он — нет.

— В каком списке?

— В том, который я веду, — сказал Алистер просто. И Фрэнк понял наконец, кто стоит перед ним. Вовсе не ангел. Жнец. — Но есть ещё один вариант. Ты можешь занять его место. Тогда он останется, а ты — пойдёшь дальше.

— Подождите, — Фрэнк в ужасе отступил на шаг. — Должен же быть другой способ. Врачи сделают все возможное. Может, что-нибудь придумают. Вы не можете знать наверняка.

— Но я знаю, — печально улыбнувшись, сказал Алистер. И в том, как он это сказал, не было ни жестокости, ни извинения. Просто факт. — Именно поэтому я здесь, а не где-то ещё.

Фрэнк замолчал. Он лишь попросил одно — минуту. Алистер кивнул и отошёл к стене.

Фрэнк смотрел на Джейн сквозь стекло, она дремала и всё ещё держала его руку — бесчувственную, с иглой капельницы на сгибе локтя — и беззвучно шевелила губами. Может, молилась во сне. Может, просто разговаривала с ним, как иногда разговаривают с теми, кто не слышит, но кому важно рассказать все. Он видел, как устала Анна — она сидела прямо, но плечи опускались, и в глазах была та особая пустота, которая появляется после слишком долгого ожидания. Кристен спала. На коленях у неё лежала книга, которую она, видимо, пыталась читать.

Перед глазами пронеслось всё сразу: лиловое платье на первом свидании, поцелуй на крыше в дождь под одним зонтиком на двоих, Анна в одеяле — такой маленький, такой невозможный комочек жизни — и потом Кристен, и школьные рисунки на холодильнике, и пикники, и камин зимой, и горячий шоколад, и то, как Джейн смеётся, когда ей по-настоящему смешно — запрокидывая голову, закрывая глаза.

Фрэнк закрыл глаза. Подержал всё это внутри. Потом открыл.

Он уже принял решение. Сам удивился этому, понимая, что страх никуда не исчез, но поступить иначе не мог. Ребёнок погибнет из-за его ошибки. Этого он бы не вынес. Даже если б вернулся. Это навсегда осталось бы в его памяти.

— Мальчик должен выжить, — сказал он. Голос не дрожал. — Делай, что должен.

Алистер посмотрел на него — и в этом взгляде что-то едва заметно изменилось. Как будто удивление.

— Идём, — сказал он и протянул руку. — Я покажу тебе его сначала.

Фрэнк успел только моргнуть, как они уже оказались этажом выше. У двери — табличка: «Роберт Кейн, 7 лет». Сквозь стекло Фрэнк увидел мужчину у кровати — отец, очевидно, небритый, на лице еще не прошли синяки, в мятой рубашке, — он не спал и не плакал, просто держал маленькую руку в своих и смотрел в одну точку. Так смотрят люди, которые почти утратили надежду, но не могут уйти. На тумбочке стоял красный грузовик с погнутым кузовом.

Фрэнк смотрел на мальчика и думал о том, каким был сам в семь лет. О том, что Анна была такой же — маленькой, беспомощной, абсолютно живой. О красном грузовике, который кто-то сюда принёс, чтобы он ждал своего хозяина.

— Я готов, — сказал он наконец и повторил негромко. — Я готов.

Алистер кивнул. И в первый раз за весь этот странный день в его глазах мелькнуло что-то похожее на тепло. Совсем немного. А может, Фрэнку показалось.

Он коснулся руки Алистера. Водоворот красок и звуков подхватил его, понёс куда-то — мимо огней, мимо звёзд, мимо всего. И перенес в сад.

Фрэнк лежал на траве и смотрел в небо. Оно было почти неправдоподобно голубым. Он поднял руку — и она не отбросила тени. Птица пролетела сквозь него, не замечая. Он улыбнулся. Это было его последнее утро в этом саду. И оно было прекрасным.

— Фрэнк! Фрэнк!

Джейн бежала через сад к нему — в том самом лиловом платье, которого у неё уже, наверное, давно не было, и лицо у неё было живым и ясным, каким он его помнил лучше всего. Он встал и пошёл ей навстречу. Последнее, что он слышал, прежде чем она обняла его, был тихий голос у него за плечом:

— Прощай, Фрэнк Брайс. Я рад, что встретил тебя.

* * *

В палате интенсивной терапии пульс на мониторе лёг в прямую линию. Монитор запищал. Джейн вскочила с кресла, не понимая спросонья, где она и что происходит, — потом поняла, и медсестра уже вела её к двери, и испуганные девочки шли следом, Джейн не хотела отпускать его руку.

Этажом выше мальчик по имени Роберт пошевелил рукой. Потом открыл глаза. Отец не сразу заметил — он смотрел в окно. А потом обернулся, услышав тихий голос сына.