За горизонт

За горизонт

Пролог

Из личного дневника неустановленного сотрудника комплекса «Горизонт». Обгоревшие фрагменты страниц обнаружены в архиве объекта №14 в 2026 году при попытке ревизии ликвидированных геофизических станций. Дело было закрыто без объяснения причин.

«...говорят, что расстояние здесь не подчиняется привычной логике. Профессор Камнев настаивает, что мы наблюдаем не пространство, а нечто похожее на отражение — только отражение не света, а самой реальности. Я не физик, чтобы спорить с ним, но вчера я видел то, что не смогу забыть до конца жизни, сколько бы мне ни осталось.

Мы включили установку на семь секунд. Семь секунд — и приборы показали значения, для которых в нашей терминологии просто нет слов. Стрелки зашкалили, самописцы выдали такую кривую, что Камнев сначала решил — сбой калибровки. Потом посмотрел на меня, и я понял: он тоже не понимает, что происходит. А я смотрел на кольца и думал только об одном: мы открыли что-то, что не должно было открываться человеческими руками.

После вспышки один из техников не может спать. Говорит, что видел лес — не наш, с деревьями, они двигались, были живыми. Другой — что видел самого себя, только ещё совсем юного, и не может объяснить, как это возможно. Третий молчит и ни с кем не разговаривает с того дня. Я ничего не видел. Наверное, мне повезло. Или наоборот — не знаю, что хуже.

Начальство требует продолжать эксперимент. Я написал докладную записку с требованием немедленно прекратить работы. Ответа пока нет. Камнев со мной не разговаривает — считает, что я саботирую программу. Может, и так…

Если кто-нибудь когда-нибудь прочитает это — умоляю вас не включайте установку снова. Что бы вам ни говорили о её назначении, что бы вы ни нашли в документах, — оставьте её. Некоторые двери запирают не просто так. Некоторые двери запирают, чтобы они оставались запертыми.»

Глава 1. Бункер

Машина встала у обочины лесной дороги. Воронцов настоял на раннем выезде — хотел дойти до предполагаемого района поисков засветло. Пока остальные разбирали снаряжение, разложенное на капоте и в багажнике, он в последний раз сверялся с картой, придерживая её от ветра ладонью.

Ему было тридцать восемь. За спиной — почти пятнадцать лет спасательных работ и диггерства, широкие плечи человека, привыкшего рассчитывать каждое усилие наперёд. Именно поэтому остальные, не сговариваясь, считали его руководителем, хотя формально эту должность ему никто не присваивал.

— Погнали, время идёт, — сказал он, закидывая на плечи тяжёлый рюкзак.

Михаил Котов укладывал в рюкзак свою самоделку — прибор, собранный из деталей старого мультиметра, предназначенный для замеров, смысл которых он вряд ли сумел бы растолковать постороннему. Тридцать четыре года, потёртая ветровка, очки с треснувшей на переносице дужкой, замотанной изолентой. Инженер-электронщик, он вышел на группу два года назад через форум диггеров — случайно услышал о вылазках Воронцова, написал, напросился, остался. С тех пор ни одна серьёзная экспедиция не обходилась без его дотошных технических отчётов, которые он писал с той же обстоятельностью, с какой собирал свои приборы.

— Ты серьёзно тащишь с собой ещё и это? — спросил Денис, кивая на странный прибор.

— Серьёзно, — не поднимая головы, ответил Михаил.

Денис Орлов был здесь второй раз. Двадцать пять лет, самый молодой в группе, попал по рекомендации общего знакомого. Телефон в водонепроницаемом чехле он держал наготове, хотя до выхода оставались считаные минуты, и уже успел снять и рассветную полосу над лесом, и то, как Ирина деловито переупаковывает дорогущие объективы.

Ирина Лебедева сидела на подножке машины. Двадцать девять, фотограф и документалист, с Воронцовым работала не первый год — ещё с тех пор, как снимала для него документацию заброшенных промышленных объектов. Заряд батарей она проверяла всегда дважды, карты памяти раскладывала по отдельным кармашкам чехла — привычка, выработанная годами полевых съёмок, когда потерять один кадр означало потерять то, что уже никогда не повторится.

Сергей Андреевич стоял чуть в стороне, разглядывая линию хребта в бинокль. Сорок семь лет, самый старший. Геолог, присоединился к группе несколько лет назад как консультант по местности — и с тех пор оставался самым немногословным её участником: говорил только по делу, редко объяснял свои решения. Знал горы этого района куда лучше, чем можно было бы ожидать от обычного консультанта, — это Воронцов заметил ещё в первых совместных вылазках, но списывал на профессиональную привычку и не придавал значения.

— Ну что, — сказал Воронцов, окинув взглядом собравшуюся группу. — Все готовы?

Ответом было нестройное согласие — кто-то кивнул, кто-то буркнул что-то невнятное, застёгивая рюкзак.

Дорога закончилась за три километра до цели — дальше внедорожник не прошёл бы даже на пониженной передаче. Машину они оставили на площадке, где раньше, судя по остаткам бетонных плит, была стоянка лесовозов. Плиты растрескались, из трещин пробивалась жёсткая горная трава, а по краям площадки ржавел остов какого-то механизма — то ли лебёдки, то ли части старого крана, — настолько поглощённый временем, что определить его назначение уже не представлялось возможным.

Дальше они шли растянувшись цепочкой по едва различимой тропе, которую Сергей Андреевич находил каким-то своим, необъяснимым чутьём. Он то и дело останавливался, смотрел на склон, потом на компас, потом снова на склон, и вёл дальше, будто читал невидимую разметку, понятную только ему одному. Рюкзаки заметно давили на плечи. Тяжелее всех ноша была у Воронцова, взявшего на себя основной груз снаряжения: лёгкий палаточный тент на случай ночёвки, аптечку, моток прочной верёвки и его любимый охотничий нож с гравировкой на лезвии «Нам все дороги по плечу». Остальные несли личные вещи и часть общего оборудования: у Михаила за спиной звякали инструменты и приборы, у Ирины на груди, поверх куртки, постоянно висел фотоаппарат, готовый к съёмке в любой момент.

— Ты уверен, что это здесь? — спросил Денис, поправляя лямку рюкзака. Телефон он держал в руке, снимая горы, туман между вершинами, редкие сосны, цепляющиеся корнями за камень. — Мы уже часа три идём. Может, свернули куда-нибудь не туда?

— Здесь, — коротко ответил Сергей.

Он не любил лишних слов, и за три года совместной работы Воронцов не привык переспрашивать. Сергей знал горы так, как городской человек знает дорогу от дома до работы — не задумываясь, ногами, безошибочно выбирая, где почва держит вес человека, а где под слоем мха скрывается пустота или острый камень. Воронцов не раз убеждался: если Сергей говорит «здесь», значит, так оно и есть.

Время основательно стёрло это место из людской памяти. Ни одной пометки на современных картах, ни строчки в открытых источниках — только глухое упоминание в архивном списке закрытых геофизических станций Академии наук, которое Михаил откопал за две недели поисков, роясь в оцифрованных документах, доступных лишь по специальному запросу, и старая, ещё советская топографическая карта, купленная у букиниста, где среди безымянных высот стоял крошечный квадратик с подписью, стёртой временем почти до нечитаемости: «Объект 14».

— Геофизическая лаборатория, — сказал Михаил, когда они устроили привал у ручья, пересекавшего тропу. Он снял очки, протёр их подолом куртки, зачерпнул флягой воды. — Закрыта в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом. Причина в документах не указана. Просто — «в связи с реорганизацией». Хотя, поговаривают, что эксперименты длились вплоть до девяносто перового года.

— В это время в нашей стране всё закрывали в связи с реорганизацией, — ехидно заметила Ирина, не отрываясь от видоискателя. Она снимала туман, ползущий по распадку, — неспеша, будто у неё было в запасе не несколько часов светового дня, а вся жизнь. — У меня дед в такой же лаборатории работал, только на Урале, недалеко от Челябинска. Тоже «реорганизация». А потом выяснилось — просто денег не стало. Приехали, вывезли оборудование, что смогли, остальное бросили. Дед до конца жизни жалел, что не забрал оттуда свои записи.

— Местные что-то рассказывают, — вставил Денис. — Я в интернете читал форум одного села здесь неподалёку. Пишут про свет в горах. Говорят, раз в несколько лет ночью видно, как что-то светится вон там, — он неопределённо махнул рукой в сторону хребта. — Кто-то пишет, что это метеозонды военные пускали. Кто-то — что аномальная зона. Один мужик вообще писал, что его дед туда ходил и вернулся не таким, как прежде.

— Не таким — это каким? — спросила Ирина, опуская фотоаппарат.

— Не знаю. Он не уточнял. Написал просто — «не таким», и всё.

— Байки, — отрезал Воронцов, поднимаясь и закидывая рюкзак на плечи. — В каждом селе такие есть. Свет, огни, шаровые молнии. Чушь. В общем работаем по плану: находим вход, документируем, если безопасно — заходим. Если нет — уходим и не спорим. Никаких импровизаций.

Денис послушно кивнул, но по лицу было видно, что он уже придумал, как будет рассказывать об этом походе закадычным друзьям.

Первый вход они нашли только к полудню — и это оказалось разочарованием. Сергей вывел группу к скальному выступу, где угадывался явно рукотворный след: полузасыпанная штольня, уходящая вглубь склона под острым углом. Но стоило Воронцову посветить фонарём внутрь, стало ясно — проход обрушен намертво метрах в пяти от входа, завален многотонной породой, просевшей, судя по всему, ещё десятилетия назад. Копать здесь не было смысла — и не было инструмента, способного справиться с такой массой камня.

— Это не главный вход, — сказал Сергей, разглядывая штольню. — Скорее вентиляционная шахта или запасной выход. Основной должен быть ниже.

— Откуда ты знаешь, что ниже? — спросил Денис.

— Такие объекты всегда строили с расчётом на подъезд тяжёлой техники. Дорога должна была подходить к главному входу, а не к аварийному.

Они спустились ещё на добрых сто метров по склону, петляя между скальными обломками, и потратили на это почти два часа — идти пришлось не по тропе, а напрямик, через курумник, где под ногами то и дело шевелились, угрожая подвернуть лодыжку, крупные камни. Один раз Ирина едва не сорвалась, ступив на плиту, которая от её веса вдруг просела и с гулким стуком провалилась в невидимую сверху полость.

Они обошли склон и метрах в тридцати обнаружили то, что искали: скальный выступ, чересчур правильной формы для природного образования, с остатками бетонного оголовка, наполовину ушедшего в грунт. Дальше был провал, заваленный ветками и палой листвой прошлых десятилетий, а под ним, если разгрести многолетний нанос, — металлическая дверь, вросшая в бетонный портал.

Радость длилась недолго.

Первое, что они увидели, расчистив верхний край, — это не дверь, а то, что от неё осталось: две массивные створки, обшитые стальными листами, были перекошены так, что верхние углы разошлись веером, а нижние, наоборот, вмялись друг в друга, зажатые деформированной рамой. Осадка грунта за десятилетия выдавила их изнутри, и теперь дверь напоминала сжатую челюсть.

— Придётся откапывать, — сказал Воронцов, скидывая рюкзак и доставая сапёрную лопатку.

Ушло больше часа на то, чтобы расчистить нижний край двери от многолетнего грунта, спрессованного дождями почти до состояния камня. Работали по очереди, сменяя друг друга каждые десять минут, потому что руки быстро уставали, а вечер уже начинал сгущаться над хребтом, окрашивая небо в тревожный багровый оттенок.

Когда нижний край наконец освободили, выяснилось ещё одно: под дверью, в бетонном полу портала, зияла трещина — неширокая, но достаточно глубокая, чтобы в неё провалилась нога. Воронцов осветил её фонарём: внизу угадывалась пустота, уходящая куда-то в темноту.

Денис, вооружившись куском арматуры, найденным неподалёку, попытался поддеть дверь снизу как рычагом. Металл скрежетал, но створки не сдвинулись. Он надавил сильнее — арматура выскользнула и ударила его по голени. Денис выругался, отступил, хромая.

— Давай сюда, — Воронцов забрал у него арматуру и забил её в щель между створками, ближе к верхнему углу. — Михаил, помоги.

Они навалились вдвоём. Металл застонал, створки разошлись на палец — и снова застряли. Из щели потянуло холодом, как из открытого погреба.

— Ещё раз, — сказал Воронцов, перехватывая арматуру удобнее. — На счёт три.

Рывок. Арматура выгнулась дугой. Что-то внутри двери лопнуло с сухим треском, и створки разошлись ещё на ладонь. Их по-прежнему держало что-то изнутри, какая-то деформированная деталь, заклинившая механизм.

Воронцов сменил тактику: вместо того чтобы давить на створки, он начал работать арматурой как клином, вбивая её в щель и раскачивая из стороны в сторону. Металл визжал, крошился, осыпая ржавую труху. Сергей встал рядом, следя за склоном — не поползёт ли грунт от вибрации. Ирина держала фонарь, направляя свет точно в щель. Денис, хромая, оттаскивал отваливающиеся куски бетона.

Прошло ещё минут двадцать. Воронцов уже не чувствовал пальцев, когда створки наконец поддались — с протяжным, скрежещущим стоном, дверь сопротивлялась изо всех своих ржавых сил, не желая впускать незваных гостей. Металл разошёлся ровно настолько, чтобы можно было протиснуться боком.

Из образовавшейся щели пахнуло странным запахом — сырым бетоном, ржавчиной и чем-то ещё, тонким, почти неуловимым, похожим на застоявшийся химический реактив.

Воронцов заглянул внутрь первым. Луч фонаря выхватил тамбур — тесный, с низким потолком, — и уходящую вниз лестницу. Пол тамбура был покрыт трещинами, из одной сочилась вода, стекая по ступеням.

— Осторожно, — сказал он, оборачиваясь. — Ступени могут быть битые. Идём по одному. Я первый, Сергей замыкает. Дистанция — три метра.

Он протиснулся в щель, втянул рюкзак. За ним — Ирина, прижимая к груди фотоаппарат. Потом Михаил, с трудом протащивший свою сумку с приборами. Денис, всё ещё прихрамывая. Последним — Сергей.

— Чувствуете? — спросила Ирина, когда все оказались внутри.

— Плесень, — ответил Михаил.

— Не только.

Никто не стал спорить. Включили фонари. Луч вырвал из темноты бетонную лестницу, уходящую вниз крутыми маршами, теряющуюся в темноте после третьего пролёта. Воздух, поднимавшийся навстречу, был холоднее наружного градусов на десять.

Спускались медленно. Ступени были покрыты слоем пыли настолько плотным, что казались обитыми серым войлоком — и в этой пыли не было ни единого следа, ни человеческого, ни звериного, только там, где ступала нога Воронцова, оставался тёмный отпечаток, будто снег после дождя. Перила лестницы, некогда выкрашенные в жёлтый цвет, теперь были почти чёрными от окиси, и держаться за них никому не хотелось.

— Сюда лет двадцать никто не заходил, — предположил Воронцов, оглядывая пролёт.

— Больше, — поправил Сергей. — Скорее всего с момента закрытия.

Комплекс раскрывался перед ними этаж за этажом, и с каждым уровнем становилось яснее, что это не просто заброшенное здание, а именно то, чем и значилось — научная станция, спешно оставленная людьми. В первом коридоре висели пожелтевшие плакаты по технике безопасности, наполовину съеденные плесенью, с выцветшими лозунгами про бдительность и дисциплину труда; на одном ещё различалась фигура рабочего в каске, указывающего пальцем куда-то за пределы кадра, а подпись под ней размыло почти полностью. В комнате отдыха стояли ряды металлических коек с истлевшими матрасами, из которых торчали пружины, шахматная доска на столе с фигурами, замершими на середине партии — казалось игроков позвали, и они просто не вернулись. Рядом с доской лежала забытая пачка папирос, потемневшая от времени, и обугленный по краю коробок спичек.

Ирина фотографировала всё подряд — не потому, что это было красиво, а потому что каждая деталь казалась ей важной, хотя пока не могла сказать почему. Она приседала, ловила ракурсы, меняла выдержку, тщательно выбирая, с какой точки сделать кадр.

— Смотрите, — позвала она из соседней комнаты.

Это была небольшая лаборатория — или, скорее, кабинет с рабочим столом, шкафом с картотекой и старым канцелярским телефоном без диска, чёрным, тяжёлым, с потрескавшейся трубкой. На столе стояла чашка, покрытая толстым слоем пыли, но не разбитая. На стене висел календарь за 1987 год. Октябрьский листок обветшал, а изображение космонавта в звёздном небе выцвело настолько, что превратилось в бледно-голубые очертания.

— Как будто они собирались вернуться, — сказал Денис, снимая всё это на телефон, обходя стол по кругу, чтобы захватить и чашку, и календарь в одном кадре.

— Или ушли очень быстро, — тихо возразила Ирина.

Михаил тем временем листал журнал, найденный в верхнем ящике стола — толстую канцелярскую тетрадь в дерматиновой обложке, исписанную мелким убористым почерком, местами размытым сыростью до полной нечитаемости.

— Слушайте, — сказал он и прочитал вслух, водя пальцем по строчкам:

«23 октября. Эксперимент номер 11 отменён по распоряжению руководства. Персоналу покинуть нижний уровень до особого распоряжения. Причины будут объяснены дополнительно».

Дальше — пусто. Ни одной записи после. Михаил перелистал ещё несколько страниц назад, ища хоть какой-то намёк на контекст, но записи до этого момента были сухими, техническими: показания приборов, замеры, температура, влажность, ничего похожего на объяснение того, что происходило внутри станции. Он перевернул ещё несколько страниц — те же цифры, те же сухие строки, и вдруг остановился, заметив на полях одной из них едва заметную пометку, сделанную карандашом, почти стёршуюся: «не включать». Два слова, без объяснений, без контекста. Он хотел показать находку остальным, но что-то его остановило — он сам не смог бы сказать, что именно. Он просто закрыл журнал и положил его обратно в ящик.

— Особое распоряжение так и не поступило, — заметил Михаил.

— Или поступило, но записывать было уже некому, — согласился Сергей.

Все посмотрели на него. Он стоял у входа, разглядывая коридор, ведущий дальше вглубь, и по его лицу невозможно было понять, шутит он или нет.

Они спустились ещё на один уровень. Здесь коридоры стали шире, потолки — выше, а воздух — заметно холоднее, откуда-то тянуло сквозняком, хотя ни одного открытого окна или вентиляционной решётки видно не было. Стены здесь были укреплены дополнительными бетонными рёбрами, а провода в кабель-каналах — куда толще, чем на верхних этажах, будто рассчитаны на нагрузку, несопоставимую с обычной. По стенам, через равные промежутки, тянулись массивные скобы, некогда, судя по всему, державшие дополнительное освещение — сейчас пустые, ржавые.

— Это не геофизика, — сказал Михаил, разглядывая толщину кабеля, ощупывая изоляцию пальцами. — Это энергетика какого-то промышленного уровня. Зачем геофизической станции такое электропитание?

Ответ они получили через несколько минут, когда коридор упёрся в массивную металлическую дверь — гораздо толще всех предыдущих, с гидравлическими петлями и остатками электронного замка, давно обесточенного, с проводкой, свисающей из вскрытой панели, как обнажённые нервы. На двери, на уровне глаз, чёрной краской по трафарету было выведено:

«КОМПЛЕКС "ГОРИЗОНТ". ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН».

Ниже, куда менее аккуратным почерком, кто-то от руки дописал одно слово: «Опасно».

Все замолчали. Даже Денис на секунду опустил телефон.

— Ну что, — сказал наконец Воронцов, кладя ладонь на холодный металл двери. — Кажется, мы нашли то, что искали.

Он с силой толкнул дверь, и та, ко всеобщему удивлению, открылась легче предыдущих — словно замок, отпиравший её изнутри, не был заперт, а всего лишь обесточен. За порогом царила темнота настолько плотная, что лучи фонарей тонули в ней, не находя противоположной стены. Пахнуло озоном — тем самым запахом, что бывает после грозы или рядом с работающей высоковольтной техникой, — и ещё чем-то металлическим, холодным, воздух здесь был совсем иной.

Ирина подняла фотоаппарат и сделала кадр — вспышка на мгновение выхватила из темноты нечто огромное, металлическое, кольцеобразное, и все невольно замерли, глядя на неведомый механизм.

Глава 2. Горизонт

Свет ручных фонарей был слишком слаб — он терялся где-то под потолком, не достигая верха гигантских конструкций, и оттого казалось, что помещение не имеет границ, что оно продолжается вверх и в стороны бесконечно, растворяясь в темноте. Шаги отдавались гулким эхом, пространство здесь было рассчитано вовсе не на человеческий масштаб.

В центре, на возвышении из рифлёного металла, стояла конструкция из трёх концентрических колец, каждое высотой с двухэтажный дом, соединённых радиальными балками и оплетённых толстыми, в руку взрослого человека, кабелями, уходящими в пол и в стены. Металл колец был тёмным, почти чёрным, с редкими вкраплениями ржавчины, но линии сварки выглядели удивительно ровными, словно изготавливались не на обычном заводе, а с какой-то избыточной, почти маниакальной точностью. Внутри колец, в самом центре, находилась площадка, обнесённая невысоким барьером, — будто сцена, будто алтарь, и пол этой площадки был выложен плитами другого материала, не бетоном, а чем-то похожим на полированный камень, без единой трещины, несмотря на десятилетия забвения. По периметру зала тянулись ряды пультов с сотнями тумблеров, стрелочных индикаторов, застывших на нулевых отметках, и стеклянных цилиндров, наполненных мутной жидкостью.

— Это не геофизика, — повторил Михаил, на этот раз с интонацией, в которой звучало не подозрение, а уверенность. — Это вообще не похоже ни на что.

— Электростанция? — предположил Денис, обходя один из пультов по кругу, освещая фонарём приборы.

— Слишком сложно для электростанции. Смотрите на конфигурацию колец. Это не про выработку энергии. Это про её... направление. Концентрацию.

Михаил присел на корточки у одного из кабель-каналов, разглядывая толщину изоляции.

— Если это военный или закрытый научный объект, электронику здесь могли сознательно делать без микросхем — на реле, на толстой меди, на компонентах, которые способны пережить что угодно, вплоть до электромагнитного импульса. Такое явно проектировали с расчётом на будущее, которое так и не наступило.

— Обнадёживает, — пробормотал Денис.

— Как посмотреть, — ответил Михаил, поднимаясь. — Кто бы это ни спроектировал, они закладывали сценарий, при котором станцию можно будет использовать спустя очень долгое время.

Воронцов медленно обходил зал по периметру, разглядывая пульты, провода, застывшие показания приборов. Он не был инженером, но за годы работы под землёй научился на глаз отличать заброшенное от опасного — и сейчас всё его нутро подсказывало, что второе куда более вероятно. На одном из пультов лежала забытая тетрадь дежурного — раскрытая, с последней записью, обрывающейся на середине предложения.

— Трогать ничего не будем, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, но глядя при этом на Дениса.

— Я и не трогаю, — отозвался тот, не отрывая взгляда от кольца. — Я просто видосы снимаю, на память.

Ирина нашла архив — небольшую комнату, примыкающую к залу, заставленную металлическими шкафами с папками. Большинство шкафов проржавели и были открыты. Внутри — сотни страниц технической документации, формулы, схемы, диаграммы, которые для непосвящённого взгляда выглядели как абракадабра, испещрённые пометками красным карандашом на полях, будто кто-то, изучая документ впервые, спорил с автором.

— Михаил, иди сюда, — позвала она.

Он пришёл, взял в руки первую попавшуюся папку и минут десять листал молча, хмурясь, пока остальные обследовали периметр зала. Пыль поднималась от каждой перевёрнутой страницы, оседая на рукавах его куртки серым налётом.

— Есть кое-что странное, — сказал он наконец. — Тут повторяются фразы, которые я не понимаю в контексте геофизики. «Пространственная связность». «Соседняя метрика». «Фиксация координат». «Обратный переход». И вот ещё — «коэффициент расхождения реальностей». Что бы это ни значило.

— Звучит как научная фантастика, — заметил Денис.

— Это не школьная физика, — согласился Михаил. — Я, честно говоря, не уверен, что это вообще физика в привычном смысле. Похоже на... — он замялся, подбирая слово, листая ещё одну страницу с диаграммой, напоминающей два пересекающихся конуса, — на попытку описать что-то, для чего ещё не придумали нормальных терминов. Как будто люди наткнулись на явление и пытались его формализовать своим языком.

— То есть? — спросил Воронцов.

— То есть я не знаю, что это, Лёш. Честно. Но судя по масштабу установки и по тому, сколько сюда вложили денег, это было очень серьёзно. Это не кустарная лаборатория энтузиастов. Это государственный проект с бюджетом, который я даже боюсь себе представить.

Сергей за всё это время не произнёс ни слова. Он стоял у одного из пультов, разглядывая приборную панель с непонятной сосредоточенностью, водя пальцем по одной из стрелочных шкал.

Денис, тем временем, отошёл к самому дальнему пульту — тому, что стоял чуть в стороне от основного контура, как отдельный служебный узел, размещённый ближе к выходу, словно для быстрого доступа в экстренной ситуации. На панели, помимо стёршихся надписей, был один рубильник, выделявшийся среди прочих массивной рукоятью, обмотанной изолентой — свежей, относительно свежей, во всяком случае не такой ветхой, как всё остальное здесь, будто кто-то пользовался этим рычагом куда позже официального закрытия станции.

— Эй, — позвал он тихо, — а это что?

Михаил подошёл, присмотрелся к рубильнику, к проводке, тянущейся от него куда-то за пределы видимости, в стену, проследил её взглядом до места, где она исчезала в кабель-канале.

— Это, судя по всему, главный силовой рубильник. Или один из главных. Не трогай.

— Я и не трогаю, — снова повторил Денис, но в этот раз в его голосе звучало не раздражение, а что-то похожее на азарт. Он щёлкнул камерой, снимая рубильник крупным планом, отступил на шаг, снял ещё раз общий вид зала, потом присел, чтобы поймать ракурс снизу вверх, от которого кольца казались ещё огромнее.

Прошло, наверное, минут двадцать, за которые они успели обойти большую часть зала, сфотографировать документы, попытаться найти хоть какие-то данные о персонале объекта — личные дела, фамилии, что угодно, — но архив, судя по всему, был вычищен от подобной информации ещё при закрытии станции, показалось кто-то намеренно изъял всё, что могло указать на конкретных людей.

Ирина в это время отошла к стене, где висела единственная уцелевшая схема зала — большой лист ватмана под стеклом, местами пожелтевший, с обозначением всех узлов установки и подписями настолько мелкими, что приходилось почти прижиматься к стеклу лицом, чтобы разобрать хоть что-то. В правом нижнем углу схемы, отдельным блоком, была нарисована стрелка, указывающая от центра колец куда-то за пределы чертежа, с единственной подписью: «точка нуль».

— Смотрите, — позвала она, но её голос потонул в звуке щёлкающей камеры Дениса и разговоре Михаила с Воронцовым, и никто не расслышал вовремя.

Именно в этот момент, когда общее внимание рассеялось, Денис — так и не сумевший до конца справиться с любопытством, которое было в нём куда сильнее осторожности, — протянул руку и опустил рубильник.

Сначала не произошло ничего. Секунда тишины, показавшаяся вечностью, и Михаил уже открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, — но тут где-то в глубине стен раздался щелчок реле, потом ещё один, и ещё, будто просыпалась цепочка давно спавших механизмов, одно за другим, по нарастающей, как костяшки домино.

— Денис, твою мать, — выдохнул Воронцов, разворачиваясь.

Стрелки на приборных панелях, застывшие много лет на нуле, дрогнули и медленно поползли вверх. Часть аварийных ламп под потолком мигнула и погасла, зато где-то в стороне, в глубине зала, донёсся низкий гул — включался генератор, огромный, судя по звуку, спрятанный где-то за стенами резервный источник питания, который, вопреки всякой логике, всё ещё был способен работать после стольких лет простоя.

По полу прошла вибрация — сначала едва ощутимая, потом всё более отчётливая, где-то внизу, под фундаментом станции, заворочалось что-то огромное. С потолка посыпалась пыль, падая в свете фонарей, оседая на плечах и волосах.

— Выключай! — крикнул Воронцов Денису, но тот уже отступил от пульта, широко раскрытыми глазами глядя на кольца в центре зала, которые начали — медленно, едва заметно — светиться изнутри тусклым голубоватым светом, будто внутри металла проснулся спрятанный много лет назад огонь.

Михаил бросился к пульту, лихорадочно оглядывая тумблеры, пытаясь понять хоть какую-то логику происходящего, но было уже поздно. Свечение внутри колец нарастало, гул генератора становился всё громче, стеклянные цилиндры вдоль стен начали слабо вибрировать, и в какой-то момент — Воронцов не смог бы потом точно сказать, в какой именно, — весь зал озарился вспышкой белого света, настолько яркого, что ослепило глаза даже сквозь плотно зажмуренные веки.

И в эту долю секунды, в этот разрыв между «до» и «после», каждый из них увидел что-то своё.

Воронцов увидел лес — чужой, незнакомый, с деревьями непривычной формы, растущими под неправильным углом, и небо над ним было не голубым, а тускло-фиолетовым, тонувшим в вечных сумерках.

Ирина увидела силуэт — огромный, неподвижный, стоящий на фоне того же чужого леса, силуэт настолько большой, что человеческий разум отказывался соотносить его с чем-либо знакомым.

Михаил увидел небо — усыпанное звёздами, но с двумя лунами вместо одной, одна крупная и белая, вторая маленькая, с красноватым отливом, низко висящая над горизонтом.

Денис увидел незнакомое существо, походившее не то на паука, не то на уродливого кузнечика.

А затем — удар. Не звук и не свет, а нечто, ощутившееся всем телом одновременно, будто воздух вокруг них на мгновение стал твёрдым и обрушился разом со всех сторон.

Дальше была темнота.

Глава 3. Снаружи

Сознание возвращалось медленно, по частям — сначала звук, потом запах, потом уже ощущение собственного тела. Воронцов открыл глаза и не сразу понял, что лежит на полу зала. В ушах стоял тонкий, звенящий писк, будто где-то далеко работал неисправный трансформатор, и этот звук не проходил, сколько бы он ни тряс головой. Кольца в центре установки больше не светились. Гул генератора стих. Стояла тишина — плотная, звенящая, такая, какая бывает после долгого грохота, когда уши ещё продолжают искать в пространстве исчезнувший звук.

— Все живы? — прохрипел он, садясь и морщась от боли в затылке — видимо, приложился при падении. Во рту был кислый химический привкус.

Ответы приходили не сразу и вразнобой — сначала стон Ирины, лежавшей у одного из пультов, потом сдавленный кашель Дениса, скорчившегося у самого барьера площадки, потом голос Михаила, странно ровный, доносившийся откуда-то из-за колец:

— Здесь.

Сергей поднялся первым — молча, будто падение и тьма были для него делом привычным, — и помог встать остальным, придерживая Ирину за локоть, пока та не восстановила равновесие. Все были в синяках, у Ирины кровоточила ссадина на лбу, у Дениса на предплечье уже наливался тёмный кровоподтёк, но серьёзных травм, к общему облегчению, не оказалось. Воронцов быстро осмотрел каждого — привычка спасателя, — ощупал рёбра, проверил зрачки на предмет сотрясения, и, не найдя ничего опасного, кивнул сам себе.

— Что это было, чёрт возьми? — спросил Денис. Голос у него дрожал, а руки, когда он попытался поднять с пола выпавший телефон, тряслись так, что он дважды его уронил. — Что я видел? Какую-то тварь. Насекомое или что-то подобное...

— Все что-то видели, — тихо сказала Ирина, ощупывая ссадину на лбу и морщась. — Я видела... не знаю, как объяснить. Что-то огромное. Стояло неподвижно, но было живое. Я это чувствовала. Оно не двигалось, но я знала, что оно живое.

— Лес, — сказал Воронцов. — Я видел лес. Не наш. Деревья другие, неправильной формы. И небо... не такое.

— Две луны, — добавил Михаил, и в его голосе, обычно рациональном и сухом, впервые за весь день прозвучало что-то похожее на неуверенность. — Я видел небо с двумя лунами.

Все посмотрели на Сергея. Он покачал головой, отряхивая пыль с колен.

— Ничего не видел. Только вспышку.

Никто не стал уточнять, врёт он или нет — сейчас были более срочные вопросы. Установка молчала. Кольца стояли неподвижно, тёмные, будто и не оживали никогда, только едва уловимый запах озона, ещё висевший в воздухе, напоминал о произошедшем. Приборы на пультах снова показывали ноль.

— Авария, — сказал Михаил, не слишком уверенно, обходя пульт и разглядывая приборы. — Перегрузка сети. Она столько лет простояла без обслуживания — неудивительно, что рвануло, стоило подать питание. Скачок напряжения, короткое замыкание где-то в цепи — вот и вспышка.

— А то, что мы видели? — спросил Денис.

— Галлюцинация. Коллективная. От перепада давления, от электромагнитного импульса, мало ли. Мозг цепляется за что угодно в момент шока, дорисовывает образы. Такое бывает при контузии.

Объяснение звучало разумно, и в нём отчаянно хотелось увериться — настолько, что даже сам Михаил, кажется, пытался убедить в первую очередь себя, повторяя эти слова чуть увереннее, чем позволяло собственное сомнение.

— Надо выбираться, — сказал Воронцов, поднимая с пола рюкзак и закидывая на плечо. — Хватит с нас на сегодня. Возвращаемся, приходим в себя, а завтра решим, стоит ли сюда лезть ещё раз.

Никто не спорил. Собрали вещи, проверили снаряжение — рюкзаки, фонари, аптечку, — и пошли обратно тем же путём. Никто не разговаривал по дороге — каждый молча переваривал случившееся, прислушиваясь к собственным ощущениям.

Дверь на выходе, та самая, ржавая, была открыта — так же, как они её оставили. За ней серый квадрат дневного света, показавшийся после часов в темноте почти нестерпимо ярким.

Воронцов вышел первым — и остановился так резко, что Ирина, идущая следом, едва не врезалась ему в спину.

— Что там? — спросила она, выглядывая из-за его плеча.

Он не сразу ответил. Стоял, глядя на склон перед собой, на знакомые вроде бы очертания гор — те же вершины, тот же хребет, та же осыпь у входа. И всё же что-то было не так, и это ощущение не поддавалось немедленному объяснению, будто разница пряталась не в форме предметов, а в самом воздухе, в самом качестве света.

— Небо, — сказал он наконец. — Посмотри на небо.

Ирина подняла голову. Небо над ними было не голубым, каким его помнили с утра. Солнце — если это было солнце — светило тусклее, чем должно было в это время, и цвет его был не жёлтым, а кроваво-красным, отбрасывая на камни странные, чуть удлинённые тени.

Один за другим вышли остальные, и один за другим замолкали, оглядываясь по сторонам, и на лицах каждого проступало одно и то же выражение — недоверчивое узнавание, смешанное с растущей тревогой.

— Может, просто погода меняется? — неуверенно предположил Денис. — Облачность там, дымка от пожара где-нибудь, или...

— Денис, посмотри на деревья, — перебила Ирина.

Он посмотрел. Сосны, растущие по склону — те самые, мимо которых они проходили утром, — стояли на своих местах, но иглы на них были другого оттенка, темнее, с почти чёрным отливом, а стволы у некоторых деревьев были странно перекручены, росли не прямо вверх, а по спирали, будто кто-то методично закручивал их годами.

Воронцов достал телефон — экран показывал полное отсутствие сети, ни одной палочки, ни единой точки доступа, хотя утром здесь ловил хотя бы слабый сигнал. Достал GPS-навигатор — тот же результат: спутники не находились, координаты не определялись.

— Компас, — сказал он Сергею. — Обычный, механический, у тебя есть?

Сергей молча достал из кармана старый советский компас на цепочке — вещь, доставшуюся ему, по его же словам, от отца, — и протянул. Стрелка металась, дрожала, не могла остановиться ни на одном направлении, будто магнитное поле в этом месте перестало подчиняться логике, крутилась то в одну сторону, то в другую, словно испытывая одновременное притяжение сразу с нескольких сторон.

— Этого не может быть, — сказал Михаил, беря компас в руки и рассматривая его, крутя, проверяя, встряхивая. — Компас не может так себя вести. Разве что рядом мощный источник электромагнитного поля.

Некоторое время все молчали, оглядываясь по сторонам, пытаясь найти хоть что-то знакомое, что вернуло бы ощущение реальности происходящего. Горы были похожи, но не идентичны — та же общая форма хребта, но детали, которые примечал глаз опытного человека, отличались: другой изгиб, другое расположение скальных выступов, будто кто-то взял знакомый пейзаж и слегка, почти неуловимо, переставил в нём декорации, сдвинул на несколько градусов, изменил пропорции.

— Пойдёмте назад, к машине, — предложил Воронцов, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Если это какой-то локальный феномен, связанный с установкой, чем дальше мы отойдём, тем быстрее выберемся из зоны воздействия. Три километра — это час, может, полтора. К темноте будем на месте.

Они пошли — тем же путём, вниз по едва заметной тропе. Она вела туда же, но с каждым шагом становилось всё яснее: это не совсем тот лес. Здесь пахло иначе — сложнее, гуще, в воздухе смешались десятки незнакомых оттенков растительного запаха, что-то сладковатое и одновременно немного гнилостное. Тишина вокруг стояла неестественная — ни птичьего крика, ни шелеста мелкой живности в подлеске, только шум ветра в кронах, и в этом шуме то и дело чудилось что-то ещё, какой-то посторонний звук, слишком короткий, чтобы успеть его опознать.

Именно Ирина заметила его первой — там, где тропа огибала распадок и открывался вид на соседний склон. Она остановилась, схватила Воронцова за рукав, показала вперёд, не произнося ни слова.

Между деревьями, на расстоянии, наверное, полукилометра, двигалось нечто огромное.

Сначала показалось — всего лишь тень, игра света между стволами, но тень эта двигалась слишком плавно, слишком целенаправленно для простой игры теней, и постепенно, пока все замерли, боясь пошевелиться, стало ясно, что это не тень, а нечто телесное, реальное — силуэт, вдвое, а то и втрое превышающий высоту самых высоких деревьев вокруг, покрытый, кажется, чем-то вроде тёмной, влажно поблёскивающей шкуры, движущийся размеренным, тяжёлым шагом.

Никто не произнёс ни звука. Существо вскоре скрылось за очередным изгибом склона так же спокойно, как появилось.

Прошла, наверное, минута, прежде чем кто-то осмелился заговорить.

— Что это было? — прошептал Денис. Голос его звучал совсем по-детски.

— Не знаю, — ответил Воронцов так же тихо. — И не хочу знать. Идём к машине. Быстро. Оно ушло, и, надеюсь, не вернётся.

Они двинулись дальше, стараясь держаться вместе, не растягиваться, и первые минут двадцать шли в молчании, прислушиваясь к каждому шороху. Но чем дальше они углублялись в лес, тем сильнее становилось ощущение, что что-то не так. Тропа, которую Сергей находил утром безошибочно, теперь то и дело терялась — то ныряла в заросли, которых здесь не должно было быть, то упиралась в поваленное дерево, которого утром они точно не обходили. Сергей хмурился, останавливался, оглядывался, сверялся с компасом — стрелка которого по-прежнему бессмысленно крутилась, — и в его молчании читалось то, чего он не говорил вслух: он не узнавал этот лес.

А потом начало темнеть.

Это произошло не постепенно, как обычно бывает вечером, а сразу, будто кто-то повернул выключатель. Ещё минуту назад небо было кроваво-оранжевым, тусклым, а теперь оно стремительно наливалось густой синевой, потом чернотой, и темнота шла не только сверху, но и откуда-то из-под земли, из-под корней, поднимаясь всё выше, заливая лес, как вода заливает низину.

— Это не закат, — сказал Михаил, останавливаясь и глядя на небо. — Слишком быстро. Так не бывает.

— Здесь вообще ничего не бывает «как бывает», — отозвался Воронцов, доставая фонарь и включая его. Луч вырвал из темноты узкий коридор между деревьями, но за его пределами темнота казалась ещё плотнее, ещё непроницаемее.

— Сколько до машины? — спросила Ирина, и голос её прозвучал глуше, чем обычно, темнота уже начала давить на них, сжимать пространство вокруг.

— По моим расчётам — километра полтора, — сказал Сергей, но в его голосе не было той уверенности, что утром. — Но я не узнаю местность. Тропа другая. Всё другое. Такое ощущение, что лес переставили. Как мебель в комнате.

В этот момент сзади, оттуда, откуда они пришли, донёсся звук — короткий, резкий, хрустнула ветка под чьей-то ногой. Все разом обернулись, вскинув фонари, но лучи не нашли ничего, кроме деревьев, темноты и нарастающего ощущения, что кто-то смотрит на них из этой темноты, не приближаясь, но и не отставая.

— Идём, — тихо сказал Воронцов. — Не останавливаемся.

Они шли ещё, наверное, с полчаса, но темнота только сгущалась, а лес вокруг становился всё более чужим. Деревья меняли форму — те, что попадались на пути, были изогнуты причудливее, чем раньше, их ветви, казалось, тянулись к людям, похожие на длинные скрюченные пальцы. Под ногами хлюпало — почва стала влажной, будто они забрели в болото, хотя утром здесь была сухая каменистая тропа. Один раз Ирина, шедшая второй, вскрикнула и отшатнулась — что-то метнулось у её ног, маленькое, юркое, слишком быстрое, чтобы разглядеть, и исчезло в темноте между корнями.

— Мы не туда идём, — признался наконец Сергей, останавливаясь и опуская руку с фонарём. — Я не знаю, где мы. Тропы нет. Ориентиров тоже. Компас не работает. Мы можем идти так всю ночь и не выйти ни к машине, ни вообще куда-либо.

— Что ты предлагаешь? — спросил Воронцов. — Стоять здесь?

— Нет. Здесь стоять нельзя. Но и идти вслепую — ещё хуже. Нам нужен ориентир, хоть какой-то, иначе мы просто потеряемся окончательно.

И тогда, в ответ на его слова, из темноты донёсся новый звук — на этот раз не хруст ветки и не шорох, а низкое, утробное рычание, доносившееся откуда-то сбоку, из-за деревьев, и почти сразу за ним — ещё одно, с другой стороны, и ещё одно, чуть дальше. Не одно существо. Несколько. И они окружали.

— Господи, там какие-то звери! — запаниковала Ирина.

Воронцов направил фонарь, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте, но луч выхватывал только стволы, ветви, колышущиеся тени. Рычание приближалось, становилось громче, к нему добавился новый звук — тяжёлое дыхание, доносившееся, казалось, сразу со всех сторон.

— Назад, — скомандовал Воронцов, не раздумывая. — К бункеру. Быстро!

— Но машина в другой стороне! — крикнул Денис.

— Машина — в той стороне, куда мы не дойдём. Если мы побежим к машине, то заблудимся окончательно, и тогда нас сожрут в темноте. В бункере есть стены и дверь. Разворачиваемся. Живо!

Они побежали — не разбирая дороги, ориентируясь только по памяти, по смутному ощущению направления, которое ещё осталось у Сергея, и по тому инстинкту, который заставляет человека бежать от того, что дышит у него за спиной. Рычание не отставало — оно то удалялось, то приближалось, существа играли с ними, будто им нравилось гнать добычу.

В темноте бункер возник совершенно неожиданно — чёрный прямоугольник входа почти терялся на фоне ещё более тёмного склона. Первой внутрь бросилась Ирина, следом за ней Михаил и Сергей, который одной рукой тащил за собой спотыкающегося Дениса. Последним влетел Воронцов.

Он навалился на дверь всем телом и с силой потянул её на себя. Тяжёлая створка со скрипом поползла по направляющим. В тот же момент снаружи раздался глухой удар по металлу.

Один.

Через секунду — второй.

Воронцов, собрав последние силы, дёрнул засов и с трудом загнал его в паз до упора.

Тишина в коридоре бункера показалась оглушительной. Все стояли, тяжело дыша, привалившись к стенам, слушая, как снаружи, за дверью, медленно стихает рычание, сменяясь шорохом, шелестом, а потом — тишиной.

— Мы почти дошли до машины, — прошептал Денис, сползая по стене на пол. — Ещё бы немного, и...

— И что? — перебил его Воронцов, всё ещё держась за дверь, будто боялся, что она откроется сама. — А если бы её там не оказалось? Даже пусть она и была там, как бы ты сел за руль в темноте, без компаса, без связи, в незнакомом лесу? Мы бы уехали километра на два и застряли в первой же яме. Или заблудились бы окончательно. Бункер — единственное место, где у нас есть хоть какая-то защита.

Он отступил от двери, оглядел всех — усталых, напуганных, стоящих в тусклом свете фонаря, — и добавил тише:

— И потом — мы не знаем, куда идти. Лес изменился. Тропа исчезла. Компас не работает. Если мы выйдем снова, мы можем не найти не только машину, но и вообще ничего. А здесь, по крайней мере, есть стены, есть крыша, и есть установка, которая, возможно, — он выделил это «возможно» голосом, — сможет вернуть нас обратно.

— Ты предлагаешь снова её включить? — спросил Михаил.

— Я предлагаю сначала разобраться. В документах, в архиве, в чём угодно. А до тех пор — сидим здесь, не высовываемся, и ждём.

Он поднял с пола рюкзак, который бросил у входа, и пошёл вглубь бункера, к комнате отдыха, где ещё оставались койки и где можно было переждать ночь.

— Нам нужно понять, что произошло, — сказал он, не оборачиваясь. — И для этого нужно вернуться в архив. Там были документы. Может, в них есть ответы.

— А если ответов там нет? — спросил Денис.

Никто ему не ответил.

Глава 4. За дверью

Ночь они провели в бункере — хотя слово «ночь» здесь было условностью: ни один прибор больше не показывал времени достоверно, часы на телефонах продолжали идти, но никто не был уверен, соответствует ли их ход хоть какой-то реальности снаружи. Решили ориентироваться по внутренним часам организма — усталости, голоду — и разбили что-то вроде лагеря в комнате отдыха, той самой, с шахматной доской и истлевшими койками, застелив на пол найденные брезентовые полотнища, чтобы не лежать прямо на бетоне. Пахло от этих полотнищ сыростью и чем-то затхлым, но выбирать не приходилось.

Первым делом Воронцов настоял на инвентаризации: сколько воды, сколько еды, сколько заряда в фонарях и павербанках. Всё выложили на общий стол, разложили по кучкам, пересчитали. Получалось немного — рассчитывали на однодневную вылазку, а не на выживание с неопределённым исходом. Воды — на четыре дня при жёсткой экономии, если считать по пол-литра на человека в сутки. Еды — сухпайки и энергетические батончики, взятые с запасом, но не с расчётом на неделю, от силы дня на три при экономном распределении. Аптечка стандартная, полевая — бинты, антисептик и обезболивающее. Из оружия только нож.

— Значит, у нас не так много времени на раздумья, — подытожил Воронцов, убирая остатки провизии обратно в общий рюкзак и застёгивая молнию.

Спали урывками, по очереди дежуря у входа в зал — не столько из практической необходимости, скорее потому, что никто не был готов уснуть, зная, что рядом, за несколькими метрами бетона, находится дверь, ведущая наружу, в мир, где по лесу ходят существа размером с многоэтажный дом. Денис вызвался дежурить первым, хотя видно было, что сам держится из последних сил, и просидел у входа с фонарём, то и дело вздрагивая от каждого поскрипывания старых конструкций. Воронцов, устроившись на койке в углу, не спал — лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и прислушивался к тому, что происходило вокруг.

Утром — если это было утро — Михаил и Ирина вызвались обследовать окрестности бункера, не отходя далеко, держась в пределах видимости. Воронцов сначала возражал, настаивая, что лучше вообще не покидать укрытие, но затем согласился: сидеть в темноте и ничего не предпринимать было хуже, чем действовать осторожно, к тому же нужно было понять хотя бы приблизительно, с чем они имеют дело. Перед выходом он долго инструктировал их — не отходить дальше, чем на пятьсот метров, не терять друг друга из виду.

У самого склона, недалеко от входа, земля была изрыта — не вскопана человеком, а именно изрыта, что-то тяжёлое прошло здесь, вминая почву глубокими, широко расставленными отпечатками. Каждый след был размером с колесо грузовика, а то и больше, с характерным трёхпалым рисунком, вдавленным в грязь настолько глубоко, что в углублениях уже успела скопиться дождевая вода.

Ирина сняла следы на камеру — несколько кадров с разных ракурсов, с масштабной линейкой в виде собственной ладони, положенной рядом для сравнения, — и они пошли дальше, туда, где лес начинал редеть.

Чуть дальше, среди сломанных деревьев — не срубленных, а именно переломленных пополам, с торчащими наружу белёсыми щепками, — Ирина сфотографировала место, где трава была примята широким кругом, а в центре круга темнело пятно, в котором при ближайшем рассмотрении можно было различить остатки чего-то органического: обрывки шкуры незнакомой текстуры, плотной, чешуйчатой, несколько костей, слишком крупных для любого известного земного животного, с необычным, спиралевидным строением, и что-то похожее на кокон — овальное, полупрозрачное образование размером с человеческий торс, свисающее с ветки соседнего дерева, пустое внутри, будто из него кто-то давно вылупился и ушёл, оставив на внутренней стенке тонкую сеть высохших волокон.

— Если эти следы связаны между собой, перед нами не случайные существа, а часть сложной экосистемы, — произнёс Михаил, осторожно фотографируя кокон, не прикасаясь к нему, стараясь держать телефон на вытянутой руке. — Здесь, похоже, целая пищевая цепочка. Мелкие виды, средние, крупные. Всё, как положено любой планете с достаточно сложной биосферой.

— Откуда ты знаешь про мелкие? — спросила Ирина, так же не выпуская из рук фотоаппарат.

Он не успел ответить — сама природа ответила за него. В подлеске, метрах в пятнадцати, среди высокой травы, что-то шевельнулось. Из зарослей на них смотрело существо размером с крупную собаку — тёмное, с гладкой, почти резиновой кожей, влажно поблёскивающей, с непропорционально большими, немигающими глазами. У него не было заметных ушей, а вместо этого по бокам головы виднелись небольшие кожистые складки, которые едва заметно подрагивали, улавливая звук. Оно не двигалось, просто смотрело, и через несколько секунд, так же бесшумно, растворилось обратно в траве.

— Оно нас видело, — прошептала Ирина.

— И не напало, — заметил Михаил. — Значит, мы для него не добыча.

— Или оно запоминает, — сказала Ирина, опуская камеру. — Запоминает, сколько нас, как мы выглядим, куда идём. Чтобы потом рассказать своим дружкам, о том, где находится завтрак.

Михаил посмотрел на неё, хотел что-то сказать, но промолчал — потому что мысль эта, высказанная вслух, уже не казалась такой нелепой, как хотелось бы.

Они вернулись в бункер к обеду, доложили об увиденном — подробно, стараясь не упустить ни единой детали, — и Воронцов, выслушав, только сильнее укрепился в решении: без крайней необходимости наружу больше не выходить, пока не появится хоть какой-то план.

Весь остаток дня они провели в архиве — разбирая папки, листая страницы, пытаясь найти хоть что-то, что объяснило бы, где они находятся и как вернуться. Михаил сидел над техническими схемами, выписывая в блокнот отдельные термины и обрывки фраз, пытаясь собрать из них хоть какую-то логику. Ирина перебирала фотографии, найденные в ящиках, — в основном снимки оборудования, пультов, каких-то людей на фоне зала, но все они были датированы восьмидесятыми и не давали никаких ключей к тому, что произошло позже. Воронцов обследовал сам зал, простукивая стены, заглядывая в щели, пытаясь найти скрытые ходы или дополнительные помещения. Ничего.

Ночь — вторая по их собственному счёту — оказалась тяжелее первой. Едва стемнело, снаружи, у самого входа, послышались звуки. Сначала — шорохи, множество мелких тел двигалось в подлеске, огибая бункер по кругу, останавливаясь, снова начиная движение. Потом — низкий гул, похожий на дыхание чего-то очень крупного, доносящийся откуда-то издалека, отдающийся лёгкой вибрацией в стенах бункера.

А потом Ирина, дежурившая у входа около полуночи, разбудила остальных резким, испуганным голосом.

— Слушайте, — сказала она, когда все столпились у двери, прижавшись друг к другу теснее, чем обычно позволили бы себе в обычной обстановке. — Просто слушайте.

Несколько секунд была тишина, и Денис уже хотел сказать, что ей показалось, но тут снаружи, приглушённо через толщу металла, донёсся голос.

«Помогите».

Женский, как показалось Ирине, или, может быть, детский — искажённый расстоянием и преградой настолько, что определить точно было невозможно. Все замерли, затаив дыхание. Голос повторил, чуть громче, ближе, будто говоривший сделал несколько шагов к двери:

«Помогите».

— Там кто-то есть, — прошептал Денис, рука его уже тянулась к засову.

— Стоять! — приказал Воронцов, хватая парня за плечо с силой, достаточной, чтобы остановить движение. — Никто дверь не открывает.

— Но там человек, может быть, ему нужна помощь...

— Денис, — голос Воронцова был тихим, но не оставлял места для возражений. — Мы видели каких-то огромных существ. Видели следы, кости и коконы. Чёрт знает какие ещё твари тут обитают и на что они способны. Ты правда думаешь, что здесь бродит потерявшийся турист, который зовёт на помощь?

Денис замолчал, но по лицу было видно, что мысль о том, что снаружи может кто-то по-настоящему нуждаться в помощи, не отпускала его весь остаток ночи, заставляя то и дело поглядывать на дверь с выражением мучительной нерешительности. Он сидел у стены, обхватив колени руками, и каждый раз, когда голос снаружи повторялся — а он повторялся снова и снова, с разными интонациями, то жалобно, то требовательно, то едва слышно, — вздрагивал всем телом.

Голоса — а их было, судя по всему, несколько, перекликающихся между собой на разные тона, иногда почти сливаясь в неразборчивый хор, — продолжались с перерывами почти до рассвета, то удаляясь, то приближаясь почти вплотную к двери. Один раз что-то — Воронцов так и не смог определить, что именно, — с силой ударило в металл снаружи, и звук этот прокатился гулким эхом по всему коридору, заставив всех вздрогнуть одновременно.

— Они пробуют, — тихо произнёс Сергей, глядя на дверь. — Проверяют, насколько крепко.

— И как? — спросил Воронцов.

— Пока держит. Но только пока… — он замолчал, не закончив мысль.

К утру всё стихло. Воронцов ещё некоторое время не решался открыть дверь, но наконец осторожно приоткрыл её, оставив лишь узкую щель — ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Охотничий нож он держал наготове, крепко сжимая в руке.

Снаружи никого не было.

Лес стоял неподвижно и тихо, словно минувшей ночью ничего не случилось. Сквозь густые кроны пробивался тускло-оранжевый утренний свет чужого солнца.

Но у самого порога, там, где начиналась осыпь, лежал предмет, которого накануне там точно не было.

Старый ботинок — армейский, кирзовый, потрескавшийся от времени, с проржавевшими люверсами для шнуровки, покрытый слоем земли, будто пролежал где-то много лет, а потом кто-то — или что-то — принёс его именно сюда, к самому порогу, аккуратно, почти демонстративно. Воронцов поднял его, повертел в руках, чувствуя, как задубевшая кожа поскрипывает под пальцами. Внутри, на стёршейся стельке, едва читался номер размера — советская маркировка, знакомая всем, кто держал в руках подобную обувь.

— Здесь уже кто-то был, — сказал он тихо, глядя на находку. — До нас. Кто-то с нашей стороны.

Он обернулся к остальным, стоявшим в дверном проёме, и в его взгляде читалось то, чего он не произнёс: этот ботинок не просто лежал здесь. Его принесли. Положили именно сюда. Как метку. Как знак. Как приглашение — или предупреждение.

Все молчали, глядя на потрёпанный ботинок так, будто это была не обувь, а послание — первое доказательство того, что они не первые люди, ступившие на эту сторону «Горизонта», и что судьба тех, кто был здесь до них, осталась неизвестной, а сам факт, что этот предмет кто-то или что-то принёс именно к их порогу, наводил на мысли ещё более тревожные, чем сама находка.

— Мы должны понять, что здесь произошло, — сказал Воронцов. — И найти способ вернуться. Иначе просто станем ещё одной парой таких ботинок, которые кто-то когда-нибудь найдёт у входа.

Глава 5. Те, кто пришёл до

Ботинок изменил всё. До этого момента можно было держаться мысли, что они просто оказались жертвами странной аварии, случайного феномена, порождённого забытой советской установкой, — чего-то, что рано или поздно объяснится, стоит только разобраться в документах. Теперь становилось ясно: кто-то уже проходил этим путём, и происходило это не вчера.

— Если здесь были люди, — предположил Михаил, разглядывая находку, — значит, где-то должны остаться следы их пребывания. Лагерь. Стоянка. Что-то материальное, не просто случайно занесённая обувь.

— Или их кости, — тихо добавил Денис, и никто не стал его одёргивать, потому что мысль эта, невысказанная, уже висела в воздухе с той самой минуты, как Воронцов поднял ботинок с земли.

— Кости — это тоже след, — сказал Михаил, не отводя взгляда от ботинка. — Только не тот, который нам хотелось бы найти.

Было решено расширить радиус вылазок — осторожно, группами не менее чем по трое, держась друг друга в пределах голосовой связи, обходя окрестности бункера по расширяющейся спирали, отмечая пройденные направления зарубками на кривых стволах деревьев, чтобы не заблудиться и не повторять один и тот же маршрут. Воронцов настоял на том, чтобы каждый выход занимал не больше двух часов — если за это время ничего не находилось, группа возвращалась.

Первые два дня поисков не дали почти ничего — только следы существ, образцы незнакомых растений, один раз — странное образование на стволе дерева, похожее на нарост, но при ближайшем рассмотрении оказавшееся чем-то вроде гнезда, свитого из волокон неизвестного происхождения, пустого и сухого. Ирина фотографировала всё, но по вечерам, разбирая снимки, они не находили в них ничего, что указывало бы на присутствие человека. Лагерь нашли на третий день, в небольшой расщелине примерно в километре от входа в бункер, там, где скальный козырёк создавал что-то вроде естественного укрытия от непогоды — место, выбранное, судя по всему, с умом, защищённое от ветра и осадков, с удобным обзором на подступы.

Здесь явно жили люди — и жили не один день, а, возможно, месяцы. Остатки кострища, до сих пор различимого среди обугленных камней, обложенных по кругу для защиты от ветра. Ржавые консервные банки, штабелем сложенные у входа в укрытие, с этикетками, выцветшими до полной нечитаемости, но по форме и материалу безошибочно советскими, — их набралось не меньше двух десятков, аккуратно составленных, будто кто-то намеренно сохранял их для повторного использования. Брезентовая палатка, давно истлевшая, обвалившаяся внутрь собственного каркаса, с остатками растянутых верёвочных оттяжек. И оружие — два карабина, покрытых ржавчиной настолько, что было ясно: они пролежали здесь десятилетиями, но их когда-то заботливо чистили и хранили, судя по остаткам промасленной тряпки рядом.

— Тут были военные? — спросил Денис, разглядывая оружие, осторожно проводя пальцем по затвору одного из них.

— Или просто хорошо экипированная экспедиция, — ответил Воронцов, поднимая один из карабинов и осматривая механизм, пробуя провернуть затвор — тот подался с трудом, но подался. — В восемьдесят седьмом, да и в девяностые, оружие такого класса на гражданке достать было не так сложно, если знать нужных людей.

— А патроны? — спросил Денис.

Воронцов осмотрел подсумки, лежавшие рядом с карабинами, — кожаные, давно задубевшие, но сохранившие форму. Внутри — патроны, рассыпавшиеся в руке тусклыми гильзами, с позеленевшими от времени капсюлями.

— Полтора десятка, — сказал он, пересчитав. — Может, половина сработает. Может, меньше. Но это уже что-то.

Сергей тем временем обследовал дальний угол укрытия, где у самой стены громоздилась ещё одна находка — деревянный ящик из-под снаряжения. Он осторожно откинул то, что осталось от крышки, и присвистнул.

— Смотрите сюда.

Внутри, аккуратно уложенные рядами, обнаружились консервные банки — не в пример тем, что валялись у кострища снаружи, эти были плотно закупорены, почти без ржавчины, судя по всему, хранившиеся здесь, вдали от сырости и перепадов температуры. На нескольких этикетках ещё различались слова «тушёнка» и «каша перловая». Рядом лежала связка сухарей, ссохшихся до каменной твёрдости, но не тронутых плесенью, и несколько флаконов с чем-то похожим на концентрат — судя по запаху, оставшемуся даже спустя десятилетия, кисловатый компот или морс.

— Это ещё съедобно? — с сомнением спросил Денис, вертя в руках одну из банок.

— Тушёнка в герметичной банке может пролежать десятилетиями, если не вздулась, — сказал Михаил, осматривая жестянки одну за другой, простукивая каждую костяшкой пальца и проверяя на вздутие. — Вот эти — целые, плотные. Может, потеряют половину вкуса, но отравиться вряд ли получится. А вот эти, — он отложил в сторону две банки с явно выпуклыми крышками, — выбрасываем сразу, от греха подальше.

Ирина тем временем, обходя укрытие по периметру, обнаружила рядом со скальным козырьком небольшой самодельный резервуар — врытую в землю металлическую бочку, поставленную так, чтобы собирать стекающую со скалы воду. Вода в ней была мутноватой, с плавающими частицами палой листвы, но, судя по всему, регулярно пополнялась естественным путём все эти годы.

— Здесь есть источник, — позвала она. — Постоянный, судя по конструкции. Значит, кто-то здесь жил далеко не один день.

— Прокипятим на всякий случай, — сказал Воронцов.

Открытие меняло дело — теперь у группы появился хоть какой-то запас продовольствия и, что было не менее важно, подтверждение: люди, оказавшиеся здесь раньше них, продержались достаточно долго, чтобы наладить некое подобие быта. А значит, выжить в этом мире дольше нескольких дней было, по крайней мере, возможно.

Среди прочего нашлась стопка фотографий, слипшихся от влаги, но частично сохранившихся, разделять которые пришлось предельно осторожно, чтобы не разорвать, и радиостанция, старая, армейского образца, с треснувшим корпусом и отломанной антенной.

Фотографии показывали шестерых человек в полевой одежде, позирующих на фоне того же самого лагеря, того же скального козырька, улыбающихся в объектив с той характерной непринуждённостью людей, которые ещё не подозревают, что оказались в западне. На обороте одной из фотографий сохранилась дата, написанная химическим карандашом, немного расплывшаяся от сырости, но разборчивая: «Июнь 1991».

— Девяносто первый, — прочитал Михаил, взяв снимок в руки и вглядываясь в лица на нём, будто надеясь, что кто-то из этих людей сможет ответить на его вопросы сквозь десятилетия. — Через четыре года после официального закрытия объекта. Значит, станция продолжала работать. Кто-то её включал уже после того, как она официально перестала существовать, причём не тайком, не в одиночку, а целой экспедицией с оборудованием и оружием.

— Кто-то, у кого были доступ и ресурсы, — добавил Воронцов. — И кто-то, кто знал, что ищет.

Отдельно, завёрнутый в промасленную тряпку, лежал маленький кассетный диктофон — тоже старый, но, к всеобщему изумлению, вполне пригодный для использования: батарейный отсек был пуст, но механизм не проржавел настолько, чтобы не работать, корпус был выполнен из плотного пластика, устойчивого к влаге куда лучше, чем большинство окружающих предметов.

— У меня в рюкзаке есть запасные батарейки, — вдруг сказал Сергей.

Кассета внутри аппарата провернулась со скрипом, когда Михаил нажал на воспроизведение, и после нескольких секунд шипения помех из динамика раздался мужской голос — усталый, дребезжащий от плохого качества записи, но вполне разборчивый, с характерными паузами человека, который тщательно подбирает слова, зная, что каждая минута записи расходует драгоценный ресурс батареи.

«...продолжаем наблюдение вторые сутки. Существа не проявляют враждебности при отсутствии прямого контакта. Возвращение через "Горизонт" невозможно без фиксатора координат, оставленного у Лазарева на второй станции. Камнев настаивает на немедленном...»

Запись прерывалась шумом, треском, плёнку в этом месте перемотали или запись велась урывками, затем начиналась снова, другим голосом, более спокойным, почти лекторским, с той характерной интонацией человека, привыкшего диктовать научный отчёт даже в самых нечеловеческих условиях:

«Мы ошибались с самого начала. Все думали, что мы открыли дверь в другую точку пространства — далёкий континент, неизведанный остров. Но чем дольше мы здесь находимся, тем очевиднее...»

Пауза, длинная, тяжёлая, будто говоривший собирался с духом, прежде чем произнести следующие слова, и в этой паузе было слышно, как где-то на фоне записи потрескивает костёр.

«Это не чужой мир».

Ещё одна пауза, ещё длиннее первой.

«Это другая версия НАШЕГО мира».

Запись обрывалась хрипом, и дальше — тишина, пустая плёнка, кассету не успели или не захотели заполнить, будто говоривший, произнеся эту фразу, счёл разговор законченным.

Все долго молчали, осмысливая услышанное, и молчание это тянулось куда дольше, чем позволяла бы обычная вежливость к произнесённым словам — каждый пытался как-то уложить эту мысль в голове, найти для неё место среди привычных представлений о реальности.

— Другая версия, — повторил Денис. — В смысле, параллельная реальность? Как в кино?

— Не знаю, насколько уместны сравнения с кино, — выдохнул Михаил медленно, взвешивая каждое слово, — но да. Похоже на то. «Горизонт» не переносит в пространстве — он переносит между версиями одной и той же точки пространства. Что бы это ни значило технически, как бы это ни было реализовано физически.

— Значит, там, где мы сейчас, — это Земля, — сказала Ирина, — но не наша Земля.

— И что с этим делать? — спросил Денис. — Как нам вернуться обратно?

Повисла тишина. Молчание нарушил Михаил, снова беря в руки диктофон и перематывая плёнку, вслушиваясь в шипение, пытаясь уловить хоть что-то ещё в оставшихся секундах записи.

— Он сказал — «фиксатор координат, оставленный на второй станции». Если я правильно понимаю принцип работы установки, портал можно открыть без проблем, но без точной привязки координат ты рискуешь попасть не туда, откуда ушёл, а в ещё одну версию реальности, только сдвинутую дальше. Фиксатор, судя по всему, нужен именно для точного возвращения, для того чтобы, образно говоря, попасть именно в ту дверь, из которой вышел, а не в соседнюю.

— И где этот фиксатор? — спросил Воронцов.

— Судя по записи — на «второй станции».

Он перемотал плёнку до конца, и в последние секунды записи, почти неразборчиво из-за помех, прозвучало ещё несколько слов — обрывочных, торопливых, словно записанных в спешке, будто говоривший знал, что времени у него остаётся совсем немного:

«...у Лазарева... вторая станция... координаты...»

Дальше — пустота, шипение, а потом щелчок автоматической остановки плёнки.

— Лазарев, — повторил Воронцов. — Кто это?

— Может, фамилия, — сказал Михаил. — Может, позывной. Может, название места. Пока не знаю.

Оставшуюся часть дня они провели, разбирая и исследуя содержимое лагеря сантиметр за сантиметром, методично, стараясь не пропустить ни одной детали, которая могла оказаться важной. Ирина разложила фотографии на плоском камне, подсушивая их на слабом ветру, и рассматривала одну за другой, пытаясь запомнить лица, позы, детали одежды. Михаил изучал радиостанцию — безнадёжно мёртвую, без антенны и питания, но всё же осматривая её внутренности в надежде найти хоть какие-то следы частот или позывных, которые могли бы пригодиться. Денис помогал Воронцову сортировать консервные банки, и в одной из них, среди ржавых жестянок, они нашли сложенный вчетверо лист бумаги — плотный, почти не тронутый влагой, потому что был завёрнут в промасленную тряпку и засунут в самую середину штабеля.

Им оказалась нарисованная от руки карта — потрёпанная, местами порванная по сгибам, но в целом сохранившаяся достаточно, чтобы разглядеть нанесённые от руки пометки. Помимо горного массива, где находился их бункер, обозначенный крупным крестом с подписью «объект», на карте была отмечена вторая точка — крестиком, обведённым дважды, — в нескольких километрах к северо-востоку, за грядой, которую с их позиции не было видно, с приписанным рядом мелким почерком словом «Лазарев».

— Вот она, — сказал Воронцов, разглядывая карту при свете фонаря, водя пальцем по обозначенному маршруту. — Вторая станция.

— Придётся идти туда, — сказал Михаил. — Без фиксатора у нас нет шансов. Если верить записи, без него нас может закинуть ещё дальше от дома, чем мы уже находимся, — в третью версию, в четвёртую, кто знает, сколько их вообще существует.

— А если фиксатора там больше нет? — спросил Денис. — Если те, кто был здесь в девяносто первом, забрали его с собой, когда уходили? Или если они вообще не смогли уйти?

— Значит, будем думать дальше, — ответил Воронцов ровным тоном, стараясь не показывать, что вопрос Дениса тревожит его не меньше. — Но сначала нужно попасть туда и увидеть своими глазами. Строить догадки на пустом месте сейчас бессмысленно.

Он свернул карту, убрал во внутренний карман куртки, поближе к телу, будто боялся потерять единственную ниточку, ведущую к возможному спасению, застегнул молнию и похлопал по карману, проверяя, что всё на месте.

— Сейчас возвращаемся в бункер, скоро наступит ночь, — сказал он. — Завтра на рассвете выходим. Пойдём вместе, никто не остаётся. Берём всё оружие, что нашли. И, — он посмотрел на каждого по очереди, задерживая взгляд чуть дольше на Денисе, — если кто-то услышит ночью голоса за дверью, зовущие на помощь, — мы их игнорируем. Что бы это ни было. Мы уже проверили, к чему приводит любопытство в этом месте.

Глава 6. Координаты

Ночь перед выходом прошла беспокойно — снова слышались голоса за дверью, снова кто-то звал на помощь то женским, то детским голосом, иногда добавляя короткие, случайно подслушанные фразы, звучавшие пугающе похоже на обрывки нормального человеческого разговора. Один раз голос произнёс что-то похожее на имя — неразборчиво, но так, будто звал кого-то конкретного, и Денис, услышав это, вздрогнул и вжался в стену, потому что ему показалось — на мгновение, — что голос позвал именно его. Снова никто не ответил на этот зов, хотя далось это, судя по напряжённым лицам утром, каждому нелегко. Денис почти не спал, ворочаясь на истлевшем матрасе, то и дело поднимая голову на каждый новый звук, и когда Воронцов разбудил его на рассвете, глаза у парня были красные, воспалённые, под ними залегли тёмные круги.

— Ты как? — спросил Воронцов, протягивая флягу.

— Нормально, — соврал Денис, делая жадный глоток и стараясь не встречаться взглядом с остальными. — Просто не выспался.

— Здесь все не выспались, — сказал Воронцов, но не стал настаивать. — Соберись. Сегодня тяжёлый день.

Сборы заняли немного времени — рюкзаки были собраны ещё с вечера, каждая вещь распределена заранее, чтобы не терять драгоценные утренние минуты на споры о том, кто что несёт. Взяли оба найденных карабина.

Вышли, когда небо — тускло-оранжевое, чужое — только начинало светлеть над горным хребтом, окрашивая нижние облака в тревожный медный оттенок. Двигались осторожно, держась карты, которую Воронцов сверял на каждой развилке тропы, а Сергей то и дело поправлял направление, ориентируясь по едва заметным признакам: наклону деревьев, форме камней, звуку текущей где-то вдалеке воды, изгибу линий эрозии на склонах.

— Ты и здесь ориентируешься, почти как дома, — заметил Михаил с некоторым удивлением, стараясь не отставать по каменистому участку тропы.

— Горы есть горы, — коротко ответил Сергей. — Даже если это не совсем те горы. Вода всегда течёт вниз, ветер всегда дует с определённой стороны хребта, растения всегда растут гуще там, где влажнее. Эти правила не зависят от того, в какой вы версии реальности находитесь.

— Удобно, — сказал Михаил. — Жаль, что у меня нет такого же чутья на физику.

— У тебя есть другое, — ответил Сергей, не оборачиваясь. — Ты умеешь читать документы. Это тоже чутьё. Просто другого рода.

Михаил пожал плечами, но, кажется, был благодарен за эти слова.

С учётом высокой сложности маршрута путь должен был занять около шести часов, и первые три прошли относительно спокойно — если не считать пары моментов, когда вдалеке, среди деревьев, мелькали силуэты мелких существ, тех самых, размером с крупную собаку, которые наблюдали за людьми издалека, но не приближались, держась на почтительной дистанции. Один раз группа наткнулась на свежий след — отпечаток лапы, вдавленный в мягкую землю у ручья, гораздо крупнее человеческой ладони, с характерными длинными когтями, процарапавшими грязь при каждом шаге, и рядом, чуть в стороне, виднелся ещё один след, поменьше, зверь шёл не один.

— Это не та громадина, что мы видели в первый день, — сказал Михаил, разглядывая след, присев на корточки и измеряя его пальцами. — Слишком маленький для такого гиганта. Что-то среднее.

— Хищник? — спросила Ирина.

— Судя по форме следа и глубине — да, скорее всего. И судя по тому, что коготь оставляет такой глубокий след даже во влажной почве, весит немало. Возможно, сто пятьдесят-двести килограммов. И судя по второму следу — их как минимум двое.

Ближе к середине пути пришлось преодолевать заросли, куда более густые, чем всё, что встречалось раньше, — растения здесь были странные, с крупными, мясистыми листьями тёмно-фиолетового оттенка, источавшими резкий, почти химический запах при малейшем прикосновении, а между стеблями то и дело попадались тонкие, почти невидимые нити, похожие на паутину, только куда прочнее. Денис, задевший один из стеблей рукавом, тут же почувствовал лёгкое жжение на коже, покраснение проступило почти мгновенно, и дальше группа старалась обходить подобную растительность по широкой дуге, внимательно глядя под ноги.

— Как будто специально растёт, — пробормотал Денис, растирая покрасневшее предплечье. — Как будто отпугивает.

— Может, и отпугивает, — сказал Михаил. — Может, это не просто растение. Защитный механизм. Мы здесь не первые, кто идёт этим путём, и, возможно, не первые, кто об этом пожалел.

Шедший впереди Сергей вдруг остановился и вскинул руку — резко, коротко, так что все за спиной мгновенно вросли в землю. Влажный лесной воздух, пропитанный запахом прелой листвы, мха и близкой воды, словно загустел.

— Стоп, — тихо сказал он, почти не разжимая губ. — Не двигайтесь.

Все замерли. Кто-то не дышал, кто-то слышал собственное сердце где-то в горле. Несколько долгих секунд ничего не происходило — только где-то высоко, в кронах, глухо стучала капель да под чьим-то ботинком едва слышно скрипнул влажный мох. А потом среди зарослей, метрах в тридцати, обозначилось движение — низкое, стелющееся, нечто крупное шло на четырёх конечностях, огибая группу по широкой дуге. Оно не приближалось напрямую, но и не уходило. Кружило. Изучало.

Существо показалось на мгновение в просвете между растениями. Тело, покрытое тёмной, лоснящейся чешуёй, казалось отлитым из сырого камня. Вытянутая морда, несколько рядов узких зубов, загнутых внутрь, — такие не рвут, а держат. Размером оно было с крупного медведя, но двигалось с гибкостью, несвойственной ни одному земному зверю подобной массы: перетекало между деревьями, почти не задевая ветвей, без единого лишнего звука.

— Никто не бежит, — прошептал Воронцов, медленно снимая с плеча карабин. Пальцы двигались плавно, почти нежно, будто он боялся спугнуть не только зверя, но и саму тишину.

Существо продолжало кружить. Оно прошло за спинами, потом снова возникло слева, затем — дальше, за стволами. Все стояли, не позволяя себе даже глубоко вдохнуть. Ирина до боли сжала пальцами металлический прут, взятый с собой из бункера. Денис смотрел в заросли и чувствовал, как по спине под курткой ползёт холодная струйка пота. Михаил стоял с краю, чуть впереди остальных.

Наконец, после нескольких томительных минут, хищник развернулся и скрылся в зарослях так же бесшумно, как появился.

— Оно ушло, — выдохнул Денис, опуская плечи.

— Сзади! — крикнул Сергей.

Второй хищник — почти близнец первого, чуть крупнее, с более тёмной, почти чёрной чешуёй — вынырнул из подлеска слева, там, где никто не ждал. Он не просто появился. Он шёл в атаку. Низко, стремительно, разбрасывая лапами прелую листву.

Михаил не успел даже вскинуть карабин. Зверь бросился прямо на него, и тот едва успел отшатнуться, падая на землю. Челюсти сомкнулись в воздухе там, где мгновение назад была его нога. Зубы лязгнули — сухо, страшно, как захлопнувшийся капкан. Клыки чиркнули по штанине, разрывая ткань, и Михаил покатился по мху, выставляя перед собой руки.

— Михаил! — закричала Ирина.

Воронцов выстрелил почти не целясь. Карабин дёрнулся, грохот ударил по ушам, и пуля вошла в бок зверя. Чешую выбило тёмным фонтанчиком, хищник взревел — низко, утробно, так что завибрировала земля, — и отпрянул. Но не остановился. Только развернулся, в поисках новой цели.

В ту же секунду из зарослей справа с низким рыком выскочил первый хищник. Он не ушёл — обошёл группу по кругу, дождался момента и теперь бросился прямо на Воронцова. Тот развернулся, но выстрелить уже не успел. Зверь сбил его с ног, впечатав в землю всей массой.

Карабин отлетел в сторону, в высокую траву. Воронцов упал на спину, и воздух из груди вышибло ударом. Перед глазами вспыхнули тёмные пятна. А сверху уже нависла раскрытая пасть — тёмная, влажная, с двумя рядами загнутых внутрь зубов. Из неё тянуло гнилым мясным смрадом.

Он успел выхватить охотничий нож. Лезвие блеснуло, и Воронцов вогнал клинок существу в шею, снизу вверх, вкладывая в удар все силы, всю злость, страх, переплавленный в одно короткое движение. Нож вошёл в плотную ткань с мокрым хрустом. Зверь взвыл, отшатнулся, мотая головой, и тёмная кровь хлестнула по траве.

Воронцов откатился в сторону, вскочил на одно колено и, не давая хищнику опомниться, ударил ещё раз — теперь под лопатку. Лезвие прошло сквозь плотную мышцу, застряло на мгновение, и он с силой провернул нож.

Рядом гремели выстрелы. Сергей подобрал брошенное оружие, и не тратя времени на прицеливание, бил по второму хищнику. Пули взрывали землю у лап зверя, заставляя его петлять между деревьями. Получив ещё одно попадание, хищник взвизгнул тонким, почти человеческим звуком и метнулся прочь, скрывшись в зарослях.

Первый, истекая кровью из множества ран, попятился от Воронцова. Тёмная кровь стекала по чешуе, капала на примятую траву. Зверь смотрел на человека немигающими, оценивающими глазами. В них не было ни жалости, ни страха — только холодный расчёт. Он ещё делал шаги назад, ещё держал взгляд, но передняя лапа уже подломилась, и хищник осел набок, тяжело, всем весом. Кровь толчками пошла из-под рёбер. Голова упала на траву. Тело дёрнулось раз, другой — и замерло.

Наступила тишина. Тяжёлая, звенящая, нарушаемая только хриплым дыханием людей. Пахло порохом и кровью.

Воронцов медленно поднялся, сжимая в руке окровавленный нож. На мгновение он застыл, глядя туда, где скрылся раненый зверь. Плечо саднило, спина была мокрой от пота и грязи, но он стоял.

— Все целы? — спросил он, оборачиваясь.

— Михаил в порядке, — сказала Ирина, помогая тому подняться и отряхнуться. — Повезло тебе.

— Повезло — не то слово, — пробормотал Михаил, всё ещё бледный. Он разглядывал разодранный рукав куртки, задетый клыками буквально в паре сантиметров от кожи. — Ещё чуть — и всё.

Денис стоял у сосны, опустив глаза на трясущиеся руки. По его лицу было видно, что он до сих пор не может осознать, что произошло за эти несколько секунд.

— Я не успел вам помочь, — тихо прошептал он. — Я просто не знал как, я испугался…

— В следующий раз успеешь, — сказал Воронцов, вытирая лезвие о траву и убирая нож обратно в ножны. — Или не будет следующего раза для кого-то из нас. Идём. Их было двое — значит, могут быть и другие поблизости.

До второй станции добрались уже в сумерках — тускло-фиолетовое небо темнело медленно, будто здешние сутки шли по-другому, непривычному ритму. Постройка, которую они увидели, приблизившись, разительно отличалась от их бункера: не заброшенный советский объект, а нечто, явно поддерживаемое в рабочем состоянии — низкое каменное строение, наполовину врытое в склон, с самодельной крышей из подручных материалов, сколоченной из досок и обшивки неясного происхождения, с грядкой у входа, засаженной незнакомыми растениями, аккуратными рядами, огороженной низким плетнём из тонких веток.

— Здесь кто-то живёт, — прошептала Ирина, и в её голосе смешались облегчение и насторожённость в равных пропорциях.

Прежде чем кто-либо успел среагировать, дверь строения — сколоченная из досок и обшивки, снятой, судя по виду, с какого-то давно разобранного оборудования отворилась со скрипом, и на пороге, освещённый тусклым светом изнутри, показался человек.

Он был очень стар — настолько, что определить точный возраст казалось невозможным: седая, спутанная борода до груди, лицо, изборождённое морщинами глубже, чем позволяли обычные годы человеческой жизни, одежда, сшитая, судя по всему, из нескольких слоёв разных тканей и шкур неизвестных животных, скреплённых грубыми, но аккуратными стежками. Но глаза его, когда он остановил взгляд на пришедших, оказались ясными и цепкими — глазами человека, который давно перестал удивляться происходящему вокруг.

— Не ждал больше гостей, — сказал он по-русски, хрипло, с трудом, будто давно не пользовался голосом для разговора с кем-то, кроме самого себя. — Давно не ждал.

Воронцов медленно опустил карабин, показывая пустые ладони, стараясь всем видом продемонстрировать отсутствие враждебных намерений.

— Мы... мы из бункера, — сказала Ирина. — Того, что у дальнего холма по другую сторону долины.

Старик долго смотрел на них, изучая каждое лицо по очереди, потом кивнул: скорее всего, это объясняло всё, что ему нужно было знать, и в глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на застарелую, давно смирившуюся боль.

— Заходите, — сказал он. — На улице сейчас становится опасно. Особенно теперь.

— Почему особенно теперь? — спросила Ирина.

Старик посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, взвешивая, стоит ли отвечать прямо или лучше подождать, пока они окажутся внутри, под крышей. Но потом, глядя не столько на Ирину, сколько куда-то сквозь неё, добавил — тихо, почти рассеянно, будто продолжая давно начатый с самим собой разговор:

— Знаете, мне знакомы ваши лица.

— Мы никогда с вами не встречались, — осторожно заметил Воронцов.

— Может быть, — согласился старик, отступая от двери и пропуская их внутрь. — А может, встречались, только не в этот раз. Я давно перестал быть уверен, что означает слово «раньше», когда живёшь на сквозняке между реальностями. Границы здесь протекают, знаете ли. Не только у существ, что бродят по лесу. У самого времени тоже есть щели, через которые кое-что просачивается — обрывок разговора, лицо, которое узнаёшь раньше, чем должен был. Я видел вас — или тех, кто очень на вас похож, — не в первый раз. Может, в третий. Может, в десятый. Со счётом у меня плохо в последние годы, а вернее — десятилетия.

Он тяжело опустился на табурет у входа, будто сама эта мысль отняла у него последние силы.

Ирина растерянно покачала головой, встретившись взглядом с Денисом. Тот слегка улыбнулся.

— Есть только одно, в чём я уверен твёрдо, — сказал он, глядя на огонь очага. — Из тех, кого я видел, никто не вернулся. Вы — не первые, кто пытается. Но, может быть, вы будете первыми, кому повезёт.

Глава 7. Охота

Жилище старика внутри было теснее, чем казалось снаружи, но обжитым — по стенам развешаны инструменты, сделанные из подручных материалов: нож с рукоятью, обмотанной кожаным ремешком, что-то похожее на самодельный гарпун, крючки для рыбной ловли, выточенные из кости. Сушёные растения свисали пучками с потолочных балок, наполняя воздух терпким, немного горьким запахом, а рядом висели связки чего-то, напоминающего вяленое мясо, тёмно-бурого цвета, покрытые тонкой плёнкой жира. В углу горел небольшой очаг, сложенный из плоских камней, дым от которого уходил через грубо сложенную трубу, выведенную в стену. На единственном столе, сколоченном из неровных досок, лежали инструменты для обработки шкур — скребки, костяные иглы — и несколько потрёпанных книг, русских, ещё советского издания, с истрёпанными от многократного перечитывания страницами; корешок одной из них, судя по всему, был перевязан бечёвкой, чтобы страницы не рассыпались окончательно. Пахло дымом, сушёными травами и чем-то ещё — старым деревом, кожаной обувью, временем.

— Меня зовут Роман Аркадьевич, — представился старик, усаживаясь на низкий табурет и жестом приглашая гостей располагаться, кто где может, на грубых лавках вдоль стен. — Хотя, признаюсь, я и сам иногда забываю, как давно меня так называли в последний раз.

— Сколько вы уже здесь? — спросил Михаил, оглядывая жилище с нескрываемым исследовательским интересом.

— С тысяча девятьсот девяносто первого года, — ответил старик без колебаний, будто давно свыкся с этой цифрой, произнося её с той спокойной обречённостью, с какой говорят о давно принятом факте. — Хотя, признаюсь, у меня нет твёрдой уверенности, что течение времени здесь идёт с той же скоростью, что и у вас там, откуда вы пришли. Иногда мне кажется, что прошло меньше. Иногда — что гораздо больше. Здесь не с чем сверяться, кроме смены дня и ночи, а дни здесь, как вы уже, наверное, заметили, не такие, к каким вы привыкли.

Он рассказал свою историю неторопливо, без лишних эмоций, будто пересказывал давно заученный текст, много раз повторённый самому себе долгими одинокими вечерами. Вторая экспедиция, отправленная в девяносто первом году, когда государство, породившее «Горизонт», уже разваливалось на глазах, а курировавшие проект структуры теряли контроль и финансирование, спеша получить хоть какой-то практический результат, пока не стало слишком поздно. Шестеро исследователей, включая его самого, тогда молодого физика, полного энтузиазма и уверенности в собственной правоте, отправились сквозь портал с целью зафиксировать координаты и изучить возможность контролируемого перехода.

— Мы были самонадеянны, — сказал он, глядя в огонь очага. — Думали, что открыли способ путешествовать между точками нашей собственной планеты. Ошиблись почти во всём. Установка не переносит в пространстве. Она сдвигает наблюдателя между версиями одной и той же реальности — версиями, которые разошлись когда-то в прошлом и с тех пор существуют параллельно, как ветви одного дерева, отделившиеся друг от друга и продолжающие расти по отдельности.

— Фиксатор, — добавил он, помолчав, — держит географические координаты — то, что вы называете широтой и долготой, привязку к одному и тому же месту на карте. Это он умеет твёрдо, это заложено в самой конструкции. Но конструкция оказалась несовершенной. Произошёл какой-то сбой…

— И вы застряли здесь, — уточнил Воронцов.

— Мы не сразу поняли, что застряли, — продолжил старик. — Думали — сбой, несколько дней, максимум неделя. А потом Камнев… — он замолчал, потом продолжил: — Когда стало ясно, что просто так не выберемся, решили попытаться построить вторую станцию. Не такую, как первая, — попроще. Реле, ретранслятор, что-то вроде усилителя. Идея почти дурацкая, но лучше, чем сидеть сложа руки. Мы думали: если поставить ещё одну точку привязки здесь, на этой стороне, сигнал станет устойчивее, и фиксатор сможет нас вытащить. Начали строить. Как могли, из подручных материалов. Двоих сожрали эти проклятые твари. Один сорвался со скалы. Камнев к тому времени уже… — он махнул рукой.

— У нас ничего не вышло. Не хватило ни сил, ни деталей, ни времени. Остались стены, фундамент, часть каркаса. А потом я остался один — и думать о станции уже не мог. Просто жил. Постепенно переделал то, что было, под дом. Заделал щели, настелил пол, поставил крышу. Так и живу.

— Вот почему дом такой… — начал Михаил.

— Странный? — старик усмехнулся. — Да. Это недостроенная станция. Точнее — то, что от неё осталось. Бетон под полом, стены, вросшие в склон, — всё от неё. Я только обжил.

Он помолчал.

— А на карте её Лазаревым зовут, — сказал Воронцов. — «Вторая станция. Лазарев».

Старик посмотрел на него долго, потом кивнул.

— Лазарев — это я. Роман Аркадьевич Лазарев. Так и записали, когда наносили точку. По фамилии. Кто же знал, что всё закончится так.

— Как? — переспросила Ирина.

— Вот так. Фиксатор был повреждён во время перехода. Одна из плат треснула при ударе, и вместе с ней отказала стабильность самой привязки — без исправной платы прибор держал координаты нетвёрдо, рывками, и рисковал в любой момент выбросить нас не просто в другую ветвь, а вообще неизвестно куда, за пределы даже той узкой области, в которой мы более-менее ориентировались. Мы не решились рисковать возвращением наугад с настолько нестабильным прибором — исчезнуть в совершенно случайной точке казалось нам хуже, чем остаться здесь и попытаться его исправить. Мы не сумели.

— Вы сказали, что остались совсем один? — спросила Ирина. — Все эти годы?

— Совсем, — ответил старик, и в его голосе не было жалости к себе, только констатация факта. — Были, правда, ещё люди. Не здесь — там, дальше, за вторым хребтом. Но они... — он покачал головой, не договорив. — Это долгая история. Не сейчас.

— У вас есть этот фиксатор? — спросил Михаил, стараясь, чтобы голос не выдавал напряжения.

Старик долго молчал, разглядывая огонь в очаге, а потом кивнул, поднялся с заметным трудом, опираясь на самодельную трость, и, порывшись в углу под грудой шкур, извлёк небольшой металлический ящик, потемневший от времени, но явно заботливо оберегаемый все эти годы, судя по тому, с какой осторожностью он его нёс. Внутри лежал прибор размером с крупную книгу — с несколькими рядами тумблеров и стеклянным окошком, за которым виднелись стрелки, застывшие в неопределённом положении.

— Я чинил его годами, — сказал он, ставя ящик на стол. — По памяти, по обрывочным записям, что успел сохранить, по деталям, которые собирал по крупицам среди остатков лагеря и станции. Не уверен полностью, что он заработает как надо. Но это лучшее, что у меня есть.

— А почему при нашем перемещении всё было по-другому? — спросил Михаил, разглядывая прибор. — Установка сработала без фиксатора — это была вспышка, доля секунды, а потом удар и темнота. Ни портала, ни прохода. Просто мгновение — и всё.

Старик кивнул, будто ждал этого вопроса.

— Потому что без фиксатора установка не открывает проход — она пробивает его. Кратковременно, неконтролируемо, как искра пробивает изоляцию при коротком замыкании. Но разряда, даже такого рваного, хватает, чтобы полностью вытолкнуть всё, что оказалось в контуре, на другую сторону, — сам переход происходит мгновенно, за ту самую долю секунды вспышки. Проблема не в том, что вас перенесло. Проблема в том, что искра, пробившая проход, гаснет сразу же после переноса, и щель захлопывается у вас за спиной — без всякой привязки к координатам, без возможности открыть её снова направленно, в нужную точку. Вас закинуло на ту сторону вслепую и тут же отрезало обратную дорогу. Именно поэтому вы не смогли вернуться тем же путём, каким пришли, — прохода, через который можно было бы вернуться назад, попросту не осталось. Он существовал ровно одну вспышку.

— А с фиксатором? — спросила Ирина.

— С фиксатором цепь не бьёт искрой — она держит устойчивое напряжение между двумя точками, как провод держит ток, а не как молния разряжается один раз и гаснет. Проход не схлопывается сам — его нужно закрыть вручную, с той или другой стороны. Именно поэтому в прошлый раз вы видели только вспышку и ощутили удар. Разница между коротким замыканием и подключённой розеткой, если хотите техническое сравнение попроще.

— Вы здесь очень давно. Почему не попробовали включать его раньше? Почему не попытались вернуться? — спросил Михаил

Старик поднял на него глаза.

— Потому что одно дело — починить прибор, — начал он. — И совсем другое — решиться его включить. Я мог собрать его заново, если бы нашёл все детали. Мог даже проверить отдельные цепи. Но фиксатор — это не просто кнопка. Это привязка к координатам. К той точке, из которой ты ушёл. И если эта точка... — он замолчал, подбирая слова, — если она изменилась, пока ты здесь, то фиксатор не спасёт. Он укажет на дверь, которой больше нет. И ты шагнёшь в пустоту.

Он перевёл дыхание, провёл пальцами по краю ящика, будто проверяя, на месте ли каждая царапина, каждая вмятина, оставленная годами.

— Я не был уверен, что мой мир ещё существует. Что он не рассыпался, не разошёлся с этой версией настолько, что фиксатор уже не найдёт дорогу. Тридцать пять лет — это много. Даже для реальности. А запускать установку в одиночку, вслепую, без гарантии — это не возвращение. Это самоубийство с надеждой на чудо. Я не был готов умереть в попытке вернуться. Я хотел жить. Пусть здесь, пусть так, но жить.

— А сейчас? — спросил Воронцов.

— Сейчас вы здесь. И вы включили установку. Она работала. Значит, механизм ещё жив, ещё способен принимать команды. Значит, есть шанс, что и фиксатор сработает. Я не был уверен в этом до вашего появления. Думал, что чиню прибор, который некуда подключить. А теперь... — он пожал плечами, и в этом жесте было столько же надежды, сколько и смирения. — Теперь я хотя бы могу попробовать.

Он замолчал, и в тишине стало слышно, как потрескивают дрова в очаге.

— Тридцать пять лет, — тихо сказала Ирина. — Вы тридцать пять лет чинили прибор, не зная, сработает ли он вообще?

— Я чинил не только прибор, — ответил старик. — Я чинил себя. Учился жить здесь. Учился не сходить с ума. Учился ждать. Это тоже работа, и она отнимает не меньше сил, чем пайка контактов. А когда ждёшь столько лет, перестаёшь верить, что дождёшься.

— Вы поможете нам вернуться? — спросила Ирина.

— Помогу, — ответил старик, — я слишком стар, чтобы возвращаться самому — боюсь, переход в моём возрасте прикончит меня быстрее любого местного хищника, — и слишком долго живу с мыслью, что моя ошибка обрекла на это место ещё кого-то. Но вы должны понимать одну вещь, прежде чем мы продолжим.

— Всякий раз, когда установку активируют, граница между этим миром и вашим ослабевает. Ненадолго, но всё же ослабевает. Существа здесь это ощущают — не знаю, как объяснить точнее. Они чувствуют сам разрыв, эту аномалию, и их неудержимо тянет к ней, словно течением. Как рыбу к свету. Когда вы включили «Горизонт» в первый раз, вы не просто открыли дверь для себя. Вы приоткрыли её для всего, что здесь обитает.

— То есть они идут сюда, — медленно произнёс Воронцов. — К бункеру?

— Да. Как оказалось, некоторые из местных существ неплохо имитируют звуки — в том числе человеческую речь, если слышали её достаточно, чтобы запомнить интонации. Это не разум в привычном для нас смысле. Скорее инструмент, приманка, встроенная в их природу за тысячи лет чужой эволюции.

— А те, что поют голосами детей? — спросил Денис, и голос его дрогнул.

Старик посмотрел на него внимательно.

— Это самые опасные, — сказал он тихо. — Они используют то, что человек не может проигнорировать. То, что заставляет его открыть дверь. Они не торопятся. Они могут ждать часами. И они знают, что рано или поздно кто-то не выдержит.

В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в очаге.

— Значит, нам нужно спешить, — сказал наконец Воронцов. — Собираемся и выходим прямо сейчас.

— Ночью? — переспросил Денис. — В темноте?

— Ночью здесь, пожалуй, даже безопаснее, — неожиданно согласился Лазарев. — Большинство крупных хищников ночью не охотится. Но мелкие и средние — совсем другое дело. Думаю, мы как-нибудь справимся. — Он покосился на карабин за спиной Воронцова. — Чем дольше будем ждать, тем больше тварей соберётся возле бункера.

Он поднялся и принялся складывать в мешок остатки провизии и инструменты. Двигался старик удивительно проворно для человека его возраста.

— Вы сказали, что слишком стары для перехода. Что он вас убьёт. Но откуда вы это знаете, если ни разу не пробовали?

Старик замер на мгновение — ровно настолько, чтобы Михаил успел заметить эту паузу.

— Это неважно, важнее, сможем ли мы добраться туда, куда хотим, — спокойно парировал он.

— Вы уверены, что сможете? — спросил Воронцов, глядя на его трость.

— Я ходил по этим горам три десятка лет, — ответил старик. — Ноги у меня старые, но память на тропы — молодая.

Они вышли, когда снаружи уже стояла полная темнота, разбавленная тусклым светом двух лун — большой, белёсой, и маленькой, с красноватым отливом, висящей низко над зубчатой линией хребта, отбрасывающих на землю причудливые двойные тени. Роман Аркадьевич шёл на удивление уверенно, ведя группу коротким путём, известным, судя по всему, только ему, огибая места, которые, по его словам, были особенно опасны в тёмное время суток.

— Держитесь ближе, — говорил он, не оборачиваясь. — Не отставать. Не светить фонарями без нужды. Здесь ночью охотятся те твари, которые днём не выползают из своих нор.

— Какие? — спросил Денис.

— Разные, — коротко ответил старик. — Лучше не знать.

Первые признаки того, что что-то не так, появились примерно через два часа пути — тишина, слишком плотная даже для здешнего безмолвного леса, и низкий, едва слышный гул где-то позади, дыхание чего-то очень большого, движущегося тем же курсом, не отставая и не приближаясь.

— Кто-то нас преследует, — тихо сказал старик, останавливаясь и прислушиваясь, склонив голову набок, будто различая звуки, недоступные остальным. Охотник. Судя по звуку — из тех, что я называю «горные троли». Умные. Терпеливые. Не бросаются сразу — сначала изучают, проверяют, ищут слабое место.

— Вы же говорили, что крупные и опасные хищники ночью не охотятся? — заметил Сергей.

— Конечно, но разве два метра роста это крупный? — почти усмехнулся старик. — Вы ещё не видели тварей, которые обитают там, за хребтом. Все ужасы про монстров покажутся вам детским лепетом. А этого я как раз знаю. Он преследует нас с самого начала.

— Откуда вы знаете, что он преследует именно нас? — поинтересовался Денис, стараясь говорить тише, чем обычно.

— Потому что он шёл за мной раньше, — ответил старик. — Не в первый раз. Я знаю его повадки, если это то же самое существо, а не другое из того же вида. Оно проверит наши укрытия, прислушается к нашему дыханию, попытается выждать момент, когда мы разделимся или ослабим внимание. Не бегите. Бег для него — сигнал слабости.

— А если мы не побежим? — спросил Воронцов.

— Тогда оно будет ждать, — сказал старик. — Оно всегда ждёт. Это его природа.

Следующий час дался группе тяжелее всего пережитого за последние дни — идти приходилось медленно, стараясь двигаться бесшумно, останавливаясь при каждом подозрительном шорохе, вглядываясь в темноту между стволами, и низкий гул позади не исчезал, то приближаясь, то удаляясь, но никогда не пропадая полностью, существо действительно следовало за ними, выжидая наиболее удобный момент.

Столкновение произошло на переправе через узкий, но быстрый ручей, где группе пришлось на несколько секунд разделиться, чтобы перейти по скользким камням, придерживая друг друга за руки на самых неустойчивых участках. Именно в этот момент, когда Денис, замыкавший цепочку, оказался на мгновение в одиночестве на противоположном берегу, ожидая, пока Сергей благополучно переберётся через последний камень, из темноты, почти беззвучно, вынырнуло нечто огромное — гораздо крупнее тех двух хищников, что они видели раньше, с массивной, рогатой головой и пастью, раскрывшейся в четыре стороны разом. Как бутон адского цветка.

— Денис! — закричал Воронцов, вскидывая карабин, но существо двигалось слишком быстро, слишком целенаправленно, будто вся его предыдущая осторожность была лишь подготовкой к этому единственному, точно рассчитанному броску.

Дениса спас Сергей — рванувшийся назад без раздумий, оттолкнувший парня в сторону в последнюю долю секунды с такой силой, что тот отлетел на несколько метров и упал на камни у самой кромки воды, так что удар когтистой лапы, метивший в Дениса, лишь по касательной задел плечо самого Сергея, отбросив его в противоположную сторону, на прибрежные валуны.

Прогремел выстрел. Воронцов почти не целясь вскинул оружие и выстрелил в сторону твари. Существо взревело — то ли от боли, то ли от неожиданности — издав протяжный, режущий слух вопль, и шарахнулось назад, растворившись в темноте.

— Сергей! — Ирина бросилась к нему, осматривая рану на плече — глубокие борозды от когтей, кровоточащие обильно, но, к счастью, не задевшие ничего жизненно важного, судя по тому, что кровь не пульсировала, а сочилась ровно. — Идти сможешь?

— Смогу, — сказал он сквозь зубы, поднимаясь с помощью Воронцова. — Идём. Оно не ушло далеко.

— Спасибо, — отряхиваясь, растерянно пробормотал Денис.

Они продолжили путь — медленнее, чем прежде, из-за раны Сергея, которую наспех перетянули полосой ткани, оторванной от рукава. Гул преследователя не исчезал. Шедший впереди старик всё чаще останавливался, прислушиваясь, меняя направление, стараясь запутать след, ведя группу через участки с более твёрдой, каменистой почвой, где следы читались хуже.

— Осталось немного, — сказал он наконец, когда впереди, между деревьями, показался знакомый силуэт бункерной двери, освещённый бледным лунным светом. — Метров пятьдесят.

Именно тогда существо решило атаковать вновь. Оно вырвалось из темноты внезапно и молниеносно — чёрный силуэт с изогнутыми рогами метнулся вперёд, распахнув пасть. Первое мгновение из неё не донеслось ни звука, но затем тишину разорвал оглушительный низкий рёв. Казалось, от этого грохота задрожали стволы ближайших деревьев.

Группа рассыпалась в стороны, кто-то закричал, Воронцов выстрелил ещё раз, почти в упор, и на этот раз попадание было точнее — существо отшатнулось, издав хриплый визг, но не отступило, а развернулось для новой атаки, припадая на переднюю лапу.

Михаил вскинул свой карабин и навёл его на тварь. Она была уже совсем близко. Поймал в прицел, задержал дыхание и нажал на спуск.

Щелчок.

Выстрела не последовало.

— Да чтоб тебя…

Михаил передёрнул затвор. Ничего. Патрон заклинило в патроннике. Он рванул затвор ещё раз, но тот не поддался.

А существо уже двигалось на них.

Михаил снова дёрнул затвор, чувствуя, как холодный пот скользнул между лопаток.

Щелчок.

Проклятый карабин молчал.

— Бегите к двери! — крикнул Сергей, бросившись к существу, поднимая с земли обломок толстой ветки — единственное, что попалось под руку.

— Сергей, нет! — крикнул Воронцов.

— Уводи их, Лёша!

Дальше всё развернулось слишком стремительно, чтобы кто-то из остальных успел хоть что-то предпринять. Сергей ринулся наперерез хищнику, с громким криком размахивая обломком ветки, привлекая внимание на себя и намеренно уводя зверя в сторону, подальше от тропы, что вела к бункеру. И в тот миг, когда чудовищная пасть сомкнулась, а группа, подгоняемая Воронцовым, уже достигла двери бункера, последнее, что они услышали за спиной, был короткий, оборвавшийся крик — и затем тишина, страшная, необратимая.

Тяжёлые створы двери захлопнулись за ними мгновение спустя.

Денис сидел на полу, привалившись спиной к стене, и по его лицу текли слёзы, которые он даже не пытался скрыть, плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.

— Он спас меня, — прошептал парень. — Он умер, потому что спас меня. Я не должен был отставать...

— Ты не виноват, он спас всех нас, — сказала Ирина, опускаясь рядом и обнимая его за плечи. — Слышишь? Ты не виноват.

— Он знал, — тихо сказал Михаил, глядя в одну точку перед собой. — Он знал, что не вернётся. Ещё когда мы выходили из лагеря. Я видел его лицо. Он уже тогда всё знал.

— Он был солдатом, — сказал старик. — Или человеком, который знал, что такое долг. Такие уходят первыми. И такие же спасают остальных. В моей команде тоже были такие люди.

Никто не нашёл, что ответить. Ирина сидела рядом с Денисом. Тот больше не плакал — только смотрел в темноту перед собой широко раскрытыми глазами. Они просидели так несколько минут, не произнося ни слова.

Воронцов стиснул зубы и отвернулся к стене. Он сделал вид, что прислушивается к происходящему снаружи, но на самом деле просто не хотел, чтобы остальные видели его лицо.

Михаил стоял неподвижно. Карабин всё ещё был зажат в его руках. Он смотрел в одну точку перед собой, словно пытался восстановить в памяти последние секунды, снова и снова возвращаясь к тому моменту, когда заклинивший патрон лишил его возможности спасти друга.

— У вас нет времени, — сказал наконец Лазарев, голос его звучал устало, но твёрдо, с той жёсткостью, что рождается только из многолетнего опыта выживания там, где чувствам не всегда можно позволить взять верх. — Сергей подарил нам этот шанс. Не тратьте его впустую.

Воронцов медленно повернулся. Лицо у него было серое, осунувшееся, но глаза — сухие и злые.

— Он прав, — сказал он. — Идём.

Они поднялись и направились вглубь бункера, туда, где ждала проклятая установка, безучастная к цене, которую только что заплатили.

Глава 8. Нулевая координата

Зал «Горизонта» встретил их той же тишиной, что и в первый день, — тёмные кольца, застывшие приборы, толстый слой пыли, потревоженный лишь их собственными следами. Но теперь, зная то, что они знали, зал казался не заброшенным, а затаившимся — конструкция ждала своего часа, безучастная свидетельница всего произошедшего за минувшие дни, готовая снова принять на себя роль двери между мирами.

Роман Аркадьевич сразу направился к главному пульту, доставая из мешка фиксатор координат и, кряхтя, опускаясь на колени перед панелью, чтобы разглядеть разъёмы, щурясь в тусклом свете самодельного фонарика.

— Мне нужно время, — сказал он, не оборачиваясь, уже перебирая инструменты, разложенные тут же на полу. — Соединение старое, крепления сгнили. Придётся импровизировать, подбирать контакты почти на ощупь.

— Сколько времени? — спросил Воронцов.

— Час. Вероятно, чуть больше.

— У нас может не быть часа, — тихо заметил Михаил, прислушиваясь к чему-то за пределами зала, напрягая слух в наступившей тишине коридора.

Он оказался прав. Не прошло и двадцати минут, как откуда-то сверху донёсся звук — сначала далёкий, глухой удар, что-то очень тяжёлое врезалось в дверь на поверхности, потом ещё один, ещё, с равными промежутками, методично, словно нечто разумное пробовало преграду на прочность, оценивая, сколько ещё усилий потребуется, чтобы её сломить.

— Они нашли вход, — сказала Ирина, невольно отступая на шаг от входа в зал.

— Как думаешь, сколько она продержится? — спросил Воронцов у Михаила.

— Не знаю точно. Металл старый, но толстый. Может, продержится долго. А может, поддастся с одного удара.

— Значит, нужно готовиться к худшему, — сказал Воронцов, снимая с плеча карабин и проверяя оставшиеся патроны — их оставалось всего шесть, и надежды на них было немного. — Ирина, Денис, помогайте Роману Аркадьевичу, чем можете, держите свет, подавайте инструменты. Михаил, твой карабин уже не в счёт, так что будешь следить за системой, когда она заработает, — тебе нужно понять принцип управления, чтобы не дать порталу выйти из-под контроля, как в прошлый раз. Я останусь у входа в зал. Если что-то прорвётся, я должен буду задержать его.

Работа закипела в напряжённой, звенящей тишине, прерываемой лишь редкими фразами и всё более частыми ударами сверху, каждый из которых отдавался лёгкой дрожью в стенах зала. Роман Аркадьевич, несмотря на возраст, работал с уверенностью человека, десятилетиями оттачивавшего одну-единственную задачу в уме, — соединял провода, регулировал контакты фиксатора, время от времени бормоча себе под нос формулы и цифры, смысл которых понимал, кажется, только он сам, пальцы его, хоть и дрожащие от возраста, двигались с точностью, приобретённой годами вынужденной практики.

— Готово, — сказал он наконец, поднимаясь с колен и стряхивая пыль, тяжело опираясь о край пульта. — Фиксатор подключён. Осталось активировать основную цепь и надеяться, что старуха ещё способна работать как надо.

Именно в этот момент удары сверху прекратились — и наступившая тишина оказалась куда страшнее шума. Все замерли, прислушиваясь, и через несколько секунд стало ясно почему: где-то в глубине коридоров, ведущих к залу, послышался новый звук — не удар, а скрежет металла, дверь наконец поддалась, а следом — тяжёлые, размеренные шаги, слишком крупные и слишком многочисленные для одного существа, приближающиеся неумолимо и уверенно.

— Они внутри, — выдохнул Денис.

— К пульту, все, — скомандовал Воронцов, занимая позицию у входа в зал, карабин наготове, ноги слегка расставлены для устойчивости. — Михаил, начинай активацию. Прямо сейчас.

Михаил бросился к главной панели, опустил серию тумблеров в том же порядке, что и в первый раз, но теперь, зная, куда смотреть, старался контролировать процесс, следя за показаниями приборов краем глаза. Реле защёлкали, генератор загудел, оживая, стрелки на приборах поползли вверх — и в этот же момент из коридора, ведущего в зал, показалось первое существо.

Оно не походило ни на что виденное прежде. Шесть длинных мохнатых лап торчали из туловища, напоминая тело паука. Огромный сетчатый глаз уставился на своих жертв, и тварь противно застрекотала.

Воронцов выстрелил, не дожидаясь, пока существо приблизится, — попадание было неточным, но этого хватило, чтобы оно отпрянуло в сторону, скрывшись за одним из массивных пультов.

— Кольца заряжаются! — крикнул Михаил, глядя на приборы, где стрелки уже подходили к середине шкалы. — Ещё минуту, может, две!

— У нас нет двух минут, — процедил Воронцов, отступая ближе к остальным, не спуская взгляда с темноты коридора, откуда в любой момент могло появиться что-то ещё.

И оно появилось — не одно существо, а сразу несколько, разных размеров и форм, будто аномалия действительно притянула к себе всё, что чувствовало разрыв в ткани мира, всё, для чего этот разрыв был сигналом, зовом, приглашением.

Из темноты коридора первыми вынырнули мелкие змеевидные твари — длинные, безногие, скользящие по полу волнообразными движениями, с плоскими треугольными головами и раздвоенными, постоянно подрагивающими языками, пробующими воздух на вкус. За ними, чуть отставая, метнулись существа покрупнее — не то насекомоподобные, не то похожие на лис, с угловатыми, состоящими из отдельных сегментов телами, на тонких, пружинистых конечностях, оканчивающихся острыми, изогнутыми коготками, которые звонко цокали по бетонному полу при каждом стремительном скачке. Их морды — узкие, вытянутые, с рядом мелких острых зубов — были лишены всякого выражения.

Твари окружали людей, не нападая напрямую, но само их количество, сама слаженность движения, с которой они рассредоточивались по периметру, создавало отчётливое, липкое ощущение полного окружения: зал медленно, но неотвратимо затягивался живой, шевелящейся сетью.

Из дальнего туннеля, ведущего на поверхность, припадая на переднюю лапу, вновь показался знакомый хищник — тот самый, что разорвал Сергея и был ранен выстрелом Воронцова.

Ирина, забыв о собственной безопасности, схватила металлический прут, встала плечом к плечу с Воронцовым, готовая защищаться до самого конца.

— Кольца пришли в движение! — крикнул Михаил. — Ещё немного!

Раненый хищник, почувствовав, что упускает шанс, бросился вперёд, минуя Воронцова, направляясь прямо к Денису, который в этот момент помогал Роману Аркадьевичу удерживать в нужном положении разболтавшийся кабель фиксатора, стоя спиной к остальной части зала. Парень не успел среагировать — существо ударило когтистой лапой, и Денис, вскрикнув от боли, повалился на пол, из глубокой раны на бедре тут же брызнула тёмная кровь.

— Денис! — Ирина бросилась к нему, отгоняя змеевидное существо ударами прута, а Воронцов, развернувшись, выпустил в хищника последние пули — на этот раз точно, в голову, и тварь, дёрнувшись всем телом, замерла, а затем медленно осела на пол.

— Он ранен, тяжело! — крикнула Ирина, зажимая рану руками, чувствуя, как кровь просачивается сквозь пальцы, тёплая и липкая.

— Портал открывается! — кричал Михаил, отступая от пульта к центру зала, где кольца, наконец, засветились тем самым голубоватым светом, что они видели в день катастрофы, но на этот раз свечение было более ровным, контролируемым, без резких перепадов и вибраций, разгораясь всё ярче с каждой секундой.

— Всем к порталу! — крикнул Воронцов, подхватывая Дениса под руки вместе с Ириной, помогая ему подняться, несмотря на рану. — Быстро!

Свет внутри колец нарастал, заполняя пространство между ними ровным, почти осязаемым сиянием, и сквозь это сияние, если приглядеться, начали проступать очертания — знакомого мира: те же горы, но с привычным голубым небом, тот же лес, но с обычными зелёными соснами, без фиолетового оттенка листвы, будто окно, распахнутое в другую, куда более дружелюбную реальность.

— Это наш мир! — воскликнул Михаил. — Оно работает!

— Уходим! Немедленно! — закричал Воронцов.

Они бросились к порталу.

Роман Аркадьевич стоял с широко открытым ртом и горящими глазами, не веря в происходящее. Затем он сделал шаг назад.

— Я не... — начал он, но Воронцов не дал ему договорить.

Он рванулся к старику, схватил его за ворот куртки, не давая отступить, и, не тратя времени на уговоры, толкнул его к порталу — сильно, всем телом, так, что старик, потеряв равновесие, сделал несколько шагов вперёд, утопая в сиянии.

— Живо! — рявкнул Воронцов прямо ему в лицо. — Здесь ты умрёшь! Там — возможно нет! Двигайся!

И Роман Аркадьевич подчинился — не оттого, что согласился, а оттого, что понял: спорить сейчас бессмысленно, особенно здесь, на самом пороге, в двух шагах от смерти. И он шагнул в свет.

За ним — Михаил, Ирина, поддерживающая раненого Дениса, почти волоча его на себе, и последним вошёл Воронцов.

Пересечение границы портала ощущалось как удар — тот же, что и в первый раз, но менее разрушительный, более контролируемый, на этот раз переход проходил именно так, как задумывался изначально его создателями. На мгновение всё стало ослепительно белым, потом — темнота, а потом — свежий воздух, настоящий, знакомый воздух, пахнущий сосновой смолой и влажной землёй, и над головой — обычное, голубое, бесконечно родное небо, без единого намёка на фиолетовые тона или чужие оттенки.

Они лежали, распластавшись на траве, у подножия того же горного склона, где началось их путешествие несколько дней назад. Несколько долгих секунд никто не двигался, просто дышал, вбирая в лёгкие воздух, который наконец-то ощущался правильным, знакомым.

— Получилось, — прошептал Михаил, глядя в небо. — Мы дома.

Воронцов первым поднялся на ноги и тут же повернулся к старику, всё ещё лежавшему на траве без движения.

— Роман Аркадьевич?

Старик не отвечал секунду, другую — достаточно долго, чтобы у Ирины перехватило дыхание, — а потом медленно, неуверенно пошевелил пальцами, будто заново учился двигаться.

— Жив, — прохрипел он наконец, и в этом единственном слове прозвучало неподдельное изумление, куда больше похожее на потрясение, чем на облегчение. — Надо же. Жив.

Воронцов помог ему сесть, и старик долго молчал, ощупывая собственную грудь, проверяя, на месте ли сердце.

— Мы не в бункере, — оглядываясь, заметил Михаил, ни к кому конкретно не обращаясь. — Портал выбросил нас наружу.

Роман Аркадьевич, всё ещё сидевший на земле, поднял на него глаза — и в этом взгляде не было удивления.

— Фиксатор, — сказал он, и голос его звучал глухо. — Я же говорил — я не уверен, что он настроен правильно. Я собирал его по памяти, по обрывкам записей. Координаты — приблизительные. Я привязал его к месту, а не к точке. К склону, к горе, к общему расположению — но не к самому бункеру. Потому что бункер — это не координата, это объект. А объект может сместиться. Я не знал, как привязать его точнее.

— То есть мы вышли там, где должен быть бункер, но не у него самого? — спросил Михаил.

— Примерно так, — кивнул старик. — Фиксатор указал на эту местность. На этот склон, на этот распадок. Но не на дверь. Я не мог настроить его точнее — у меня не было второй точки для сверки, не было эталона. Я работал вслепую.

— И что это значит? — спросил Воронцов, и в голосе его прорезалась тревога. — Бункер где-то здесь? Рядом?

— Должен быть, — ответил старик, оглядываясь по сторонам так же, как до него Воронцов. — Но не здесь. Метр, десять метров, сто — я не знаю. Координаты приблизительные.

Михаил медленно поднялся на ноги, отряхнул колени и посмотрел вверх, на склон, будто надеялся увидеть знакомый бетонный выступ между деревьями.

— Сработало, — прошептал Денис, еле стоя на ногах и держась за Ирину. Он смотрел в небо, и голос его дрожал от облегчения. — Мы дома.

Прошло не больше пары часов, прежде чем их обнаружила поисковая группа. Позже, уже в больнице, ожидая осмотра, Воронцов разговорился с одним из спасателей — немолодым, немногословным мужчиной, куда больше похожим на местного охотника, чем на штатного сотрудника МЧС.

— Как вы вообще узнали, что нас нужно искать? — спросил Воронцов. — Мы никому не сообщали маршрут в этом районе.

Спасатель посмотрел на него с какой-то усталой, немного настороженной прямотой — так смотрят на человека, которому не хочется, но придётся объяснять то, что объяснять обычно не принято.

— Люди из Нижнего Бора видели вспышку в горах, — сказал он. — Позвонили нам, как обычно звонят. У нас в таких случаях есть отработанный порядок — выезжаем к тому склону, осматриваем окрестности. Не в первый раз уже.

— В каком смысле — не в первый раз?

Спасатель помолчал, взвешивая, стоит ли говорить дальше, но, видимо, решил, что человеку, только что найденному без сознания в горах с раненым товарищем на руках, соврать было бы как-то совсем уж неуместно.

— Раз в несколько лет в этом районе видят подобный свет. Иногда после этого кого-то находят — заблудившихся, потерявшихся, вроде вас. Иногда не находят никого, просто свет — и тишина. У нас негласное правило: если из Нижнего Бора звонят про вспышку в горах, группу поднимают без вопросов и едут прочёсывать именно этот склон. Начальство знает, местные знают. Обычно не разговариваем об этом с приезжими, но раз уж вы спросили...

Воронцов многозначительно кивнул, решив оставить вопросы на потом.

Дениса перевезли в ближайшую областную травматологию — рана оказалась серьёзной, но не смертельной, хотя врачи, осматривая её позже, недоумевали по поводу характера повреждений, не похожих ни на одну из известных им травм. Остальных, вместе с Романом Аркадьевичем, который назвался просто человеком, отставшим от группы геологов, отвезли в местное отделение больницы для дачи показаний и оказания первой помощи.

Всё, казалось, начинало возвращаться в нормальное русло — насколько вообще могло быть нормальным происходящее после пережитого. Но именно тогда, в приёмном покое, ожидая своей очереди на осмотр, Ирина, машинально просматривая снимки в своём фотоаппарате — те самые, что она делала в первый день в бункере, чтобы хоть чем-то занять трясущиеся руки, — остановилась на одном кадре, том самом, что она сфотографировала у входа в зал «Горизонта», ещё до активации установки.

На фотографии, в дверном проёме, за спинами группы, стоял шестой человек. Она не помнила, чтобы кто-то стоял там в тот момент.

Приглядевшись внимательнее, дрожащими руками увеличивая изображение на маленьком экране, Ирина узнала это лицо — то же самое, только гораздо более молодое, ещё не изборождённое морщинами. Роман Аркадьевич. Тот самый старик, которого они встретили только несколько дней спустя, на второй станции, в другом мире.

Она молча показала снимок Михаилу, сидевшему рядом на больничной скамье. Он долго вглядывался в изображение, потом медленно опустил камеру.

— Этого не может быть… Хотя, помнишь, он сам же говорил про какие-то протекающие границы. Не только у существ. У самого перехода нет чистой точки входа и выхода, если фиксатор барахлит, а его фиксатор, по его же признанию, барахлил годами. Может, в один из своих прежних скачков он на долю секунды оказался именно в нашем мире, именно в этом бункере — раньше, чем мы вообще туда спустились. Мгновение, может, меньше. Достаточно, чтобы попасть в кадр, и недостаточно, чтобы мы его заметили.

Ирина растеряно кивнула, глядя на снимок так, будто он только теперь начал складываться в ещё более запутанную картину.

— То есть для него это был просто один из десятков неудачных переходов. Он мог даже не понять, куда именно попал в тот раз — вынырнул на секунду, снова провалился дальше. Он соврал нам, что не пытался вернуться. А что, если эта машина способна перемещать не только в пространстве, но и во времени?

— Что всё это значит? — произнёс Михаил, и медленно поднял взгляд на окно приёмного покоя — за стеклом уже сгущались сумерки, и на потемневшем небе отчётливо виднелись две луны — большая, белёсая, и маленькая, с едва заметным красноватым отливом.

— Ира, — сказал он тихо, — посмотри на небо.

Она посмотрела. И почувствовала, как земля уходит из-под ног, а звук приёмного покоя вокруг стал глухим и далёким.

— Мы не вернулись… — прошептала она.

В этот момент к ним подошёл один из спасателей с планшетом в руках, уточняя данные для протокола, деловито, без тени сомнения в голосе.

— Вы говорите, вас нашли у объекта номер четырнадцать, старой геофизической станции, построенной в СССР? — уточнил он у подошедшего Воронцова, водя пальцем по экрану планшета.

— Да, — ответил тот, не обращая внимания на побелевшее лицо Ирины. — Бункер в горах, к северо-западу отсюда.

Спасатель нахмурился, сверяясь с чем-то в своём планшете, листая какую-то карту или список объектов, потом покачал головой.

— Какой бункер? — переспросил он. — Я всю жизнь работаю в этом районе. Здесь никогда не было никакого бункера. И да, что такое СССР?

Воронцов замер.

— Это невозможно… — произнёс он, не веря своим ушам.

— Может, вы что-то путаете, — продолжил спасатель без особой уверенности, явно не желая спорить с человеком, только что пережившим серьёзное потрясение, и стараясь сгладить неловкость момента. — В этом районе только туристические тропы и старая метеостанция, но она в другой стороне, и от неё давно ничего не осталось, кроме фундамента.

Воронцов медленно повернулся к остальным. Ирина встретилась с ним взглядом, и в этом взгляде читалось одно и то же безмолвное понимание.

Они вышли на крыльцо больницы и посмотрели на чужое небо. А затем, из глубины леса, окружавшего больницу, донёсся звук — низкий, протяжный рёв, эхом прокатившийся между деревьями.

Никто не произнёс ни слова. Они просто стояли на крыльце, глядя в темноту, и слушали, как этот звук медленно затихает вдали, оставляя за собой лишь тишину — такую же плотную и тревожную, как та, что встретила их когда-то на пороге давно забытого советского бункера.