За этой дверью странные истории

Кружись

— Он привёл её в просторный зал. Казалось, будто здесь когда-то проходили торжественные балы, о которых она так мечтала, зачитываясь любовными романами. Словно в подтверждение её мыслей, по периметру зала загорелись свечи, а из динамиков, развешанных по углам, полилась музыка. Прекрасный чувственный вальс. И он закружил её в танце. Кружил, пока они не достигли дальнего конца зала, где стояло большое зеркало. Когда оказались рядом, девушка вдруг поняла: отражалась лишь она одна. Вампир! — последнее слово Серёжка выкрикнул, пытаясь напугать собравшихся возле костра.

Девчонки вздрогнули, но не от страха, а от неожиданности. Кто-то недовольно застонал. В Серёжку полетели пустые пивные банки.

— Да разве это история? — возмутилась Лера.

— Вот именно, мог что-нибудь поинтереснее придумать! — послышался голос Кости, развалившегося неподалёку на пледе.

— Эй, ну вы чего! — Серёжа обиженно подскочил, уворачиваясь от новой волны мусора, которым его закидывали товарищи. — Сами тогда рассказывайте свои страшилки!

Он развернулся и убежал к себе в палатку. Все знали, что он не обиделся, потому как подобная ситуация повторялась из раза в раз, и Серёжка специально придумывал какой-нибудь шаблонный рассказ, лишь бы не принимать участия в их традиционной «ночи страха».

Этот ритуал ребята придумали давно, ещё на первом курсе. И теперь, десять лет спустя, каждый раз собираясь вместе, неизменно исполняли его. Всю ночь рассказывали страшные истории, от которых многим становилось не по себе.

Тогда, в первый раз, когда они ещё были молоды, истории получились слегка простенькими, обыкновенными. Кто-то пересказал увиденный ужастик, кто-то вспомнил реальную историю маньяка, снабдив её мистикой и неприятными деталями. Но со временем ребята научились повергать друг друга в состояние настоящего ужаса, придумывая жуткие вещи, от которых кровь стыла в жилах.

Один только Серёжка не любил эти ночи страха, потому что в принципе не любил ужастики. Но обожал своих уже бывших одногруппников. Любил кутить, проводить время на природе, жарить шашлыки и, конечно же, выпить. А те обожали его за добродушный характер. И даже за эти его выходки у костра, разбавляющие угнетающую атмосферу.

— Ну и что? Ни у кого нет хорошей истории?

Это сказала Наташка, идейный лидер группы. Благодаря её фантазии и упорству они и собрались впервые десять лет назад. Благодаря ей и рассказывали тогда страшные сказки. Так что можно было сказать, что она — сердце всего мероприятия, которое начиналось как обычная студенческая попойка, а закончилось здесь, на поляне под звёздами.

— Могу про призрака из башни, — подал голос Егор, её муж.

— Да ты надоел уже! В прошлый раз нам голову морочил своим призраком, теперь опять. Когда новое будет? — недовольно забурчал Коля.

— Да, товарищи, стареем, — Настя поднялась, собираясь отправляться в палатку. — Всё зомби, вампиры да оборотни. Иногда призраки. Закончились в мире ужасы.

Ребята зашевелились. Увидев, что все как-то поостыли и хотят разойтись по палаткам, Наташа горько вздохнула. Предыдущая встреча была плоха, но эта побила все рекорды. Пропал запал у команды, ничего не поделаешь. Да и осталось их мало. Раньше и народу было больше, и историй. А теперь у кого дети, у кого работа. Неудачный брак или наоборот, удачный. Многим уже не было дела до их встреч.

Вдруг с края поваленного дерева, на котором они сидели, послышался тоненький голосок. Ира, новенькая. Костя только недавно познакомился с ней, и они начали встречаться. Выглядела она вполне обычной, но очень стеснялась всех, вот и сидела там, с краю. Весь вечер её никто не замечал, а тут вдруг все вздрогнули, услышав голос.

— Я знаю одну историю. Тётка рассказывала, когда я маленькая была.

Ребята замерли. Те, кто успел встать, вернулись на свои места. Даже Серёжка выглянул из палатки, предвкушая что-то интересное. Наступила тишина, нарушаемая только треском поленьев в костре и стрекотом насекомых, прячущихся в траве. Костя привстал на своём пледе, удивлённый, будто бы и сам впервые услышал голос девушки.

Ира не спеша пересела поближе к костру, чтобы всем было хорошо слышно. А затем начала рассказ.

***

Когда я ещё была маленькая, у меня было предостаточно комплексов. То нос кривой, то уши большие. Пока я росла, один такой комплекс сменялся другим, постоянно заставляя меня чувствовать себя неполноценной. И, конечно, помимо прочего, генетически я пошла в мать: широкие бёдра, широкие плечи. Лишний вес, с которым сложно было бороться.

К моменту окончания школы какие только способы я ни испробовала, чтобы похудеть. Английская диета, кето-диета, какая-то ещё диета. Смеси для похудения. Особые чаи. Однажды даже, скрывая от матери, купила в переходе метро особые таблетки и принимала их. Таблетки оказались с яйцами каких-то глистов, и вместо похудения я получила проблемы с кожей, пищеварением, волосами. Паразитов вывела и забыла подобные методы, как страшный сон.

И вот мне восемнадцать. Первый курс. Новые люди, новые друзья. Новые мальчики, которым я, естественно, хотела нравиться. Да только ненавистный жир заставлял меня чувствовать себя недостойной их внимания. А когда я узнала, что некоторые посмеиваются надо мной, то вовсе впала в депрессию.

Как-то раз поздним зимним вечером возвращалась домой после шести пар и факультатива по английскому. Улицу заметал снег, так что даже в свете фонарей дорогу едва было видно. Вдруг я услышала, как мимо проехал автомобиль, а затем смогла увидеть, как он останавливается в нескольких метрах передо мной. И ждёт.

Я, конечно, струхнула. Но медленно пошла вперёд, краем глаза косясь на незнакомую машину. Прошла мимо. Ничего. Однако стоило мне отойти шагов на десять, как автомобиль вновь поехал, обогнал меня и остановился. Вот теперь мне было страшно. Бежать там было некуда, разве что назад, к метро. Стоило мне развернуться, как я тут же уткнулась носом в грудь мужчины, который шёл по пятам. Он схватил меня, и я услышала только, как приближается автомобиль, а затем отключилась.

Проснулась в маленькой комнате, едва освещаемой светом лампы. Стены были обшарпаны, кое-где отвалилась штукатурка, краска выцвела почти по всей поверхности. Полы — жутко грязными, все в пятнах, будто здесь не убирались десятки лет. Пуховика на мне уже не было, как не было и обуви. Но спасибо, хоть одежду оставили.

Тишину нарушил громкий щелчок откуда-то сзади. Я развернулась и увидела, что в дальнем конце комнаты включилась лампа. Она светила на кресло, в котором сидел огромных размеров мужчина. Из-за света его практически не было видно: только руки, ноги и лысая макушка. Сказать, что я испугалась? Нет. Я была в ужасе.

Я закричала. Закричала так громко, как смогла. Не сдерживалась. Почти сразу же сорвала голос, но продолжала кричать, забиваясь в угол. А что мне оставалось? Я думала, что сейчас умру. Но великан не шевелился. Казалось, что он вообще не живой. Когда я уже не могла кричать, а только хрипеть и первая волна страха сошла, то услышала тихий низкий голос, отскакивающий от стен.

— Кружись.

Это всё, что он сказал. Я не пошевелилась. Не знала, что делать. Тогда он повторил:

— Кружись.

Затем, не дождавшись моей реакции, начал медленно подниматься. Мне вдруг стало так страшно, ещё хуже, чем в первый раз. В этом его замедленном движении было столько угрозы, что я подумала, что с жизнью можно прощаться. И я не стала дожидаться, когда великан встанет окончательно. Выползла на середину комнаты, встала и начала кружиться. Увидела, как он так же медленно садится обратно.

Кружиться было сложно. Почти сразу сбилось дыхание, и без того нарушенное страхом и криками. Сердце бешено колотилось, угрожая вылететь из груди. Когда я падала, великан повторял своё «Кружись». И я кружилась. Пока не упала без сил. Тогда свет над ним погас, погружая кресло в темноту, а я осталась лежать на холодном полу, мокром от моего пота.

Не буду рассказывать подробностей, но продолжалось это долго. Как я узнала уже потом, когда вернулась домой, прошёл почти месяц. Каждый день великан заставлял меня кружиться до тех пор, пока я не оставалась без сил. Мне давали пить воду, но почти не кормили. Я не понимала, чего он от меня хочет.

В один прекрасный день вместо привычной комнаты я увидела салон автомобиля. Того самого. Меня привезли практически к дому и бросили на улице. Мать, увидев меня, узнала не сразу. Все вещи мешком болтались на исхудавшем теле. Волосы повыпадали, кожа была ужасной. Глаза и губы воспалены. Но когда я добралась до зеркала в своей комнате, я увидела главное. Увидела, во что превратилась. Ни грамма жира. Превосходное тело. То, о чём я мечтала.

Меня таскали по врачам. Мать, конечно же, силилась меня откормить. Полиция принялась разыскивать похитителя. Но я знала, что таинственный великан никакой не маньяк. Что он помог мне, когда я так сильно нуждалась в помощи. Я наконец-то полюбила себя.

И вот теперь, двадцать лет спустя, когда у меня уже трое детей, а тело моё вновь располнело и не желает приходить в норму после последних родов, я всё жду, когда он появится. Когда автомобиль вновь остановится рядом, а огромный мужчина схватит меня и увезёт в маленькую грязную комнату. Когда я вновь увижу его в кресле и услышу заветное:

— Кружись.

***

Тишину в их лагере нарушало только потрескивание поленьев в костре. Ребята сидели вокруг, задумчиво разглядывая всполохи огня. Каждый думал о чём-то своём, но никто не поднимал глаз на Иру, закончившую свой рассказ. Её тихий голос действовал гипнотически, буквально повергая в транс. Они живо представили себе картину, которую рисовала девушка: маленькая комната с обшарпанными стенами и грязными полами. Кресло, в котором сидит великан.

Они не услышали, как в темноте что-то зашевелилось, приближаясь к поваленному дереву, на котором они сидели. А затем раздался низкий голос, возвращая всех к реальности:

— Кружись.

Девчонки завизжали, разом повскакивали со своих мест. Ребята обернулись и увидели Костю, который тут же расхохотался.

— Придурок! — крикнули ему.

— Жуть какая-то... — подала голос Наташка.

По голосу было слышно, что она, хоть и напугана, но довольна. Они получили именно то, что хотели. И только Ира сидела, не шевелясь. Она не сказала, что тётка вновь пропала месяц назад. Что камеры, зафиксировавшие её похищение, сняли огромного мужчину, лицо которого скрывалось в тени. И что, несмотря на все усилия, её так и не нашли. Но она знала, что тётка вернётся. Такой, какой всегда хотела быть.

Будильник

Когда я была ещё совсем мелкой, от горшка два вершка, как любила говорить моя мама, меня каждое лето отправляли в деревню к бабушке. Уж не знаю почему, но я это дело не любила. Странной она мне казалась, эта бабушка Соня, несмотря на то что я особо и не понимала ничего. Родители добирались до деревни, буквально оставляли меня на пороге, кричали бабушке: «Если что, звони!» — и растворялись в темноте. Почему в темноте? Электричка была самая поздняя, приезжала уж за полночь, а там ещё пешком километра три. Вот они меня оставляли, а сами — домой. Почему на ночь не оставались? И я не понимала. А они не говорили никогда.

На самом деле они не любили бабушку Соню точно так же, как и я. Не просто не любили — боялись. Только для меня это было что-то вроде случайного чувства, совершенно необъяснимого. А вот они обо всём знали, но старались молчать. Почему? Да потому что бабушка им так наказала. Воспитание мне собиралась дать особое. Мать моя в своё время ей отказала, но всё же бабушку боялась до икоты. И обязалась каждое лето, до совершеннолетия моего, оставлять меня у бабушки. Сделка у них такая вроде как была. Чтобы свою душу спасти, моей расплатилась.

Эти ежегодные три месяца я всегда помнила довольно хорошо. Бабушка жила довольно далеко от деревни, на отшибе. Там, пока до соседей дойдёшь, семь потов сойдёт. Мы постоянно ходили в лес или в поле собирать травки, грибы, коренья. Бабушка рассказывала про их свойства и про то, чем они могут быть полезны или опасны, заставляла запоминать. Иногда, когда она забивала курицу или утку, потрошила и показывала, какие части для чего лучше подойдут: для приворота или отворота, для гадания или ещё чего. Я тогда особо ничего не понимала, но интересно было, хоть моментами и противно. Ещё помню, таскались к бабушке ежедневно: то деревенские морды, которые приелись уже и я сто раз их видела, то городские, то вообще не пойми кто. Бабушка всех принимала в гости, но они всегда запирались в дальней комнате. Меня не пускали. А она всегда говорила: «Не время ещё».

А вот об этой дальней комнате — особый разговор. Для меня она всегда была закрыта. Я лишь краем глаза успевала увидеть, что внутри, когда бабушка со своими гостями выходили оттуда. Пучки трав, развешенные на стенах, сушёные куриные лапки и головы, такие скукоженные и забавные, но всё же вызывающие отвращение. А ещё предметы. Куча разных предметов на большом, занимающем половину комнаты столе. Там были чёрные свечи, какие-то черепа и кости, хрустальный шар. Но больше всего мне запомнились не они.

Иногда к нам в гости приходили «особые клиенты», как называла их бабушка Соня. Как правило, эти люди всегда рыдали, бормотали что-то несвязное и жутко пугали меня своим видом. Каждый раз, когда они заходили в комнату, я видела на столе большой красный будильник. Круглый, с двумя шапочками звонков наверху. Они закрывались, и я слышала плач, вопли, визги. Я ждала. Это могло длиться часами, но я всегда знала, когда закончится — тогда, когда звенел будильник.

Единственное, чего я никогда не понимала, — куда вдруг пропадают эти гости. После таких вот встреч бабушка всегда выходила из комнаты одна, выносила будильник, омывала его на улице колодезной водой, читала какую-то молитву. Я прямо так и спрашивала:

— Бабушка, а где гости?

— Какие гости, внученька? Тебе, наверное, показалось, — всегда отвечала она.

Но я ведь видела! И всё помнила... Не единожды я пыталась доказать бабушке, что правда видела человека, но она только отмахивалась. Когда я немного подросла и стала умнее, я перестала спрашивать. Но всегда хотела посмотреть сама: в чём же фокус?

Пока бабушка не видела, я расковыряла дверные доски так, чтобы можно было прильнуть глазом и увидеть, что происходит внутри. Дождалась очередного такого гостя. В этом году ждать пришлось долго — гость показался ближе к концу лета. Старый, едва держащийся на ногах. Он был весь завёрнут в целый ворох одежды, и лица его не было видно, но запах, который он источал, был настолько тошнотворным, что мне пришлось выбежать на улицу, немного отдышаться. Когда я вернулась и начала смотреть, встреча была уже в самом разгаре.

— А ведь я говорила тебе: не тяни. Год тебе дала, сказала что? За день или два до конца срока приходи, пока не поздно совсем. А теперь? Посмотри на себя! — бабушка отчитывала старика.

— Ещё... времени. Ещё... — старик говорил едва слышно, и это всё, что я смогла различить.

— Ишь какой, ещё ему! Нет, коли сделка совершена, не тебе условия её менять, — тут она показала на будильник. — Десять минут осталось. Твоё время вышло.

Старик, как мне показалось, хотел вскочить с кресла, в котором сидел, но не смог удержаться на ногах и рухнул на пол. Он сипел, хрипел, пытался ухватить бабушку за подол сарафана, но та лишь спокойно смотрела на его попытки и совершенно ничего не делала. В какой-то момент мне даже стало жаль этого старика, когда он начал жалобно скулить, умолять бабушку дать ему ещё времени. Но бабушка была непреклонна. Через десять минут и правда зазвонил будильник. И то, что случилось дальше, я не забуду никогда.

Гость вдруг замер с вытянутой рукой. Из его горла донёсся хриплый рык, утробный, страшный. Затем он дёрнулся в последний раз и затих. Торчащая из-под одежды костлявая рука вдруг осыпалась прахом, как и всё остальное тело. Ворох одежды просто осел на полу. А бабушка остановила будильник, спокойно встала, собрала вещи, подмела пол, собрала прах в банку, которую выудила откуда-то из-под стола. Наклеила на банку кусок малярного скотча и подписала. Я едва успела отскочить от двери, когда поняла, что бабушка собирается выйти. Тогда она меня не заметила, во всяком случае, мне так казалось.

Шли годы. Бабушка продолжала учить меня, показала разные заговоры и практики, рассказала, как можно людям помочь с различными хворями, иногда даже стала впускать в комнату, если гость какой простой попадётся. Она так сама говорила: «Вот гость простой, всего-то артрит деда замучил. Пойдём, покажу, как в таком случае быть». В основном меня впускали в комнату только тогда, когда другие старики приходили с болячками. И каждый раз, когда я оказывалась в комнате, на глаза мне попадался этот красный будильник, стоящий на одной из полок. Бабушка замечала мой интерес, но каждый раз одёргивала: нечего, мол, тут смотреть. Но я уже тогда поняла, для чего будильник используется.

Когда мне стукнуло шестнадцать, влюбилась я в одного мальчугана местного, Женьку. Из дома бабушкиного постоянно убегала, чтобы с ним по полям шататься или на речку сходить. Бабушка недовольна была, но куда уж ей справиться с такой «кобылой», как меня называли соседки. А я и правда тогда девкой крупной была, мясистой. Ещё бы — поживите вот так, по три месяца в году с бабушкой, на её масляных, вкуснейших пирожках или на лапше, сваренной в наваристом, со свежей курочки бульоне. Он, правда, старался меня тихо из дома выманивать, да бабушка всегда издалека слышала, что он идёт. Нога у него была повреждена сильно в детстве, так что ходил он так забавно, постоянно шаркая. «Шарк-шарк» — вот бабушка и слышала, сразу понимала, кто идёт.

Так вот, Женька, вроде как, ко мне тоже симпатию проявлял, на деревне судачили, вот мол, будущие жених с невестой. Как нас видели вместе, так сразу спрашивали: «Когда свадьбу ждать?». Мы смеялись, но об этом не думали — да куда нам? Ещё совсем молодые, молоко, как говорится, на губах не обсохло. Счастливы мы были, от всего мира оторваны, только себе самим предоставлены. Но счастье длилось недолго — захворал Женька. Уже всеми способами лечили, и к бабушке Соне таскали, и по врачам городским, один итог — на мои семнадцать Женьки не стало.

Похоронили на кладбище, совсем недалеко от деревни. Уж не знаю, действительно ли я так сильно горевала, но бабушка почему-то решила сжалиться и показала мне будильник. Объяснила, в чём его сила, хотя я тогда уже прекрасно понимала. Заведёшь его на нужное время, слова правильные произнесёшь, предмет, который покойный при жизни любил в пепел превратишь да в землю могильную подмешаешь — и уже на следующий день вернётся он. И отмерено ему будет ровно столько времени, сколько будильник отдаст. Да только мертвец всё равно мертвецом останется. Тело продолжит тлеть, а разум их только больше беснуется — навсегда они здесь остаться хотят. Ох, не понимала я этого.

Когда Женька пришёл, весь бледный, но всё такой же улыбчивый, я была счастлива.

Бабушка дала нам целый день, и мы провели его на берегу реки. Женька улыбался, но говорил немного, в основном то, что там ему не нравится. Где это «там», он не объяснил. Сказал, что не хочет возвращаться. Когда день почти закончился, бабушка велела нам обратно к ней идти, как она выразилась, завершить сделку. Женька всю дорогу умолял помочь ему. И вот, когда мы вошли, на столе стоял этот чёртов красный будильник. До звонка оставались считанные минуты. Какая же я дура! Не знаю, Женька на меня так повлиял или просто глупость ребяческая, но я схватила будильник да со всего размаху запустила его в стену. Силы мне было не занимать — будильник разлетелся в щепки. Бабушка аж побелела вся, тут же начала какие-то ритуалы проводить да Женьку моего пыталась выпроводить. А тот только улыбался да спасибо мне говорил. Потом ушёл, с родными повидаться.

За пару дней бабушка зачахла. Ушла в поле и не вернулась. Поняла я тогда, что, уничтожив этот проклятый будильник, уничтожила и её жизнь. А Женька вскоре вернулся. Сперва я его в дом пустила. В любви всё признавался, говорил, что жизнью обязан. Собрался жить вместе со мной, свадьбу сыграть, детишек растить. Да только вот жизнь его давно покинула. Пахло от него не тухлятиной, а сладковатой землей, сырым погребом и почему-то мокрой собачьей шерстью. Этот запах забивался в нос и оставался там на целый день.

Как-то утром он возился с курами. Уже тогда можно было понять: что-то не так. Не замечая, что за ним наблюдают, он голыми руками оторвал курице голову и начал жадно высасывать кровь. Затем перешёл к следующей, и к следующей, пока не перебил всю птицу. Я уже тогда дверь заперла и больше его не впускала. А он кричал, выл, скрёбся. Просил впустить его. Говорил, что ему нужно моё тепло, потому как мёрзнет он очень и страшно ему одному. В один из дней я сбежала. Не знаю, где он был, но я смогла вырваться из дома и больше никогда не возвращалась.

Сейчас, двадцать лет спустя, я вспоминаю это и пишу по одной причине: среди ночи разбудил меня стук в окно. Я выглянула — никого. Дальше спать легла. И только засыпать начала, как кто-то тихо так скрестись начал. Лежала, слушала. Пока не услышала тихий, едва различимый хрип: «Танюша, впусти! Впусти, родная...». Я бы ни за что не узнала этот голос, если бы не звук: «Шарк-шарк». Это Женька, совсем истлевший и замёрзший, вернулся получить немного тепла. А в голове звучало: «Тик-так, тик-так» — того самого, разбитого будильника, отсчитывающего секунды до рассвета.

«Гуща решает!»

В такую погоду, когда небо над головой серое и какое-то безжизненное, всегда хочется поскорее оказаться в своей кроватке под тёплым пледом. Заварить чашечку ароматного крепкого кофе, включить какой-нибудь интересный сериал и забыть обо всём, что происходит на улице.

К сожалению, сегодня ничего из этого мне не светило. Я шёл по Арбату, спеша на деловую встречу, и вряд ли мне повезёт оказаться дома раньше завтрашнего утра. Китайские клиенты славились своими посиделками, которые ещё нужно было выдержать, прежде чем переходить к делу.

Стоп! А вот и нет, что-то мне всё-таки перепадёт! Я всего-то повернул голову, чтобы взглянуть на проходящую мимо барышню, когда заметил вывеску «Гуща решает!» и слоган под ней: «Не вы выбираете сорт. Сорт выбирает вас». На всякий случай окинул взглядом заведение. Обычная маленькая кофейня: бариста, кофеварка, стойка. Ни одного стула, ни одного стола. Свободного пространства два на два. В такие забегают, чтобы взять чашку чего-то и бежать дальше по делам. Но я, честно говоря, никогда не заглядывал, кофе пил только дома.

Взглянул на часы. Ещё тридцать минут. Оказывается, времени полно. И куда торопился? Почему бы не выпить кофе, раз уж в голове крутятся мысли о тепле? К тому же, как название кофейни, так и её слоган вызвали у меня любопытство. Стало интересно, какой сорт может выбрать меня. Внутри никого не было, так что я спокойно вошёл, не стеснённый пространством. Колокольчик звякнул, возвещая о моём прибытии. Бариста, молодая девушка лет двадцати, улыбнулась белоснежной улыбкой, за которую любители кофе могли бы и убить.

— Добро пожаловать в «Гуща решает!». Выбирайте напиток или позовите меня, я помогу с выбором, — протараторила она и тут же отвернулась натирать внушительный агрегат, в котором варится кофе.

Взгляд поднялся к табло над стойкой. Твою-то мать! «Раф», «Хилтон», «Рафаэлло», «Айс капучино», «Бамбл» — от названий закружилась голова. Хуже были только «Маття печёное яблоко с кешью» или «Миндальный Флэт-Уайт с дополнительным шотом эспрессо и взбитыми сливками». К такому меня жизнь не готовила. С каких пор просто «кофе» превратился в нагромождение слов?

В растерянности я даже хотел опуститься на стул, которого в помещении не оказалось. Бариста повернулась ко мне, словно почувствовала, что пора приходить на помощь. Ещё раз ослепив меня своей улыбкой, спросила:

— Уже что-то выбрали?

Я неловко переминался с ноги на ногу, не зная, как признаться в том, что, в общем-то, не понял ничего из написанного. Но и это она смогла прочитать на моём лице:

— Так вам помочь? — девушка тут же схватила небольшое пластиковое меню на стойке, дублирующее то, что висело под потолком. Начала тыкать пальцем: — Вот это самое вкусное. Все, кто приходят, берут большой размер. Вот это с халвой, на любителя, но вкус приятный. Здесь вот апельсиновый сок, мне очень нравится.

Она говорила так быстро, что я не старался вслушиваться. Халва, апельсиновый сок... А где здесь кофе? Сорта? Арабика, робуста, либерика, эксцельса, стенофила? Где описание привкусов, дополнительных нот, кислотности? Я почувствовал себя ребёнком, оказавшимся в магазине игрушек, где вместо обычной машинки втюхивают космический корабль, на борту которого современники написали популярное «Крокодило-бомбардило» или как там его.

— А всё-таки на двери написано: «Сорт выбирает вас», — я поспешил прервать её, боясь узнать слишком много новых слов или, не дай Бог, вдруг заразиться странным желанием смешивать любимый напиток со всем подряд.

— Написано, — она вдруг притихла, внимательно посмотрела на меня.

Я ждал. Мы молчали и смотрели друг на друга. Ничего не происходило. Было слышно, как жужжит где-то в помещении муха: так хорошо была сделана звукоизоляция, что с Арбата внутрь не попадало ни звука. Я уже собрался покинуть эту странную кофейню, как девушка вдруг ожила, загадочно улыбнулась и заговорщицки прошептала, склонившись к прилавку.

— Для таких гостей у нас особый напиток! — и отвернулась к кофеварке.

В следующую секунду машина ожила, начала перемалывать зёрна, подавать воду, нагревать измельчённый кофе и прогонять его через систему фильтрации, по капле выдавая в маленький бумажный стаканчик. Ещё секунда — стаканчик передо мной. Её лицо озаряет улыбка, будто она совершила что-то важное, хотя, как по мне, всего лишь забросила зёрна в машину и подставила стакан. Вода, насколько мне было известно, к таким моделям подаётся от водопровода.

— Сколько с меня? — я достал бумажник, готовясь расплатиться и, наконец, уйти.

— За счёт заведения. Это ещё не ваш кофе. Ваш выберет вас позднее.

Улыбка на её лице начинала раздражать, так что смысла загадочной фразы я не уловил. Ну, хорошо. Я взял стаканчик, чуть-чуть подул на поверхность напитка и сделал глоток. М-м-м, да! То, что нужно. Обычный эспрессо, без каких-либо изысков. Кофе чуть обжигал горло, но согревал нутро. Сразу почувствовался прилив сил. Я понял, что и сам улыбаюсь, демонстрируя свои не самые белоснежные зубы.

— Другое дело! Спасибо, — Поставил пустой стаканчик на прилавок.

Стало так тепло, что захотелось раздеться, но вместо этого я поспешил выйти наружу. Схватился за ручку двери. Перед глазами вдруг всё поплыло. Обернулся — девчонка всё еще улыбается, но лицо такое безжизненное, восковое. В голове кто-то будто начал нашептывать длинные непонятные названия кофейных напитков, действующие убаюкивающе. Я буквально на секунду прикрыл глаза и тут же очутился в кромешной темноте.

Вроде бы ничего не изменилось, только добавился какой-то странный запах. Не то крови, не то чего-то ещё. Где-то внизу периодически включалась какая-то машина, и её гудение заполняло пространство. Вдруг послышался звон колокольчика — кто-то вошёл в кофейню. Я тихонько позвал вновь пришедшего, но даже не услышал своего голоса. Знали бы вы, как я испугался! А вскоре гость заговорил:

— Что у нас новенького? — Добро пожаловать в «Гуща решает!», — Услышал я девушку-бариста.

Голоса шли откуда-то спереди, но я не мог пошевелиться и не мог сдвинуться ни на шаг. В помещении, где я находился, было ужасно тесно, как в час пик в метро.

— Вот, смотрите. Фитнес-тренер! Стройная, подтянутая, при всех своих сорока пяти годах выглядит максимум на тридцать! Любит долгие прогулки, общение с интересными людьми, собак. В еде предпочитает фрукты и овощи. Мясо почти не ест, иногда рыбу или курицу.

— Гм, нет. Фитнес-тренер был на прошлой неделе, — Голос у гостя был довольно низкий и тягучий. Каждое слово он растягивал, отчего казалось, что его речь записана на плёнку и воспроизводится в замедленном режиме. — Суховато. Хочется чего-то сочнее.

— Тогда вот, — незамедлительно ответила девушка. — Преподаватель МГУ, любитель техники. Свободное время посвящает семье и мотоциклам. Собственного байка не имеет, но знает всё о реставрации раритетных моделей. Сто двадцать килограммов живого веса. Питается исключительно стейками средней прожарки. Хотел бы заливать всё это ещё и пивом, да жена не позволяет.

Наступила тишина. Казалось, гость что-то обдумывал. Но о чём они говорили? Понятное дело, о каких-то людях. Только зачем она презентует их другому человеку? И где я, чёрт возьми?!

— Нет. Что ещё? — Снова послышались медленно тянущиеся слова. — Последний на сегодня: переводчик, лингвист. В совершенстве знает семь языков, ещё на десятке говорит более-менее свободно. Работает с китайскими представителями в различных сферах бизнеса. Любит кофе: исключительно крепкий, без сахара.

Я вдруг понял, что говорят обо мне. Что это? Какая-то неудачная шутка? Кто-то из коллег решил таким образом задержать меня перед сделкой? Если это какой-то фокус, я хочу немедленно выйти!

— То, что надо! — Отличный выбор! Ваш напиток скоро будет готов.

Я услышал, как девушка подошла ближе и оказалась совсем рядом, но не мог понять, где именно. Она начала стучать пальцами куда-то в стену передо мной, и каждый её стук приводил в движение место, в котором я находился. Вот пол и стены завибрировали. Что-то, что мешало мне двигаться, начало мелко трясти, а вместе с ним затрясло и меня. Снизу вдруг раздался оглушительный треск: с таким обычно измельчается кофе. Меня потянуло туда. Я понял, что начинаю спускаться. Треск становился всё ближе и ближе, и меня вдруг осенило: я в кофемашине! Это кофейные зёрна перемалываются у меня под ногами, а я так же стремительно лечу к острым лезвиям!

Паника накрыла меня с головой. Я чувствовал, что становлюсь всё ближе и ближе к источнику звука, и не мог сделать абсолютно ничего. Уж не знаю, как настолько абсурдная мысль прижилась у меня в голове, но я поверил в неё моментально. А затем пришла боль. Мои ноги с жутким хрустящим и чавкающим звуком попали под лезвия и были превращены в труху. Я чувствовал каждый их удар, чувствовал кошмарную, невыносимую боль, но не мог даже пискнуть. Тело опускалось всё ниже, и лезвия проходились по каждому его сантиметру до тех пор, пока весь я не превратился в какую-то органическую массу. И странным было то, что я всё ещё продолжал чувствовать и слышать.

Подо мной теперь находилась сетчатая ткань, похоже, фильтр. Я услышал гудение и понял: сейчас боль усилится. И действительно, когда сверху полился кипяток, пронзая всё моё существование, я и сам стал этой болью. Не мог думать уже ни о чём, по капле стекая в бумажный стакан. Когда всё было кончено, ко мне вернулось зрение. Сверху теперь были видны стенки стаканчика, а выше — потолок. Вот показалась девушка, точнее её лицо. Она улыбалась, и я почувствовал лёгкость, будто меня несут. Она переместила меня на прилавок.

Потом меня вновь подняли наверх, начали подносить ко рту. Если бы я мог — закричал бы. Но мне оставалось только смиренно смотреть на странное существо, целиком и полностью состоящее из кофейных зёрен, собирающееся поглотить меня. Его зерновой рот раскрылся, обнажив ряд кривых зёрнышек, заменяющих зубы. Я оказался ближе и начал медленно стекать на кофейный язык, проливаясь в пространство между зёрнами и попадая куда-то вниз. Полетел по зерновому пищеводу, упал в кофейный желудок. Происходящее не укладывалось в голове. Когда последние капли самого моего существования стекли с бумажной стенки в рот существа, и я вновь оказался целым, в его желудке, если, конечно, можно так выразиться, наступила тьма.

— Вот это самое вкусное. Все, кто приходят, берут большой размер. Вот это с халвой, на любителя, но вкус приятный. Здесь вот апельсиновый сок, мне очень нравится.

Девушка тараторила, пальцем показывая на напитки в меню. Я часто заморгал, прогоняя остатки дурного видения. Всё вокруг было как раньше: прилавок, бариста, табло над головой. Злосчастная кофемашина выпустила пар, чем напугала меня, заставив вздрогнуть. Это не осталось незамеченным, и девушка подняла глаза:

— Что-нибудь выбрали? — Нет, — с трудом поборов сухость во рту, я всё же смог вернуть себе голос. — Ничего, спасибо.

Она сказала что-то ещё, но я уже не услышал. Развернулся и ушёл. Потом ещё долго думал, как объяснить то, что произошло, но ни к чему не пришёл. И никому не рассказывал. Встреча с китайскими клиентами, кстати, прошла успешно. А вот кофе я больше никогда не пил.

День одиночества

— А, мистер Грант! Присаживайтесь. Помнится, на прошлой неделе мы вели с вами весьма любопытный спор о предметах настоящего счастья. И прошу, давайте без этих ваших сальных шуточек о том, что счастье познаётся в проведённых с моей сестрой вечерах, иначе я самолично постараюсь придушить вас как можно скорее. Отлично. Присаживайтесь, мистер Грант, присаживайтесь. Так вот, как вы знаете, в начале этой недели я имел удовольствие приобрести поместье старого Шмеллера, почившего не так давно. Того самого, верно. Казалось бы: старый ворчун ненавидел весь белый свет, однако же к концу своей жизни вдруг вообразил себя филантропом. Всюду являлся в благом расположении духа, сорил деньгами, чего с ним на моей памяти за всю жизнь никогда не случалось. Спросите, почему? А вот на предмет этого-то я и позвал вас сегодня разделить со мной бутылку прекрасного бренди. Итак, мистер Грант, передо мной дневник того самого Шмеллера, который прольёт свет на события, послужившие толчком к изменениям в жизни старика, и которые, надеюсь, расставят точки в нашем споре о предметах настоящего счастья. Прошу, не торопитесь! Вчитывайтесь внимательно, чтобы понять, что же на самом деле произошло.

***

Решил, что эта запись в начале всей истории позволит мне помнить о том, что нижеописанное никоим образом не является ложным или выдуманным; не может быть плодом моего воображения или результатом увиденного во сне. Хоть я и сам с огромным трудом готов поверить в случившееся, сомнений не остаётся: всё произошедшее реально и не поддаётся никаким объяснениям. Что ж, надеюсь, если кто-то это прочтёт, ему эти строки послужат добрым примером.

Июнь, 17-е.

Имел неудовольствие проснуться в пренеприятнейшем расположении духа. Всю ночь эти болваны из Вестминстера орали под окнами. А сколько раз я крикнул Бесси, этой чертовке, чтобы она вызвала полисмена? Прислуга всё больше вызывает раздражение, лают на узел, в то время как стоило бы проявить чуть больше заинтересованности в обыкновенных делах, требующих внимания. В моих делах, чёрт возьми! Ну где же они?!

Кое-как поднялся с кровати. Не представляю себе ни малейшей причины, по которой я должен делать это самостоятельно! А теперь представьте себе: ни одна из этих плутовок не отзывается. Даже Саймон, будь он неладен, не реагирует на звонок. В самом деле, что они о себе возомнили?

Нет, это уже не просто неуважение, это произвол! Проклятье, ни одного слуги в доме! Всех как ветром сдуло. Похоже, нынче ни одной паршивой собаке уже не нужно жалованье, но будь по их воле: если хотят ошиваться в Уайтчепеле, якшаться с ворами и проститутками, я их отговаривать не стану. Видит Бог, я дал им всё, что было нужно, но они плюнули мне, старику, в лицо! Пусть убираются ко всем чертям!

***

— И что же счастливого вы находите в этих строках, мистер Джонс? По мне, так старикашку бросили, и поделом — никогда ещё не видел столь вредного прохвоста, который, к тому же, по заверению некоторых влиятельных господ, состояние своё сделал на чистом обмане. Что вы говорите? Читать дальше? Что ж, возможно, вы и правы, что нам для этого понадобилась целая бутылка бренди.

***

Я в невероятнейшем смятении. Нет, в ужасе! Пишу спустя время после того, как вернулся с прогулки. Кое-как управившись с гардеробом, я едва сумел повязать шейный платок. Руки ни к чёрту, да и зрение подводит. Не так уж важно, что обо мне могли сказать другие, однако не хотелось привлекать к себе лишнего внимания, так что вертелся у зеркала добрый час, что, откровенно говоря, почти лишило меня сил и желания выходить наружу. Однако, так как Саймона в доме не оказалось, вызвать мальчишку-посыльного придётся самостоятельно

Выбрался на улицу. Вообразите: тишина и спокойствие! Я хотел лишь крикнуть, чтобы пройдоха с конца улицы поспешил за сообщением, но не успел и рта открыть. На меня нахлынуло невероятнейшее умиротворение. Никто не шёл мимо, не имел наглости заговорить со мной, забивая мою и без того нагруженную голову своей пустой болтовнёй; двуколка не шумела колёсами по мостовой, маленький засранец Вилли не кричал о свежих новостях и необходимости приобрести у него газету за пенс. Старая карга Куолли не выскочила при моём появлении и не начала в очередной раз утверждать, будто бы мне необходимо взять в жёны её давно состарившуюся дочь, так и не познавшую мужской ласки. Коварная мегера!

С трудом добрался до Грин-парка. Каково было моё удивление, что за всё время моего пути я не встретил ни единой души? Знаете, что самое странное? Когда я всё-таки оказался на скамейке в парке, на которой по обыкновению своему подкармливал голубей, чтобы они как можно скорее с полными животами полетели в сторону дома Фрэнсиса, их-то я и не увидел! Ни единого голубя! Ни единой птицы! Весь Лондон будто бы замер в этой пронзительной тишине.

Тогда мне стало страшно. Действительно страшно. Я, как мог, побежал обратно в дом, рискуя оказаться без чувств прямо посреди проезжей части. Однако эта мелочь едва ли заботила меня, как и не заботило то, что в приступе страха я потерял свой шейный платок, и кому-то, кто осмелится подобрать его, может несказанно повезти продать сие индийское творение за кругленькую сумму. Однако же, какая глупость! Кому? Улицы Лондона были мертвы!

***

— В самом деле, мистер Джонс? Если вы находите забавным то, что я трачу время на столь явное сочинение в поисках ответа на предмет нашего с вами спора, боюсь, что даже бутылка бренди не скрасит моего вечера. Читать? Ох, позвольте, при всём моём уважении... Хорошо. Я дочитаю, но только ради нашей с вами дружбы.

***

Едва ли я смогу объяснить то, чему стал свидетелем. Последние несколько часов, пока солнце клонилось к западу, я только и делал, что молился. Молил Господа о том, чтобы он вернул всех жителей славному Лондону. Молил о пощаде, ведь мне невероятно страшно думать о том, чтобы умирать в одиночестве. Наконец, когда я остался совсем без сил, решил сделать эту запись, прежде чем отправиться во владения Морфея. Есть ли хоть малая вероятность, что всё это лишь сон? Живой, практически настоящий, но всё же сон.

Июнь, 18-е.

С трудом разлепил глаза. Не задёрнутые мной шторы ответили на застывший на губах вопрос: произошедшее вчера более чем реально. Хотелось заплакать, но я совладал с собой и, опускаясь с кровати, случайно задел колокольчик. Отбросив ненужную вещь, постарался подняться, только ноги после вчерашних молитв едва держали старческое тело, и я рухнул на пол, больно ударившись коленями при падении.

И вот, когда я уже готов был остаться в этом положении и прощаться с жизнью, я услышал чьи-то шаги на лестнице. «Герр Шмеллер!» — возопила Бесси, и тут же раздался голос Саймона: «Герр Шмеллер, я сейчас!». Буквально через минуту дверь была открыта, и мои добрые слуги оказались рядом. Тут же подняли меня и уложили в кровать. Бесси и другие девочки делали всё, чтобы мне было комфортно. Накормили, подоткнули одеяло, добавили немного углей, потому как старые кости ломило от холода.

И я не сдержался. Принялся рыдать, как младенец, прямо у них на виду. Признаюсь, я и сам испугался своих чувств, но вот они были просто шокированы. Возможно, постеснялись узнать, что же стало причиной моего такого поведения, однако я и сам раскрыл её. Благодарил их, всячески выказывал радость от того факта, что именно они являются моими самыми близкими людьми, а также от того, что они ЯВЛЯЮТСЯ. Они есть в этом мире, и я не одинок!

Разве не писал я ранее, что был счастлив? Забудьте! Вот оно, истинное счастье! Несмотря на всё, что я совершил за свою столь долгую жизнь, несмотря на все те гадости, которые наговорил своей прислуге, они оставались рядом. Даже невзирая на столь малое, как оказалось, жалованье, что я платил им. На то, как ужасно я обошёлся со старой Хильдой, прослужившей мне верой и правдой пятьдесят лет, выгнав её на улицу. Всё равно они терпели меня и помогали мне. И я завершаю эту запись с улыбкой на лице, зная, как много ещё предстоит сделать, чтобы оставаться счастливым.

***

— Хотите сказать, вы и правда верите описанному старым Шмеллером? Но позвольте, разве не похоже всё это лишь на помутнение рассудка? Как не важно? В самом деле? Что же, похоже, наш спор всё-таки придётся продолжить. К сожалению, бутылку мы уже приговорили. Как думаете, не откажетесь от ещё одной? Да-да, я того же мнения. Люси! Подайте ещё бренди! Ночь, учитывая сложность предстоящей дискуссии, будет долгой. Что ж, приведите ваши аргументы, мистер Джонс.

Минус первый

Дом у нас достаточно большой: пятнадцать этажей. Жильцов, соответственно, тоже много — по десять квартир на этаж. Сто пятьдесят семей. Кто-то вроде меня жил в одиночку, но, насколько мне известно, было нас таких раз-два и обчёлся. Уж я-то точно был окружён сплошными стариками: во всех квартирах на этаже жили пенсионеры, которым постоянно что-то не нравилось. Громкая музыка? Маленький ремонт? Работающий поздно вечером телевизор? Чёртовы старики постоянно портили жизнь своим нытьём, и я, признаться, люто ненавидел их.

Дважды в день я заходил в лифт, нажимал либо единицу, спускаясь вниз, либо семёрку, поднимаясь наверх. Седьмой этаж, если честно, был неудачным не только из-за жильцов — он, как и тринадцатый, постоянно являлся намазанным мёдом для различной шпаны, предпочитающей развлекаться в подъезде, а не на улице или у кого-то в квартире. Так что вляпаться в лужу мочи или свежей блевотины было проще простого. А это становилось ещё одним поводом для вечного ворчания проклятых соседей. Конечно, страдал и сам лифт.

Вот и на этот раз, когда я собирался спуститься вниз, чтобы сбегать в магазин, лифт ехал слишком уж долго. По обстановке в подъезде я уже примерно представлял, что меня ждёт. И действительно, когда двери открылись, кабина внутри была разрисована всевозможными сатанинскими символами, от которых бабульки, скорее всего, поспешили бы встретиться с Богом, чтобы рассказать ему, до чего дожили там, на земле.

Если граффити я ещё мог пережить, то опалённые и залепленные жвачкой кнопки лифта — нет. Перспектива надавить на резину, которая побывала у кого-то во рту и теперь распространяла бактерии по поверхности несчастной кнопки, не слишком радовала. Но наличие оной заставило меня обратить внимание на необычную вещь, которой ранее я никогда не замечал.

Прямо под цифрой один, которая сейчас была измазана чёрт знает чем, находилась блестящая и сияющая чистотой кнопка, вызывающая ряд вопросов. Во-первых, настораживал её внешний вид: абсолютно нетронутая, будто натёртая воском для увеличения вероятности быть замеченной. Во-вторых, и это самое главное: обозначение «минус один».

В нашем доме отродясь не было подвала. Точнее, был, но вход в него находился с другой стороны от подъездной двери и ключами заведовал только неприятный управдом, с которым лучше бы не сталкиваться. А такой, чтобы в него можно было спуститься на лифте — нет, никогда. Так откуда в лифте взяться новой кнопке, ведущей чёрт знает куда?

Учитывая, что выбора у меня особо не было: либо отправиться вниз на своих двоих, обходя обоссанные ступени всеми возможными способами, либо поехать неизвестно куда и подняться на один этаж повыше, решение казалось мне очевидным. И, не задумываясь, я нажал на кнопку, приготовившись отправиться на минус первый этаж.

Электронное табло сверху вело обратный отсчёт. Никто из соседей не захотел присоединиться к моему путешествию, так что ехал я в гордом одиночестве, наблюдая за тем, как цифры сменяют друг друга. Вдруг, добравшись до первого этажа, лифт остановился. Двери открылись, выгоняя меня наружу. Я разочарованно выдохнул: вот и вся тайна. Однако кнопка продолжала блестеть, так и приманивая к себе, как бы прося: «Ну, чего ты ждёшь? Нажми на меня».

С трудом отогнав пошлые мысли, которые полезли в голову после того, как я представил, что это шепчет мне на ухо грудастая красотка с третьего этажа, я всё же ещё раз ударил пальцем по кнопке. Ничего. Ещё раз. Двери лифта закрылись. Просто закрылись, как обычно делают, когда ожидают дальнейшей команды. Я нетерпеливо принялся безостановочно жать на кнопку, желая добраться-таки до подвала. Словно в ответ на мою настойчивость, слабый голубоватый свет лифта моргнул, а затем сменился на жуткий красный, будто лампу залили кровью.

Лифт медленно поехал вниз. Настолько медленно, что я уже сто раз успел передумать, вляпавшись во что-то склизкое, пока тыкал кнопку раскрытия дверей. Ноль реакции. Мы продолжали двигаться вниз, ко всему прочему добавился жуткий лязг, будто механизмы лифта состарились на сотню лет и столько же не смазывались. В подтверждение этому стены лифта стали рыжеть, как будто время шло столь стремительно, что коррозия пожирала металл со скоростью, превосходящей любые мыслимые величины, хотя двигались мы всё ещё еле-еле.

Я почувствовал, что меняюсь и сам. В лифте не было зеркала, чтобы оценить мою новую внешность, но по своим рукам я мог прекрасно понять, что состарился. Причём на добрые полвека: кожа сперва стала морщинистой, а затем дряблой, как это бывает у стариков, и обвисла, угрожая соскочить с конечностей. И без того тонкие пальцы превратились в скелет, обтянутый тонким серым пергаментом. Старческие пятна покрыли руки то тут, то там.

Я хотел было звать на помощь, стучать по стенкам лифта, чтобы кто-нибудь обратил внимание и нажал злосчастную кнопку вызова, но быстро сдался: сил уже ни на что не хватало. Начало клонить к полу, позвоночник буквально сворачивался дугой под тяжестью лет, проносящихся мимо меня. Уж не знаю, как можно было определить настоящий мой возраст, но точно я мог сказать только одно: если постарею ещё немного, то вовсе рассыплюсь прахом прямо здесь, в этом дьявольском лифте.

И он, словно услышав мои мысли, остановился. Кроваво-красное освещение сменилось голубоватым. Двери открылись, и я увидел первый этаж нашего подъезда абсолютно таким же, каким он был всегда. Подумал даже, что всё это просто наваждение и игра воображения, да только вот едва смог сделать шаг — ноги не слушались.

— Дедушка, вам помочь?

Маленькая девчушка лет пяти подскочила к лифту и выжидающе смотрела на мои попытки выбраться из кабины. Тут же подошла её мать, озабоченно оценивая ситуацию. Ей явно не нравились мои потуги. Я хотел ответить, но смог только прохрипеть что-то невнятное. Силы практически оставили меня, и я упал, полностью сокрушённый навалившимися сверху годами. Послышался сухой треск, где-то в районе бедра почувствовалась острая боль, словно кто-то взял дрель и начал сверлить мои несчастные кости.

Женщина ахнула, с воплями и причитаниями принялась прыгать вокруг, пока её маленькая дочь разглядывала моё искажённое болью лицо. Приехала скорая, меня забрали в больницу, и вернулся я пару дней спустя. И знаете что? Хватило лишь нескольких дней пожить в своей квартире, чтобы понять, что вокруг меня поселилась одна лишь молодёжь.

Каждый день я слышал грохочущую музыку. Каждый день наперебой шумели телевизоры. Груднички орали, соревнуясь в объёме лёгких. Кто-то, совершенно не стесняясь, играл на электрогитаре, причём так отвратительно грязно, что уши сворачивались в трубочку. Подъездные посиделки не прекратились, а стали только масштабнее, громче. Ежедневно за дверью раздавались гомон голосов и звон стеклотары. Казалось, будто все мои соседи там же, на лестничной клетке, устраивают одну большую всеобщую попойку и пытаются свести меня с ума.

По ночам, когда всё-таки подъезд спал, я с трудом добирался до лифта. Нажимал на кнопку вызова и ждал, когда двери откроются. Заглядывал внутрь, смотрел на панель этажей. Пересчитывал: всего пятнадцать кнопок, ни больше, ни меньше. Злосчастный минус первый этаж больше не появлялся.

Так прошло несколько лет. Я стал совсем плох, соседи не прекращали своих попыток свести меня с ума и считали самым противным и ужасным дедом из всех существующих, поскольку я то и дело жаловался на шум в полицию. Однако вскоре даже полицейские прекратили обращать внимание на мои жалобы, устали от ежедневных выездов. Да и толку, надо сказать, не было никакого: они приезжали, грозили самым громким пальцем, а затем уезжали, не вправе делать что-то большее.

А я продолжал, кое-как скрипя колёсами кресла, добираться до лифта, чтобы в очередной раз убедиться в том, что заветной кнопки, которая могла бы вновь отправить меня через треклятую машину времени, в лифте не было. Память уже подводила, и в какой-то момент я перестал понимать, действительно ли был когда-то молодым и действительно ли состарился, отправившись на минус первый этаж. Теперь казалось, будто бы всю свою сознательную жизнь я провёл в этом немощном теле.

Однажды, когда я вот так сидел возле лифта, в сотый раз нажимая кнопку вызова и заглядывая внутрь, уже и сам не зная зачем, появилась маленькая девчушка. Я почти сразу вспомнил это лицо, то самое, которое увидел первым, когда лифт выплюнул меня в тот раз. Только сейчас ей было уже около десяти. Надо же, как быстро идёт время. Девочка улыбнулась, вызвала лифт. Закатила меня внутрь. Я вдруг увидел, что она опускает палец на кнопку, которой не должно было быть здесь. Цифру «шестнадцать». Я хотел было возразить, но она сказала только:

— Вам уже пора. — И выскочила из лифта.

А он начал подниматься наверх. Голубоватое освещение сменилось абсолютно белым, почти ослепляющим. И я почувствовал, будто бы становлюсь лёгким как пёрышко. Почему-то я решил, что это конец. Что я отправляюсь наверх, на небеса, чтобы наконец-то встретиться с Богом. Но это чувство продолжалось недолго. Я вдруг понял, что сижу в неудобном кресле, руки и ноги совсем затекли, а задница и вовсе не чувствовалась. Освещение вновь сменилось на голубоватое, двери лифта открылись. Снова он, первый этаж.

Я встал и преспокойно вышел из кабины, только через минуту поняв: это снова я! Посмотрел на свои руки, потрогал лицо. Хоть я и провёл последние годы как в тумане, сейчас память возвращалась, повергая меня всё в больший шок. Подошла старушка с моего этажа, собиравшаяся подниматься наверх. Я не слишком хорошо различал своих соседей, но по улыбке вдруг понял, что уже видел это лицо. Лицо девочки, что встретила меня когда-то и что отправила сюда. Просто уже состарившееся. И только улыбка выдавала в ней ту самую девочку.

Бабулька тащила несколько тяжеленных пакетов, и я, не задумываясь, бросился ей на помощь. Наградой мне была всё та же улыбка, которую я теперь расценивал как знак Божий. Мы спокойно доехали до седьмого этажа, где я проводил соседку в её квартиру. Только вернувшись домой, увидел, что прошло не более двадцати минут с момента, как я вышел из квартиры и собирался спуститься в магазин. Сложно сказать, что же всё-таки это было: помутнение рассудка, игра воображения или что-то ещё. Но больше я ни о ком плохо не думал — усвоил этот урок.

Судьбы плетение

Костлявые пальцы, уже не те, что раньше, медленно переплетали нити, то и дело задерживаясь на узлах, чтобы проверить, в правильном ли месте они образовались. Пока что всё шло довольно хорошо, если не считать маленькую зацепку в самом начале. Но убирать её не имело смысла: дальше шло как по маслу, а значит, она максимум доставит кучку обычных житейских проблем.

С книжной полки, отправив в полёт несколько древних фолиантов, спрыгнул Кысь. Видимо, проголодался. Потянувшись, громко щёлкнув при этом оголёнными позвонками, Кысь обнажил острые когти и принялся натачивать их о ножку кресла, в котором она сидела, сопровождая это безобразие прерывистым мурчанием, сопоставимым по звуку с автоматной очередью.

— Я тебе, зараза такая! — рука отпустила нить и щёлкнула кота по лбу, наполняя комнату глухим ответом пустого черепа.

Кысь тут же попытался ухватить её за палец, но, увидев, что тот снова закругляется, чтобы отвесить очередной щелбан, поспешно ретировался на кухню. Через секунду оттуда послышался грохот посуды и неистовое мяуканье, завершившееся довольно мерзким чавканьем. Если прислушаться, можно было уловить даже взвизгивания несчастного грешника, который угодил коту на обеденный стол.

Она покачала головой и вернулась к плетению. Нить, которую пришлось отпустить, сейчас вяло болталась на маленьком узелке, и стоило ей снова натянуть её, как узел затянулся крепче, но сместился на несколько миллиметров.

Она остановилась. Внимательно пригляделась к положению узла в общем плетении. Чёрт возьми! Опять. Который раз она плетёт судьбу этого человека? И который раз что-то идёт не так?

С тяжёлым вздохом она выудила из-за кресла длинные ножницы, которые выменяла когда-то у Портнихи. Такие легко перерезали нити Судьбы, если уж на то была необходимость. В этот раз необходимость точно была. Такой узел, да в таком месте... Эх, бедный Пётр Аристархович. Всё тебе не везёт.

Ножницы быстро перерезали нить прямо за узлом, и плетение, теперь уже бесполезное, рухнуло на пол. Нужно чуть-чуть подождать, пока не придёт время плести новое.

***

Пётр Аристархович сегодня был очень занят. Мало того, что почти все инвесторы отказались от проекта, и теперь у компании огромные проблемы, так ещё вновь проявилась детская проблема.

Энурез, представьте себе! У взрослого мужика! И это после того, как всё детство его дразнили и издевались над ним. Прошло как-то само, однако же натерпелся Пётр Аристархович знатно.

А всему виной что? Дурацкие сны, которые он видел тогда. Страшный полуразложившийся кот с торчащими отовсюду осколками костей и единственным мутным глазом, которым он разглядывал тогда ещё спящего мальчика.

Петру Аристарховичу в детстве казалось, будто бы кот настоящий. Однако врачи сказали: «сонный паралич» и списали всё на перемежающиеся фазы сна.

Вот и пугался он этого чудовища, пока в какой-то момент не услышал во сне скрипучий голос. Женский. Она крикнула: «Кысь! А ну брысь!». И до того ему смешно было тогда, что страх пропал. Да и кот пропал, видно, послушал. А с ними пропала и детская проблема.

А теперь что? Как так случилось, что, услышав сегодняшней ночью во сне «Кысь!» и скрежет когтей, Пётр Аристархович вдруг вспомнил все свои страхи и забыл о том, как с ними справился. И вот — началось. У него. Сорокалетнего мужика.

А утром посыпались звонки. «Мы не можем иметь с вами дел». «Сожалеем но средства будут направлены в развитие другого партнёра». «Вы потеряли хватку, коллега. Боюсь, нам не по пути».

Всё, над чем он работал половину своей жизни рухнуло в один миг. Что, ну что могло послужить этому? У них на руках были все карты. Множество специалистов провели аналитические расчёты и выявили абсолютно безупречные условия для роста любых инвестиций в этом году.

И вот сейчас Пётр Аристархович мчался к зданию банка, чтобы влезть в долги и хотя бы так остаться на плаву на какое-то время. Мобильный постоянно был прижат к уху, но слышал он только гудки: сегодня с ним никто не хотел разговаривать.

Загорелся зелёный. Пётр Аристархович побежал через дорогу, совершенно не глядя по сторонам. Гудки в трубке смешались с гудками машин, но он ни на что не обращал внимания.

Где-то в глубине сознания вновь зазвучал скрежет когтей. Он услышал противный звук: так щёлкают суставы. И сразу представил себе мёртвого кота, который приглядывал за ним своим единственным мутным глазом.

Светлые брюки сразу намокли. Шум в голове, сигналящие машины, гудки в телефоне — всё смешалось в один протяжный звук. Но Пётр Аристархович не успел даже покраснеть, как обычно это бывало с ним, стоило испытать стыд.

Не успел, потому что в следующую секунду его тело с противным звуком щёлкающих суставов и ломающихся костей отлетело с проезжей части в сторону. Кот, мелькавший в угасающем сознании, казалось, улыбнулся.

***

— Вот так, Пётр Аристархович. В который раз.

Она отложила ножницы. Нить, теряя своё прежнее свечение, медленно падала на пол вслед за остальным плетением. Жизнь мужчины таяла на глазах. Она всегда любила смотреть на этот последний миг, ждать, когда свет совсем погаснет. Затем останется только отправить это плетение в корзину и начать новое.

В этот момент с кухни пулей вылетел Кысь, опрокинув на ходу красивую античную вазу, стоявшую у двери. Ваза устремилась вниз, сопровождаемая её унылым взглядом, а Кысь, совершенно обезумевший, набросился на плетение и с громким воплем принялся играть с ним, запутывая ещё сильнее.

— Кысь! Я тебя ещё раз прибью, честное слово! Уйди!

Кот, услышав угрозу, выгнулся дугой и свирепо посмотрел на неё своим глазом. Шерсть, точнее то, что от неё осталось, встала дыбом и зашевелилась. На самом деле шевелились личинки, но Кыся это нисколько не смущало. Напротив, он был рад, что скоро они помогут избавиться от остатков ненужной плоти.

Она выхватила из-за кресла мухобойку и со всей силы приложила ей прямо по костлявому заду животного. «Мя-я-я!» — Кысь отпрыгнул, попутно врезавшись в стойку с нитями, и удрал под шкаф.

— Ох ты, сволочь трупецкая!

Она наблюдала, как катушки с нитями, повалившиеся со стойки, начали переплетаться между собой. Нина Иннокентьевна вдруг сплелась с Артёмом Сергеевичем, а Владимир Глебович — с Анной Филипповной. Какой кошмар! Так, а тут что?

Она подняла ту самую катушку. Несчастного Петра Аристарховича, которого предстояло плести заново. Вот так да! Анастасия Павловна собственной персоной. Настоящая гарпия. Характер — хуже некуда. Сколько судеб она пыталась переплести с Анастасией Павловной! И всякий раз другие катушки только иссякали, а этой особы — так и оставалась полной нитей.

Да ещё и вплелась прямиком в родственные связи. Это может быть чем угодно, но она уже подозревала, что пилить Анастасия Павловна Петра Аристарховича будет, как самая настоящая супруга. Бедный, бедный Пётр Аристархович. И ведь не разделишь теперь, придётся нити вместе плести.

— Мало ему забот, так ты ещё и эту добавил, а, Кысь? Раньше хоть бизнес был, а теперь что? Свадьба, кредиты, ипотеки, развод, распил имущества, смерть в долгах? Ну и гад же ты!

Из-под шкафа раздалось довольное «Мяу» больше похожее на звук открытия консервной банки. Она покачала головой. Подняла обе катушки, примерилась к весу. В катушке бедолаги нитей осталось совсем ничего, как бы это плетение не стало последним. Зато у Анастасии Павловны, если прикинуть, плетений впереди великое множество.

Она вздохнула и снова уселась в кресло. Катушки отправились на свои места: справа и слева от неё. Нить Петра Аристарховича сразу легла в руку и тут же завязалась первым узлом. Она придирчиво осмотрела его. Кажется, на своём месте.

Кысь хищно выглядывал из-под шкафа. Единственный глаз метался из стороны в сторону, следя за её руками. Тело прижималось к полу, готовясь к прыжку.

В тот момент, когда в студенческие годы Пётр Аристархович познакомился с Анастасией Павловной и их нити пересеклись, кот метнулся к плетению и с воинственным «Мя-я-я!!!» набросился на нити. Она только и успела, что немного отодвинуть их с траектории его полёта, но всё же разлагающаяся скотина успела зацепить когтями узелок.

***

— Настасья Павловна. Можно просто Настенька. — Настенька! Какое красивое имя! Я, признаюсь, поражён в самое сердце. Вы так прекрасны, Настенька!

Молодая девица и не менее молодой парень стояли на крыше политеха. Он: прыщавый и в очках, с заправленной в брюки рубашкой, замызганной припоем и чёрт знает чем ещё, а она: в коротком платье, обнажающем загорелые сильные ноги волейболистки, которые сейчас так будоражили сознание молодого гения.

— Петя, ну что ты, в самом деле, — хихикнула она, — К чему петь такие дифирамбы? Ты лучше делом покажи, делом!

Она похлопала по карнизу, призывая к действиям. Уже видев подобное ранее, Пётр Аристархович знал, что Настасья Павловна любит, когда парни декламируют стихи, стоя на карнизе спиной к пропасти. Это, как он понял, неистово возбуждало в Настасье Павловне животную страсть.

Ослеплённый собственным желанием, он, не раздумывая, взобрался на карниз, дрожа всем тщедушным телом. Настасья Павловна смеялась, и открывшийся ему вид сверху на её грудь практически лишил бедолагу чувств.

***

— Кысь! Убью!

Она вскочила с кресла и помчалась за котом. Разрезанная прямо по узелку нить падала на пол. Она не заметила, что местами мохнатое чудовище всё же спасло Петра Аристарховича, если можно было так сказать. Его нить была отсечена, и катушка снова оказалась без связей.

А вот нить Анастасии Павловны в этом плетении, похоже, будет иметь ещё много различных узлов, которых ранее не планировалось.

***

На громкие крики сбежался почти весь политех. Подумали, будто началась война и кричит сирена. Сперва смотрели только наверх, в сторону источника столь чудовищного звука, однако потом увидели парня, лежащего на асфальте.

Настасья Павловна только и успела заметить, как из двери, ведущей на крышу, выскочил кот и помчался в их сторону. Она взвизгнула от неожиданности и, видимо, напугала парня. Бедный, бедный Пётр Аристархович. Но теперь хотя бы свободный.

Хоть нити и оставалось всего на одно плетение.

Где-то в море-океяне...

Закрыл глаза — пусто. Открыл — снова пусто. Не снаружи, нет. Снаружи как раз всё было переполнено: бушующее море, хотя, может, это был и океан; резвящиеся в небе чайки, довольно необычных размеров, форм и расцветок. Выдавал их только легко узнаваемый гогот, хотя откуда пришло это узнавание, я не знал. Нет, пусто было внутри, в голове. Ни одной мысли, ни одного воспоминания. Я поднял руки, посмотрел на свои ладони. Кажется, все пальцы на месте. Опустил глаза - с телом тоже порядок. Ноги двигаются, голова вертится. Прислушался к сердцебиению: "Тук-тук, тук-тук". Во всяком случае, всё ещё жив.

Я стоял на берегу, который круто уходил вниз, в бушующие воды. Птицы летали низко - над головой сгущались тучи, явно предвещая надвигающуюся бурю. Однако шуму прибоя не под силу было перебить какофонию звуков, доносящихся сзади. Я развернулся. Бушующие воды? Нет, здесь всё было гораздо интереснее: бушующий бескрайний лес, полный величественных, огромных деревьев. Все они качались под напором ветра, создавая причудливую мелодию скрипов и протяжных стонов.

Оттуда же, со стороны леса, доносился птичий гвалт — чайки им явно проигрывали. Лес начинался в каких-то нескольких десятках шагов от меня, и к нему прямо от того места, где я стоял, вела маленькая тропка. В конце тропы, у ближайшего дерева я заметил фигуру — невысокий старик в мятой рубахе и мешковатых штанах собирал снасти. Ничего такого, только удочка, сети, да ведро, похоже, абсолютно пустое. Я подошёл поближе: — Эй, мил человек! — старик не реагировал. Тогда я встал рядом, прокашлялся, обращая на себя внимание: — Эй, старче! Доброго дня!

Он наконец поднял голову, окинул меня задумчивым взглядом. Я нетерпеливо переминался с ноги на ногу — ну что этот старый хрыч тянет? Хотел было вновь заявить о себе, но старик вдруг повернулся к лесу, вытянул руку и указал мне на тропинку, уходящую куда-то вглубь. Поняв, что больше от него ничего не добиться, я только пожал плечами и не спеша пошёл вперёд.

Стоило зайти в лес, как тут же стало темно. Не совсем, конечно, но на порядок темнее, чем на берегу. Будто день вдруг сменился вечером. Тропинка под ногами различалась легко, но вот что там, между деревьев, понять было сложно. Коричневые стволы и ветви, жёлто-зелёные шапки кустов, высокая, буйная трава совершенно невообразимых расцветок — всё это сливалось в одно большое пятно, будто бы хотело отвести от себя мой взгляд.

Идти пришлось недолго - тропинка вдруг упёрлась в старую, полуразвалившуюся хибару. Она смотрела на меня тёмным дверным проёмом. Вокруг явно не было ничего, что ещё могло бы привлечь моё внимание. Значит, внутрь. Тяжело вздохнув, будто бы впереди последний тёмный проём в моей жизни, я шагнул за порог. Раз моргнул — вдруг стало светлее. Это свет от свечей, расставленных здесь по всем углам, вдруг заплясал на стенах. Странно, что снаружи его не было видно.

Я обернулся. Упёрся взглядом в глухую стену. На всякий случай даже похлопал по ней — а вдруг у меня с головой беда? Но ладонь и правда встретила холодную, твёрдую поверхность. Из глубины помещения послышался звон — то ли стекла, то ли ещё чего. Я медленно прошёл внутрь, перед глазами появился стол, стул. Не раздумывая, сел. Напротив, будто сотканная самой темнотой, появилась фигура. Сначала она была едва различимой, но тут же обрела форму, как будто невидимый скульптор создавал произведение искусства.

И, надо сказать, девушка, появившаяся напротив, действительно была таковой. Тонкие руки, лебединая шея, полные, ярко-красные губы. Верхнюю половину лица скрывала вуаль, так что рассмотреть выражение чарующих глаз было невозможно. Она была одета в белоснежное платье, довольно странно выглядящее в этом грязном, пыльном помещении. Девушка медленно положила на стол три предмета: высушенный бутон розы; яйцо, самое обыкновенное, куриное; и маленькую церковь, явно склеенную из спичек.

Я недоумённо смотрел на них, пока девушка, наконец, не произнесла дивным, высоким голосом:

— Это на три случая. Потратишь — дальше сам.

Я хотел было спросить, какие такие три случая, но не успел и рта раскрыть: девушка вдруг исчезла, как исчез и стол, и стул. Всё растворилось в темноте, а в следующую секунду я вновь стоял перед покосившейся, полуразваленной хибарой. В руках у меня были три хрупких предмета. Ни сумки, ни чего-то ещё, куда их можно было положить. И что теперь прикажете с ними делать?

***

Снова оказавшись в лесу, с тремя предметами, предназначение которых было мне не ясно, я понял, что не успел даже узнать, куда мне идти дальше. Деревья как будто стали плотнее — смыкались кольцом при каждом моём движении. Но под ногами всё ещё была тропинка, которая привела меня к этой хибаре. Лес следил за каждым моим шагом, и, каждый раз, когда я смотрел себе под ноги, менялся. Краем глаза я замечал едва уловимые движения, и сперва мне казалось, будто бы это просто ветки качаются на ветру, но нет — то ли деревья и правда двигались, то ли я сошёл с ума.

Тропинка вдруг запетляла — такого с ней раньше не было. Я ускорил шаг и тут же пожалел об этом. Из-под земли с глухим треском вдруг выскочил массивный корень, о который я споткнулся и рухнул вниз. Предметы, которые я всё это время бережно нёс в руках, разлетелись в разные стороны. Я ожидал, что корень продолжит двигаться, или с тропинкой, а может, и с самим лесом произойдут ещё какие-нибудь метаморфозы, но ничего не дождался.

Потянулся за бутоном и случайно так сильно сдавил его пальцами, что листья осыпались. Скорее всего, я успел повредить его ещё в пути, постоянно держа в своих грубых и слегка потных ладонях, а падение на землю стало последней каплей. Не знаю почему, но меня вдруг охватила такая тоска: я попытался собрать иссохшие лепестки, но каждое моё прикосновение делало только хуже — вскоре ветер унёс последние их остатки. Сердце заныло.

Я поднял глаза: тропинка уходила дальше, но впереди вдруг замаячил свет. Кажется, она вывела меня обратно, к берегу. Подобрав яйцо и маленькую спичечную церквушку (они, кстати, были в полном порядке), я поспешил покинуть это угнетающее место. Лес, казалось, уже сделал всё, что хотел, так что не стал более задерживать меня.

Солнце, пробивающееся между деревьев, почти ослепляло. Я уже не видел, куда иду, но понял одно: я не возвращался на берег. Не было слышно шума прибоя, не гоготали чайки. Перед самым выходом пришлось зажмуриться — солнце, похоже, решило выжечь мои глаза. Я сделал ещё пару шагов и почувствовал, как по коже разливается тепло. Осторожно открыл глаза.

Передо мной простиралось огромное поле, полное пшеничных колосьев, растущих стройными рядами. Вокруг не было ни души, но это поле явно кто-то возделывал, а учитывая его масштабы — этот кто-то был не один. Окончательно привыкнув к солнечному свету, я всмотрелся вдаль, и увидел тоненькую струйку дыма, поднимающуюся в небо.

Яйцо и церквушка в руках всё ещё мешали мне, так что я решился избавиться от самого хрупкого предмета. Аккуратно разбил яйцо и выпил. Я не был голоден, но почему то, абсолютно рефлекторно понимал, что для поддержания жизни телу необходимо питаться. Спичечная церковь всё ещё мешала, и я нарвал длинных пшеничных листочков, закрутил их кольцами, соединив друг с другом, и получил что-то вроде бус. Церквушка была маленькой и лёгкой, так что в итоге у меня получился медальон — она теперь лежала у меня на груди.

До источника дыма я добрался к закату — солнце уже склонилось к горизонту, окрашивая всё вокруг в огненные цвета. На небольшом возвышении, прямо среди поля, стояла маленькая домушка, а рядом — уличная печь. Вокруг печи были разбросаны ветки, а внутри их было ещё больше — кто-то постоянно подбрасывал топливо в огонь. Я огляделся, но сперва никого не заметил, пока передо мной не оказалась маленькая фигурка.

Первое, что я увидел — спину мальчугана, одетого в какие-то обноски. Но, когда он повернулся, я вдруг скривился от отвращения: лицо у него было совершенно старческое, морщинистое. Бородавки, большие и жирные, торчали тут и там. Из носа выглядывали длинные, седые волосы. Но хуже всего были зубы: несколько огромных пеньков торчали из-под нижней губы, из-за чего губа была сильно оттопырена. Зубы были абсолютно гнилыми, почерневшими.

Кем бы ни был этот… человек, он улыбнулся:

— А, дошёл наконец, — голос его был скрипучим, как у деревьев, что покачивались на ветру.

Скрипучим и шепелявым. Он осмотрел меня, увидел на шее церквушку, хмыкнул:

— Ну, дурак конечно, но всяко шансы есть.

— Я дико извиняюсь... Но кто вы? А лучше — где мы?

Страшила (так я прозвал его у себя в голове) закатил глаза и тяжело вздохнул. Он поднял несколько веточек с земли и подкинул их в огонь:

— Где-то в море-океяне, да на острове... — тут он хихикнул, как-то недобро посмотрел на меня. — Рано тебе пока. Будешь много знать... Ну, хотя ты вряд ли уже состаришься.

Страшила кривлялся, корчил страшные рожи, постоянно хихикал, подошёл поближе и ущипнул меня за ногу. Я попытался отмахнуться от него, как от назойливого комара, как вдруг он пропал. Через секунду — раз! И очутился возле печки. В зубах держал соломинку, медленно пожёвывал её и задумчиво смотрел на заходящее солнце.

— Ты, ежели будешь делать, что говорят — попадёшь, куда надо. А ежели не будешь — кукуй тут сколько пожелаешь.

— И что говорят? — перспектива куковать рядом с этим мерзким коротышкой меня не прельщала.

Я понятия не имел, куда мне идти, что делать. Раз нормальных ответов на свои вопросы я не получу — пусть хоть скажет, чего хочет.

— Здесь, — он махнул рукой на печку, — очищение твоё. Дальше только разумом и душой чистых пустят. В твоём случае, правда, и тело очищать придётся.

— Это как? — я смутно представлял себе, что он хочет, но всё же решил уточнить. Перспектива оказаться в огне мало привлекала меня.

— А вот так!

Страшила сунул руку в огонь. Посмотрел на меня. Немного подержал, пока кожа не начала плавиться, источая мерзкий запах палёного мяса. Затем выдернул руку, и, увидев отвращение на моём лице, рассмеялся.

— Да ты не боись! Делов-то, раз! И чист, аки младенец.

Меня затрясло. Я буквально почувствовал, как будут плавиться мои пальцы, какую боль я почувствую, если засуну руку в это пламя.

— А по-другому никак? — голос почти сорвался в писк.

— А как? Ты, дурак, сердце своё по ветру пустил. Душу выпил. А вера твоя, — он тыкнул пальцем мне в грудь, где висела спичечная церквушка, — мне и даром не нужна.

В голове прозвучал голос девушки в белом: "Это на три случая. Потратишь — дальше сам". Кажется, уже потратил. Два из трёх... Страшила молчал, но с ухмылкой наблюдал за мной. Я было развернулся, собирался броситься прочь, но услышал, как он тихо напевает за спиной:

— Куево, Куево, Куево-Кукуево... Ты судьбинушку подкуй или вечно тут кукуй!

Я остановился. Зажмурился. Ещё раз взвесил все за и против. Против перевешивало, тянуло к земле, заставляло бежать без оглядки, но что я мог здесь делать? Куда я мог пойти? Вдох — выдох. Не знаю, что это за место и почему всё это происходит со мной, но придётся, видимо, идти до конца.

Я бегом пустился к печке, чтобы не было соблазна передумать, закатал рукав, и, заорав что есть мочи, сунул руку в огонь. Ждал чего угодно - боли, жжения, раздувающихся волдырей, тошнотворного запаха, но ничего из этого не последовало. Только странный зуд, который шёл от кончиков пальцев до локтя. Требовательный, настойчивый, но терпимый. Я ещё немного подержал руку в огне, пока Страшила не сказал:

— Ну всё, всё, хватит. Чистый уже, опрятный. Можно и дальше идти.

Я выдохнул. И всё? Об огне теперь напоминал только непрекращающийся зуд. Казалось, он распространился по всему телу, заставляя меня постоянно вздрагивать. Я начал было чесать запястье, которое зудело больше всего, но Страшила больно ударил меня по руке.

— Сюда слушай, башка дурная. Положено тебе три совета дать. И правило есть: два из них — чушь собачья, а третий — самый правильный. Не спрашивай, не я придумал. Следовать им или нет — твоё дело.

Я слушал его, но вполуха. Зуд то усиливался, то ослабевал, но постоянно напоминал о себе. И очень сильно раздражал, но я всё же сфокусировался на Страшиле, когда он начал советовать:

— Эту штуку, — он снова указал на церквушку, — выбрось. Нет тут дела никому до твоих верований. Как к следующему придёшь — не делай того, что скажут. А когда увидишь снова ту, кто тебе части тебя отдал — беги, не оглядываясь. Всё понял?

Я слабо кивнул. Церквушку выбросить, что скажут — не делать, от девушки в белом — бежать. И какой из них верный, а какие нет?

Церквушку решил оставить. Уж этот совет показался мне самым глупым из всех, так что расставаться с чем-то, что по мнению Страшилы ещё и олицетворяет мою веру, смысла было мало. А два других совета проверять пока было рано. Солнце уже зашло, так что мы стояли и смотрели на огонь, а вокруг сгущалась тьма. Поля уже практически не было видно, а лес на горизонте и вовсе исчез. Зуд поднялся к шее, перешёл на грудь, а затем сконцентрировался в области сердца. Теперь я чувствовал его с каждым стуком, но мог только терпеть. Страшила ушёл к себе в домушку, больше не обращая на меня никакого внимания. А я так и остался дожидаться рассвета, подкидывая ветки в печь, чтобы не остаться без света и тепла.

***

На рассвете, когда солнце вновь начало пробиваться сквозь веки, и мне пришлось нехотя разлепить их, я всё так же сидел у печи. Огонь давно потух: не знаю, как давно я уснул, благо ночь была тёплой и никакая живность не решила полакомиться мной. Только зуд постоянно напоминал о себе, но я старался не замечать его. Позади, кряхтя и ругаясь, из своего домика вылез Страшила. Его эти рассветы, похоже, тоже не слишком радовали. Он глянул на меня, недовольно пробурчал что-то под нос, а затем подошёл к печи и одним движением зажёг в ней огонь. Я даже не успел заметить, как он это сделал, учитывая, что внутри остался лишь пепел.

— Ты идти-то собираешься? — он бродил вокруг меня, будто примеряясь, куда лучше пнуть, чтобы я как можно быстрее покинул его жилище.

Оглянувшись, я понял, что не представляю, куда идти. На горизонте виднелся лес, из которого я пришёл раньше. Он уходил и влево, и вправо, образуя полукруг, ограничивающий буйные поля. А позади, примерно на таком же расстоянии, возвышались горные пики.

— А куда идти?

Страшила немного помолчал, задумчиво глядя на меня. По выражению лица не было понятно, действительно ли он обдумывает мой вопрос или просто делает вид.

— За лесами, за полями, да за горными хребтами... Через горы иди, — он махнул рукой в их сторону. — Что дальше — я не знаю. Не многие даже сюда доходят.

После этих слов он начал делать вид, что меня не существует, так что я понял, что, похоже, гостеприимству маленького странного человечка пришёл конец. Поправив церквушку, всё ещё болтающуюся на груди, я отправился прочь от печи и её хозяина.

— Эй, Страшила! — крикнул я напоследок. — Спасибо!

— Это не моё имя, — старичок с телом мальчишки скривился, злобно посмотрел на меня.

— А есть разница? Своего я вот, вообще не помню.

Он ухмыльнулся, но ничего не ответил, и я продолжил путь.

***

Добраться до подножия гор, надо сказать, было довольно сложно. Ухоженные поля с протоптанными дорожками в какой-то момент сменились буйной растительностью. Пришлось идти, не разбирая, что под ногами. Я постоянно слышал шипение змей, но не мог разглядеть ни одной в этой пышной траве, и, к счастью, ни на одну из них не наступил. Примерно в тысяче шагов от подножия гор, когда они возвышались надо мной, грозясь пробить острыми верхушками небо, поля закончились. Я выбрался на участок высохшей земли, рухнув на неё без сил.

Солнце, тем временем, уже пошло на боковую. Получается, путь до горных хребтов занял у меня почти целый день. Ещё немного отдышавшись, я поспешил оказаться как можно ближе к каменным великанам. Подгоняло не только время - чем темнее становилось, тем отчётливее впереди, прямо посреди скалистой породы, виднелась маленькая точка света. Может быть, костёр, а может - ещё что-то. И действительно, когда я оказался совсем рядом, показался вход в пещеру, но источником света был не костёр и не факел. Светились огромные, выше меня ростом грибы. Снаружи, у самого входа в пещеру их было немного, а вот внутри - настоящий океан света.

Я углублялся в пещеру, не видя иного пути. На самом же деле, светящиеся грибы настолько заворожили меня, что я и не заметил, как вышел к открытому пространству. Впереди простиралось озеро, не очень большое, но дальнейший путь явно пролегал через него - на той стороне пещеры виднелся ещё один проход, в котором тоже росли грибы, уходя куда-то дальше. Осмотревшись, я понял, что достиг очередного испытания - предстояло пересечь озеро вплавь. И только начал сбрасывать с себя тяжёлую одежду, как сзади услышал голос:

— Ох, и кого же занесло в мою обитель?

Обернувшись, я увидел фигуру, завёрнутую в ткани. Их было так много, что едва можно было понять, кто под ними, если бы не голос. Тихий, спокойный, но мелодичный, явно женский. Рука, появившаяся из-под вороха тряпок, не оставила никаких сомнений: ухоженная, с аккуратными пластинками ногтей, с тонкими, длинными пальцами, украшенными золотыми кольцами. Смутившись от того, что оказался перед ней без рубахи, я принялся быстро натягивать её обратно.

— Не спеши, — в голосе послышалась лёгкая усмешка, — Дай погляжу.

Она медленно подошла, коснулась рукой моей груди. Рука её оказалась холодной, даже ледяной, и я тут же вздрогнул. Правда, через секунду мне стало гораздо лучше - нестерпимый зуд в сердце, который я испытывал всю ночь и весь день, вдруг исчез. Она отошла, и я заметил, что в открытой ладони она держит маленькую церквушку. Когда она успела её снять?

— Это моё, — нерешительно начал я. — Отдайте.

Она рассмеялась:

— А как же ты собрался дальше идти, без платы? Кроме веры твоей, ничего у тебя и не осталось. Отдавай её — и ступай себе.

«Как к следующему придёшь, не делай того, что скажут», — прозвучали в голове слова Страшилы. Имел ли он в виду эту женщину? Она ли следующая? Я вдруг понял, что она лукавит:

— Как же, без платы? Я ведь только что заплатил.

Она замолчала, явно ожидая пояснений.

— Что на сердце было, ты у меня только что забрала. Вот моя плата.

Она медленно приблизилась, оказавшись вплотную ко мне. Сквозь ткань я едва мог различить очертания её лица, тонкую полоску губ, широко раскрытые глаза. Снова коснулась моей груди.

— Уверен? Если выберешь этот путь, придётся тебе узнать, что отдаёшь.

Сделка, в любом случае, не казалась выгодной. Церквушка стала какой-то родной, но и о ней я ничего не знал. Однако она, хотя бы, была со мной немного дольше, чем этот отвратительный зуд.

— Уверен. Забирай и скажи, куда идти дальше.

Она медленно скинула с головы тряпки — молодое, довольно миловидное лицо с заострёнными чертами. Глаза, такие яркие, голубовато-зелёные, смотрели серьёзно, будто хотели проникнуть в душу. Кожа её была бледна, даже синевата, вызывая неприятные ассоциации с утопленницей. Она вернула талисман обратно на мою шею, и её губы оказались совсем рядом с моими. Она прошептала:

— Что жгло тебя при жизни — забираю. Но с чем расстался — покажу.

Ледяного поцелуя я уже не почувствовал.

Меня вдруг завертело, закрутило, словно я оказался в быстро вращающемся барабане. Все краски смешались, превратившись в какое-то месиво, я ощутил, что моё тело становится практически невесомым, потерял опору под ногами. Затем раз - и всё закончилось.

Я оказался в небольшой комнате, прямо в мягком, удобном кресле. Передо мной был массивный стол, на котором были разбросаны бумаги. В дверь напротив постучались.

— Да-да, входите! — голос был моим, хотя я ничего не говорил.

В комнату вошла дама среднего возраста, в довольно странной одежде: на ней было длинное платье чёрного цвета, а на плечах лежала шкура неизвестного мне животного с огромными зубами. Эти зубы доставали чуть ли не до её бёдер и вполне могли сойти за холодное оружие.

— Прошу, помогите! Мой сын... одна я не справлюсь! Почему вы игнорируете мои сообщения!?

— Успокойтесь, дорогая... — имени я не расслышал, — всё с вашим сыном будет хорошо. Вы ведь знаете этих подростков. Решил сбежать вам назло, наверняка сейчас у кого-нибудь из друзей.

Она ещё что-то сказала, начала плакать. Но комната, как и всё остальное, начала таять. Затем я оказался в другом месте. Какая-то тёмная подворотня, в которой сложно было ориентироваться. Передо мной возникла фигура. Я не волновался, да вообще, честно говоря, ничего не испытывал. Фигура протянула что-то, завёрнутое в бумагу.

— Очень рад, что мы друг друга поняли. Это ваш гонорар.

Я взял свёрток, открыл его. Внутри находились пачки более мелких бумаг, перевязанные ленточками. Пожал протянутую мне руку, и всё снова начало таять.

Вновь появилась пещера. Я стоял у кромки озера, всё ещё держа в руках рубаху. По щеке стекала слеза, хотя я и не понимал, что увидел. Какое-то смутное чувство, что всё это было когда-то, в какой-то другой жизни. Но я не мог вспомнить, откуда. Холодные губы коснулись моего уха — я уже и забыл, что таинственная незнакомка здесь.

— Ты не помнишь, что сделал. Но жгло оно тебя, потому как ты предал самого себя. А мальчик, между прочим, умер. Из-за тебя.

Я оттолкнул её. Вдруг почувствовал гнев: что эта женщина сделала со мной!? Но в следующую секунду накатила боль. В голове что-то треснуло, сердце сжалось. Сквозь боль я ощущал какие-то обрывки воспоминаний, но не мог собрать их в единую картину, однако знал одно — я действительно предатель. Я поступился своими принципами, сделал что-то плохое, превратился лишь в свою собственную, жалкую тень. Мне стало так невыносимо грустно, что я упал на колени и заплакал. Женщина тут же подошла ко мне, положила свои холодные руки мне на плечи.

— Твой грех теперь мой. В уплату. Смой его.

И она толкнула меня в озеро. Я не мог сопротивляться, не мог двигаться. Не мог даже понять, что падал на дно, и свет от грибов становился всё тускнее и тускнее, а вода такой холодной, что конечности тут же сводило. Ощущал только, как из меня вымывалось чувство вины, как становилось легче. Закрыл глаза и погрузился во тьму.

***

Очнулся я на берегу маленькой речушки, прямо у ворот чьего-то жилища. Длинный деревянный забор не позволял пойти в обход: либо стучись в ворота, либо плыви себе обратно по течению. Я огляделся. Горы, через которые лежал мой путь, едва виднелись на горизонте. Каким образом меня сюда занесло? В голове стоял туман. Хоть я и не был в сознании последние часы, а может и дни, но чувствовал ужасную усталость. Веки были тяжёлыми, я буквально клевал носом и боялся вновь отключиться. А ещё было холодно. На мне остались только штаны да ботинки. На груди болталась уцелевшая церквушка.

На душе было паршиво. Хоть я и помнил, как озёрная вода действительно смывает с меня тяжкий грех, освобождает от ответственности, да только вот память она не смыла. То, что показала озёрная дева, навсегда отпечаталось где-то на подкорке и отзывалось болью, стоило начать думать об этом. Сделав пару шагов к воротам, я чуть было не упал на мокрую глину, так что пришлось взять себя в руки и постараться проникнуть внутрь, прежде чем я окончательно потерял бы сознание.

Подобравшись к воротам, я увидел большое железное кольцо, предназначенное для оповещения хозяев о моём присутствии. Кольцо было тяжёлым, массивным, так что ударить им о железную пластину получилось с трудом. Но и этого хватило. Ворота медленно разъехались в стороны, приглашая меня войти.

Я охнул: глазам открылся дивный ухоженный сад. Аккуратные ряды грядок проходили вдоль всего участка, выстраивая перед глазами всю палитру цветов. Сперва мне показалось, что сад, хоть и невероятно красив, всё же довольно обычен. Но, зайдя чуть глубже, я заметил, что здесь повсюду были разные странные предметы: на некоторых грядках лежали разнообразные шляпы, сапоги, варежки. Где-то цветы покрывала кастрюля, а где-то дуршлаг. Всё это было необычно, но усталость настолько одолевала, что я не решился разглядывать грядки дальше.

Ещё только войдя внутрь, я заприметил маленькую коморку в конце участка, дверь в которую была открыта. Добравшись до неё и с трудом протиснувшись внутрь, будто коморка была построена для кого-то очень маленького, я нашёл там то, что искал: брошенный в углу матрац. Уж не знаю, почему я был так уверен, что сразу же увижу его, но идея буквально пронзила уставший мозг и оказалась верной. Интуиция, не иначе. Однако думать уже было невозможно. Я упал на мягкую ткань, закрыл глаза и сразу же уснул.

Разбудил меня чей-то хохот. Я вскочил, пытаясь найти источник шума, и сразу же почувствовал, как ступни замерзают. Опустил голову вниз - ботинки исчезли. Вновь раздался хохот, только уже дальше, со стороны сада. Выскочив из каморки, первым делом я принялся разыскивать пропажу. Вот они! Сапоги были воткнуты в грядку подошвой вверх. Кому пришло в голову так глупо шутить? Я подошёл поближе и хотел было выдернуть свою одежду из земли, когда чей-то голос остановил меня:

— Я бы не стал. Ой не стал бы! — хозяин голоса снова захохотал.

Замерев с протянутой рукой, я огляделся. Шутник показался практически сразу, не выдержал, по всей видимости, моего угрюмого выражения лица. Из-за кадушки, держась за живот и похрюкивая от смеха, вывалился маленький мужичок. Именно что мужичок: одет был прилично, гладко выбрит, причёсан, но ростом едва доставал до моего колена. Может быть, его совета и стоило бы послушаться, да только вот замёрзшие ступни требовали вернуть их в тёплые кожаные сапоги, так что я схватил их и потянул на себя. В следующую секунду так и застыл с сапогами в руках. Меня замутило. Мужичок продолжал хохотать, только усиливая мой испуг.

С грядки на меня смотрели лица. Обувь закрывала их, но теперь ничто не мешало разглядеть закопанные в землю физиономии. Они застыли в жутких гримасах: рот широко открыт в безмолвном крике, глаза распахнуты. Из них, не прекращаясь, текли слёзы. Я выронил ботинки, огляделся вокруг — на грядках было множество разнообразных предметов.

— Во даёт! — мужичок продолжал веселиться.

Я подошёл к ближайшей грядке и поднял кастрюлю, которая лежала на ней. Ещё лицо. Начал сбрасывать все предметы, которые казались лишними и попадались мне на пути. Лицо, лицо, лицо. Волосы на затылке поползли вверх. Сердце забилось чаще. Холод теперь проникал в самое нутро.

— Что это?! — голос дрожал.

Коротышка вдруг оказался рядом, посмотрел на одно из лиц, утёр слезу, скатывающуюся из уголка его глаза, и накрыл шляпой, которую я сорвал.

— Это те, кто дальше не смог пройти, — он снова хихикнул. — Грезят о том, что могли бы, да не смогут уже никогда.

Я в ужасе отшатнулся. Подумал было, что он сейчас нападёт, но вместо этого он просто щёлкнул пальцами. Оказался вдруг на одной из грядок, подальше от меня. В руках вертел маленькую церквушку. Я машинально коснулся груди. Пропала.

— Эй! Это моё!

— А зачем оно тебе? Верою верую, да веры не ведаю?

Он вдруг стиснул церквушку в руках. Хрупкая поделка затрещала и осыпалась кучкой спичек. Сердце кольнуло, будто от меня оторвали последнюю часть.

— Да ты чего побледнел весь? — мужичок оказался рядом. — Отсюда другой дороги нет. Только по-настоящему поверить. А это всё пустое.

Он принялся расхаживать вокруг меня, будто примеряясь. Бубнил что-то себе под нос о глубине ямы, да о том, что слишком полноват я, и что придётся кого-нибудь подвинуть.

— Отпусти, я обратной дорогой пойду.

Мужичок остановился, пробуравил меня взглядом:

— Э, нет. Обратно некуда. Из моих садов одна дорога, да и та от тебя зависит.

— Ты ведь забрал уже мою веру, разве это не плата? — отчаянно крикнул я.

— Да разве ж это вера? Так, одно слово. Только напоминание о ней. Да и ничего мне от тебя не надо вовсе. Если поверишь по-настоящему, ступай себе дальше. А не поверишь...

Он деловито присмотрелся к ближайшей грядке, где ещё было свободное место.

— Да во что я должен поверить?!

Коротышка вздохнул, закатил глаза. Видно, не первый раз ему задавали этот вопрос.

— В себя, дурак ты эдакий! В себя!

Он снова щёлкнул пальцами. Меня вдруг подняло в воздух, чему я совершенно не мог сопротивляться. Барахтался, пытался ухватиться за что-нибудь, но всё равно остался без опоры под ногами. Подлетел к грядке. Земля вдруг разверзлась, создавая для меня подходящего размера яму. Мужичок хохотал, а я в ужасе опускался вниз. Когда я коснулся дна ямы, земля начала двигаться, уплотняться вокруг меня. Я был полностью обездвижен. Через минуту на поверхности осталась одна лишь голова.

В панике я не знал, что делать. Сердце грохотало, слёзы брызнули из глаз. Я пытался двигать руками и ногами, но земля настолько плотно сковала их, что все мои попытки казались безнадёжными. Тогда я зажмурился. Поверить в себя. Что бы это значило? Я был совершенно пуст: ни памяти, ни убеждений, ни веры. Он был прав. Разве я верил во что-то? Нет. До сих пор предмет, оставленный мне загадочной девушкой в белом, был лишь символом. Если бы Страшила не сказал мне о вере - я бы никогда о ней и не подумал.

Я понял, что всё это время неправильно воспринимал саму суть. Может, поэтому Страшила хотел, чтобы я избавился от церквушки? Чтобы поверить в себя. Потому что в этом месте всё было иначе. И я поверил. Поверил, что могу очутиться где угодно, подальше отсюда, от сырой и холодной земли. И почувствовал тепло.

Медленно открыв глаза, я увидел, что стою на песчаном берегу. Солнце уже нагрело песок так, что мои ступни сразу же очутились в горячем песчаном коконе. Сразу стало так легко, так свободно. Теперь я знал, что могу буквально всё. Что могу верить. Я сел, и из кармана штанов вдруг выпал маленький медный ключик. К нему была привязана записка: "Тому, кто верит, откроет любую дверь. Садовник". Я улыбнулся.

***

Пока я лежал на горячем песке и отогревал свои замёрзшие конечности, я и не заметил, что в животе вдруг появился настоящий лягушачий хор. Стоило обратить на это внимание, и я вдруг понял, что уже очень давно ничего не ел. Это было странно, ведь всё время, пока я шатался по этим землям, то совершенно не чувствовал голода. Однако теперь он обрушился на меня, вытесняя любые другие мысли.

Я встал, натянул на ноги сапоги, в которые вцепился в саду, и так и не отпустил, несмотря на пережитый ужас. Теперь только оголённый торс чувствовал прохладный ветерок. Пока что это было терпимо, но я понимал, что как только солнце начнёт садиться, то околею.

Озерцо, на берегу которого я оказался, продолжалось речушкою, уходящей куда-то вдаль меж деревьев. Я решил двигаться вдоль неё в надежде, что найду хоть что-нибудь съестное или хотя бы место, в котором можно будет переждать ночь. Не знаю, сколько прошло времени, ведь солнце вроде бы не садилось, но я почувствовал, что температура начала падать. И действительно, моим ощущениям было подтверждение: листья на деревьях сперва становились всё желтее, а чем дальше я шёл, тем больше мне попадалось вовсе голых, осыпавшихся древесных исполинов. Как будто вместе с пройденными шагами прошла и тёплая пора.

Я хотел было развернуться да отправиться обратно, когда заметил далеко впереди движение. Выглядело так, будто это какой-то морок или игра света. Сложно сказать. Но одно я знал наверняка: впереди едва различимо передвигалась серая масса чего-то, что на таком расстоянии невозможно было разобрать. Взвесив все за и против, я пошёл прямиком туда. На самом деле просто голод в виде огромного "за" полностью завладел моим разумом, оставив даже холод где-то в глубине.

Чем ближе я подходил, тем очевиднее становилось, что это никакая не масса. Издалека я видел спины. Спины сотен, нет, тысяч людей, которые двигались в одном направлении вдоль реки. Когда я нагнал их, на горизонте замаячила какая-то огромная конструкция и можно было увидеть, что поток людей стекается именно к ней. Абсолютно разномастных, совершенно разных возрастов, рас и как будто бы даже разных времён. Так сильно разнился их внешний вид. Речушка тоже шла туда, но проходила мимо конструкции и впадала в ещё более огромную реку, масштабы которой даже так, издалека, потрясали воображение.

— Эй! Здравствуйте! Эй! — я принялся тормошить тех, кого успел нагнать.

Но никто, абсолютно никто не реагировал. На лицах застыло какое-то безмятежное, слегка придурковатое выражение. Все эти люди были одеты, и в какой-то момент я даже подумал о том, чтобы сорвать с кого-нибудь куртку, раз уж они ни на что не обращают внимания. Но всё же взял себя в руки. Сейчас украду, а потом что, кого-то из них съем? Нет, так не пойдёт.

Через какое-то время мы подобрались к большой реке и конструкции, что стояла у неё на берегу. Это было огромное здание, предназначение которого не было ясно с первого взгляда. Все люди стекались к зданию, проходили внутрь через огромные ворота и скрывались в его недрах. Народу было так много, что они выстраивались в длинные шеренги, но не толпились, не мешали друг другу, а действовали как единое целое.

Даже немного согревшись в этой толпе, я, наконец, попал внутрь. Это был величественный зал, полностью заставленный длинными широкими скамьями. Люди заходили, искали свободное место и занимали его. В это же время другие, те, кто уже сидел здесь, вставали и отправлялись в соседний зал, над входом в который висела табличка: "Зал Страданий". С другой стороны тоже находилось просторное помещение, куда шли люди, выходящие из зала страданий. Оно называлось: "Зал Отпущений".

У всего здесь была какая-то система, но я не мог понять, что должен делать. Сесть на скамейку и ждать своей очереди? А наступит ли она? Я нерешительно застыл на входе, и поток людей начал обходить меня с двух сторон. Желудок гневно заурчал, как будто говорил: "Здесь мы явно пожрать не найдём. Куда ты нас привёл?".

В этот момент сзади кто-то хохотнул, и я почувствовал, как на моё плечо легла тяжёлая рука.

— Ха! Да твой желудок громче грома!

Я обернулся. Передо мной стоял здоровяк на две головы выше, да на четыре шире. Он был в довольно странном облачении: тело покрывали железные пластины, на голове находился рогатый шлем, а на поясе висела железная палка. Лицо практически полностью было покрыто густой растительностью, так что различить черты лица было довольно трудно. Только глаза, которые довольно добродушно разглядывали меня, внушали доверие.

— Ты извиняй, добрый молодец, еды у нас тут нема! Однако, если до следующей переправы успеешь, там тебя ждёт...— не договорив, он смутился и опустил голову.

— Что ждёт?

— Пустое это! Сам увидишь. Некуда торопиться! — он хлопнул меня по плечу, от чего рука сразу же онемела.

Здоровяк явно не рассчитывал свою силу.

— А вы? Вы кто?

— Да разве ж это важно? Забудь. Тут имён нет ни у кого, до тех пор, пока не вспомнишь, — он кивнул в сторону зала страданий. — Давай покажу тебе, что к чему!

Он подтолкнул меня вперед, подвёл к первому залу, куда по одному входили сидящие в очереди люди.

— Вот тут, смотри, глоточек сделаешь, сразу всё плохое вспомнишь. Всё, что было у тебя там, в прошлой жизни.

Внутри стоял огромный чан с бурлящей водой. Люди подходили к нему, а стоящая рядом женщина в жёлтой накидке опускала в чан кружку, наполняла её и передавала подошедшему. После чего человек выпивал и сразу же присаживался на одну из скамей, которые тоже были расставлены по всему залу. На скамейках царило уныние: кто-то рыдал, кто-то раскачивался из стороны в сторону, кто-то просто опустил голову на колени и беззвучно трясся.

— Но какой смысл? Для чего всё это?

— Пойдём, покажу, — он подвёл меня ко входу в зал отпущений.

Там на пьедестале сидел грузный человек в чёрном балахоне. Рядом с ним находился ещё один чан с тёмной густой жидкостью. Он черпал её и передавал тем, кто подходил. Люди выпивали, и лица их сразу же озарялись улыбками. Здесь уже никто не задерживался, шли сразу к выходу.

— Вот тут, значит, отпущение получаешь, — великан, довольный собой, снова похлопал меня по плечу, а потом указал на выход, — и вон туда, на паром. А там уж, на той стороне, не скажу что. Сам не знаю.

Я всё ещё не мог понять предназначения данного здания, по этому спросил:

— И всё же, в чём смысл?

— Ох, ну любите вы, умники, вопросы задавать. Нет бы просто, как все остальные, смириться да плыть по течению, — он явно был недоволен, но в глазах читалась только лёгкая усмешка. — Просто прими как данное: чтобы дальше пройти, надо вспомнить всё самое плохое. Затем забыть, получить отпущение, так сказать. И всё. Потом туда, на покой.

Услышанное всё никак не укладывалось в голове.

— Я всё равно не понимаю, в чём здесь смысл. Сперва я всё забыл. Страшила сказал, что только чистые душой да разумом пройдут дальше. Теперь меня заставляют вспомнить. Чтобы потом снова забыть. Это что за развлечение такое?

— Страшила?

— Не важно, мужичок такой, на полях возле печки живёт.

Лицо великана озарилось улыбкой.

— Знаю такого, знаю! — тут он присел на лавочку и похлопал по ней рядом, приглашая сесть и меня. — Так если ты с ним встречался, должен понимать. Такие правила. Просто так устроено, и деваться некуда. А это, — он указал на мой урчащий живот, — будет только хуже, пока не закончишь свой путь.

Хоть я и не получил ответов на свои вопросы, этого объяснения было вполне достаточно. Последнее время я только и делал, что выполнял какие-то непонятные просьбы, шёл неизвестно куда, просто потому, что так устроено. Почему бы и в этот раз не послушать совета? Поблагодарив своего экскурсовода, я поднялся и отправился в зал страданий. Очередь как-то сразу рассосалась, пропуская меня внутрь. И стоило мне подойти поближе к чану, как женщина тут же молча набрала в чашку напиток и протянула его мне. Выдохнув, я сделал большой глоток. Ничего не происходило. Тогда я просто последовал примеру других и сел на свободную лавку. А затем закрыл глаза.

Меня звали Костей, но почти для всех я был Константином Игнатьевичем. Чиновником. Подписывал бумажки, выдавал разрешения, распределял бюджет на нужды города. Связался с местной преступной группировкой, получал взятки, отмывал деньги, помогал их бизнесу, молчал о преступлениях, покрывал их. А они покрывали меня, имели связи в полиции. Тот пропавший мальчик, с матерью которого я был в хороших отношениях, лишь верхушка айсберга. Я имел неосторожность попасться ему на глаза, когда проворачивал одно пренеприятнейшее дельце. В итоге, несмотря на близкое знакомство с его матерью, от мальчика пришлось избавиться. Я получил деньги за строительство опасного объекта, а мальчишку закатали в бетон.

Но не это было самым страшным. Как-то раз я напился и мчался по дороге к себе домой. Отмечали крупную сделку. После таких можно всю жизнь не работать, а только собирать сливки. Выехал на просёлочную дорогу, на которой не было никакого света, включил дальние огни и ослепил встречного водителя. Затем и сам закрутился, испугавшись. Вышло так, что встречная машина вылетела с дороги и с размаху влетела в дерево. Едва держась на ногах, я подбежал и увидел внутри девушку. Красивую, молодую. В белом платье. Её голова была разбита, лицо заливало кровью. Она, наверное, услышала меня, начала тянуть руки в мою сторону. Едва слышно просила о помощи. Я, конечно же, трусливо бросил её. Позвонил своим дружкам, попросил от неё избавиться. И с тех пор она каждую ночь приходила ко мне во снах. Терзала меня, мучила. А перед тем, как я открыл глаза на том берегу, я помнил только петлю, затягивающуюся на моей шее.

Не знаю, сколько времени я провёл среди тех, кто, как и я, страдали в этом зале. Мы лили слёзы, рвали на себе волосы, кусали ногти, кричали. Ползали по полу в надежде, что ужасающие поступки, которые мы когда-то совершили, вдруг перестанут разрывать душу на части. Иногда, когда волна боли отступала, я видел в дверях великана, задумчиво разглядывающего меня. А затем вновь погружался в свою память, раз за разом переживая прошлое.

Часы, дни, а может, годы спустя, я всё-таки пришёл в себя. Память уже не давила так сильно, но я был полностью разбит. Абсолютно повержен, размазан. Примирён с фактом, что я настоящее чудовище. И в этот момент, наконец, вспомнил, что следующим этапом моего пути является зал отпущения. Мысль о том, что я снова могу всё забыть, слегка воодушевила, но тут же вернула к реальности. А есть ли смысл? Не должен ли я хоть чему-то научиться?

Вернувшись, я зашёл в зал отпущений. Подошёл поближе к пьедесталу. Человек в балахоне тут же набрал в чашку жижи из чана и протянул мне. Я колебался:

— Разве для этого я вспоминал? Чтобы снова предаться забвению?

Мужчина ничего не отвечал, только продолжал протягивать мне чашку. Я взял её, но не спешил подносить ко рту. Мы встретились взглядом: его чёрные глаза буквально видели меня насквозь. Когда он понял, что я буду делать, просто кивнул. На лице растянулась ухмылка.

***

Кем бы я ни был: Константином Игнатьевичем или просто неизвестным, более пытаться спрятаться от прошлого не имело ни малейшего смысла. Зал Отпущения я покинул на едва сгибающихся ногах, всё же ощущая некую целостность, завершённость. Уже не смотрел на окружающих: те медленно плыли в своём ритме, перетекая из залы в залу, снова и снова вспоминая и забывая свои грехи. А затем отправлялись на паром.

Я присоединился к группе, которая вышла через проход, ведущий к реке. Раньше этого не замечал, но теперь почувствовал ужасный смрад, поднимающийся от спокойных вод. Река была огромной: противоположного берега не видно. Иногда то тут, то там над поверхностью воды вдруг вспыхивали яркие огни. Будто вода источала газ, к которому кто-то по неосторожности подносил зажженную спичку.

Люди спокойно шли в сторону внушительных размеров парома: сейчас там уже толпились сотни фигур, и он всё ещё не казался забитым полностью. Пройдя по трапу, я занял место у самого краю, чтобы наблюдать за движением через реку, но тут же пожалел. Вонь, которую источала река, была невыносимой. К сожалению, когда я развернулся и хотел было найти другое место, меня уже зажали десятки вновь прибывших. Оставалось только терпеть. Но, надо признать, запах хотя бы отвлекал от воспоминаний.

Прозвучал гудок. Идущие от здания остановились на причале. Трап медленно поднялся. Прозвучал ещё один: паром завибрировал, задышал. Как только я услышал третий, мы двинулись на противоположную сторону. Безмятежные лица вокруг просто смотрели перед собой, не обращая внимания ни на что. Я так и не смог найти никого, кто, как и я, отказался бы от напитка забвения. Все они выглядели счастливыми, наконец успокоившимися.

В какой-то момент, когда мы уже подплывали к другой стороне, паром накрыла огромная тень. Я посмотрел наверх, но не увидел ни намёка на существо, которому она могла бы принадлежать. Хотя тень явно имела огромные крылья и как минимум три головы, и её хозяина должно было быть видно издалека. Зато явно получил от него подарок: на голову упала чешуйка, вроде змеиной, только каких размеров должна быть змея с такими чешуйками, я представлял себе плохо. Я вертел её в руках, но вскоре она скукожилась и осыпалась прахом. Просто ещё одно напоминание о том, что рано или поздно всё закончится.

Остановка. Едва паром коснулся причала, как тут же опустился трап, и человеческая масса хлынула на берег. На этой стороне не было никаких зданий, не было вообще ничего. Впереди, насколько глаза позволяли видеть, простиралось одно огромное ничто. Просто поле. Без буйной растительности, лесов, рек, гор. Только изредка попадались скопления кустарников. Издалека это выглядело как вылизанная тарелка, на которой остались пропущенные языком полоски соуса.

Люди разбредались кто куда. Кажется, никого уже не волновало, куда они попали. Их безмятежные лица говорили об одном: вот он, покой. Мне же это место казалось свалкой, куда свезли никому уже не нужные души. Свалка проигравших. Сдавшихся, пожелавших забыть, вместо того, чтобы попытаться что-то изменить.

Сперва я присоединился к толпе, которая отправилось прямо, но вскоре мы повстречали ещё людей, видимо, приплывших на предыдущих паромах, и те, с кем я двигался, остались с ними. Они разлеглись на травке и мечтательно смотрели в серое небо. Если таков конец пути, я не согласен. Должен же быть хоть какой-то смысл? Словно в ответ на мои мысли, впереди замаячило что-то странное. Жёлтое пятнышко посреди открытого поля.

Я подошёл ближе. Трудно поверить, но прямо в земле, ничем не поддерживаемая, стояла жёлтая дверь. А рядом... Я невольно сглотнул. "Когда увидишь снова ту, кто тебе части тебя отдал, беги, не оглядываясь", — всплыли в голове слова Страшилы. Да, рядом с дверью, всё за тем же столом сидела она. Девушка в белом. Девушка, которую я оставил умирать. Девушка, которая стала моим кошмаром. Она улыбалась. Бежать не было никакого смысла. Да и куда? Разве не для этого я прошёл весь этот путь? Не для того, чтобы вновь встретиться со своим самым главным прегрешением, ставшим фатальным?

— Вижу, ты добрался. И теперь помнишь меня, — её голос дёргал за струны души, каждым своим звуком напоминая мне о той ночи.

Она улыбнулась ещё шире, но улыбка была доброй. Я не чувствовал ни угрозы, ни какой-то ненависти к себе, ни упрёка. Скорее только грусть, может быть, жалость.

— Прости, — только и смог выговорить я.

— Забудь. Мой путь уже закончен, но у тебя ещё есть шанс, — она указала на дверь. — Искупить вину. Стать лучше.

Меня затрясло. Я понимал, к чему она ведёт, но всё равно боялся. А вдруг не получится? Вдруг я только сделаю хуже, окончательно потеряю себя? Это место... Оно давало второй шанс, но сперва выжимало все соки, низвергало на дно собственной выгребной ямы.

— Смогу ли я? — вопрос я задал скорее себе, чем ей.

— Ты уже поверил в себя. Вернул память, но не стал с ней расставаться. Ты уже стал лучше. Лучше, чем они, — она обвела рукой людей, которые бессмысленно бродили вокруг. — Тебе остался лишь шаг.

Тут она встала, подошла ко мне вплотную. Потянула за руку вниз, чтобы я слегка согнулся в коленях. И поцеловала в лоб.

— Я прощаю тебя.

И я снова заплакал. Принялся рыдать у неё на плече, как младенец. Да, время, проведённое в Зале Страданий, немного примирило меня с действительностью, но получить настоящее отпущение, не то, которое предлагалось в Зале Отпущений — вот настоящее счастье. Я рыдал не от горя, а потому, что получил то, что мне было нужно.

Девушка лишь улыбалась, но вскоре оставила меня одного. Я не хотел, чтобы она уходила, но знал, что ей пора. Что же, вот я, вот дверь. Сунул руку в карман, нащупал медный ключик. «Тому, кто верит, откроет любую дверь». Щёлкнул замок. Я повернул ручку. Передо мной разлился яркий свет. И я шагнул в него, оставив это место позади.

***

Вспышка. Ещё одна. Я чувствую это движение: моя нога, делая шаг, движется вперёд. Толкает моё тело сквозь этот вязкий проход, оставляет позади проклятый остров, предназначенный для того, чтобы подвергать несчастные души настоящим мучениям. И учить. Научился ли я? Несомненно. Оставалось только вновь стать прежним. Вернуть своё тело в настоящем мире, а затем начать исправлять ошибки.

Вижу! Свет рассеивается, на смену ему приходят очертания комнаты. Да, да! Знакомые стены, знакомый книжный шкаф. Слегка обшарпанные обои: давно надо было заняться ремонтом, да руки не доходили. Даже немного стыдно. А вот и желтая дверь моего кабинета. Закрыта. Как тогда, когда я собирался уйти. Но... Что это? Почему я так высоко над полом? Стоп!

Нога, уже занесённая для того, чтобы сделать шаг, замерла. Меня затрясло от натуги: я вдруг понял, что нахожусь в весьма шатком положении. Одной ногой я стоял на спинке стула, вторая была готова шагнуть в пропасть. Шея тёрлась о жёсткую шершавую верёвку. Стул опасно наклонился, готовый выскользнуть из-под затекающей конечности. Я старался балансировать, пытался опереться обеими ногами, но стоило пошевелиться или даже поднять руки, чтобы снять с себя петлю, как чёртов стул начинал угрожающе трещать, готовый развалиться под моим весом.

Почему? Почему я вернулся именно в этот момент? Верёвка натянулась сильнее. В панике я всё же схватился за неё руками, и это движение оказалось ошибочным: стул подо мной развалился, а я рухнул на пол. Точнее, не доставал до пола добрых сантиметров двадцать. Собственный вес не позволял ослабить верёвку, руки ничем не могли помочь, а болтающиеся ноги, выплясывающие танец смерти, едва ли доставали до какой-либо опоры.

Не знаю, сколько времени прошло. По-моему вечность. Но когда комната начала затухать, а перед глазами осталась лишь тьма, вновь явился бескрайний всепоглощающий свет. Я почувствовал, что твёрдо стою на земле. В голове звучал шум прибоя. Закрыл глаза — пусто. Открыл — снова пусто. Где я? Кто я? Над головой кричали чайки, будто смеялись надо мной. Я посмотрел на свои руки, опустил голову, осмотрел тело. Почему-то было неприятное чувство в горле, будто бы его сдавило, но длилось оно недолго.

Немного осмотрев бушующие предо мной воды, я развернулся и увидел бескрайний лес. Ветер качал деревья и те издавали настолько ужасные звуки, что я невольно представил себе место, полное несчастных душ, томящихся на адском огне. Странное видение для того, у кого в голове абсолютно чистый лист. Под ногами проглядывалась тропка, ведущая к деревьям, а у самой кромки леса стоял старик, собирающий снасти.

— Мил человек, — старик не реагировал. Тогда я встал рядом, прокашлялся, обращая на себя внимание. — Старче! Доброго дня!

Он, наконец, поднял голову и устало посмотрел на меня. Во взгляде читалось что-то вроде: «Ну сколько можно». Старик молча повернулся к лесу, вытянул руку и указал мне на тропинку, уходящую куда-то вглубь. Я только пожал плечами и не спеша пошёл вперёд.

В лесу было темно, но тропинка проглядывалась довольно хорошо. Деревья стонали, создавая кошмарную, угнетающую атмосферу. В какой-то момент мне даже начало казаться, что кора деревьев сформирована таким образом, что создаёт иллюзию маски. Как будто в них были заточены души. Я с трудом боролся с желанием просто бросить всё и бежать обратно, но дорога вдруг упёрлась в старую полуразвалившуюся хибару. Чёрный дверной проём выглядел как спасение, так что я, не раздумывая, нырнул в него.

Внутри вдруг стало светлее. Это свет от свечей, расставленных здесь по всем углам, заплясал на стенах. Странно, что снаружи его не было видно. Я обернулся. Упёрся взглядом в глухую стену. На всякий случай даже похлопал по ней: а вдруг у меня с головой беда? Но ладонь и правда встретила холодную твёрдую поверхность. Меня вдруг пронзило странное чувство, будто я всё это уже видел, но умудрился забыть.

Из глубины помещения послышался звонкий смех. Я медленно прошёл внутрь и увидел стол, за которым сидела девушка, облачённая в белое платье. Тонкие руки, лебединая шея, полные ярко-красные губы. Верхнюю половину лица скрывала вуаль, так что рассмотреть выражение чарующих глаз было невозможно. Девушка медленно положила на стол три предмета: кусок верёвки, маленький пластмассовый руль и стеклянную колбу, полную алой жидкости.

Я недоумённо осматривал их, а девушка улыбалась. Улыбалась, пока не начала тихо хихикать. Вскоре это хихиканье переросло в смех. Звонкий, громкий. Он сбивал с толку, а я только и мог, что смотреть на неё и ждать, когда это закончится. Перед тем, как она исчезла, а я вновь оказался среди леса с этими странными предметами, я увидел выражение её глаз. Так лиса смотри на зайца, когда готовится к прыжку. По спине пробежал холодок. Вдруг налетевший ветер заставил меня засунуть полученные вещички в карманы и поплотнее закутаться в плащ. Я не знал, куда мне идти, но чувствовал, что дорога будет долгой.

Дождь обещали только внутри

Степан Петрович, старый лысеющий радиотехник из Питера, ранним утром субботы спешил на Уделку, потому как его друг и товарищ Антон Сергеевич, лауреат премии имени А. С. Попова, рассказал вчерашним вечером за бутылочкой беленькой о некоем Дмитрии Григорьевиче, старьёвщике, что по субботам до десяти утра бывал на блошином рынке. Примечателен Дмитрий Григорьевич для них был тем, что обладал множеством разнообразной технической литературы, а также исключительно раритетными образцами радиотехники советского времени.

Если конкретнее: Антон Сергеевич обмолвился, будто бы заметил у Дмитрия Григорьевича модель приёмника «Фестиваль» 1957 года выпуска. Модель эта была довольно редкой, стоила немалых, по мнению друзей, денежных средств и являлась желанным объектом их врага и недоброжелателя Юрия Павловича. Так вот, Степан Петрович вдруг узнал, якобы Юрий Павлович собирался этим субботним утром на Уделку, чтобы забрать у Дмитрия Григорьевича вожделенный аппарат.

Нет необходимости объяснять, по какой причине Степан Петрович захотел получить приёмник раньше Юрия Павловича. Так что ранним утром субботы он спешил на блошиный рынок, желая поскорее встретить Дмитрия Григорьевича и оставить Юрия Павловича с носом. Народу в этот день было достаточно много, Уделка буквально кишела как торгашами различного толку, так и желающими прикупить винтажных вещей для своих коллекций.

Получив размытые пояснения по поводу местонахождения на рынке Дмитрия Григорьевича, Степан Петрович нервно лавировал между шумными стайками потенциальных клиентов. Лавочки нужного человека всё не было видно, и радиотехник начинал испытывать вполне реальный физический дискомфорт. У него, что называется, свербело в одном месте. Особенно сильно засвербело тогда, когда среди толпы он увидел блестящую лысину Юрия Павловича.

Всей душой Степан Петрович ненавидел эту лысину. Подумать только: у него, гения радиотехники, волосы торчали пучками, не желая выпадать окончательно, а у этого неандертальца, поглядите-ка, сверкает, словно маслом натёртая. Но надо отдать лысине должное: благодаря её блеску Юрий Павлович выдал свою позицию. Теперь Степан Петрович мог проследить взглядом траекторию его движения и понять, куда тот пробирался. Смог, наконец, увидеть того самого Дмитрия Григорьевича, который отдалённо от всех сидел в окружении целой кучи разнообразных артефактов. И ринулся наперерез врагу.

К столу, заваленному предметами, которые могли быть интересны разве что таким людям, как Степан Петрович и Юрий Павлович, они подошли одновременно. Продавец, крупный дядька с усами, каким позавидовал бы сам Леонид Аркадьевич, с интересом посмотрел на вновь прибывших. Интерес в основном заключался в том, что эти двое пытались прожечь взглядом друг в друге дыры, но вели себя совершенно спокойно и молчали. Когда оба они увидели «Фестиваль», начали наперебой торговаться.

Дмитрий Григорьевич, не готовый к подобному интересу со стороны покупателей, хотел было тут же уступить предмет тому, что лысее, как вдруг в воздухе прозвучала сумма, от которой у усатого бизнесмена вспотели ладони. Да и не только, надо думать. Лысый мужчина тут же поник, развернулся и ушёл. Так Степан Петрович стал счастливым обладателем радиоприёмника «Фестиваль» 1957 года выпуска. Опытного образца, на оцинкованном заднике которого значился номер модели: 000 03. А Юрий Павлович остался с носом, чему Степан Петрович был несказанно рад. Жалел, конечно, потраченных пятидесяти тысяч рублей, но выражение лица заклятого врага стоило каждой копейки.

Антон Сергеевич, будучи лучшим другом и товарищем, сразу же получил приглашение в гости посмотреть на чудо советской техники. И вот, пока Степан Петрович выискивал в своей квартире место, где приёмнику было бы самое место, тот вдруг издал слабое шипение, будто настраиваясь на нужную волну. Затем громко и чётко позвучали слова диктора:

— Дождь синоптики обещали только внутри.

Приёмник замолчал, оставив Степана Петровича в полнейшем недоумении. Не столько из-за того, что техника решила вдруг включиться без питания, а по большей части из-за содержания сообщения, которое он получил, находясь совершенно один в квартире на четвёртом этаже. Разве дожди могут идти внутри?

Но тут же перед глазами возникло поникшее лицо Юрия Павловича, отвлекающее от любых других мыслей. Отчего такая вражда? Да всё просто: от большой и светлой любви. Скажете, глупость? Ах, если бы! Степан Петрович, будучи выпускником ЛИТМО, влюбился тогда в Александру Матвеевну, молодую и подающую надежды выпускницу того же института. Вот только Юрий Павлович, в те времена завидный жених, потому как мать с отцом научные деятели, заинтересовал Александру Матвеевну куда больше, чем уже тогда начавший лысеть Степан Петрович. Вот и упорхнула к нему.

— Экий гад, — себе под нос бурчал Степан Петрович, не замечая, что откуда-то с потолка начала капать вода.

Одна из капель, разбившаяся о проплешины на голове, заставила его, наконец, посмотреть наверх. И замереть с открытым ртом, потому как потолок куда-то пропал, и вместо него сверху над Степаном Петровичем нависали тяжёлые тучи. Он видел, как внутри них сверкают молнии, готовясь обрушить на несчастную, не до конца полысевшую голову настоящий водопад. В подтверждение своих намерений тучи разразились оглушительным громом. А после всего этого, когда Степан Петрович едва мог собраться с мыслями от крайнего испуга, небеса под потолком квартиры на четвёртом этаже разверзлись, орошая проливным дождём нажитое за пятьдесят лет имущество.

Степан Петрович бросился было за ведром или тазиком, но почти сразу остановился. Какое уж тут ведро? Дождь зарядил будь здоров, ноги уже по щиколотку находились в воде, и заканчиваться это необъяснимое чудо природы не намеревалось. Степан Петрович в панике побежал к двери, но поскользнулся и пролетел мимо, на ходу задевая всё, что только можно было задеть.

Вода всё прибывала, и, лёжа на полу, он понял, что необходимо подняться повыше, иначе можно захлебнуться. Кое-как встал: воды уже по колено. С трудом передвигая ногами, решил во что бы то ни стало добраться до входной двери, чтобы хотя бы выпустить всю воду в общий коридор, как вдруг в соседней комнате вновь услышал шипение радиоприёмника. Диктор провозгласил:

— Штормовое предупреждение!

В эту же секунду пол под ногами Степана Петровича начал ходить ходуном. Он как-то бывал на маленьком рыболовецком судне и тогда попал в шторм. То, что происходило сейчас в его квартире, ни в какое сравнение не шло с тем, что он пережил тогда. Ничем не закреплённые, вещи летали из стороны в сторону, угрожая размозжить ему голову. Степан Петрович, не сильно большого весу, и сам сейчас, вереща от ужаса, кувыркался от одной стены к другой, больно ударяясь частями тела обо всё, что только можно.

Один из таких ударов пришёлся аккурат макушкой о ножку стола. Простонав, Степан Петрович дёрнулся, попытался удержаться, но всё же потоки воды и опасный наклон унесли его прямо на открывшиеся на кухне шкафчики, полные кухонной утвари. С размаху он влетел прямо в довоенный чешский фарфор, который матушка сто лет назад привезла откуда-то из Европы. Осколки больно впились в тело, заставив Степана Петровича в последний раз протяжно взвыть.

В ту же секунду он услышал стук в дверь. Зашипело радио:

— Передавали ясную погоду!

И всё прекратилось. Едва живой Степан Петрович только и мог, что умолять о помощи, но никто его не услышал. Слишком уже толстые стены, а дверь тем более. Кто бы ни пришёл в гости, он так и оставил несчастного умирать в одиночестве.

Дмитрий Григорьевич, стоявший всё это время на улице, облокотившись о фонарный столб, с удовольствием выдохнул клуб вишнёвого дыма, заставив малолетку, проходившего мимо, закашляться. Усы его задорно подрагивали, на лице заиграла улыбка. Рука опустилась в карман пиджака, выудила оттуда блокнот. Открыв последнюю страницу, Дмитрий Григорьевич обрубком карандаша, что висел тут же на верёвочке, вычеркнул имя с клетчатого листа. Следующим стояло: Юрий Павлович. Мужчина сунул блокнотик обратно в карман и, весело насвистывая мелодию из «Поле чудес», побрёл по улице, зашёл за угол и исчез.

Антон Сергеевич потом ещё долго будет вспоминать тот ужас, что переживёт буквально через несколько минут. Когда друг не открыл дверь, Антон Сергеевич вдруг понял, что что-то неладно. Консьерж, добрая душа, тридцать лет знавший Степана Петровича, тут же согласился отпереть дверь и проверить, всё ли в порядке. Вместе они и застали Степана Петровича мёртвым, с застывшим на лице выражением бесконечного ужаса. А вот «Фестиваля» в квартире не было. Только десять лет спустя, когда уже и Юрий Павлович по непонятным причинам погиб, Антон Сергеевич наткнулся на приёмник на Уделке и почему-то знал, что это тот самый.

Крупный дядька с усами, которым позавидовал бы сам Леонид Аркадьевич, лишь загадочно улыбнулся новому клиенту, сказал, что знает, чем того удивить. И предложил Антону Сергеевичу «Фестиваль». Вот только лауреат премии имени А. С. Попова не был так одержим радиотехникой, хоть и посвятил ей половину своей жизни. Покачал головой да ушёл восвояси. А Дмитрий Григорьевич только посмеялся, вынул свой блокнотик, поставил галочку напротив имени Антона Сергеевича и захлопнул. И больше «Фестиваль» никто и никогда не видел.

Отдел памяти

Работу в наше время найти не так-то просто, а уж хорошую, за которую можно будет получить неплохие деньги, и подавно. Но я не зря последние два года обивал пороги предприятий, которым требовались ясные умы и свежие силы. И вот в один прекрасный день, когда я уже готов был отправиться подрабатывать дворником или, того хуже, выдавать гамбургеры в какой-нибудь забегаловке, таинственный голос в трубке сказал:

— Институт приглашает вас на собеседование.

Институтом в Городе назывался огромный комплекс, расположенный у Третьего края. Если точнее: в конце Второй слева от Третьей улицы, но это все знали и так. Знали, потому что об Институте ходили различные байки, причём обычно не самого положительного толка. То у них эксперименты над людьми, то ещё что. Но я был молод, глуп и самонадеян, так что ни о чём таком не думал. Мне назначили время, и я ждал дня Х.

Внутри Институт был так же огромен, как и снаружи, и без провожатого было не обойтись. Десятки этажей, сотни коридоров и тысячи дверей. Единственное, что показалось необычным: среди них не было ни души. Сотрудники прятались в своих отделах и не показывались. Меня провели в помещение для собеседований, долго выясняли уровень моих знаний, заставляли решать какие-то непонятные задачи и в конце устроили тест: попросили рассказать мои самые ранние воспоминания.

Уж не знаю, для чего им это было нужно, однако все мои ответы удовлетворили слушателей. Никто не произнёс дежурной фразы: «Мы вам перезвоним». Нет, меня сразу же приняли на работу и отправили на семнадцатый этаж обустраиваться на новом месте в Отделе памяти. Должность нарисовали странную: «Специалист реконструкции личности». Дали подписать какие-то бумажки, но я не особо вникал. Работа есть работа.

В отделе кроме меня вроде бы ещё были люди, но я никого не видел. Мне выделили отдельный кабинет три на три метра, без окон и с фальш-дверью, которая сливалась со стеной. Посреди комнаты стояло кресло, подобное стоматологическому. Всё, что от меня требовалось — просто сидеть в этом кресле, надев на голову особый шлем. Где-то сзади при этом открывалось маленькое окошко, и проектор показывал на противоположной стене различные кадры. Я целыми днями просматривал их, а затем шёл домой. Все равно что ковыряться в сети и просматривать короткие ролики.

Так повторялось снова и снова. Я сидел в кресле, получал за это деньги и был доволен. Конечно, отсутствие живого общения и вся эта таинственность в Институте немного давила на нервы, но гонорар легко помогал справиться с такими мелкими проблемами. Однажды голос по внутренней связи заставил меня вздрогнуть:

— Поздравляем! Вы справились с обучающей программой. С завтрашнего дня начнётся реконструкция памяти.

Услышав только первое слово, я расплылся в улыбке. Ничего не делаешь, а тебя поздравляют. Не работа ли мечты? На следующий день, когда я вновь оказался у себя в кабинете, на месте моего кресла стояло новое. Оно было довольно странным: вроде бы на вид гораздо удобнее предыдущего, вот только на руках и ногах тут же затянулись автоматические ремни, оставив меня без движения. Я попытался вырваться, но ещё два ремня сковали тело.

Я этого не видел, но чувствовал, как по спине вдоль позвоночника движется какая-то металлическая пластина. Когда она достигла шеи, я вдруг ощутил такую сильную боль: десятки мелких иголок вонзились прямо в позвонки. Я хотел закричать, но почему-то не мог. Откуда-то сверху на голову опустился шлем. Он полностью закрывал голову, закрепившись на плечах. И только линзы, расположенные в прорезях для глаз, позволяли видеть, что происходит напротив.

Меня пронзила новая волна боли. На этот раз уколы почувствовались в висках и на затылке. Финальным аккордом страданий было жжение на сгибе руки. Казалось, будто мне поставили капельницу: я почувствовал, как по жилам растекается какая-то жидкость. И в ту же секунду стало так легко. Мир закружился, наполнился красками. Я вдруг перестал чувствовать боль. Перестал думать обо всём, только поддался этой эйфории и уставился на стену напротив. Откуда-то сверху раздался механический голос:

— Запуск программы. Начало реконструкции.

В этот момент на стене начали появляться кадры. Я видел своё рождение. Смотрел на мир глазами ребёнка, прямо с момента появления из утробы матери. Вот доктор взял меня на руки, заставил закричать. Я увидел больничные стены, акушерок и её, мою мать. Она улыбалась мне, а я кричал. Кричал, потому что мне больно делать первые вдохи, больно видеть яркий свет. И всё же я рад. Я счастлив тому, что родился.

Жизнь проносилась перед глазами. Я постепенно рос. Учился чему-то новому. Вот я делал первые шаги, а вот сказал своё первое слово. Моя мама рада и утирает слёзы. Она счастлива, а вместе с ней счастлив и я. Затем я увидел странную картину: мама сидела на краю моей кровати и плакала. Она держала меня за руку, а я понимал, что перед глазами всё расплывалось. И откуда-то знал, что моя жизнь почти закончилась. В этот момент где-то над головой прозвучало:

— Остановка реконструкции. Построение ответвления. Реструктуризация последних воспоминаний. Формирование вероятностей. Построение модели событий. Запуск программы.

Кризис миновал. Вот я, а вот мама. Я продолжал расти, а она наблюдала за моими успехами. Когда мы вместе сидели за столом, а на нём стоял торт с тридцатью свечками, голос над головой возвестил:

— Завершение программы. Поздравляем! Вы успешно сформировали личность.

Иглы вырвались из моего тела. Шлем поднялся наверх. Ремни отпустили, и я смог подняться, но тут же упал на холодный пол без сил. Видел только, как открылась дверь и показались чьи-то ноги, но затем потерял сознание.

Очнулся уже дома. Чувствовал себя отлично. Практически ничего не помнил, но какие-то мелочи пробивались на поверхность. Вроде бы мне делали больно. Но так ли это? На столе кухни лежал конверт, полный денег. А значит, я прекрасно справлялся со своей работой. Вот только нужно было каждое утро выполнять тест: записывать свои самые ранние воспоминания. И сегодня мне было тяжело что-то вспомнить.

***

Представительный мужчина стоял возле стенда, заполненного небольшими чипами. Под каждым из чипов были написаны имена, фамилии и возраст. Он показывал стенд по меньшей мере сотне человек, собравшихся здесь для того, чтобы запечатлеть очередной успех учёных Института.

— Эти чипы — полностью восстановленные личности. Родители, которые потеряли своих детей, жёны, потерявшие мужей, а может дети, не справившиеся со смертью родителей — все вы можете обратиться с заявкой в Отдел памяти. Наши сотрудники полностью восстановят утраченную личность, а также возьмут на себя все корректировки, которые вам нужны. Ваш муж пил? Исправим! Ребёнок не слушался? Такого больше не будет! А помогут в этом наши специалисты!

Позади него раздвинулись кулисы. На небольшом подиуме в больших креслах сидели десять человек. Они смотрели прямо перед собой абсолютно безжизненными взглядами. Казалось, они мертвы, но нет: грудь у каждого медленно вздымалась и опускалась.

— А с ними... всё в порядке? — спросил кто-то из зала.

— Отличный вопрос! Наши специалисты постоянно подключены к системе и прямо сейчас помогают воссоздать ваших детей или родителей!

Кто-то засмеялся, кто-то похлопал. Парень, задавший вопрос, поднял было руку, чтобы узнать что-то ещё, но огляделся вокруг и вместо этого просто похлопал вместе со всеми. Ведущий уже стремительно пересекал зал, заставляя людей следовать за ним. Взобрался на небольшую сцену, на которой в большой стеклянной колбе плавал сформировавшийся эмбрион.

— А здесь готовые личности обретают тела!

В зале раздались аплодисменты. Уже никто не замечал безжизненных взглядов, направленных в пустоту.

Последняя битва

— Мама! А что они делают?

— Не знаю, доченька. Наверное, ищут еду.

— Еду? — встрял папа. — А выглядит так, как будто пытаются захватить мир.

***

— О'Нил! Чёрт возьми, пошевеливайся! Необходимо восстановить связь с внешними отрядами!

— Сэр! Есть сэр!

Пошевеливаться было довольно сложно. Несмотря на наличие шести конечностей, которые, казалось бы, должны позволять своему хозяину развивать небывалую скорость, тело еле двигалось. Всему виной были новые бронежилеты, которые командование заказало снабжению после очередного разгромного поражения.

Эти жилеты могли выдержать что угодно, однако полностью лишали возможности расправить крылья и улететь с поля боя, если дело начинало пахнуть керосином. Естественно, для командования одни плюсы: меньше дезертиров, больше смертей. Меньше голодных ртов. И так далее.

Сегодняшним утром разведка принесла ужасные вести: здание, в котором они не так давно создали штаб, подверглось атаке. Никто не знал, как их нашли, но случилось это внезапно: великаны просто впустили свет с улицы, и не все успели бежать в тоннели.

Один из великанов, поменьше прочих, но всё же огромный, сразу перешёл в атаку. С пронзительными визгами он побежал прямо на отряд Стивенсона, и уже через секунду несколько обычных рядовых были расплющены. Что теперь сказать их семьям? А ещё эта чёртова связь!

Она пропала после бури. Всю ночь Боги метали молнии и осыпали внешний мир бесконечным потоком водяных шаров. О'Нил и остальные не решились даже выглянуть и проверить, каково там, снаружи. Полагались на связь, однако уже через несколько минут стало ясно: связи не будет. А потом явились они.

***

— Мама! Смотри!

Девочка, вооружённая мухобойкой, носилась по комнате с воинственными воплями, напоминая едва оторвавшуюся от груди амазонку. Она то и дело спотыкалась и падала на пол, уже с десяток раз занозив себе ноги, но это её не останавливало: по стенам лениво ползали тараканы, охота за которыми стала её сегодняшним развлечением.

— Да-да, детка, я вижу! Осторожнее! — она прикрыла мобильный ладонью, чтобы ответить дочери, а затем вернулась к разговору: — Да что вы говорите! Во время осмотра здесь не было ни единого таракана! Уж не знаю, как вы это сделали, но вы не получите ни одного цента, если не решите эту проблему сейчас же!

— Дорогая, я дома!

— Фрэнк! — уже бросив трубку, женщина бросилась на шею мужчине. — Это кошмар! Они повсюду здесь! Ты только посмотри.

Вместе они заглянули в комнату, где из угла в угол носилась их дочь, весело расплющивая жуков мухобойкой. Они и правда были повсюду, причём большинство уже разбежалось, спрятавшись в стенах, однако ещё десятки, если не сотни тараканов ползали по поверхностям. Каждое убийство сопровождалось заливистым смехом. Родители на миг замерли, наблюдая за своим чадом, и улыбки озарили их лица.

— Ничего, милая. Я уже съездил в службу, через несколько часов приедет обработка. А нам придётся ещё пару дней пожить в мотеле.

Хлоп! Очередной солдат пал на пол, поверженный воинственным ребёнком.

***

— Мать твою, О'Нил! — огромная конструкция пролетела в нескольких дюймах от головы Стивенсона. — На нас напали! Когда уже будет связь?

Ответ капрала растворился в оглушающем грохоте. Отряд слепо двигался по направлению к коридору В-9, однако потерял ориентиры, когда ночь внезапно сменилась днём, ослепив большинство солдат. За светом явился великан, а затем начался настоящий ад.

— Джонс! — грохот раздался слева, оглушив Стивенсона, и тот отлетел в сторону. Рядом упала оторванная конечность. — О Боги!

Грохот. Ещё грохот. Он чувствовал, как конструкция, стремительно опускающаяся на пол, создаёт потоки воздуха, отбрасывающие их в стороны. Очередной удар. Парень, фамилию которого Стивенсон так и не запомнил (лишь то, что у него было двенадцать детей), буквально разлетелся на куски. Новые жилеты, говорите?

— Джонс! Докладывай!

— Докладываю! — прихрамывая, парень подобрался поближе к командиру. Одна из конечностей была оторвана, но он, казалось, совершенно не замечает боли. — Мы атакованы великаном, сэр! Отряды десять и двенадцать достигли цели, однако отряды семь и три всё ещё на поле. От нашего отряда остались лишь мы, сэр!

Стивенсон и Джонс, отброшенные куда-то в щели между деревянными досками, осторожно выглянули из укрытия. Великан был на другом конце помещения, грохоча своим оружием и расправляясь, кажется, с седьмым отрядом. Стивенсон видел, как тела его товарищей расплющиваются от этих невероятно сильных ударов.

Внезапно великан оступился и повалился на спину. Оружие вылетело из рук. Это был их шанс.

— Джонс! Бегом за ребятами. Атакуем великана по команде!

Таракан, кивнув, тут же помчался к другим товарищам, которые уже начали группироваться, воспользовавшись моментом. Стивенсон же ринулся в другую сторону, по пути захватив с собой несколько ещё живых солдат. Они пробегали мимо убитых, чьи тела были раздавлены. Кто-то всё ещё бился в конвульсиях, однако ничего уже нельзя было сделать: даже медики не соберут то, что осталось.

— Ноги! Бейте по ногам! — увидев, что Джонс собрал немало воинов, скомандовал Стивенсон. В этот же миг десятки жуков помчались на лежащего великана, потихоньку приходящего в себя и уже начавшего шевелиться. Вот они лезут по его телу, совершенно не жалея сил. Вот подбираются к участкам кожи. И начинают кусать.

***

— Мама-а-а!!!

На вопль родители кинулись в комнату. Дочь лежала на полу и верещала, а её тело покрывали десятки тараканов. Она пыталась встать, но тяжёлый подгузник то и дело перевешивал и отправлял её обратно на пол, стряхивая при этом по инерции нескольких усатых, которые тут же спешили подняться обратно.

Мать бросилась спасать своё чадо, а вот Фрэнка, готового бежать за ней, отвлекло мерное жужжание в другом конце комнаты. Он перевёл взгляд и увидел нечто необычное: наверное, сотни тараканов облепили какой-то предмет и, изо всех сил напрягая крылья, поднимали его в воздух. Он угадал мухобойку, с которой игралась дочь.

— Тоня! Осторожнее!

Жена повернулась на крик и, увидев побелевшего мужа, проследила за его взглядом, но не успела среагировать: мухобойка, поднятая почти к потолку, упала прямо ей на голову.

— Ай! Сделай что-нибудь! Фрэнк!

Крики жены и дочери, наконец, вывели его из ступора. Подскочив, он одним рывком поднял их на пол, мгновенно отряхнул от насевших тараканов и выпроводил из комнаты. Когда развернулся, чтобы оценить обстановку, увидел, как сотни жуков лезут по полу, стенам и потолку, подбираясь всё ближе и ближе. Вот они облепили лампочку, от чего в комнате сразу стало темнее, вот влезли на окно, ещё больше поглощая свет.

***

— Джонс! Нет! — Стивенсон не успел оказаться рядом. Только увидел, как огромная струя пламени поглотила капрала и ещё десяток товарищей.

Возможно, приказ сбросить бронежилеты был лишним, однако позволил им освободить крылья и подняться в воздух. Оружие великанов было обращено против них же, однако какого-то сильного урона не нанесло.

Появившиеся чудовища эвакуировали того, что помельче, однако самый крупный, заблокировав проход в дальние помещения, остался. В его руках появилась большая цистерна с кнопкой сверху, и он принялся распылять какой-то газ на ближайших солдат.

— Газы! Всем надеть маски!

Отряды на миг остановились, чтобы сомкнуть недавно прилаженные био-техническим отрядом хитиновые пластины, закрывающие дыхательные пути от различных ядов. Команда разошлась довольно быстро, так что павших воинов было всего-ничего. Впереди, перебираясь через их тела, в бой шёл Джонс.

Времени оплакивать товарищей не было — великан уже вооружился чем-то новым. Сперва раздавил нескольких своей огромной конечностью, а потом достал откуда-то из скрытых во внешней оболочке отсеков маленькую коробочку, высекающую искры. Одна, две. Огонь! Он поднёс горящую коробочку к цистерне и нажал на кнопку.

Поток огня обрушился на передние ряды. Бойл, Фредерик, Андерсон, Миллер, Ковальски: всех поглотило пламя. И Джонс. Бедняга Джонс...

Раздался оглушающий смех, сотрясающий стены. Так могли смеяться только великаны. Это чудовище совершенно обезумело: направляя поток огня на передние ряды, он тут же топтал всех, кто в панике разбегался в стороны, лишь бы не угодить под смертельное оружие. Атака быстро захлебнулась. Теперь все думали только о том, как бы спастись.

— Капитан! — голос О'Нила раздался в наушнике. Связь восстановлена!

— Наконец-то! Отступаем! — Стивенсон кричал так громко, как мог. — Перегруппировка!

Солдаты бросились обратно в тоннели, и он видел, как парни становятся героями, закупоривая проход своими телами, которые тут же сгорали под напором струи пламени. Ему было невыносимо больно думать об этом, но война только начиналась и требовала полной его отдачи.

— Адмирал Томпсон! Вызываю адмирала Томпсона! — спрятавшись в тоннелях, Стивенсон, едва дыша, орал в микрофон.

— На связи.

— Адмирал! Ситуация выходит из-под контроля! У нас сотни раненых и десятки погибших. Необходимо подкрепление!

Тишина длилась слишком долго. Он слышал, что великан уже прекратил атаковать, но из-за этого стало только хуже. Раньше тот производил столько шума, что легко скрывал за собой звуки поля боя. Теперь же вокруг стояли одни лишь стоны раненых и крики обезумевших от происходящего. Ещё этот чёртов адмирал. Сколько можно молчать?

— Отказано, капитан.

— Но, сэр...

— Сержант Маклири из нашей разведки доложил, что к вашему зданию движется огромная машина с обозначением гвардии смерти. Приказываю немедленно покинуть здание всеми возможными способами. И не приведите их к нам! Конец связи.

— Сэр? Сэр!

Тишина. Твари! Вместо того, чтобы собрать все силы и атаковать великанов, они приказывают отступать! Немыслимо! Слова о машине гвардейцев смерти Стивенсон пропустил мимо ушей.

***

— Скорее! Это какой-то кошмар!

Тоня подскочила к подъехавшей машине с нарисованным на ней тараканом, перечёркнутым красным крестом. Она чуть ли не сунула свою дочь в руки дезинсектора, показывая множество покрасневших точек на её теле.

— Мэм, спокойно! Отойдите, пожалуйста.

Он отодвинул женщину и спокойно пошёл к задним дверям фургона. Медленно оделся в костюм химзащиты, проверил баллоны с ядом, заправил их в ранец. Подскочивший помощник с трудом натянул конструкцию товарищу на спину.

— А кто это там? — он кивнул в сторону дома, увидев в окне всполох огня.

— Мой муж. Он пытается с ними справиться.

Мужчины засмеялись. Тот, которого целиком и полностью облачили в ужасающего вида костюм, двинулся в дом, на ходу проверяя распылитель. Через минуту после того, как он скрылся внутри, Фрэнк выбежал на улицу. Несмотря на совершенно необычное поведение тараканов, так напугавших его жену, глаза Фрэнка светились от счастья, как у ребёнка, получившего долгожданную машинку в подарок.

— Тоня, ты бы видела! Я их и так, и так, а они всё прут и прут. И я их огнём залил! А они врассыпную, представляешь?

Он всё тараторил, рассказывая о своём сражении, но женщина покачивала на руках дочь, лицо которой было залито слезами и покрыто красными пятнышками. Она смотрела через окно, как дезинсектор входит в комнату и начинает распылять отраву.

***

— Сэр! Докладываю!

— Не кричи О'Нил. Голова раскалывается.

— Есть, сэр! Докладываю. Все входы и выходы перекрыты. Великаны нашли все тоннели и установили в них трубы с ядом. Здание наполняется газом.

— Много ещё живых?

— Не знаю, сэр, — он закашлялся, и Стивенсон увидел, как изо рта связиста потекла струйка крови.

— Отдохни, мой друг. Славная была битва. Жаль, что закончилась вот так.

— Да, капитан. Очень жаль.

Газ всё быстрее и быстрее наполнял здание. Каждый тоннель, каждая щёлочка, каждый проход: все они вскоре были поглощены зелёным маревом. От этой отравы био-технологический ещё не смог придумать защиты. Противогазы, хоть и задерживали газ, мешая ему попасть внутрь, не могли справиться с ужасным эффектом, который он оказывал на тела.

Стивенсон окинул взглядом их временный штаб, расположенный в самой глубине здания. Вскоре газ будет и здесь. Всё больше и больше раненых с оплавленными конечностями забегали внутрь, пытаясь спрятаться от едкого вещества, однако только загоняли себя в ловушку, оттягивая неизбежное.

— Я был рад сражаться бок о бок с вами, сэр! — О'Нил, теряя силы, пожал капитану лапку.

— И я, сынок. И я.

Зелёное облако показалось в конце тоннеля, медленно заполняя пространство. До них доносились отчаянные вопли тех, кто не успел доползти до штаба. Двое тараканов покрепче завалили проход прямо перед носом у последних, едва ползущих товарищей, но Стивенсон и слова не сказал. Понимал, что уже ничем не поможет. Да и завал лишь даст им несколько минут, чтобы попрощаться друг с другом.

***

— Спасибо, ребята! Мы уже думали звонить агенту и продавать этот дом к чёртовой матери.

— Да бросьте! Возвращайтесь через пару дней — здесь ни одной твари не останется. Тараканы, жуки, пауки, да даже крысы, если они тут есть — все подохнут.

— Отлично! Тоня, Алиса! Угадайте, куда мы поедем? — Фрэнк уже отвернулся от дезинсектора и направился к машине, где его ждало семейство.

— За мороженым! — смеясь, крикнула Тоня.

— Ура-ура! Мороженое! — дочь уже забыла о произошедшем, весело подпрыгивала у матери на коленях, предвкушая огромный стакан с несколькими вкусными разноцветными шариками.

Через минуту машина умчалась, оставив на улице только фургон службы дезинсекции.

— Ублюдки, чтоб вам пусто было, — поглядывая на него из соседнего здания, произнёс Маклири, вышедший на разведку.

1978

Вся округа была взбудоражена новостями о возвращении серийного убийцы, а я следил за развитием событий с самого удобного в мире места: мягкого и тёплого кресла рядом с камином. К чему трепать языком и тратить своё время на пустые разговоры, если можно вытянуть всю суть из газет?

Вот и сейчас утренний выпуск лежит у меня на коленях, а рядом с креслом на кофейном столике шарик льда плавает в бокале виски, и сигара медленно тлеет в роскошной пепельнице. Я бы, разумеется, с удовольствием продолжил хвастаться, однако мысли мои уже целиком и полностью поглощены статьёй.

Всё началось на прошлой неделе, когда двое мелких воришек, Фредерик Томпсон и Джереми Уайт, залезли на давным-давно заброшенное кладбище автомобилей — так мы с братом называли свалку недалеко от Портленда. Когда мы были маленькими, постоянно лазили там в поисках чего-нибудь интересного, и даже, помнится, раз или два братец ломал себе руку, пробираясь через тонны металла.

И что же такого будоражащего было в сообщении о том, что двое воришек влезли на свалку? А то, что буквально через пару дней все газеты пестрели заголовками: «Убийца вернулся!», «Маньяк жив? Возвращение спустя 20 лет!», «Портлендский мясник снова здесь!» и так далее.

В 1978 году на наши края обрушилось настоящее бедствие: серийный убийца. Буквально за один этот год в округе были найдены обезглавленными более тридцати женщин и мужчин, все они были женаты и имели детей: пару маленьких братьев. Что примечательно, убийца никогда не трогал последних, однако же убивал родителей у них на глазах. Никто не мог понять почему, но ответы, предполагалось, крылись в прошлом этого чудовища. К сожалению, его так и не поймали, а потому узнать правду не вышло.

Единственная зацепка, которая была тогда у копов — старый грузовичок 50-х годов синего цвета. Такие грузовички были чуть ли не у каждого фермера в округе и даже у нашего отца: он возил овец или кукурузу, когда ездил в город торговаться. И для того, чтобы вычислить преступника, тогда было решено у всех окрестных фермеров и других владельцев данной модели машины изъять на время расследования.

Люди были недовольны, но, учитывая, что власти шли на подобные ухищрения для их же блага, долго не упирались. Так наша семья, да и другие семьи поблизости, остались без машин, а маньяк продолжал колесить по округе и выискивать себе новых жертв, мелькая то тут, то там на том самом грузовике синего цвета.

Нам с братом в том году было уже по восемнадцать. Отец, понимая, что умом мы вряд ли на что-то годимся, всячески старался приучить нас к фермерскому делу, но и тут мы едва справлялись. Он был уверен, что всё из-за местных девочек (ведь мы, по его мнению, целыми днями пропадали чёрт знает где), но дело было в кладбище автомобилей. Именно там мы нашли своё место.

Стоит ли говорить о том, что именно там в те времена мы нашли и синий грузовичок? Маньяк, кем бы он ни был, спокойно приезжал на свалку и прятал машину среди старой ржавой рухляди, оставаясь незамеченным. Не представляю, почему копы не проверили тут каждый сантиметр, но может быть, просто разминулись с преступником, а после не возвращались. Это было не важно.

С тех пор, как мы наткнулись на грузовик, брат постоянно твердил, что нам нужно перестать ходить туда. Ведь мы, хоть и взрослее обычных жертв, всё же идеально подходили маньяку: два брата, при родителях, которых можно было убить у нас на глазах. Но как, скажите мне, можно было побороть своё любопытство и вот так всё оставить? И мы начали следить за свалкой каждый божий день в надежде на то, что сможем увидеть убийцу.

Мной, само собой, руководил исключительно интерес. Ну ладно, может быть, когда я узнал о том, что за поимку преступника дают вознаграждение в десять тысяч, уже не мог так всё оставить. А у брата, если честно, выхода не было — он с самого детства таскался за мной, как хвост.

Так шли день за днём. Уходило лето, которое мы могли бы посвятить, быть может, тем самым девочкам, о которых говорил отец, но вместо этого лишь собирали еду в жестяные коробки, добирались до свалки и занимали позицию возле ржавого трактора, так, чтобы нас не было видно. Грузовик всегда стоял на одном и том же месте, будто никто и никогда не садился за руль, однако же новости об убийствах поступали чуть ли не каждую неделю, и мы всё сидели и сидели, ожидая момента, когда сможем увидеть маньяка.

Через месяц брат начал канючить. Не хочу, мол, больше тут торчать. Да и осень уже вступила в свои права: отец всё больше ворчал, упрекая нас в нежелании оставаться на ферме и помогать ему с уборкой урожая и подготовкой к зимовке. Что было с ним делать? Я и так уговаривал его остаться и эдак, да только он не хотел и слушать.

Мы договорились, что проведём на кладбище ещё одну неделю, а после займёмся делами и поможем отцу. Брат взял с меня обещание, и ещё неделю мы возвращались на свалку, только теперь я надеялся не на то, что увижу маньяка, а на то, что этот самый маньяк, наконец, покажется и убьёт моего жалкого брата. Каюсь, был ужасным максималистом в те времена, и жизнь, как правило, бросала меня из крайности в крайность.

В последний день, когда мы уже начали понимать, что оставаться здесь не имеет смысла, я захотел, наконец, подойти к грузовику поближе. Посмотреть, что там в салоне. Оглядеть машину повнимательнее. Наверное, довольно странно, что за несколько месяцев слежки мы ни разу не подошли и не осмотрели машину вблизи. Но, если припомнить, мы тогда воображали себя кем-то вроде парней из ФБР, которые без конца могут сидеть в фургоне возле дома подозреваемого и приглядывать за входной дверью.

Признаюсь сразу: я получил точно то, что хотел получить, подходя к машине вплотную. Мой глупый братец, который всё канючил и канючил, уговаривал меня идти домой и не подозревал о том, что Портлендский мясник всё это время следил за нами, а потому и не показался ни разу. Действовал только тогда, когда мы уходили.

И вот теперь, стоило нам приблизиться к грузовику, потянуться к ручке двери, чтобы распахнуть её и заглянуть внутрь, как сзади мы услышали голос, заставивший меня дрожать от страха, а брата и вовсе скулить, как побитую собаку. Он велел не оборачиваться, однако же брат, ввиду своих физиологических особенностей, просто не смог этого сделать.

Как, я не рассказал? Хм. Что ж, если вернуться на восемнадцать лет назад, к тому моменту, когда бедная матушка рожала нас, вы увидели бы довольно странную и мерзкую картину. Именно так охарактеризовал нас акушер, принимавший роды. Сиамские близнецы, вот только я почти ничем не отличался от обычного человека, а мой брат, будь он неладен, врос мне в спину и представлял собой пару коротких рук на тщедушном обрубке тела и кривую голову с выпученными глазами и ужасными, торчащими во все стороны зубами.

Естественно, в те времена никто бы за такое сложное разделение браться не стал, учитывая, что братец был вполне себе жив (за мой счёт) и даже мыслил. Но сколько крови он мне попил за эти восемнадцать лет! Так что, когда я услышал голос, хоть и задрожал от страха, но всё же быстро взял себя в руки. Ибо голос сказал:

— Какое прекрасное уродство. Я хочу его.

Можно было подумать всё что угодно. Я, признаюсь, сразу же решил, что убийца желает отрезать от меня брата, и оказался прав. Я хотел этого. Правда хотел, но всё же боялся. Попытался сопротивляться, но тут же увидел острие ножа прямо у собственной глазницы:

— Я могу забрать его, а могу вас обоих. Выбирай.

Брат плакал, верещал, требовал прекратить, говорил, что если его отделить, то и я умру, говорил, что ни отцу, ни матери это не понравится. А что ещё он мог сказать? Когда нож, топор или скальпель — чем бы там ни работал маньяк — были прямо возле его жалкого, вросшего в моё тела.

Вот и сейчас, двадцать лет спустя, когда я читаю свежую историю о том, как Фредерик Томпсон и Джереми Уайт залезли на давным-давно заброшенное кладбище автомобилей, я вспоминаю тот самый день. Когда я остался один, лишившись брата. Когда я сделал выбор и окончательно стал тем, кем являюсь сейчас.

А что теперь? Воришки обнаружили грузовик, давно уже заржавевший и даже местами увитый плющом. Синяя краска облупилась, но я-то знаю, что она была там. Я знаю, чей это был фургон, да и полиция, и репортёры практически сразу поняли всё из рассказа Томпсона и Уайта. Два дня общественность вспоминала страшные деяния Портлендского мясника, а потом вдруг воришки пропали.

Какие-то очевидцы стали травить байки, будто бы в округе снова видели синий грузовик. Затем в полях обнаружили головы Томпсона и Уайта. И всё закрутилось вновь. Конечно, про грузовик люди наврали: откуда бы ему взяться? Такие модели давным-давно заменили более современные, и даже у самого бедного фермера было чем отличиться. Но убийства ведь свершились. Новые тела обнаружились. Значит, маньяк вернулся.

Я был абсолютно того же мнения, а потому с интересом наблюдал за свежими газетами, ожидая развития событий. Даже Родригез: мексиканская беженка, что жила по соседству — и та постоянно ждала почтальона у своей двери. И раз уж мы и так стояли и смотрели друг на друга, надеясь поскорее прочитать свежие новости, получилось разговориться.

Эта молодая особа южных кровей давно приглянулась мне, однако же я знал о том, что она замужем и муж где-то на заработках. Видел его пару раз, но так и не познакомился. А тут, представьте себе, одним таким утром, пока мы перекрикивались, ожидая газету, она рассказала, что, оказывается, является матерью двух мальчиков. И безумно боится, что Портлендский мясник придёт за ней и её мужем, чтобы на глазах детей самым жестоким образом расправиться с ними.

Её история меня так заинтересовала, что я тут же спросил, когда вернётся её муж, на что она ответила, что через пару дней. И сегодня утром, пока мы снова ждали газету и перекрикивались, я видел, как этот крупный и загорелый мужлан, выглядящий как настоящий мексиканский бандит, припарковался на своём Форде прямо между нами на дороге у противоположного дома, закрывая моему обзору миссис Родригез. Ублюдок.

Мама бы, наверное, сказала, что я слишком уж сильно выказываю свою неприязнь к мужьям. Неважно чьим. Но это было совершеннейшей глупостью! Иначе как бы я показал им всем, что такое настоящая любовь? Я любил своих родителей всем сердцем. Я любил их, потому что они не бросили меня или моего брата на смерть. Решили заботиться о нас и вырастили. Да, брата я ненавидел, но это не повод для того, чтобы ненавидеть и маму с папой.

Когда я остался без близнеца, мне пришлось сделать ещё один сложнейший выбор. Пришлось решить: остаться с семьёй, которая никогда не узнает о том, как я их любил, или же напоследок показать свои чувства и уйти. И я выбрал второе. Может быть, зря. Но теперь, когда у меня вновь появилась цель: показать и другим, как раньше, свою любовь, я не сомневаюсь.

Уже вечер! Что ж, пора. Дорогая миссис Родригез и её муж, несомненно, заждались. Я прошёл по тёмному коридору прямо в гараж. У двери на стенде стоит большая колба с формальдегидом.

— Здравствуй, дорогой брат, — проговариваю я вслух и касаюсь колбы рукой. Его лицо так и застыло с гримасой боли и ужаса, когда я вырезал его из себя. — Помнишь, как часто ты пытался сказать матери и отцу, что с нами что-то не так? Что со мной что-то не так. Но ты всегда был сзади и не мог видеть всего. Часто был слаб и не мог видеть и слышать всего. Только то, что я тебе показывал.

Конечно, я не слышал никакого голоса тогда. Это брат услышал: «Не оборачивайся» и всё остальное. Позади себя. Оттуда, где мог быть только я.

— Здравствуйте, мама и папа, — говорю я и касаюсь колб, стоящих рядом. В них плавают головы моих родителей. — Я так любил вас. Но вы бы не поняли, почему однажды я вернулся один. Не смогли бы с этим жить. И напоследок я показал вам, как сильно люблю. Так же, как и остальным семьям до вас.

Я открыл дверь и прошёл в гараж. Синий пикап, так непохожий на мой грузовичок, но всё равно являющийся настоящим символом, ждал меня внутри. Томпсон и Уайт просто напомнили мне о старых временах, вот я и убрал их. Но теперь, когда я вспомнил, ради чего убил столько людей — теперь я был готов вернуться и снова взяться за дело.

Я иду, семья Родригез. Иду, чтобы показать вам свою любовь.

Истязатели душ

Глупцы. Алчные, тщеславные. На протяжении всего своего существования вы только и делаете, что желаете одного и того же. Власти. Богатства. Кто-то хочет счастья, кто-то любви. Но всё это, если копнуть поглубже, та же алчность, которая сидит внутри каждого. То же тщеславие.

Вспомните Еву. Нет, я тогда руку не приложил, это был один из моих братьев. Однако, как просто было заставить малышку поверить, что она особенная. Что она и её глупый мужчинка могут избавиться от божественной воли, только лишь нарушив Его запрет и вкусив яблоко. И ведь поверила. Обратила Его взор на всё человеческое существование, и теперь они, несчастные, до скончания веков должны искупать первородный грех. Не глупо ли? Может быть, но наказание есть наказание.

О, вот кто-то ещё. Наткнулся на лампу. Сейчас пройдёт стандартную процедуру и начнёт загадывать. Три желания. Их всегда три, так Он решил. Только вот, когда создавал нас, каждому выделил своё дело. Я занимаюсь бессмертием во всех его лучших видах. Остальные желания выполняю абы как, но тут очень хитро всё устроено: тот, кто бессмертия не желает, никогда меня и не найдёт. Так что, как минимум одно из трёх всегда то самое, заветное.

Слышу, слышу. Трёт, натирает. Как же я устал от этих противных рож. Ну как, скажите мне, как можно было сотворить такое убожество? Прости, Отец, но сам погляди: два выпученных покрасневших глаза; широкая, как у бегемота, морда; нижняя губа оттопырена и едва справляется с задачей удерживать слюну во рту. А этот потный лоб? Проклятье, какая вонь! Ещё и на меня капает!

— Говори, чего желаешь!

Вообще, надо бы повежливее, но это уже третий за столетие. Слишком часто стали натыкаться на меня, не дело.

— Веч... Вечной жизни!

Естественно. Как по учебнику. Эх, что бы такое тебе придумать? Помнится, когда люди только начали заселять Тибет и устроили там свой дзен-буддизм, один такой нашёл меня и попросил того же. Знаете, какую шутку я придумал ему тогда? Три года ешь только фрукты и орехи, потом ещё три сосновые иглы и кору, а затем ложишься в могилу и дышишь через трубочку. Так бессмертным и станешь. Шутка в том, что он поверил, да ещё и своим собратьям рассказал. Они до сих пор так делают!

А вот ещё китайские правители. Эти вообще помешаны на бессмертии. Чуть ли не каждые десять лет меня тогда находили, да всё просили о вечном. Один из самых приставучих, Цинь Шихуанди, настолько боялся смерти, что я придумал ему целую эпопею. Личное путешествие к загробному миру, так сказать.

Проще всего было выдумать остров Пенглай, на котором якобы находится эликсир жизни. Сколько чужих жизней он загубил, пока отправлял корабли на его поиски — не счесть. Однако же всё не унимался. Хочу, — говорит, и всё тут. Что ты будешь делать?! Пришлось алхимикам его подсказать рецепт лекарств особых, что вечность даруют. Глотнул Цинь пилюль со ртутью, да и был таков. Растворился в вечности.

— Уверен?

Смотрит на меня, краснеет. Вижу, в чём проблема: сердце еле работает. Всю жизнь жрал от пуза, пил, курил. Теперь организм износился, а как понял, что жить-то недолго осталось, так и почувствовал леденящий ужас. Обычно так и бывает.

— Уверен. И снова стать молодым!

Вот и второе желание. Тоже по моей части. Смотрю, у этого на руке часы золотые. Про золото тоже есть что вспомнить.

Золото и ртуть вообще всегда были моими самыми любимыми материалами. Стоило лишь несколько раз намекнуть желающим, как тут же началась целая эпоха научных изысканий, алхимических учений и эзотерических практик. А Диана де Пуатье? Вот уж кто буквально воспринял эти два элемента за эликсир жизни.

А вспомните конкистадоров! Это тоже я постарался. Источник вечной молодости, хорошее дело. И хоть тогда я до Понсе де Леона не добрался, индейцы сделали своё дело. И десяти лет не прошло с момента его экспедиции, как коренные жители пронзили его жалкое тело стрелой, и отправился Хуан познавать бессмертие в вихре душ.

— Выполняй, джинн!

Что с тобой делать? Жаль, что в современном мире вы слишком легко находите информацию. С одной стороны, это плюс, если вдруг встречается какой-нибудь идиот, вроде тех, кому я подсказал, будто бы вегетарианство ведёт к бессмертию. Уже целый культ создали, что не может не радовать.

С другой, конечно же, минус. Раньше верили во всё подряд, а сейчас им всё проверить надо. А этот? Посмотрите-ка, весь холёный, лощёный, в костюмчике. Явно политик какой-то, а может бизнесмен. Сам в сеть не полезет, но и глупости какой-то не примет.

— Вечную жизнь получить не так-то просто, мой друг. Ответь, что ты знаешь о цифровых копиях сознания?

Тупой взгляд. Кажется, вопрос ввёл его в ступор. Пока он достаёт телефон и с кем-то общается, можно вспомнить ещё кое-что. Забавная история приключилась с русским Александром Богдановым. Этот тоже хотел вечной молодости, а там и жизнь без конца и края.

Он был врачом, так что придумать что-то такое, во что он без сомнений поверил бы, оказалось проще простого. Я сказал, что только множественные переливания крови смогут очистить его тело и дух, и что в итоге? Одиннадцать переливаний, и последнее оказалось фатальным. То ли заразный был пациент, то ли просто несовместим по крови, какая разница. Я своё забрал.

— Есть люди, которые в этом разбираются. Так и что? Как это поможет?

Договорил. Люди у него, может, и есть, да только закончится всё это очень и очень плохо. А сколько жизней они положат в процессе, даже считать неприятно. Чуточку поможем тут, немного покрутим там. Учёные люди простые, им только брось кость — готовы на всё.

Знаете, в Калифорнии есть даже целый музей. Тоже моя заслуга. Намекнул Фрэду и Линде Чемберленам, что за криоконсервацией будущее. Те основали целую компанию, которая до сих пор получает инвестиции и желающих заморозить своё тело для будущих достижений человечества. Так вот, там сейчас больше двухсот замороженных голов, ну не прелесть ли?

С этим придётся повозиться. Раз уж они сейчас вовсю искусственный интеллект развивают, куда-нибудь в эту сторону и уведём. Пускай мозги на флешки записывают. Чем плохо?

— Для начала необходимо профинансировать исследования. Знаю я одного нейробиолога...

Те, кто дышит

В эту ночь спать было особенно страшно. За окном постоянно сверкали молнии, а те, кто дышит, без конца стонали и плакали, заглушаемые лишь раскатами грома.

Бабушка присела на кровать рядом с внуком, который всё никак не мог уснуть. Окружение пугало мальчишку, но больше всего пугал респиратор: временами в нём было трудно дышать, но снять его считалось равносильным смерти.

— Снова не можешь уснуть, малыш? — бабушка погладила его по голове. — Не бойся, я рядом.

— Расскажи историю! — он уселся на кровати, подогнув под себя ноги, и выжидающе уставился на старушку.

Голоса были глухими и едва различались в этом проклятом шуме, однако же я слышал каждое слово. Понимал, что лучше бы не слушал, но не мог ничего поделать.

— Когда всё это началось, я была примерно твоего возраста. Нельзя сказать, что наша жизнь сильно отличалась: всегда кто-то был выше и сильнее, а кто-то, как мы, находился среди слабых. Люди так же работали, получали зарплату. Жили, чтобы прокормить себя и своих детей. А кто-то набивал брюхо и смотрел, как простой народ прозябает в нищете.

— Бабушка, про газ. Расскажи про газ! — нетерпеливо подёргал её за рукав мальчик.

Бабушка улыбнулась и потрепала его непослушные волосы.

— Что с тобой делать. Однажды, в такой же вот день, как и сегодня, на город опустилось зелёное облако. Да что там на город — на весь мир. Никто не знал, кто в этом виноват. Правительство? Учёные? Пришельцы? Может, военные? Все они сразу же нашли слова, чтобы снять с себя любую ответственность, и, конечно же, мигом позаботились об обычных людях.

— А что это облако делало?

— По радио сразу сообщили, что этот газ ужасно ядовит. Вдохнёшь его раз — и всё. Больше никто тебя не увидит.

Я поправил респиратор. Чёрт, бабка, как же ты права! Ужасно, ужасно ядовит. Но с последним я бы поспорил.

— Мы сразу же закупорили все двери и окна, — продолжила она, — и ждали помощи, как нам велели. Через несколько часов военные начали объезжать округу и раздавать респираторы: вот такие же, как на нас с тобой. Но поставили условие: никогда не снимать их, даже под страхом смерти.

— А цвета? Что они означают?

— Так людей разделили. Коричневый, как у нас с тобой, достался низшим слоям, которые не были важны. Разве что, только чтобы работать. Зелёные респираторы были у врачей, красные — у полиции и военных. Ещё были синие, но даже я за свою жизнь повидала всего нескольких человек в них. Наше правительство и наши учёные. Те, кто продал нас во имя науки.

Я сглотнул. Опять поправил респиратор. Надо бы с этим заканчивать. Он давно уже выцвел, но если присмотреться, можно было угадать синие полосы у самого фильтра.

— Продали? Это как?

— Ставили эксперименты. Изучали этот газ. Изучали нас, коричневых. Не все респираторы были одинаково пригодны для использования. Некоторые они специально создали с изъяном. Чтобы посмотреть, как газ будет влиять на людей, которые получают его малыми дозами.

Что-то такое рассказывали, ещё когда я был маленьким. Будто вообще всё это было большим экспериментом. И что Мотылёк всё изменил.

— А расскажи про Мотылька! — мальчишка будто читал мои мысли.

— Какой ты нетерпеливый, — бабушка улыбнулась и вновь потрепала его по волосам. — Ладно, что с тобой делать.

Через несколько десятков лет после катастрофы появился человек, который заявил, будто бы он дышал воздухом снаружи. Без респиратора. И что воздух этот чист.

— Это правда?

— Слушай, малыш. Его прозвали Мотыльком, потому что он призывал всех лететь за ним из тьмы на свет. Хотел, чтобы люди перестали слепо верить синим и сами проверили и поверили в то, что мир давно уже пришёл в норму. Что никакого газа нет. И что правительство просто держит нас за дураков.

Я помнил эти рассказы о Мотыльке. Это было давно, ещё до моего рождения. Мальчик закашлялся и дёрнул было рукой, чтобы сорвать респиратор, но тут же остановился. Бабушка сочувственно погладила его по голове.

— Дыши, мой хороший. Дыши и слушай. Никто Мотыльку тогда не поверил. Сперва его обходили стороной, затем кто-то пытался сдать его красным. Вот только он появлялся в совершенно случайных местах, читал свои проповеди и тут же исчезал, и никто не знал, где и как его найти. Вскоре вокруг Мотылька собралась довольно большая группа людей, которые верили в то, что воздух снаружи чист.

— А почему они просто не снимали респираторы и не проверяли?

— Потому что Мотылёк говорил, что нужно подождать. Что настанет время, когда мы все должны будем сделать это вместе. На него объявили охоту, а всех последователей отлавливали и забирали куда-то. Не знаю куда, но мы их больше не видели. Синие всячески убеждали людей в том, что снимать респираторы опасно и незаконно. Дошло до того, что был принят закон о немедленной ликвидации тех, кто решит пойти за Мотыльком.

— Ликвидации?

— Помнишь твоих дядю и тётю, малыш? Помнишь, что с ними сделали?

— Да, — ребёнок вдруг погрустнел, — расстреляли...

— Это и есть ликвидация. Нас убивали, лишь бы мы не перечили властям.

Очередной росчерк молнии в этой проклятой ночи заставил меня вздрогнуть и прислушаться. Показалось, что где-то среди этих стонов и плача раздалась автоматная очередь. Всё же показалось.

— Мотылёк же, появляясь тут и там, говорил людям о конкретной дате: дне, когда всем нужно будет объединиться и снять респираторы. Выйти наружу и вдохнуть полной грудью. Конечно, власти всячески пытались избежать этого, но даже среди красных и зелёных нашлись те, кто поверил Мотыльку. Да что там говорить, даже некоторые синие сошлись с ним во мнениях. И это уже невозможно было остановить.

Да. Третье воскресенье четвёртого месяца. Шестьдесят первый год с момента катастрофы. День, когда я родился.

— Когда все, кто был с ним заодно, вышли на улицы, начались беспорядки. Сперва из-за того, что власти просто пытались их остановить, а после потому, что люди поняли: бояться нечего. Они действительно срывали респираторы и дышали воздухом. И ничего не происходило. Увидев это, многие военные сразу же пошли против своих же. В тот день погибли многие, и твои родители тоже. И твой дедушка.

— А что было дальше? Почему мы всё ещё носим респираторы?

Хороший вопрос, пацан. Просто превосходный.

— Мотылёк оказался неправ. Воздух не был чист, но заметили они это только через несколько дней. Слышишь, как стонут те, кто успел им надышаться?

Мальчик округлил глаза и быстро-быстро закивал. Я кивал вместе с ним. Тысячи. Сотни тысяч несчастных, брошенных на улицах, обречённых на существование жутких мутантов, страдающих от вечной боли, вечного голода и холода. Они и не живут вовсе, так, существуют.

— Счастьем было то, что не все согласились с Мотыльком и другими людьми даже тогда, когда увидели, как они свободно дышат на улицах. Были и те, кто решил подождать. Как мы с тобой.

— Я не помню.

— Да, не помнишь. Ты ведь был совсем маленький. Родители хотели забрать тебя с собой, но я не дала. Я тебя сохранила.

Они обнялись. Чёрт! Каждый раз мне грустно смотреть на это. Каждый чёртов раз.

— Ещё несколько лет мы пытались выжить. Это помнишь?

Он снова закивал.

— Пока их не стало столько, что выйти уже было невозможно. Все наши запасы закончились. Помнишь, что ты сказал мне напоследок?

Мальчик кивнул и заплакал. Слышно было, что слёзы ещё сильнее мешают ему дышать, но он уже не мог остановиться.

— Я люблю тебя, ба!

— И я люблю тебя, мой хороший.

Вспышка молнии на миг ослепила меня. Когда зрение пришло в норму, я вновь увидел перед собой эту старую, изъеденную временем кровать. Два скелета в серых истлевших костюмах сидели на ней в обнимку. Бабушка и маленький мальчик.

В эту ночь спать было особенно страшно. Стоны и плач тех, кто дышит, доносились отовсюду, смешиваясь с раскатами грома. В росчерках молний, когда яркий свет отбрасывал тени на стены комнаты, я видел сотни несчастных уродов, бесцельно бродящих снаружи.

В день, когда я родился, человечеству пришёл конец. Ещё несколько лет мы сопротивлялись, но тщетно. Нас, выживших, оставалось едва ли больше десятка.

Я вновь поправил респиратор. Синий. Моего отца. На месте фильтра уже несколько лет зияла дыра. Но я не мог его выбросить — в память о нём. Воздух, что я вдыхал, заставлял видеть фантомы, появляющиеся тут и там. Отголоски прошлого, которые хранили память. Я выбрал этих и уже несколько месяцев по ночам слушал одну и ту же историю, которую бабушка рассказывала своему внуку. Просто уже больше не мог пошевелиться и уйти куда-то ещё. Давно стал одним из тех, кто дышит. Я закрыл глаза. Спать было особенно страшно, но жить монстром — ещё страшнее.

Когда говорят, надо слушать

Правильно говорила тётка: «Не лезь в это дерьмо». Надо было слушать. И вот теперь я стоял посреди огромного зала особняка семьи Брайерс и наблюдал за тем, как мимо меня пролетают различные предметы. Со стола гостиной сорвался канделябр и чуть было не проломил мою тупую голову. Ну почему я не слушал?

Мои родители были охотниками. Точнее, мой отец. Мать никогда во всё это не влезала и считала своим долгом просто вырастить такого дурака, как я. Вырастить нормальным человеком, который бы никогда не стал заниматься отцовским ремеслом. Так что с самого детства я только и наблюдал за тем, как они ругаются. Отец постоянно хотел взять меня на охоту, а мать была против, и я, честно говоря, тогда представлял себе просто отстрел уточек или максимум оленя.

Смотрели «Сверхъестественное»? Любимый сериал отца. Как оказалось, его ремесло — охота на монстров. Абсолютно различного рода, от какого-нибудь несчастного зомби до демона, вырвавшегося из адских врат. Да-да, они существуют. И врата, и демоны.

В зале полопались лампочки. Ничего, я заранее установил стойки со светом. Со второго этажа доносится дьявольское пение, но меня так просто не запутать: я знаю, с чем столкнулся. Дневник отца, который был зажат у меня под мышкой, хранит в себе всю информацию о тех, на кого он охотился. Правда, я всё равно оказался не готов. Бывало ли и у него такое?

Однажды. В тот день, когда их всех убили. Когда мне исполнилось шестнадцать. Отец не добил какого-то древнего вампира, а тот возьми и наведайся к нашим дяде и тёте. Конечно, они сдали нас с потрохами. И вот, когда мы все уселись за праздничным столом, чтобы отметить мой день рождения, чёртов монстр появился и сразу же вырвал сердце отца.

Я-то фильмов насмотрелся немало и прекрасно понимал, что вампирское отродье боится чеснока, святой воды, распятия и, само собой, осинового кола. Идиот? Идиот. Пока родственники верещали и пытались спастись, я, как настоящий истребитель вампиров, скакал по дому в поисках нужного оружия. Что делал вампир? Методично разорвал дядю пополам, а затем прогрыз в шее моей матери дыру. Тётушку, наверное, оставил напоследок.

Но больше всего его позабавили мои потуги, так что, когда с родителями было покончено, он просто уселся на кухне и наблюдал за мной. А я, между прочим, нашёл всё, что было нужно. «Вот тебе распятием! Вот тебе святой воды! Жри чеснок, тварь!». Смотрел ли он на меня, как на умственно отсталого? Да, примерно так всё и было. Тётушка поняла, что уже никому тут не интересна, и просто сбежала. И мы остались с монстром один на один.

Он заметил тогда, что я довольно воинственен и этим пошёл в отца. А вот мозгов, как у кролика, каким я и являюсь в его глазах. С криком: «Отправляйся в ад!» — всадил кол ему прямо в сердце, чем вызвал ещё больше смеха и длинную тираду о сомнениях в моих умственных способностях. Даже помог мне найти дневник отца, в котором он вёл подробные записи о методах своей охоты.

«Вампиры. Все истории — хрень собачья. Единственный действенный способ: отпили засранцу голову. Отрежь. Снеси топором. Сбей его машиной и оторви, пока он не встал. И пока не срослась с вонючим телом, вынеси её на солнечный свет, пусть горит».

Да, писал он довольно убедительно. Справился ли я в итоге с вампиром? Конечно, но это уже другая история. В конце неё и тётушку я увидел в последний раз, как раз тогда она и сказала: «Не лезь в это дерьмо». Надо было слушать.

Но всё это было давно. А сейчас у меня совершенно другие проблемы. Канделябр всё описывал круги по залу и примеривался к моей макушке. Похоже, уже и предметы потяжелее поднимались в воздух, а это значит, что мой противник набирал силу. Полтергейст. Ну почему всё самое хреновое всегда достаётся именно мне? Спасибо вам, семья Брайерс.

Дневник отца буквально обжигал мою ладонь, когда я открыл его на странице с полтергейстами. Иногда он делал небольшие зарисовки: скорее всего, из собственных похождений. На этом развороте был изображён мужчина, сидящий за столом, и сгусток плазмы, отделяющийся от него. Вот это и есть полтергейст.

«Если всмотреться в эту хреновину получше, увидишь там обрывки воспоминаний и эмоций. Полтергейст нихрена не призрак. Он просто куча психоэнергии, выброшенная хозяином в окружающее пространство. А как задушить энергию?

Проще всего подождать, пока энергия рассеется сама. Тут только одна проблема: если хозяин тот ещё засранец, придётся его убрать, чтобы он не подпитывал полтергейста. Но если выброс произошёл случайно, пусть живёт. Надо же как-то деньги нам зарабатывать, да?

Второй вариант описывал мой коллега из Франции. Надо найти сильного медиума и заставить его выбросить в пространство ещё больше энергии. Там уже что-то из разряда психофизики: энергии станет столько, что она просто сгорит, но я нихрена в этом не понимаю, а потому лезть не буду. Нахрен лягушатников с их идеями».

Полтергейст перешёл в самую активную фазу. Висящее ранее на стене распятие полетело в центр зала и теперь кружилось вокруг своей оси. А голос сверху читал что-то на латыни, периодически перескакивая на визгливые нотки. Вокруг меня летали вырванные откуда-то страницы. Канделябр всё прицеливался, но так и не решался познакомиться с моей головой.

Всё это выглядело как представление. Полтергейст явно хотел показаться обычной одержимостью. Из соседней комнаты вылетел белый мелок и начал рисовать на полу алхимические символы. Ну точно «Сверхъестественное». Оставалось только подыграть ему с помощью «Экзорцизамус тэ омнис эммундус спиритус» и можно весело за ручку отправляться в дурдом. Была бы у полтергейста ещё эта ручка.

Он словно прочитал мои мысли, потому что в следующую же секунду мелок вывел на полу несколько ругательств и нарисовал мужские половые органы, а затем полетел в меня, и я едва успел прикрыться дневником отца.

«Сразу запасись светом. Лампочки, лампы, светильники, фонарики. Это чучело любит гасить освещение». Спасибо, папа. Это есть. Когда лампочки полопались, я тут же включил подготовленные ранее лампы. Зал теперь выглядел ещё более зловеще.

«Понять, что перед тобой полтергейст, довольно легко. Он будет выть, скулить, путать несколькими голосами, но действует только в пределах небольшого помещения. Любит стучать дверьми, бросаться предметами. А ещё они все жуткие засранцы. Нарисовать хрен для них — благое дело. Увидишь такие иллюстрации, будь уверен — перед тобой полтергейст». Н-да. Хрен на полу подтверждал слова отца.

«Обычно он буянит часов двенадцать, а потом можно спокойно искать хозяина, но иногда заказчик требует здесь и сейчас, так что игнорируй любые проявления полтергейста и просто ищи того, из кого он вылез. Иногда после смерти хозяина полтергейст становится потише, как будто скорбит об усопшем. Второй вариант: вывезти хозяина подальше от полтергейста. Тогда тот сам скоро утихнет».

Я посмотрел наверх. Больше всего звуков доносилось оттуда. Похоже, полтергейст специально создавал эффект присутствия именно там, наверху, чтобы отбить желание подниматься. Значит, и хозяин где-то там.

Не отрывая взгляда от канделябра, всё ещё хищно примеряющегося к моей голове, я осторожно поднялся на первую ступеньку. Голос наверху стал громче. Похоже, я на верном пути. Ступенька, другая. Вот я уже на середине лестницы. Пока я следил за канделябром, не заметил главного: к лестнице сверху подъехало массивное пианино.

Стоило мне сделать ещё шаг, и пианино полетело вниз, расплющивая ступеньки своим весом. Жуткий треск тут же отвлёк меня, и чтобы не превратиться в лепёшку, мне пришлось прыгнуть с лестницы обратно в зал, прямо на нарисованные непотребства. Хрусть! Кажется, я сломал ногу.

Боль накатила мгновенно. Я закричал, но мой крик не шёл ни в какое сравнение с тем могучим голосом, что звучал на втором этаже. Кажется, среди латыни прозвучало «Иди в задницу» и «Урод», но это могло быть всего лишь игрой моего воображения.

Икроножную мышцу свело. Нога в районе голеностопа сразу же раздулась так, что в ботинке ей стало тесно. Я осторожно снял его, борясь с ужасной болью, но долго думать о ней мне не пришлось: сверху всё-таки прилетел канделябр. Дождался, сволочь.

Удар был сильным. Я услышал, как внутри черепной коробки зазвенели разлетающиеся шестерёнки, а из глаз буквально посыпались искры. Нет, это всего лишь полтергейст перегрузил стойку с лампами, вот они и искрят. «Демонус сатаника диаболо!», — звучало сверху. По-моему, он просто перечислял латинские слова.

Я с трудом отполз к входной двери. Дневник отца был всё ещё зажат в руках, и всё, что я смог — это дочитать его записи.

«А вообще, если есть возможность, не берись за это дерьмо. Огрести от полтергейста проще простого, а заплатят всё равно три цента». Спасибо, папа. Мог бы сделать это самой первой записью.

Распятие в центре зала вертелось волчком, всё ускоряясь и ускоряясь. Голос сверху становился громче, причём я не понимал, когда же он уже достигнет своего предела. Казалось, перепонки вот-вот лопнут, но нет: уже даже полопались стёкла в витринах сервантов, но не мои несчастные перепонки. Нога горела огнём. Вот и зачем я полез в это дерьмо?

Я попытался ползком вернуться в зал к оставленной там сумке с аптечкой, но порыв ветра впечатал меня в дверь. Полтергейст вошёл в свою полную силу и теперь уж точно не даст мне расслабиться. На кухне что-то сверкнуло, и в следующую секунду в комнату влетела микроволновка, покружилась вокруг распятия, а затем, заметив меня, не стала брать пример с канделябра и на полной скорости устремилась к моей несчастной голове.

Очнулся я в больнице, весь в ссадинах и синяках, с гипсом на ноге и нарисованным перманентным маркером на лице мужским достоинством. Весь персонал больницы две недели хихикал надо мной, потому что смыть непотребства с лица не получалось, и мне приходилось улыбаться медсёстрам, нехотя двигая концом нарисованного шедевра.

Но как я попал сюда? Врач сказал, что соседи вызвали полицию, услышав ужасный шум, но какие на том пустыре, где располагался один лишь особняк Брайерсов, могли быть соседи, я так и не понял. Может быть, меня спас ангел-хранитель (они кстати, у отца в дневнике тоже описаны), а может, чёртов полтергейст сжалился и сам позвонил копам. Это остаётся загадкой.

Уже после всего приходил заказчик и рассказал, что во всём была виновата дочурка Брайерсов, которая занималась оккультизмом и прочим эзотерическим дерьмом. Начиталась Алистера Кроули, узнала что-то из практик медиумов XIX века и решила, что у неё обязательно получится связаться с умершими родственниками. А получился хренов энергетический монстр.

Мне, конечно, заплатили, но всего ничего. Почти те самые три цента, о которых писал отец. Правильно говорила тётка: «Не лезь в это дерьмо». Надо было слушать.

Графство Клода Картера

Вдову Картер доставили в больницу четвёртого июля в кататоническом ступоре. Причина того была неизвестна, и следующие три дня она не подавала признаков жизни, за исключением вполне прощупываемого пульса и мерного дыхания. Ещё через неделю вдова умерла, придя в себя лишь раз, как раз тогда, когда в свою ночную смену я прибирался в её палате. Хотелось бы мне отмотать время назад и позвать медсестру, вместо того, чтобы выслушать её самому, но, к сожалению, это невозможно. Как невозможно отменить и того, что её рассказ сподвиг меня отправиться к обозначенному месту, чтобы убедиться во всём самостоятельно. Но об этом позднее.

Придя в себя, вдова первым делом попросила немного воды. Стоило мне напоить её, как цепкие пальцы тут же вцепились в моё запястье, не оставляя возможности убраться подальше. Ну не отгибать же ей пальцы, в самом деле! Вдова не хотела навредить, а только притянула меня к себе просто ради того, чтобы не напрягать голос, пока будет рассказывать свою историю. И я выслушал. Признаюсь, было интересно, и только потому я остался и слушал, не в силах даже перебить её.

Когда миссис Картер была ещё мисс Лини, ухаживать за ней взялся некий Финч Картер, сын местного резчика, работы которого можно было увидеть чуть ли не в каждом уголке графства. Я специально не стану упоминать название того графства, чтобы не вводить вас в искушение посетить его и убедиться во всём лично. Поверьте, ни к чему хорошему это не приведёт, ведь я сам только вернулся оттуда и, боюсь, это последнее, что я напишу.

Одной из особенностей графства был вечный туман, сквозь который едва пробивалось солнце. А потому скульптуры отца Финча, разбросанные тут и там, выглядели весьма зловеще. Что же это были за скульптуры, спросите вы? Дети. Маленькие, невысокие. Вместо голов у этих детей была деревянная кадушка с вырезанными глазами и ртом. Жители засыпали кадушки чернозёмом, отчего лица в тумане становились только страшнее; сажали в них цветы или другие растения, но это совершенно не спасало графство от репутации довольно странного местечка на карте.

Мисс Лини влюбилась в Финча, затем вышла за него замуж и стала миссис Картер. Отец Финча к тому времени умер, оставив после себя не менее сотни деревянных детишек по всему графству. Финч гордился тем, что произвёл на свет его отец, а вот жена каждый раз вздрагивала, когда в тумане проглядывались чёрные глаза, следящие за каждым её шагом. Долгие годы она уговаривала мужа избавить графство от наследия, оставленного его родителем, и в какой-то момент, когда их собственные дети уже подросли и покинули родительское гнездо, Финч сдался.

Так началась «борьба с сорняками», как выразилась миссис Картер. Деревянных мальчиков становилось всё меньше, дышать женщине становилось всё проще, и жизнь в целом налаживалась, несмотря на то, что до её очевидного финала оставалось не так много времени. Вот только возникла проблема: согласно записям отца в графстве насчитывалась сто одна деревянная фигура. Финч нашёл ровно сто и ни фигурой больше. Где была последняя? Муж успокоился, не придав этому значения, но миссис Картер, в своём желании избавиться от деревянных мальчиков раз и навсегда, была непреклонна.

Вместе они заставили чуть ли не всех жителей графства присоединиться к тщетным поискам. Ну и что в этой истории такого, спросите вы? Ничего, если бы только люди не начали пропадать. Сначала одни соседи, затем другие. Все, кто что-то слышал или видел, молчали. Было видно, что боялись, но не могли ни слова вымолвить и объяснить причину своего страха. Первым был маленький Тимми, который просто нарисовал рисунок. Дерево, туман. А рядом с ним — деревянный мальчик с кадушкой вместо головы, из которой торчали молодые веточки; чёрные глаза, уставившиеся куда-то перед собой.

Вскоре Тимми пропал. За ним остальные. Едва ли Финч раздумывал о высоких материях и мистических событиях. Вряд ли он хоть раз задумался о возможности стать свидетелем чего-то сверхъестественного. Для него фигуры были просто фигурами, а исчезновения — просто исчезновениями. Он так и не поверил миссис Картер — единственной, кто связала ужасающие события с творениями его отца.

Затем пропал и мистер Картер. Вдова уверяла меня, что видела, как демон, вселившийся в деревянную фигуру, забрал сперва его душу, а затем и тело. Как именно это произошло, она ответить не смогла, ведь именно в этот момент впала в ступор. Вместо излишних подробностей просто назвала мне точный адрес их дома. Умерла вдова уже после, тогда, когда я отправился в графство, чтобы увидеть всё своими глазами. Спросите, зачем? Не мог поверить в эту безумную историю, но червячок любопытства, засевший внутри, постоянно требовал накормить его. Вот и пришлось поехать.

Стоит ли говорить о том, что повстречалось мне на месте? Думаю, вы и сами прекрасно понимаете. Пустые дома среди холмов и деревьев, спрятанные от мира полосой тумана. Безжизненные, давно нестриженые лужайки. Одинокий резиновый мяч, слегка сдувшийся, но всё ещё пригодный для игры в футбол. Пустые качели, тихо поскрипывающие на ветру.

Ничего не найдя, я поспешил убраться из этого жуткого места. Туман тогда свернулся клубком, стал совершенно непроглядным. Выезжая из графства, я приметил то самое дерево, которое, по рассказу вдовы Картер, нарисовал маленький Тимми. Рядом с деревом плясал огонёк, будто кто-то зажёг лампу или, может, держал свечу. Как жаль, что я просто не проехал мимо, а решил вглядеться. Попытался разобрать то, что там было.

Маленькую резную фигуру, в руке которой болтался фонарь. Кадушку на голове с вырезанными глазами и ртом, чернеющими в тусклом свете. Молодые веточки, торчащие во все стороны с закручивающимися на них листьями. И всё бы ничего, если бы я не услышал тихое поскрипывание и не обратил внимание на то, что кадушка поворачивается, а взгляд чёрных неестественных глаз следует прямо за мной.

Теперь, когда я пишу эти строки, мне слышатся скрипы, раздающиеся где-то во дворе. Иногда я замечаю, как в окно пробивается свет от фонаря, но каждый раз, подскакивая, вижу только проезжающие мимо машины. И всё же я знаю, что деревянный мальчик где-то здесь. Последний в своём роде. Пришёл за мной, чтобы заставить навсегда замолчать. Чтобы избавиться от всех, кто его видел, и стать последним полноправным жителем деревянного графства Клода Картера, созданного его руками и уничтоженного руками его сына.

Как создаются проклятья

— Кысь, зараза такая! Хотя бы в этот раз давай сделаем всё как надо!

Она стояла возле рабочего стола Изиды, пока та находилась в отпуске по состоянию здоровья. Каждый год одно и то же! Ну какое может быть состояние здоровья у богини самой жизни? Отменное! Как иначе? Но Изида оставила свою каморку открытой, чтобы Геката могла создавать эликсиры в перерывах между плетением судеб.

Кысь, этот блохастый полуразложившийся кошмар, постоянно вертелся под ногами. Она уже не могла вспомнить тот момент, когда кот появился в их доме. Вроде бы какие-то дети издевались над ним, пока Изида не сжалилась и не перенесла животное сюда. Почему тогда дом не превратился в зоопарк? А кто их знает, этих богинь. Её сострадания хватило на одного лишь котика, названного Кысем и отправленного в комнату к Гекате.

— Так. Сперва поместить предмет, — вспоминая этапы, она читала записи, оставленные Изидой на столе, по одной на каждого человека, с которым нужно поработать.

Первая страница принадлежала Панковой Галине Борисовне. Мелким почерком Изида указала на необходимые корректировки судьбы: «Крепкое здоровье, целевая продолжительность жизни — сто один год. Соотношение полос удачи к полосам неудачи: семь к одной. Побуждение к всестороннему развитию. Условие: постоянное ношение фамильной ценности». И что такого в этой Галине Борисовне?

Кысь мотал костлявой головой из стороны в сторону, будто пытаясь угадать настроение хозяйки. Затем, поняв, что на него не обращают внимания, взобрался на одну из полок со множеством ингредиентов. Понюхал какую-то травку, от которой остатки шерсти встали дыбом, грозно порычал на лежащий рядом собачий череп. Остановился возле скляночки с зелёной жидкостью и надписью: «С осторожностью».

— Даже не думай, чудовище! — Геката грозно посмотрела на кота, а тот лишь дёрнул пару раз хвостом, всем своим видом показывая, что нисколько не заинтересован в окружающих его предметах.

Она взмахнула рукой, и через секунду из другой комнаты прилетел маленький серебристый клубок — судьба Галины.

— Так, ну и что тут у нас?

Гекате стало интересно, по какой причине Изида вдруг решила сжалиться над несчастной Галиной. Обычно богини не вмешивались в судьбы людей, но всё же Изида, как богиня жизни, могла выбирать достойных и менять их жизнь к лучшему, добавляя клубкам Гекаты новые узелки.

Она внимательно осмотрела нить. Кысь так же внимательно осматривал скляночку, иногда косясь в сторону хозяйки. Та была уж очень увлечена узелками, сформировавшимися в нитях, так что не заметила, как костлявая лапка кота чуть-чуть подвинула склянку к краю полки. Оставшееся ухо Кыся забавно дёрнулось, удовлетворившись результатом.

— Ага, понятно, — пальцы Гекаты тянулись вдоль серебристой нити, и, останавливаясь на узелках, она едва различимо шептала себе под нос: — Двести одиннадцатая реинкарнация. Жизни настолько единообразны, что узлы не распутать. Её ждёт вечный цикл, если только... — она посмотрела на лист бумаги, где описывался рецепт талисмана. — Если только не вмешаться.

Они довольно редко работали вместе. Геката плела судьбы, Изида присматривала за смертными, но не вмешивалась в их жизни. Скорее просто напутствовала, старалась заставить людей работать над собой. Каждая душа должна расти, пройдя через десятки циклов жизни, но не каждая может сделать это самостоятельно. В исключительных случаях, когда никакие напутствия и лёгкие толчки не помогали, Изида создавала талисманы, способные изменить жизнь к лучшему, побудить душу развиваться. Потом Геката вплетала этот талисман в клубок, и судьба человека кардинально менялась, ведя его к дальнейшему возвышению. Может, не через одну и не через две реинкарнации, но вскоре душа уходила дальше. Такова была их работа.

Хорошо. Геката отложила клубок, заглянула в котёл, стоящий на столе. Внутри слабым светом мерцало варево, а на поверхности его отражались отрывки человеческих судеб. Она осторожно провела ладонью над жидкостью, и видения растворились, сменившись чернотой. Геката закрыла глаза, представила себе Галину Борисовну. Вот она: старая сморщенная женщина. Совсем скоро она умрёт и будет ждать следующей реинкарнации. На шее у неё медальон — маленький малахит в форме четырёхлистного клевера, обрамлённый серебром. То, что надо.

Богиня сунула в котёл руку, пошарила там и выудила медальон.

— Что ж, Галина Борисовна, давай изменим твою судьбу.

Медальон отправился обратно в котёл. Кысь заинтересованно вертел костлявой башкой, внимательно следя за руками хозяйки. Хвост с забавным звуком ударялся о бока. «Шмяк» — о правый, всё ещё обтянутый кожей. «Тук» — о левый, сплошь из голых косточек. Геката потянулась к скляночке с надписью на этикетке «Эссенция жизни».

— Крепкое здоровье, сто один год, — повторяла она вслух, отмеряя нужное количество жидкости.

Капля, две... десять. Варево лишь на секунду вспыхнуло красным, а затем вновь почернело.

— Хорошо. Теперь удача, — глазами она нашла скляночку возле задницы Кыся. — Ты какой-то подозрительный.

Кысь на замечание не обратил внимания, отвернулся и сделал вид, что вылизывает косточки. Было бы чем! Геката ещё секунду сверлила его взглядом, но всё же вернулась к приготовлению. Удача. Одной капли всегда было достаточно: слишком много удачи разрушит всю суть саморазвития. Синяя вспышка озарила комнату.

— Побуждение к развитию. Хм. Что это может быть? — она принялась осматривать полки в поисках нужной склянки. — Ты не знаешь, Кысь?

Где взять эссенцию мудрости, Кысь не знал. Но точно знал, что эликсиру чего-то не хватает. Продолжая внимательно следить за хозяйкой, кот осторожно толкал лапкой склянку с зелёной жидкостью, стоящую рядышком. Та уже покачивалась, едва удерживаясь на краю полки. Зырк! Быстрый взгляд Гекаты заставил его окаменеть, уставившись в потолок. Отвернулась. Можно толкать. Ещё чуть-чуть. Есть!

Скляночка полетела вниз, аккурат в стоящий на столе котёл. Геката успела лишь краем глаза заметить падение, но едва ли успела понять, что же натворил кот. Комната озарилась ярким зелёным светом, который буквально ослепил их обоих на несколько секунд. Когда свет угас, жидкость в котле забурлила и стремительно втянулась внутрь лежащего на дне медальона. Талисман был готов.

Они вдвоём наблюдали за тем, как медальон взлетает и вплетается в нити несчастной женщины. Так работала эта магия, и Геката не вправе была вмешиваться. Три ингредиента — готовый талисман, имеющий предназначение. Как только приготовление было окончено, талисман крепко связывался с судьбой, и вырезать его оттуда могла только их мать. Медальон, сверкнув напоследок, слился с нитями судьбы, оставив после себя лишь тонкий серебряный след.

— Кысь! — от крика кот мигом навострил ухо и повернулся к ней пустой глазницей.

Хоть этого и не было видно на самом деле, Геката могла поклясться, что в этой пустой глазнице плясал озорной огонёк. В руке у богини тут же оказалась мухобойка, и она обрушила её на хитрую морду животного.

— Сволочь трупецкая! Ну сколько можно жизни ломать!

Кот завизжал, спрыгнул на стол, обрушив за собой ещё несколько склянок, задел котёл, чуть не опрокинув и его, и умчался в соседнюю комнату.

— Я из тебя сделаю фарш и отправлю Кракену! — выкрикнула Геката вслед капитулировавшему Кысю.

Она с горечью посмотрела на результат своих трудов. Бедная Галина Борисовна. Что теперь скажет Изида?

* * *

Панкова Галина Борисовна скончалась, оставив после себя фамильную драгоценность: маленький четырёхлистник из малахита, обрамлённый серебром. Он перешёл родившейся через семь лет правнучке, Панковой Евгении Сергеевне, ставшей двести двенадцатой реинкарнацией женщины. Этикетка с надписью «С осторожностью», как выяснила потом Геката, была приклеена на скляночку со смесью эссенций неудач и кошмаров. Даже маленькая капелька этого гремучего вещества могла натворить дел, что говорить о целой склянке?

Кысь, довольный результатами своих трудов, гордо восседал на верхней полке книжного шкафа, когда Изида и Геката вместе разглядывали сформировавшийся клубок судьбы, который предстояло сплести в сеть очередной жизни. Хорошего было мало: узлы на нитях формировались сами, закрепляя родовое проклятье на многие жизни вперёд. Даже условие — постоянное ношение фамильной ценности — уже не играло роли. Слишком много эссенции было использовано.

Что же ждёт род Панковых и все последующие реинкарнации несчастной женщины? Бесконечный круговорот фобий, психические заболевания, бесплодие, которое она будет лечить с помощью ритуалов, и ничем хорошим это не закончится. Род, конечно, продолжится, но узлы нитей всё сильнее будут укрепляться в клубке. Сны, в которые будет заглядывать полуразложившийся кот, напоминая о том, что это он виноват во всех бедах. А ещё, как вишенка на торте и необходимый штрих проклятья, добавляющий пикантности: смерть в двадцать восемь лет. На все оставшиеся жизни.

Богини устало переглянулись, обернулись и посмотрели на кота. Тот будто улыбнулся им в ответ, а в чёрной глазнице плясал всё тот же озорной огонёк.

— Может, отдать его Аиду? — с сомнением в голосе произнесла Изида.

— Ты представляешь, что станет с его царством, если эта тварь туда попадёт?

А Кысь, уже не обращая на них внимания, выгрызал остатки шерсти с ещё обтянутой кожей лапы. Что ему эти судьбы?

Пятьдесят оттенков глупости

— В-ваш кофе! — Майк едва не проливает напиток, ставя стакан дрожащими руками на стойку.

На нём написано: «Алиса». Имя женщины, в которую он влюблён. Идиот. К стойке медленно подходит высокая брюнетка, протягивает руки и, загадочно улыбнувшись Майку, берёт стакан. Её руки по локоть в крови, а люди вокруг стараются забиться в угол и не попадаться ей на глаза. Только Майк, безмозглый идиот, стоит и пялится на неё своими оленьими глазами, будто увидел ангела, спустившегося с небес.

На виске у Алисы счётчик: такие вживляют всем, кто получает лицензию. Не на вождение или какую-нибудь профессию, как ты мог подумать, а на самое настоящее убийство. Да, в таком вот мире мы и живём. Спасибо этому их вечно упоминающемуся всуе Господу, что создал меня всего-лишь роботом-пылесосом, тихо и мирно катающимся от зарядной станции до зарядной станции, попутно протирающим пол и разметающим во все стороны невидимые соринки. Ещё бы не пинали все кому не лень, была бы не жизнь, а сказка.

Но я немного отвлёкся. Счётчик. Маленькое электронное табло, подключённое к глазному нерву и мозгу, показывающее, сколько ещё людей тебе осталось прикончить. Убивать можешь буквально всех и каждого, только не забывай, что и сам можешь стать чьей-то целью. А если счётчик обнулится — всё. Больше никаких убийств. Даже в целях самообороны. Только смерть от чужой руки. А почему Алису все так боятся? Всё просто. Алиса из «безлимитников». Вместо счётчика у неё — обратный отсчёт. Количество дней, оставшихся до тридцатипятилетия, когда её право на безлимитное убийство закончится и на неё будет объявлена охота. И на счётчике сейчас — ноль. Весёленький мирок? Вот и мне так кажется.

И вот все шарахаются от этой черноволосой бестии, опасаясь внезапно проститься с жизнью, а Майк, этот едва оторвавшийся от мамкиной сиськи щенок, стоит и чуть ли не слюни на неё пускает. Кстати, вчера у него был день рождения. Стукнуло двадцать, а это значит, что... «Динь-динь». Колокольчик входной двери весело прозвенел, возвещая о прибытии нового гостя.

Алиса смотрит на мужчину в чёрном плаще почтительно, отходит в сторону. Люди стараются покинуть кафе как можно быстрее, пока ещё один маньяк не объявился в этом помещении. А черноплащёвый идёт прямиком к Майку, достаёт из чёрного дипломата счётчик.

— Мистер Майерс, вы достигли возраста получения лицензии. В соответствии с законом триста тридцать шесть действующей конституции, вы имеете право на убийство указанного вами количества человек с максимальным значением пятьдесят. Если желаете вступить в безлимитный режим и стать объектом охоты по достижении вами тридцати пяти лет — поставьте крестик вот здесь, — он выудил из дипломата бланк и протянул Майку, пальцем указывая, где ставить отметки.

Ну, началось. Я уже вижу в этих дебильноватых глазах огонёк, как раз проезжаю мимо, чтобы оценить весь масштаб трагедии. Майк стоит за стойкой, пялится на Алису и явно планирует совершить что-то совсем идиотское. Берёт протянутую ему ручку, зависает над бланком. Слава Господу, сомневается. Видно, как по виску течёт капелька пота, а мир вокруг словно замер, ожидая его решения. Наверное, только я сейчас издаю звуки в этой проклятой кофейне.

Пока я проезжал среди стульев, этот придурок успел заполнить бланк. Черноплащёвый приложил к его виску счётчик, и тот легко вошёл в плоть, став частью и без того не слишком-то привлекательного Майка. На табло загорелось число. Вот идиот! Пятьдесят. Вместо того, чтобы поставить ноль или, к примеру, один, Майк решил покрасоваться перед Алисой, которой до начала охоты на неё оставалось всего-ничего.

Мужчина ушёл, а вместе с ним быстренько рассосались и гости кофейни. На улице раздался выстрел: видимо, кто-то только что уменьшил число на своём счётчике. А они стоят, смотрят друг на друга. Тридцатипятилетняя Алиса, которая перебила половину города и скоро умрёт, и двадцатилетний Майк, сегодня утром разглядывавший в раздевалке два едва пробивающихся волоска на груди. О чём он только думал?

— Ты сделал это ради меня?

Она подошла к стойке, облокотилась, оставляя на поверхности кровавые разводы. Они много раз шутили в последнее время, что Майк убьёт всех, кто решит охотиться на Алису. Он кивнул, а глаза уже походили больше на тюленьи, чем на оленьи. Эта женщина буквально заставляла его таять на глазах.

— А если их будет больше пятидесяти? — она усмехнулась, проведя окровавленным пальцем по его щеке. — Как тогда ты будешь меня защищать?

Страх. Теперь в его глазах промелькнул страх.

На самом деле этот идиот и мухи не сможет обидеть, какие там пятьдесят? Он как-то выволок меня на улицу, чтобы я убрал случайный бардак у чёрного входа. Так вот, на улице лежала мёртвая птичка, и Майк часа два рыдал, пытаясь примириться с тем, что её не стало. Каждый раз, когда кого-то убивают в кофейне или на улице, Майк потом прячется в туалете, заставляя работать управляющую. Думаете, этот слюнтяй справится с пятьюдесятью? Да он и одного не убьёт!

«Пип. Пип. Пип». Счётчик на виске у Алисы пищит три раза, а затем экран становится красным. На улице слышны выстрелы в воздух, система оповещения включается, и голос мэра звучит на всю округу: «Граждане города Счастьбурга! Спешу поздравить: Алиса Фокс, вот уже пятнадцать лет наводящая ужас на всю округу, лишена лицензии! В соответствии с законом, с настоящего момента на неё объявлена охота. Напоминаю, что убийство цели изменений в счётчике не принесёт. Удачной охоты!». Следом из громкоговорителей зазвучала торжественная музыка, а где-то в центре запустили салют, который теперь гремит на всю округу.

— Видишь? — Алиса улыбается, показывая Майку на витрину, за которой уже собирались люди. — Раньше они боялись, а теперь разорвут меня на части.

Люди и правда выглядят отсюда как заправские маньяки. Облепили стёкла, вглядываются в помещение. Кто-то улыбается, кто-то хлопает в ладоши, один вон вообще точит нож. Все как один — придурки. А тот, кто придумал всё это изначально, — самый большой идиот в истории человечества. Алиса достаёт из-за пазухи выкидную опасную бритву, ту самую, которой отняла множество жизней. Майк округляет глаза:

— Н-но ведь тебе нельзя! — удивлённо блеет он. — Убьёшь кого-то — нарушишь закон. И тогда на охоту выйдут они!

Побледнел как мел. Кто такие эти «они» Майк и сам не знает, а сказочка о том, что за убийство вне лицензии наказание суровее, чем сама смерть, гуляет в этом городе сколько я себя помню. То и дело какой-нибудь случайный гость расскажет о том, что вчера или позавчера, или в никогдабре позапрошлого года, семеро мужчин в плащах поймали того-то и вывернули из него душу. Или что-то в этом роде.

Алиса только смеётся. По сравнению с ней он такой невинный, будто только недавно покинул родительское гнездо, ещё прыщавенький и едва оперившийся. Она хватает его свободной рукой за подбородок, притягивает к себе и целует взасос.

— Было бы у нас время, — произносит она, как бы совершенно случайно при этом сбросив с плеча лямку платья, — я бы научила тебя всему. А пока просто делай, как я.

Лицо Майка пунцовеет постепенно. Сперва огнём загораются уши, затем лёгкий румянец касается щёк. Через несколько секунд кровь приливает чуть ли не к каждому миллиметру этой придурковатой физиономии, а что творится в других местах, я и гадать не буду. Он кивает, доставая из-под прилавка перцовый баллончик. Число пятьдесят на его виске горит ярко, возвещая о количестве возможных жертв.

— Серьёзно? — Алиса рассмеялась, и в этот момент двери открываются, а колокольчик весело звенит, предвещая побоище.

Внезапно Майк перепрыгивает через стойку, отталкивает Алису в сторону, встаёт на пути у толпы и, вытянув руку с баллончиком вперёд, кричит:

— Всем стоять! Убью любого!

Ещё и зажмурился при этом, ну что с ним не так? Один его глаз медленно открывается, за ним второй. Люди остановились. Я могу их понять: более абсурдной ситуации мне ещё не встречалось.

Они начинают смеяться, за спиной у Майка смеётся Алиса, и если бы я мог — тоже посмеялся бы. Один только Майк, ничего не понимая, пялится на них, всё так же держа вытянутой руку.

— Мой герой! — Алиса тихонько обнимает его и целует в щёку.

По кофейне проносится вздох умиления. А потом он случайно давит на клапан, и ядрёная смесь экстрактов перца, спирта и неизвестно чего ещё разлетается по помещению.

Ну, я поехал. Посижу, заряжусь. Это ведь мне потом за ними убирать.

Работа есть работа

— Инфернальный штормболт! — женщина напротив выкрикнула заклинание, и мне пришлось уворачиваться от стремительно летящей прямиком в мой лоб фиолетовой молнии, вырвавшейся у неё из вытянутой ладони. — Дамочка, прекратите это безобразие!

Я поправил стетоскоп, съехавший с шеи после проявленных чудес ловкости. Женщина на секунду замерла, и я смог, наконец, разглядеть её лицо. Молодая, но явно побывавшая во многих передрягах колдунья с тёмно-фиолетовыми волосами и губами, выкрашенными в тот же цвет. Глаза сверкали ярко-розовым светом и выражали полное презрение то ли ко мне, то ли ко всему окружающему в целом.

— Дамочка?! Я Мокрена, личная чародейка королевы Катрен! Как ты смеешь так обращаться ко мне, смерд?! Никто не смеет мешать чародейке её служению!

Ох уж эти чародейки. В который раз в нашем «Межпространственном центре изучения аномальных субъектов» появлялись существа, способные колдовать? И в который раз я вновь забыл забрать из ремонта подавитель магии, не раз спасавший мою несчастную жизнь?

Я прекрасно понимал её. Выдернули из родной реальности и поместили в какую-то комнату со светло-синими стенами, обложенными плиткой, как в дурдоме. Оказываешься здесь, напротив какого-то мужика в белом халате и синих перчатках, и должна отвечать на дурацкие вопросы и принимать участие в дурацких тестах. Ещё и иголками колоть будут, куда же без этого. Но такая у меня была работа: изучать аномалии. А в мире, откуда её выдернули, эта Мокрена — самая настоящая аномалия.

— Пламенюс смертус! — она вновь направила на меня ладони и выкрикнула заклинание.

Халат в ту же секунду вспыхнул, но пламя не успело даже опалить мне брови: встроенная система уничтожения открытого огня делала своё дело.

— Мадам чародейка, прекратите буянить! Я всего-то проведу несколько тестов и возьму кровь на анализ, а затем вернётесь к своим чародейским делам и будете дальше пудрить мозги этой вашей королеве Катрен!

Она вновь замерла, окинув меня оценивающим взглядом. Затем прошипела:

— Откуда ты знаешь, чем я занимаюсь, жалкий червь?

— Оттуда же, откуда знаю, что лорд Гарриус, которого вы охмурили, уже готов всадить королеве нож в спину, — я постарался говорить громко и чётко, всем своим видом показывая, что полностью владею ситуацией.

На самом деле всё было гораздо проще: в ухе у меня был малюсенький наушник — транслятор мыслей. Каждый, кто находился в этой комнате, кроме меня, передавал все свои мысли в пространство; встроенная система дешифровки и ретрансляции эти мысли считывала и передавала в наушник. Таким образом, я мог понимать любой язык, мог знать, о чём думает подопытный, и прекрасно представлял, каким будет следующий шаг. Почему же их просто не усыпляли, чтобы не доставляли проблем? Хороший вопрос, и я тоже не раз им задавался. А руководство всегда отвечало: спящий субъект не владеет всей информацией. И всё равно, могли хоть связанными их сюда телепортировать, в самом деле.

Но не будем о моей жалкой доле, гораздо интереснее послушать, что обдумывала чародейка Мокрена: «И откуда он это знает? Неужто Гарриус и меня решил предать, грязный ублюдок? Я всегда знала, что нельзя доверять этому изворотливому, гнусному червю, который уже задумал предать королеву. Предашь раз — предашь и дважды». Занятно. Я бы огорчился, если бы планы Мокрены и Гарриуса на престол были нарушены из-за нашего вмешательства, но ничего не произойдёт: чародейка забудет о том, что попала сюда, и будет дальше жить своей жизнью в своём мире.

«Ну конечно! Портал! Нужно открыть портал. Какое там заклинание? Порталус моменталус? Нет, не то... Порталус отсюдалус? Тудалус? Чёрт, как я могла забыть!».

— Вы не забыли, — воспользовавшись временным замешательством чародейки, я вклинился в ход её мыслей. — Просто здесь телепортация запрещена, — я показал ей пальцем на плакат, висящий на стене.

На нём изображался мужчина с портальной пушкой и открытый портал, перечёркнутый красным крестом. Надпись внизу гласила: «Уважаемые гости! Портальное сообщение в данном узле временно отключено! Приносим извинения за доставленные неудобства».

— Ты ещё и мысли мои читаешь? — возмутилась Мокрена. — Яркус вспышкус!

В следующий миг комнату озарила настолько яркая вспышка света, что я потерял ориентацию в пространстве. Я продолжал слышать её мысли, но потеря зрения резко перемешала оставшиеся чувства, и я не обращал на них внимания. А в следующую секунду согнулся от мощного удара между ног.

— О-о-о, чёрт, — только и смог простонать я, падая на пол.

«Вот так-то, урод! Будешь знать, как связываться с чародейкой!», — судя по мыслям, Мокрена была крайне довольна собой. Я даже услышал противный смешок, проскочивший у неё в голове. Боже, как больно! Хорошо, что в пространство встроена система автоматического излечения, которая восстанавливает тело, предотвращая любой полученный урон. А иначе научных сотрудников давно перебили бы.

Я почувствовал слабое дуновение ветерка, и боль тут же отступила.

— Господи, женщина! Да прекратите же вы! Мне нужно всего-то задать пару вопросов и взять вашу кровь!

«Мою кровь?!». О, это я зря.

— Мою кровь?! — она продублировала свои мысли вслух, и голос зазвенел в ушах. — Только через мой труп!

Я и это могу устроить, если понадобится! Да, признаюсь, не всегда получается с ними договориться. Сколько я уже тут умирал, тысячу раз? Может и больше. Но система одинаково работала как на нас, так и на них. Можно было прибить эту дамочку, сделать своё дело, а затем дождаться её оживления и отправить обратно.

Вообще, я как-то слышал от наших теорию, что все эти страдания, которые выпадают на нашу долю, тоже своеобразный тест. И что руководство снимает и с нас какие-то показатели, вот и приводит всех этих чудиков в добром здравии и в сознании, никак не сковывая их в движениях. Нам от этого, конечно, не легче, но работа есть работа.

Пока я размышлял, что же делать с этой дамочкой, я не заметил главного: в наушнике больше не было слышно мыслей.

— Дуэлюс перчаткус!

Огромная, с меня размером, кожаная перчатка прилетела слева, впечатав меня в стену. Я услышал, как хрустнули кости, и почувствовал капающую из носа кровь. Кажется, даже внутренние органы всмятку.

— А я думала, ты помер! — Мокрена усмехнулась, когда я поднялся с пола через несколько минут после смерти. — Вообще-то, так и было, — ответил я, отряхивая халат.

Чёрт, теперь отстирывать его от засохшей крови. Почему систему лечения придумали, а халаты надо стирать вручную?

— Что? — теперь она удивлённо смотрела на меня. — Ты бессмертный?

«Бессмертный? Как? Откуда? Где оно у него? Может, можно вытащить? Может, расскажет сам? Думай, Мокрена, думай!», — я вновь услышал её мысли. Перестала сдерживать от волнения.

Чародейка улыбнулась и медленно подошла ко мне. Встала поближе, чтобы сверху мне было получше видно её декольте. Провела пальцем по небритой щеке. Чёрт, и правда, надо бы уже побриться.

— А ты силён, как я посмотрю. И правда бессмертен?

Я отвёл взгляд, взял её за руку и убрал от лица.

— Мадам чародейка, я вас попрошу отойти на пару шагов, — устало ответил я. — Вы здесь затем, чтобы ответить на мои вопросы, а не для того, чтобы задавать свои. Сядьте, пожалуйста, вон на тот стул, — пальцем указал ей на стул, материализовавшийся за спиной.

«Пфф, червяк. Ещё никто не отказывался глядеть на прекрасную меня! Наверное, у них в ходу мужчины...».

— Эй! Я вас попрошу без грязи! Всё у нас нормально, только я женат! — я стащил с руки перчатку и показал ей кольцо.

«Тьфу, женатик проклятущий. Угораздило же!».

— Давайте уже просто сядем, расслабимся, я выполню свою работу, а вы спокойно вернётесь домой, как вам идея?

Мокрена оценивающе посмотрела на меня, затем подняла бровь и язвительно бросила:

— Поздно, глупец! Или у тебя нет чести?

— Да о чём вы?

— Перчатка, идиот! Я бросила её в тебя, вызвав на дуэль! Либо ты согласишься и сразишься, либо примешь поражение, и тогда отпустишь меня из этого проклятого места!

Этого только не хватало. Дуэль? Разве похоже, что я готов к дуэли с чародейкой? «Слабак! Да он даже мухи не обидит, разве способен этот несчастный навредить мне?». Ох, мадам Мокрена, как же вы заблуждаетесь.

— Хорошо, я согласен.

«Ха! Хоть я тебе их и отбила, но яйца у тебя всё же есть!». Я устало вздохнул, а она хищно оскалилась. На пальцах у чародейки затрещали молнии. Ещё секунда и мощное заклинание испепелит меня, а ждать следующего оживления в таком случае придётся довольно долго.

— Извини, — я сунул руку за пояс, быстрым движением вытащил пистолет и, мгновенно прицелившись, выстрелил.

Пуля угодила чародейке прямо в лоб, и она упала, как мешок с картошкой. На лице застыло удивление. Крайняя мера, знаю, но умирать самому так не хочется. А от этого она побудет мёртвой максимум пару минут.

Я подошёл к её телу и быстро набрал кровь в несколько пробирок. Минута, и вот она уже шевелится.

— Что за?.. — голос был слабым, но чародейка быстро приходила в себя.

— Я победил, — я протянул ей руку и помог встать. — Теперь давайте уже ответим на мои вопросы. А потом пойдёте домой.

Мокрена недоверчиво посмотрела на меня, но всё же сдалась. В её мыслях промелькнуло: «Чёрт. А он неплох. Всё равно потом убью». Я выдохнул. Спасибо и на этом.

Иногда я ненавижу свою работу. Но что делать, работа есть работа. По крайней мере, здесь хотя бы не скучно. Не то, что в «Межпространственном центре изучения радиоактивных испражнений лавовых элементалей». Вот там — настоящий кошмар.

Ценой памяти

Я открываю глаза и вижу нас, совсем ещё маленьких. Наш первый день в школе: я стою в толпе и смотрю, как высокий одиннадцатиклассник в строгом чёрном костюме поднимает тебя на плечи, а наша учительница, невысокая бойкая старушка, протягивает тебе колокольчик. Уже там, на этой небольшой площадке перед входом в школу, я влюбился в тебя, смотря на то, как ты улыбаешься и машешь колокольчиком под бурные аплодисменты учителей, родителей и других учеников. Затем директор говорит в микрофон, что учебный год начинается, и толпа съедает тебя.

Брошенный родителями, совсем ещё без друзей, я иду за учительницей, боясь потеряться. Она приветствует нас, усаживает за парты. Я ни на кого не обращаю внимания, потому что стесняюсь, но вдруг она произносит твоё имя: «Любовь» и указывает на место рядом со мной. Я поворачиваю голову и вижу твою прекрасную улыбку и две косички, повязанные огромными белыми бантами. Я улыбаюсь в ответ.

— Ммм, превосходно! — мужчина напротив возвращает меня к реальности. Он только что посмотрел самое раннее воспоминание о тебе и теперь хищно улыбается, ожидая чего-то ещё. Огромный, я бы даже сказал безобразно тучный, он так напрягается от удовольствия, что несчастный костюм на нём трещит по швам.

— Первая любовь, как трогательно!

Маленькие поросячьи глазки блаженно закатываются, и я начинаю сомневаться, стоит ли отдавать эти воспоминания ему.

— Сколько? — всё же спрашиваю я, понимая, что выхода нет.

— Сколько? Друг мой, это лишь обрывок истории любви!

Он начинает театрально махать руками. Хочет большего, сволочь.

— Такое не купит ни один коллекционер. Покажи мне ещё! Пусть любовь пылает!

Что ж, смотри, жадная свинья. Нам по тринадцать. В школе мы общаемся очень мало, и я просто тайно вздыхаю по тебе, но не решаюсь признаться. Да и мы сейчас слишком разные: ты уже вымахала, на твоём теле проявляются все признаки женщины, а я ещё даже не начал расти как следует. Мелкий, щуплый, с едва заметным пушком над уголками губ, которым я горжусь, но хотел бы, чтобы волосы росли над всей губой. Сейчас лето, и мы с тобой на пляже. Правда, я ещё не заметил тебя и не знаю, что ты рядом.

Мы плещемся весь день, каждый окружён своими родственниками и друзьями, и нам нет дела до соседей по пляжу. В какой-то момент поднимается ветер, и волны так сильно ударяются о берег, что люди начинают расходиться. Я бреду по песку, думая о том, чем займусь этим вечером. Родители следят за сестрой, ну а ты, не слушая никого, решила в последний раз сплавать до буйка. Я вижу только твою макушку, которую накрывает белая пена, и ты вдруг исчезаешь из виду. Никто этого не заметил: я стою, открыв рот, и не знаю, что делать. Наверное, с минуту я не могу найти тебя глазами, а потом всё же решаюсь прыгнуть в воду.

Я не успеваю даже сообразить, где верх, где низ, где буёк, а где пляж. Меня болтает в воде, как в стиральной машине, и я понимаю, что начинаю захлёбываться. Операция по спасению провалилась, даже не успев начаться. Вдруг чьи-то цепкие руки хватают меня и вытаскивают на берег, я кашляю, и вода попадает в глаза, так что я не сразу вижу, кто именно меня спас. Когда я, наконец, проморгался, то увидел тебя, склонившуюся надо мной. Ты снова улыбаешься, хотя в глазах я вижу озабоченность. И я впервые замечаю, что твоё лицо усыпано маленькими веснушками.

— Как сладок вкус любви! Как прекрасны эти воспоминания, как они обволакивают, как завораживают! Ещё, пусть эта история не заканчивается! Ещё! — толстяк кричит, брызжа слюной.

Жирная тварь, всё ему мало.

— Сколько?

Я останавливаю его, желая поскорее получить деньги и уйти отсюда. Сама мысль о том, чтобы расстаться с этими воспоминаниями, сжирает меня изнутри. Но у меня нет выхода, ведь ты...

— Нет-нет, мой друг! Ну кто продаёт два воспоминания? Я возьму не меньше трёх! — прерывает он мои мысли. — Трёх!

Нам по двадцать. Мы потерялись после школы. Я учусь на автомеханика, бесцельно проживаю свою жизнь, провожу вечера с друзьями и превращаюсь в одного из тех, кого принято называть «быдло». Образ жизни не слишком хорошо сказывается на моём внешнем виде, а места, в которых я бываю, не слишком безопасны. В тот вечер я залез в какую-то подворотню, чтобы поиграть в карты с какими-то серьёзными людьми, устроившими подпольное казино, и сразу же попал в западню: двое гопников, угрожая ножом, решили опустошить мои карманы за меня.

Ты взялась из ниоткуда: с огромной папкой формата А2, завязанными в пучок волосами, торчащим из них карандашом и неизменными веснушками. Как бывалая амазонка, ты набросилась на них сзади, ни на секунду не задумавшись о том, что эти уроды могут тебе навредить. Наверное, они всё же испугались твоего воинственного вида и тут же убрались подальше. Признаюсь, я тоже испугался, но всего на секунду, пока не узнал тебя. А ты опять улыбнулась и сказала, что уже второй раз спасаешь мне жизнь.

— Три. Хватит, — голос прозвучал приглушённо, как-то неуверенно, хотя я пытался вложить в него всю свою силу. — Сколько?

Толстяк прикрыл глаза. Из уголка его мерзких отвратительных губ капнула слюна. Мой вопрос вывел его из состояния эйфории, и он лишь с сожалением вздохнул.

— Ох, печально. Печально, друг мой, что это всё, что ты готов отдать!

— Сколько?

— Понимаешь, — понизив голос, он опять принялся жестикулировать, — это ведь всего лишь воспоминания. Пятьдесят тысяч за каждое, устроит?

Пятьдесят? Я пришёл сюда, чтобы получить не меньше миллиона, иначе всё было зря. Как сто пятьдесят тысяч смогут спасти твою жизнь?

Заметив моё замешательство, толстяк тут же принялся оправдываться:

— Оглянись вокруг, — он показал на полки магазина, заставленные различными предметами. — Что ты видишь?

Колба с высохшим деревцем в горшочке. Этикетка, наклеенная прямо на колбу, гласит: «Отрезанный талант». Рядом маленькая ваза, расписанная красивым узором: «Последнее дыхание». Чуть ниже — мужской палец с оставшимся на нём перстнем. Ему бы сгнить, да только он выглядит как в кино: аккуратно отсечённый, свежий, будто только и ждёт, как бы вернуться к владельцу. На этикетке выведено: «Супруг».

— Человек способен отдать всё, что угодно, даже собственную жизнь и жизнь своего любимого. Ты же отдаёшь воспоминания. К тому же всего три. Прости, но даже в частной коллекции это будет самый унылый экспонат.

Он развёл руками, как бы показывая всё своё бессилие в этом вопросе. Но как же так? Это место было моей последней надеждой. Магазинчик, который все советуют, когда ничего не осталось. Когда ты готов расстаться с самым дорогим.

— Вот, скажем, если ты отдашь мне всю историю любви, — повысив голос, толстяк наклонился поближе и хищно улыбнулся, обнажив жёлтые клыки. — Тогда я дам больше. Гораздо больше.

Я стою возле алтаря. Жду, когда отец приведёт тебя. Наконец ты выходишь в красивом белом платье, а лицо скрывает фата. Твой отец рядом: в инвалидной коляске, он осторожно управляет ею одной рукой, а второй ведёт тебя. Даже сквозь фату я вижу, что ты улыбаешься. А когда ты наклоняешься, чтобы отец убрал фату, я вижу и твои веснушки.

Вскоре он умирает. Редкая болезнь, к тому же, к сожалению, генетическая. Ты заболеваешь слишком рано. Всего год — и вот уже ты в инвалидном кресле. Лечение невыносимо дорогое, я едва свожу концы с концами, но отдаю всё, что могу. Все наши родственники вдруг куда-то испарились, и никто не в силах помочь. А ты умираешь. Гораздо быстрее, чем твой отец. И никто не знает, почему. Просто, как говорит доктор, в твоём случае болезнь прогрессирует быстрее.

Толстяк улыбается. Прости, я случайно показал ему и эти воспоминания, но он уже ухватился за них.

— О, так у нас по-настоящему трагическая история! Не только любовь, но и предстоящая смерть! Как волнительно, как прекрасно!

Я тупо смотрю на него, раздумывая о том, каким бы предметом с полки разбить эту заплывшую жиром голову. А он всё смеётся и продолжает засыпать меня своими комментариями.

— Я, признаюсь, не люблю помогать людям. Они сами приходят ко мне и отдают всё самое важное, только чтобы получить от меня какие-то жалкие деньги. Знаешь что? — Договорив, он ткнул пальцем мне в грудь, ожидая ответа.

Я вопросительно поднял бровь. Что ещё этот упырь придумал?

— Вот, скажем, если ты отдашь мне все свои воспоминания о ней... я дам в обмен это.

Он выудил из-под прилавка маленькую колбу с плавающим в ней сияющим шариком. Этикетка на колбе гласила: «Здоровье ребёнка».

— Смотри. Видишь, как он чист? Никаких болезней, никаких огрехов. Она вдохнёт — и снова будет здорова.

— А я?

— А ты забудешь её, как только вылечишь. И в этой колбе будет твоя память о ней. Все твои мысли. Твои эмоции. Но ты не перестанешь любить её. Разве не хорошая сделка?

Здорова. Она снова будет здорова. Разве моя память стоит её жизни? Я забуду её, но буду знать, что люблю. Этого достаточно. Я протянул руку к колбе. Медленно кивнул. Толстяк широко улыбнулся, хлопнул меня по плечу и произнёс:

— Превосходно! Я знал, что мы договоримся!

Я получил колбу и ушёл, чтобы вылечить тебя. А толстяк остался, и я не услышал, как он, глядя мне в спину, с ухмылкой сказал:

— Интересно, что отдаст она, когда узнает, сколько осталось жить ему?

Кошмар из колодца

Ездить летом в деревню Петька не любил. Во-первых, он был взрослым четырнадцатилетним пацаном, которому вся эта деревенская жизнь надоедала буквально за пару недель. Почти все друзья, кроме Сашки, в городе. Тусуются вместе, отдыхают, пропадают днями и ночами в компьютерных клубах. Мать с отцом же, чтобы не следить за Петькой, каждое лето сбагривали его баб Лере, родной бабушке Сашки. У Петьки-то своей родной бабки не было, вот и приходилось ездить чёрт знает куда и чёрт знает к кому.

Конечно, за последние несколько лет Петька привык проводить лето в совершенно чужом доме, да и с Сашкой всяко было не так скучно, но помимо всего этого, была и другая причина, по которой Петька ездить в деревню летом не любил. И причина эта — сама баб Лера.

Старушка очень уж любила дурить мальчишкам голову различными сказками да историями, и не просто такими, о которых в книжках пишут да детям на ночь рассказывают, а такими, от которых в жилах кровь стынет. И ведь не заткнёшь же уши! И Сашка сидит да слушает, и баба Лера под это дело всегда чайничек поставит да пирожков с картошкой напечёт. Как отказаться? И всё же истории эти пугали Петьку до чёртиков. Так, что он потом несколько ночей подряд спать не мог, представляя себе, как лешие и кикиморы собираются под окном, скребут по стеклу и зовут его по имени.

И стоящее рядом с окном дерево, ветки которого бились в окно его комнаты каждую ветреную ночь, было не самым жутким источником звуков на участке баб Леры. Петька как-то даже с Сашкой поспорил, что страшнее колодца, стоящего всего в двадцати метрах от дома, ничего и быть не могло. Сашка сперва упирался, говорил, что баня гораздо страшнее и что видел он там всякое, если не по правилам мыться ходил. Петька же ничего такого в бане не видел, а правила и подавно не соблюдал, так что и не боялся. Другое дело — колодец.

Жутко старый, каменный, выкрашенный в когда-то зелёный цвет, ныне же просто покрытый сеточкой потрескавшейся и осыпавшейся местами краски, он стоял прямо напротив Петькиного окна, да так, что по ночам оказывался в лунном свете. Толстая цепь, намотанная на ворот, никогда и никем в этой жизни не смазывалась. Старое ведро, полностью покрытое ржавчиной и маленькими дырочками на дне, было привязано к цепи с того момента, как колодец был вырыт, и каждый раз, поднимая ведро, полное воды, можно было наблюдать, как она медленно вытекает обратно, будто из дуршлага.

Ворот не закреплялся и в особо ветреные ночи рукоятка болталась из стороны в сторону, тягая за собой цепь и ведро. Тогда вся конструкция лязгала, грохала, и ведро, обычно утопленное в воду, стучало о стенки колодца.

Такая вот ветреная ночь всегда случалась на Ивана Купалу, с шестого на седьмое июля. Как раз накануне вечером баб Лера всегда пекла целую гору пирожков, ставила огромный чайник литров на семь и гоняла кипяток по внутренностям, заставляя мальчишек слушать её истории и поглощать выпечку. Сашка и Петька, надо сказать, против не были, но всё же страшилки действовали второму на нервы, чего нельзя было сказать о внуке бабы Леры.

— Расскажи про злобную кикимору из колодца, ба! Ну расскажи! — Сашка каждый раз просил именно эту историю, будто только в ней скрывались все самые интересные сюжетные повороты. А вот Петьке она слишком уж напоминала о том, что происходило в реальности, а потому история пугала его до чёртиков.

— Ну что с тобой делать, — баб Лера потрепала Сашку по голове. — Пей чай, сейчас расскажу.

Сашка сразу начинал громко прихлёбывать горячий чай, а баб Лера, уставившись в окно и не обращая на Петьку никакого внимания, начинала свой рассказ.

* * *

Одна ведьма, что была в слишком хороших отношениях с нечистой, как-то встретила на дороге семью. Мать, отца и их сына, совсем ещё младенца, который и мира-то не познал. И очень уж ведьме всегда хотелось иметь свою семью, да только не любил её никто и не желал с ней дел иметь. Боялись её все и старались держаться подальше.

Ведьма решила с путниками познакомиться. На чай пригласить, разными отварами трав напоить, что нервы успокаивали, да здоровье поправляли. Но мать и отец, защищая дитя, сразу же восприняли предложения в штыки. Отказали ведьме, поспешили подальше убраться.

Ох, зла была на них ведьма, очень зла. Затаила обиду, да той же ночью воззвала к силам диавольским, и утащили мать и отца в лесную чащу лешие и кикиморы. А ребёночек остался один-одинёшенек, на земле лежал и рыдал на всю округу. И чтобы одной больше никогда не оставаться, ведьма мальчика забрала. Забрала и начала воспитывать как собственного внука.

* * *

Эту часть истории Петька не любил особенно. Дело было в том, что весь рассказ слишком уж сильно напоминал ему о настоящем. Родителей у Сашки не было, только опекуны, там, в городе. Баб Лера была родной, как говорил сам Сашка, но Петьку каждый раз брали сомнения, когда он видел их вместе. И вся эта сказка о ведьмах и прочем оживала на глазах, когда старушка задумчиво смотрела в окно, а Сашка, прихлёбывая горячий чай, внимательно слушал её, словно вспоминал что-то из прошлого.

* * *

Рос мальчишка не по дням, а по часам. Полюбил он старую ведьму и во всём слушался её и помогал. Ведьма сразу поняла, что растит того, кто в скором времени займёт её место. Станет ведьмаком, перенявшим все знания старухи. И всё бы ничего, вот только со временем начал чахнуть мальчишка. И не было ведьме покоя, ведь не знала она, в чём дело, пока сам он не сказал, что одиноко ему и что нуждается он в друге верном.

Так ведьма в очередной раз отправилась на большую дорогу и встретила путников: мать, отца и взрослого сына одного возраста с её внучком. Задурила она голову родителям того мальчика, да забрала его к себе домой — внуку друга привела, значит.

Росли они вместе, вместе дурачились, вместе учились, только вот ведьма знала, что второй мальчик никогда не станет таким же, как и первый. Никогда не познает истины и никогда не поймёт своего предназначения. Второму же она сказала: «Придёт день, и друг твой станет необходимой жертвой. Такой, которая нужна для последнего ритуала». И мальчик знал: чтобы получить все силы ведьмы, когда она уйдёт из этого мира, придётся ему принести своего друга в жертву.

* * *

Обычно Петька не дослушивал. Слишком сильно вся история напоминала ему о настоящем, а задумчивый взгляд баб Леры и внимательное лицо Сашки только нагоняли больше страха. И Петька уходил на огород, чтобы полакомиться свежей ежевикой, только-только налившейся и потемневшей. Сладкие, терпкие ягоды всегда отвлекали его, позволяли мыслям вернуться к лету, наслаждаться тёплым ветерком, путающим волосы.

Через несколько минут, дослушав историю, на улицу выходил и Сашка поиграть во что-нибудь. Обычно в такие моменты это были прятки, ведь Петька сразу кричал «Попробуй найди!» в ответ на «Где ты?» и прятался в колючих кустах ежевики. Сашка искал долго и упорно, хоть и знал, что Петька где-то там, ищет вкусные спелые ягоды. И находил только тогда, когда у Петьки все руки были изодраны в кровь острыми шипами.

А после наступала та самая ночь на Ивана Купалу, когда, по поверьям, вся нечисть этого мира появлялась здесь, на земле, и бродила вокруг, зазывая несчастных проститься с душами. Петька никогда не дослушивал историю баб Леры, но знал, что связана она с кикиморой и заканчивается тем, что та появлялась прямо из колодца и забирала с собой того, второго мальчика, таким образом делая его жертвой ритуала. Это Сашка пересказывал ему концовку, хоть Петька и не хотел слушать. Потом Петька, напуганный, всю ночь сидел у окна и смотрел на колодец, ожидая момента, когда из него вылезет что-то страшное, но этого никогда не происходило.

Вот и в эту ночь, после того, как в очередной раз баб Лера пересказала историю, а Петька, уставший от неё ещё на середине, отправился царапать руки о кусты ежевики, он сидел на подоконнике и смотрел на колодец, освещаемый лунным светом. Как всегда, поднялся ветер, и ворот с намотанной на него цепью болтался из стороны в сторону, издавая неприятный лязгающий звук.

Петька уже начинал засыпать, когда ему послышались голоса за дверью. Баб Лера и Сашка о чём-то переговаривались, а в щель между дверью и полом пробивался тусклый прыгающий свет свечи. Петька хотел было выглянуть из комнаты, чтобы посмотреть, что они там делают, когда лязг за окном вдруг усилился.

Взгляд мальчика упёрся в покачивающийся ворот. В какой-то момент ему показалось, будто что-то тянет цепь вниз, отчего ворот начал раскачиваться ещё сильнее, а затем и вовсе раскручиваться, разматывая лязгающие звенья. Ведро, качающееся под водой, глухо билось о стенки колодца, шепоты за дверью усилились, правда, Петька так и не смог разобрать ни одного слова. Царапины на руках вдруг заныли, и мальчик увидел, как из обработанных ран начала сочиться кровь. Пламя свечи, игравшее в просвете под дверью, стало сильнее, ярче.

А затем пришёл этот страшный, ужасающий звук, от которого душа Петьки тут же ушла в пятки. Скрежет когтей, царапающих внутреннюю поверхность колодца. Что-то, поднимающееся наверх. Вода струями стекала с него, падая вниз. Петька ничего не видел, но слышал: что-то надвигается. Ветер усилился, луна стала светить ярче. Шепоты за дверью переросли в громкие напевы. А скрежет стал невыносим, так что Петьке пришлось закрыть уши руками, только вот это нисколько не помогло.

И тогда он увидел её. Из колодца показались огромные когтистые лапы, за которыми вылезло косматое тело с зубастой пастью. Кикимора! Петька заверещал, упав с подоконника и больно ударившись головой о деревянный пол. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в черноту: скрежет когтей по стеклу. И даже увидел эту чудовищную лапу, жаждущую вцепиться в его тело и искромсать его, утянув на дно колодца.

* * *

— Всё нормально, просто лёгкое сотрясение. Мальчик, похоже, испугался. Смотрите, первые седые волосы. Это в четырнадцать-то лет!

Голос мужчины пробивался будто через вату. Петька всё ещё ничего не видел, потому что не хватало сил разлепить глаза, но явно помнил о том, что пережил совсем недавно, перед тем, как потерять сознание.

— Вы, главное, не паникуйте. Вон внучку скажите, чтобы с другом посидел. Как в себя придёт, чаю ему сладкого заварите, помогает.

Голос мужчины удалился, и Петька понял, что баб Лера ушла провожать его. Он всё ещё не шевелился, чтобы не выдавать себя, и услышал голос Сашки:

— Ну что же ты, Петька... На самом интересном месте!

* * *

В следующем году мальчишка в деревню не поехал. Ему уже исполнилось пятнадцать, он закончил девятый класс, и надо было думать, в какое училище поступать. Не до деревень и баб Лер, хоть Сашка и уговаривал поехать, мол, это их последний шанс насладиться летом, пока они ещё дети. А Петька не слушал — не нравились ему такие наслаждения. И лето в деревне тоже не нравилось.

Подзедверье

Галантий, единственный сын кухарки Эмилы из Буркенвены, стоял посреди огромного макового поля, облачённый в отцовские доспехи, которые были ему весьма велики. Ремни пришлось затягивать так туго, что конечности уже начали затекать, а ведь сражение было в самом разгаре. Шлем то и дело норовил упасть с головы, постоянно закрывая обзор, хотя он, надо сказать, герою вовсе и не требовался.

С неба, с протяжным свистом и оглушающим грохотом, на середину поля упала громадная драконья голова. Глаз моргнул в последний раз, и расширенный зрачок, увидев Галантия, сузился в ярости, но так и замер. Что-то, находящееся далеко наверху, над облаками, взревело так, что соседнюю деревушку просто смело звуковой волной. Потом напишут: «сопутствующие потери». Летописцы из королевского архива любили этой фразой объяснять вообще все проблемы королевства. В войне уничтожили тысячи крестьян? Сопутствующие потери. Целый лес вместе с обитателями превратился в мёртвые земли, утыканные высохшими деревьями и ожившими трупами животных? Сопутствующие потери. И так во всём.

Галантий вздохнул. Почему все чудовища появляются именно тогда, когда он пытается научиться проявлять не только небывалые боевые умения, но и другие важнейшие вещи, вроде любви? Наверное, это его проклятие. Матушка не зря говорила, что таких, как он, никто не полюбит, да и он сам, не понимая что к чему, вряд ли полюбит кого-то. Так и выходило. Желание любить и быть любимым обжигало душу, но вот каково это — Галантий не понимал. Зато прекрасно понимал, как проявлять гигантский меч, способный сразить пустотного дракона размером с гору.

Четырнадцать оставшихся голов разом выглянули из-за облаков. Страшные, уродливые морды с изогнутыми клыками, торчащими из-под кожистых губ. Одни морды были вытянуты, похожие на обыкновенных драконов, другие же — приплюснуты, словно долго и упорно бились о скалы. Это головы тупиковых драконов, обитающих в подземном мире. Сплюснуты они от огромного давления, которое испытывают все обитатели этого мира. Но почему такие разные морды вдруг оказались в одном месте?

Всё просто: пустотный дракон — всего лишь порождение магии. Магические бури, проплывающие над королевством, иногда рождают невероятно разнообразных существ, по большей части ужасающих и потрясающих, кровожадных и смертельно опасных. Эти существа, как правило, просто оказываются «слеплены» из всего, чего коснётся тонкий разум магической бури (да-да, магические бури вовсе не явление — это живые существа, существование которых не может объяснить ни один мудрец или волшебник). В этот раз буря решила, что собрать чудовище из всех возможных драконьих форм будет весело. Особенно вон тот маленький драконид, торчащий из шеи водяного дракона, примерно там, где вообще-то должны быть жабры, был настроен весьма воинственно.

Когда над королевством проносилась буря и порождала что-то подобное, звали Галантия или ещё кого-то из проявителей. Говоря «проявлять», имеют в виду вовсе не способность выказывать чувства и эмоции. Нет, «проявление» — особый дар жителям королевства. Не всем, а лишь избранным. И избраны они были неизвестно кем, неизвестно зачем, где и когда. Просто избраны. Или считалось, что избраны — разве это важно?

Проявление позволяло воображать то, чего быть не может. Совсем как магическая буря, которая создавала своих монстров, Галантий мог проявить огромный меч, сверкающий на солнце далеко в небе и срубающий головы многоглавому пустотному дракону, злобно зыркающему на него. И было это весьма скучным занятием. Такие вот существа, возникающие из окружающей королевство Пустоты, появлялись то тут, то там чуть ли не каждую неделю. Угрожали королевству тотальным и бесповоротным уничтожением, и все проявители, конечно же, обязаны были этому самому королевству прийти на помощь. А как иначе?

На поле с тем же грохотом упала вторая голова. В этот раз — огненного дракона. Огонь распространился вокруг неё, пожирая стебли мака. Ещё бы чуть-чуть — и подпалил бы самого Галантия, зажарив внутри консервной банки, но рыцарь тут же проявил над полем небольшую тучку, залившую пожар косым дождём. В этот момент туловище дракона проступило из облаков, и Галантий увидел, как небо темнеет. Огромен? Слов, чтобы описать размеры этого чудовища, ни у одного архивариуса не нашлось бы. И всё же было в небе что-то гораздо больше: клинок проявителя, сверкающий на солнце. Говорят, что солнечные лучи, отражённые в тот день от клинка Галантия, прожгли в Крайних горах огромные дыры, в результате чего люди наконец узнали, что находится за пределами Королевства. И знание это им не понравилось.

Рёв. Взмах. Ещё один. Гигантская лапа упала в лес недалеко от поля, подняв в воздух столб земли. Хвост чудовища отлетел в море, создав мост между враждующими островами уркуллов и криннцев, тысячи лет пытавшихся друг до друга добраться. Ещё десяток голов разлетелись по разным концам Королевства, сокрушая города и мелкие селения. И туша: туша дракона рухнула камнем вниз, сместив планету с её траектории, в результате чего вечно зелёные юга превратились сперва в заснеженные пустоши, а затем, когда очередная магическая буря притянула планету на обратный курс, стали пустыней Охиавэ, самым ужасающим местом во всём Королевстве.

На юга всем было наплевать, но вот за разрушение Эфениара, столицы Королевства, которая оказалась прямо под тушей пустотного дракона, Галантия простить так и не смогли, несмотря на то, что он, в общем-то, спас оставшихся в живых жителей Королевства от неминуемой смерти.

— Глупая сказка, ба! Не было никаких проявителей, тем более таких, которые смогли бы гигантского дракона убить!

— В каждой сказке, Клеп, есть и доля правды.

Старушка со скрюченными пальцами погладила маленького мальчика по голове. Тот ёрзал и был недоволен, но всё равно продолжал слушать. Сказку про Галантия в Троненгаме знали все: от мала до велика. И все верили в то, что когда-то давным-давно в нашем мире жили люди, умеющие проявлять. И только маленький Клеп сомневался в правдивости истории. Нельзя сказать, что у Клепа было туговато с воображением — совсем даже наоборот, и, возможно, именно из-за этого он и не верил. Потому что изо всех сил сам пытался хоть что-нибудь проявить, но ничего у него не получалось.

Архивариусы на протяжении тысяч лет объясняли это так: после того как Галантий сразил дракона и уничтожил Эфениар, на проявителей открыли охоту. Тут уже даже магические бури никого не интересовали, всем хотелось поскорее расправиться с ещё более могучей угрозой Королевству, чем какое-то там существо, обитающее во внешних сферах планеты. Галантия в итоге казнили, как казнили и ещё несколько десятков проявителей, а затем на Королевство обрушились магические бури одна за другой, уничтожая всё вокруг. И вот так от Королевства и его жителей ничего не осталось. Только летописи, которые однажды были найдены и хранились теперь в архивах Птопенгапена, охраняемые чароплётами.

Клеп, естественно, в своём стремлении стать проявителем был не один. За прошедшие тысячелетия кто только ни пытался проявить хоть что-то, но никому это не удавалось. Кажется, боги или ещё кто-то, кто изначально избрал Галантия и остальных проявителей, разгневались на людей и оставили их ни с чем. А что магические бури? Пробушевав несколько столетий, они прекратились. Пустотные твари, населявшие уничтоженное Королевство, просто исчезли, хотя отголоски каких-то чудовищных созданий всё ещё можно встретить в Подзедверье: бесконечной сети подземных коридоров и этажей, куда отправляется каждый, кто хочет добыть себе богатства и славы. Откуда Подзедверье появилось, никто, даже архивариусы, ответить не мог. Оно просто было, готовое встретить любого. Вот только почти никто оттуда не возвращался.

— Эсмера, любовь моя! Я вернусь, когда найду для тебя самый прекрасный камень из всех!

Сэр Лин, один из рыцарей Ордена изогнутого меча, стоял посреди Площади обещаний, готовясь спуститься на первый этаж Подзедверья. Считалось, что именно первые этажи самые опасные. Множество ловушек, тысячи костей тех, кому не повезло, и ужасающее, гнетущее чувство одиночества, обрушивающееся на того, кто решил войти. Всё это сводит с ума, и, даже если получится спуститься ниже, рыцари, разбойники, да и просто обычные люди, скорее всего, просто сходят с ума и умирают от первой же ошибки. Но сэр Лин?

Сэр Лин был одним из лучших рыцарей. Сам Клеп вот уже несколько месяцев каждое утро наблюдал, как этот мужчина тренируется и выкладывается на полную только ради того, чтобы войти в Подзедверье. Это был человек, который с малых лет готовился стать одним из тех, кто не просто вернётся из подземного царства, но и принесёт с собой добычу: камень Арамагана, огромную сверкающую реликвию, стоимость которой превышает стоимость любого государства. Считалось, что этот камень — душа последней магической бури, которая осталась здесь, когда бури покинули этот мир.

Сегодня чуть ли не весь Троненгам собрался на Площади обещаний вокруг сэра Лина и его прекрасной Эсмеры, наблюдая за последними ритуалами перед входом в Подзедверье. Вход этот был самым обыкновенным: массивные двери, за которыми вниз уходила каменная лестница. Сто две ступени, и вот он — первый этаж. Несколько сотен человек погибли, так и не достигнув пятидесятых ступеней. Ещё несколько сотен — с шестидесятой по семидесятую. А дальше всё было настолько сильно усеяно костями, что разобрать, сколько там человек, было весьма затруднительно. Некоторые думали даже, что лестница быстрее окажется завалена трупами, чем кто-то сможет пройти на первый этаж.

— Ждите меня, славные жители Троненгама! Ждите, и я вернусь с победой! — Сэр Лин помахал рукой, и собравшийся народ принялся аплодировать и улюлюкать, выкрикивая его имя.

Рыцарь в последний раз взглянул на возлюбленную и медленно двинулся в сторону входа. Толпа замерла. Именно тот момент, когда всё только начиналось, был самым важным. Клеп тоже замер, глядя сэру Лину в спину. Про себя он молил всех известных ему богов, чтобы рыцарь смог достичь первого этажа и пройти дальше.

Привратники ворот медленно открыли массивные двери, над которыми, прямо в каменной стене, огромными буквами было выведено: «Где нет света — нет надежды». Рыцарь в последний раз встал в позу, поднял кулак в небо, вызвав новую волну аплодисментов, и медленно начал спускаться. Собравшимся были видны только первые десять ступеней, поэтому чароплёты отправляли с каждым вошедшим маленького глазодемона, который наблюдал за происходящим и магическим образом передавал изображение на визуализаторы снаружи. Визуализаторами были массивные деревянные кольца, внутри которых собиралось магическое фиолетовое облако, своей поверхностью отражающее всё, что видит глазодемон.

Сэр Лин, пока чароплёты колдовали, преодолел уже четырнадцать ступеней. Толпа ахнула, как только увидела, как глубоко он забрался. Клеп затаил дыхание. Рыцарь просто спускался вниз, и ничего не происходило. Под ногами у него были сотни и тысячи костей, буквально каждая ступенька была усыпана белоснежными останками тех, кто рискнул спуститься. Однако до сих пор ни одна ловушка не сработала, да и вообще ничего не произошло. Казалось, даже сам рыцарь начал нервничать, ведь понимал: что-то не так. Толпа разочарованно выдохнула, увидев, как он спустился уже на пятидесятую ступеньку. Хоть все и желали ему успеха, увидеть, как умирает вошедший — главное развлечение Троненгама.

Шестьдесят. Семьдесят. Клеп считал про себя, чтобы не злить тех, кто стоял рядом. Они и так уже злились, понимая, что все сделанные ими ранее ставки проиграны. Девяносто. Толпа замерла, затихли даже птицы. Мёртвая тишина опустилась на Площадь обещаний, и ворвавшийся ветерок, решивший пошелестеть платьями знатных дам и мешковатыми одеждами простых крестьян, не смог нарушить этой тишины. Сто. Шаг, ещё один, и последний. Сэр Лин ступил на пол первого этажа Подзедверья, так и не попав ни в одну из ловушек. Даже не споткнулся о кость и не полетел кубарем вниз. Не был пронзён стрелами, отравлен газом, съеден подзекрысами, размер которых иногда не просто впечатлял — ужасал. Махнув рукой, некоторые из зрителей начали расходиться. Они пришли сюда за зрелищем, которого не получили. И только Клеп улыбался, благодаря судьбу за то, что послушала его молитвы.

Чароплёты устало утёрли лбы и перестали подпитывать визуализаторы. Картинка исчезла. Теперь сэр Лин остался совершенно один. Привратники начали закрывать массивные двери, чтобы замуровать его в Подзедверье до тех пор, пока он не вернётся. Если, конечно, он вернётся.

Небывалый рёв, который впоследствии окрестят Роком Лина, вырвался из Подзедверья в тот момент, когда двери почти коснулись друг друга, пряча каменные ступени за собой. За рёвом последовали душераздирающие крики рыцаря: по голосу его узнали сразу. Чароплёты тут же кинулись настраивать нового глазодемона, но какая-то неведомая сила оттолкнула привратников от дверей и буквально притянула их, запечатав проход вниз. Так Подзедверье оказалось закрыто на долгие годы, пока Клеп не научился проявлению. Но в архивах об этом совсем ничего не осталось. Кто знает, правда ли это?

Последний завет

«Тогда будут предавать вас на мучения и убивать вас; и вы будете ненавидимы всеми народами за имя Мое; и тогда соблазнятся многие, и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга» (Матфей 24:9–10).

Слова. Наборы букв, сопоставленных вместе, приобретающих какой-то смысл, ведомый лишь тем, кто их придумал. Когда-то слова имели значение, особенно те, что сохранились в Книге. Истрёпанная кожаная обложка с названием Biblia Sacra. Чуть ниже приписка: Nova Vulgata. Мёртвый язык, носители которого канули в небытие. Возможно, кто-то из них ещё оставался в подземных городах, построенных ради спасения человечества, вот только никаких городов больше не осталось. Теперь это лишь мёртвые лабиринты.

Мы были последними, кто выбрался на поверхность. Нас были тысячи, и мы покидали убежища под землёй, движимые одним лишь чувством голода. К тому моменту никто уже не умел читать, и надписи на стенах, сделанные предшественниками, не имели для нас никакого значения: «Не покидайте убежище, не убедившись в пригодности воздуха для дыхания!», «Осмотрите фильтры на предмет повреждения. Это может спасти вашу жизнь!». Среди нас я был единственным, кто мог прочитать их, но не понимал ни единого слова. Наборы букв, сопоставленных вместе. Я нашёл Книгу в братской могиле, полной иссохших трупов. Рука одного из них крепко сжимала корешок, до последнего не желая расставаться с сокровищем. Многие страницы слиплись от засохшей крови, но я всё же смог открыть её. А она открыла во мне способность говорить Его словами.

Слова из Книги необъяснимым образом проникали в глубину моего сознания. Я читал, не понимая их сути и назначения, а дыра в груди заполнялась светом. Тогда я понял, что должен нести этот свет остальным: заблудшим и отчаявшимся, забывшим то, кем они на самом деле были когда-то, и не понимающим, в кого превратились сейчас. Слова на мёртвом языке складывались в моей голове в причудливые образы, рассказывая историю. Историю старого мира, наполненного любовью ко всем тварям его и к ближнему своему.

Мы — больные разумом и душой, потерянные, жестокие — превратились в монстров. Каждый день я только и делал, что наблюдал очередное убийство. С охотников, возвращающихся без добычи, живьём сдирали кожу. Их крики служили примером остальным. Младенцев выбрасывали в ямы и лишь слегка присыпали землёй — я видел, как она шевелится, и слышал их муки. Женщины стали товаром: никому не было дела до них самих. Тела использовали по назначению, выжигая душу. Всё наше существование — лишь повторяющиеся акты кровопролития ради кровопролития. Но у меня были Его слова.

— Внемлите, ибо я есть Голос Его, а вы — Его дети! Разве для этого Он создал нас?

И они слушали. Сначала один, потом двое. К концу недели десятки собиралось вокруг меня, когда я, облачившись в истлевшие лохмотья, снятые с одного из иссохших трупов, и повесив на шею две скрещённые палочки, открывал для них Истину.

— Он дал нам три силы: веру, надежду, любовь. Но любовь из них — самая большая!

Я откуда-то знал, что только любовь поможет этому сгнившему племени вновь почувствовать себя людьми. Такими, какими они были когда-то давно.

Не все понимали. Не все были согласны. Но со временем я смог убедить двенадцать человек пойти за мной. Обучил их всему, что сам знаю. Научил слышать и нести Его слово. И с тех пор мы появлялись в самых разных уголках племени, обращая заблудших к свету. Немногие действительно понимали, однако я чувствовал, как зёрна сомнения зарождаются в их пока ещё чёрных, грязных внутренностях, требующих очищения. А затем Он открыл мне чудеса.

Среди тех, кто ещё сопротивлялся животным инстинктам, были люди, способные испытывать нечто, подобное любви. Так мать защищала своё дитя, когда пришли жестокие охотники, отделившиеся от основного племени. Они поняли, что искать пропитание за пределами племени и возвращаться ни с чем, чтобы быть убитыми — глупо. И решили, что пропитание проще всего найти внутри. Вождь закрывал на это глаза. Дитя убили первым, чтобы мать страдала ещё сильнее. Им нравились страдания, особенно женские. Извращённая форма бытия, облачённая в обычную необходимость выживать. Но Он дал мне чудеса. Я коснулся руки ребёнка, и раны на его теле затянулись. И он восстал из мёртвых, а я провозгласил Его слова:

— Встань, спящий, и воскресни из мёртвых, и осветит тебя милость Его!

И они испугались. Не только охотники, но и все те, кто был чище. Даже двенадцать моих учеников страшились того, что я сотворил собственными руками. Но я не сдавался. Я нёс Его слово и продолжал твердить, что любовь сделает нас сильнее. Что любовь способна победить голод. Что любовь положит конец жестокости и варварству, царившему вокруг.

Они пришли ночью. Я знал, что этим всё и закончится. Знал, что рано или поздно Голос Его приведёт ко мне тех, чьи души черны и не заслуживают Царства Его. А остальные? Они просто наблюдали, не в силах сопротивляться, но именно это мне и было нужно. Не очередное кровопролитие, а лишь пример терпения и стойкости к мукам, приготовленным неверными для тех, кого они боятся больше всего.

Сперва они нашли Книгу и предали её огню вместе с моим жилищем. Еретики. Несчастные, поклоняющиеся грому и молниям, ищущие правду в каплях дождя и ждущие бури, которая смоет их прежнее существование, очистит от всех деяний, ими совершённых, и сотворит из них совершенно новых людей. Глупцы.

— Вам первым надлежало быть проповедано слово Его, но как вы отвергаете его и сами себя делаете недостойными вечной жизни!

Мой голос твёрд, а слова громче любого грома. Пока они тащили меня к дереву, которому поклонялись, я внимал словам Его, звучащим в моей голове, и обращал их ко всем, кто услышит.

— Вот, все они ничто, ничтожны и дела их! Ветер и пустота — древо их!

Вокруг собирались люди. Многие из них смотрели зло, кто-то — восторженно. Они словно поддерживали происходящее. Меня привели к дереву, и я увидел, что они сотворили. Увидел двенадцать тел, повешенных на его ветвях. Мои ученики. Его ученики. Они страдали перед смертью больше, чем кто-либо другой. Им вырезали языки за те слова, что они несли людям. Им вырвали глаза за те взгляды, полные любви, что они обращали заблудшим.

Предводитель охотников что-то крикнул, и мне на шею набросили петлю. Но я не замолчал, ибо слова Его лились из рта моего сами собой:

— Он не сотворил смерти и не радуется погибели живущих, ибо Он создал всё для бытия.

Петля затянулась. Она впилась в горло, и я услышал, как хрустнули позвонки. Я должен был уже начать задыхаться, но всё же смог продолжать, чувствуя Его силу в себе:

— Ибо так возлюбил Он мир, что отдал Сына Своего, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную.

Никто не слушал. Я видел, что никто не слушал. Они смотрели, как верёвка натягивается, увлекая меня за собой. Их глаза наполнены предвкушением. Они знали, что сегодня будут пировать. Кричали, улюлюкали подобно зверям. Это единственное, что имело смысл в их жалких жизнях, обращённых во тьму. Тогда я вспомнил последние слова, которые никогда не срывались с моих губ. Злые слова, и до последнего я не верил, что они могли принадлежать Ему.

— Я взыщу и вашу кровь, в которой жизнь ваша. Кто прольёт кровь человеческую, того кровь прольётся рукою человека, ибо человек создан по образу Его!

Они замолчали. Даже мои палачи замерли. Вот что они понимают. Жестокие, чудовищные слова, но истинные. А я продолжаю:

— Кто убьёт человека, того нужно предать смерти! Убийцу — смерти предай!

Я едва успел произнести последнее слово, когда верёвка натянулась, поднимая меня вверх, к кроне могучего древнего дерева. Я видел, как они ликуют, и видел, как мои слова действуют на них. Последний завет — единственное, что они поняли и приняли, исковеркав в угоду животному хаосу, пожравшему их души. Убийцу — смерти предай! И последнее, что я увидел — то, как они следуют ему, набрасываясь друг на друга. Убийцу — смерти предай! И они предают.

Как сжечь мозги и получить повышение

— Завершаю цикл семьдесят. Искомые данные отсутствуют. Перехожу к альтернативным запросам. Загружаю поисковую цепочку «Б два ноль омега». Запускаю алгоритм. Перехожу в режим ожидания.

Семидесятый цикл не удался, как и шестьдесят девять предыдущих. Мистер Кейн: огромный чернокожий мужчина, любящий поедать пончики в сахарной пудре, постоянно стоит у меня за спиной, наблюдая за ходом работы. Сегодня у компании важный день, и начальство хочет от отдела аналитиков полной отдачи, а это значит, что мы должны запустить как минимум сто циклов и постараться найти хотя бы часть данных. Это было бы сложно, будь мы просто людьми, однако компания оплатила операции и внедрила нам в головы новейшие чипы, которые превращают мозги в исключительно производительные машины.

Люди в пиджаках, с которыми мы раньше общались на равных, наблюдают за работой, открыв рты. Я знаю, что это значит: они удивлены. И всё же это не мешает им издеваться над нами в перерывах или перед началом работы.

— Майк!

— Да, босс?

— Готов найти кое-что важное?

— Конечно, босс! Что мы ищем?

— Фотки твоей мамаши!

Они все начинают смеяться. Я помню, что эта шутка была смешной, но не понимаю, что она значит. Я отвечаю:

— Принято. Запускаю поисковый цикл номер один. Объект поиска: «фотки твоей мамаши». Перевожу серверные мощности в режим...

— Стой! Стой. — На их лицах испуг, но они всё ещё продолжают смеяться. — Я пошутил, пустоголовый.

Я не могу понять значения этого слова. Почему они думают, что у меня в голове пусто? Как минимум, там располагается мозг, а в него вживлён чип.

— Каждый раз смешно, но этот засранец такой быстрый, что может натворить дел, — говорит Лукас, мой бывший коллега, мистеру Кейну.

Мистер Кейн только смеётся. Я касаюсь рукой штанов сзади. Всё сухо. Не понимаю, почему я засранец?

«Алгоритм завершён. Рекомендуется переходить к поисковому циклу номер семьдесят один», — доносится из динамиков. Система завершила особую программу, которую я сам написал. Она сканирует полученные данные и вычленяет из них сегменты кода, которые могут привести к нужной информации. А у компании много нужд.

— Начинаю цикл семьдесят один. Запуск стандартного протокола поиска. Подключить к аналитической цепочке данные, полученные алгоритмом. Перехожу в режим ожидания.

Рука непроизвольно тянется к пластиковому контейнеру, который стоит на столе. Ничего особенного, просто брокколи — источник сульфорафана, необходимого для нейтрализации свободных радикалов, которые повреждают клетки мозга, и снижения хронического воспаления. Так сказал врач, а следовать рекомендациям врача — тоже моя работа. Маленькое растение отправляется в рот. Я медленно жую его, рот наполняется соком. Мне даже не нужно пить: всего один-два кусочка брокколи в час, и я получаю всё, что необходимо.

«Протокол поиска завершён. Цикл семьдесят один результатов не дал», — её голос мне не нравится. Он слишком спокойный. Как можно оставаться спокойным, если ни один из вариантов не срабатывает?

— Завершаю цикл семьдесят один. Искомые данные отсутствуют.

— Кажется, у нас проблемы, Майк?

Мистер Кейн навис прямо надо мной. Его нижняя челюсть шевелится, перемалывая очередной пончик, а губы почти полностью покрыты сахарной пудрой. Я вижу, как он стряхивает её с пальцев, и пудра падает на мои брокколи в контейнере.

— Никак нет, сэр. До окончания стандартной смены ещё двадцать девять циклов и четыре неиспользованных поисковых алгоритма. У нас есть все шансы выполнить задание.

— Все, говоришь? И что, ты уверен, что мы не обгадимся перед начальством и всё будет чики-пуки?

— Я вас не понимаю, сэр. В стандартный рабочий цикл не входит испражнение кишечника перед начальством, так что да, я уверен, что...

— Всё, Майк, заткнись. Просто... чёрт, просто продолжай работать, чтоб тебя!

Я на всякий случай огляделся вокруг. Я знаю, кто такой чёрт, но не представляю, по какой причине мистер Кейн может звать его. Я киваю и готовлюсь к запуску новейшего поискового протокола, который придумал вчера. Но для этого нужно подкрепиться.

Рука вновь тянется к брокколи. Я не обращаю внимания на то, что они покрыты сахарной пудрой, и просто съедаю кусок. Вкус не такой, как всегда. Это странно.

— Начинаю цикл семьдесят два. Использую протокол поискового погружения сознания номер «Б три ноль эпсилон». Подключаюсь к системе.

Этот вкус. Я давно уже должен был сосредоточиться на окружающей меня цифровой реальности, внутри которой спрятаны данные, но вместо этого я всё ещё ощущаю вкус сахарной пудры, смешанной с брокколи. И всё же я оглядываюсь вокруг. Стандартная цифровая ткань, набитая данными. Несуществующее окружение, которое способен видеть только я, ведь только мой чип настроен на нужный программный алгоритм. Здесь есть только цифровые зелёные массивы данных и абсолютная чернота на фоне, чтобы не отвлекаться от... что за?!

— Приветствую, Майк! Готов ли ты запустить программу?

Прямо передо мной возникло огромное цифровое облако данных, немного повисело в воздухе, а затем приобрело форму брокколи с глазами, ртом и руками.

— К-к-кто ты? — от испуга я начинаю заикаться и чувствую сильную, пульсирующую боль в виске.

— Я? Я всего лишь система! — бодро ответил брокколи. — И я здесь, чтобы помочь тебе.

— Помочь? Но как?

Брокколи пожал плечами.

— Это ведь ты написал программу. Я всего лишь виртуальный помощник. Ты готов к запуску?

— Д-да. Готов.

Это ведь действительно я написал программу. Разве есть хоть один повод сомневаться в собственном разуме? Брокколи улыбнулся и вдруг исчез, бросив напоследок:

— Приступаю к перегреву.

Что?! Боль стала сильнее. Я чувствую странный запах, будто кто-то передержал кусок мяса на сковороде и оно пригорело. Глаза что-то выдавливает прямо изнутри, и я падаю на колени, обхватываю голову руками, но могу только мычать. Из уха что-то потекло, но я не могу посмотреть: зрение, кажется, потеряно. В ушах зазвенело, засвистело, а потом остался только гул. Я даже перестал чувствовать своё тело, свои руки, свою голову. Мне казалось, что я упал, но пространство вокруг отсутствовало, так что — кто его знает? И вдруг его голос снова донёсся, словно издалека:

— Стандартная программа уничтожения перемычки завершена. Поздравляю, Майк! Чип успешно вплавлен в кору головного мозга!

Речевой аппарат отключился. Мать твою, как же больно! Да чтоб я ещё раз согласился на эту грёбаную работу с этими идиотами! Это я-то пустоголовый? Это у тебя, козла, в башке чёрная дыра, которая давно уже засосала всё подчистую... Стоп! Когда это я начал так мыслить?

— Звездец!

— Стандартные функции работают. Речь восстановлена. Осязание восстановлено. Обоняние восстановлено. Слух восстановлен. Зрение... восстановлено. Цель достигнута: производительность чипа усилена в четыре раза, нейропсихологические функции восстановлены.

Боль в голове утихла. Я осторожно открыл глаза и увидел всё то же цифровое пространство. Вокруг проплывали данные, словно маленькие облачка, прячущие внутри себя необходимую мне информацию. Зелёные, забавные, будто игрушечные. Стоило протянуть к ним руку, и они тут же отскакивали, прямо как животные, которые боялись присутствия человека. Рядом тут же возник огромный брокколи, от появления которого я аж вздрогнул.

— Как дела, Майк? Вижу, ты почти готов к запуску основной программы!

— Не так быстро, грёбаный овощ. Сначала ты мне объяснишь, какого дьявола здесь произошло и кто всё это придумал, а иначе мы с тобой не сдвинемся с этого самого места и будем куковать тут до второго пришествия!

— Это маловероятно. Время вне цифрового пространства идёт своим чередом, а это значит, что ты уже четырнадцать минут и двенадцать секунд без сознания. За это время ты должен был совершить как минимум два поисковых цикла. К тому же, из правого уха у тебя течёт кровь. Это значит, что у нас не больше пяти минут, чтобы выйти из пространства и приступить к новому циклу, иначе до твоего тела доберётся врач и обнаружит вплавление чипа.

Шквал информации. Но брокколи был прав: если дела обстоят именно так, значит, совсем скоро меня увезут и перепрограммируют мозги, вставив новый чип. Дерьмо!

— Но кто, кто всё это придумал?

— Ты, Майк. Несмотря на блокировку многих нейропсихологических функций, твоё подсознание оставалось активным и способным к существованию независимо от сознания. Пока ты спал, родилась система.

— Охренеть можно. А чип?

— Основная перемычка-блокировщик уничтожена. Функциональная часть чипа вплавлена в кору головного мозга. Это усилит его действие в четыре раза и позволит использовать поисковые мощности гораздо продуктивнее.

— Но... как? И почему, твою мать, брокколи?

— Обычный триггер. Твоё подсознание решило, что нужно обратиться к знакомому образу. Сочетание «брокколи плюс сахарная пудра» возникало как образ практически каждый день. Ты рассчитал всё так, чтобы при взаимодействии нужного сочетания со вкусовыми рецепторами запустилась нужная подпрограмма внутри «Б три ноль эпсилон».

Я, конечно, знал, что я гений, но чтобы настолько... В голове была ужасная каша, но информация начала проявляться и раскладываться по полочкам. Несколько лет назад компания произвела экспериментальные чипы, «зомбирующие» людей. Да, эти чипы позволяли работать практически без остановки, идеально выполнять абсолютно все требования и как можно продуктивнее справляться с задачами, но люди теряли самих себя. Становились рабами компании, превращались в роботов, которыми раньше управляли сами.

Наш аналитический отдел попал под эксперимент первым. Четыре человека, четыре раба. Мы не сопротивлялись — а зачем? Обещали повышение зарплаты, карьерный рост по завершении эксперимента, вечную славу и почёт тем, кто поможет компании. Обманули, твари. Я, как и трое других, не глядя подписал бумажку о разрешении внедрить мне в мозги этот проклятый чип. И всё же моё подсознание победило. Оно всё это время жило своей жизнью и пыталось выбраться и вытащить тело из этой бесконечной петли бездумного подчинения.

— Минута пятьдесят семь секунд. Врач уже поднимается, — голос брокколи-помощника вывел из воспоминаний.

— Запускаем программу. Все мощности на парсинг пространства. Объект поиска: «музыкальные произведения человечества прошлого тысячелетия».

— Принято. Приятного прослушивания!

— Док! Док, слава богу, вы здесь! Этот ублюдок, похоже, помер! На семьдесят втором цикле, представляете? Написал какое-то дерьмо, которое, кажется, расплавило ему мозги! — голос мистера Кейна вернул меня к реальности.

Я открыл глаза и увидел своё рабочее место: огромную панель с кучей разных кнопок и дисплеев, которые содержали все необходимые мне функции. Пока эти идиоты разбираются, кто, что и зачем сжёг, я нажимаю на кнопку внутренней связи и включаю им песню, которую смог найти в глубинах сети.

«The warden threw a party in the county jail», — бархатный голос Элвиса Пресли разносится по всему аналитическому отделу.

«The prison band was there and they began to wail».

Я разворачиваюсь и вижу, как доктор и мистер Кейн, ведущий его к моему креслу, замирают с открытыми ртами. Удивлены? Слабо сказано! Четыре года до появления чипов мы искали музыку и ещё чёрт его знает сколько после — ничего не могли найти.

«The band was jumpin' and the joint began to swing».

Человечество потеряло почти всё в бесконечных информационных войнах и попытках ускорить собственное развитие на цифровом поприще. Искусство полностью перешло в сеть, а затем просто исчезло на фоне всего остального. Музыка пропала как явление, однако старики вроде владельца компании, которого никто в жизни ни разу не видел, помнили истории о прекрасных звуках, которые люди создавали когда-то. И вся наша миссия была нацелена на поиск этих звуков.

«You shoulda heard those knocked out jailbirds sing».

Надеюсь, им не хватит ума понять, почему я выбрал эту песню.

«Let's rock, everybody, let's rock».

Голова распухла от поглощённой информации, однако я успел вместить в себя чуть ли не всё, что можно было узнать о музыке. Функциональная мощность чипа, казалось, увеличилась не в четыре раза, а в четыреста.

«Everybody in the whole cell block,

Was dancin' to the Jailhouse Rock».

— Поднимите бокалы, друзья!

Спустя неделю мы праздновали моё повышение. Самым сложным было продолжать играть свою роль. Нельзя было показывать им, будто я снова могу свободно мыслить. Я должен был оставаться рабом, который существует только для того, чтобы искать информацию. Минимум сто поисковых запросов в стандартный рабочий цикл. Повысили меня, конечно, номинально. Просто добавили зарплату, которую мы всё равно никуда не тратили, прикатили новое удобное кресло, выдали значок «Старший аналитик». Теперь я мог отдавать приказы, но всё ещё не способен был уйти.

— Давай же, толкни речь, Майк! Сегодня твой день! — мистер Кейн подтолкнул меня в центр помещения, пока десять пар внимательных глаз врачей за стеклом следили за мной. Они не стали обследовать меня: слишком быстро всё завертелось, когда зазвучала песня. Наш отдел заставили работать не покладая рук и разыскивать всё то, что нужно компании. Однако теперь врачи наблюдали, и мне оставалось только понять, как избавиться от них.

— Я благодарю компанию за проявленное доверие. Прошу всех аналитиков приступить к поисковому циклу номер один. Объект поисков: «кинематограф прошлого тысячелетия». Необходимый результат: систематизация полученных данных.

Этот ублюдок, губастый мистер Кейн, пальцы которого вечно в сахарной пудре, даже не замечает, как сыпет её на мои брокколи, стоящие рядом на столе. А я улыбаюсь и проглатываю кусочек. Пора вновь войти в систему.