Юньга

Глава 1. Кеша и Лапоть

Той ночью, душной и безлунной, Алексей, по обычаю, оставив пост на Стеньку Безродного, сбежал к бабе своей, Настасье, благо жила та по соседству. Нащупав горячее тело под легкой простынкой, он юркнул к сонной подруге и шаловливыми ручонками принялся ее добуживаться. А через каких-то пять минут уже крепко держался за пышные ягодицы. Настасья поглядывала в окошко, полулежа на обеденном столе. От резких движений ретивого кустодия[1] подрагивала и ложка в стакане, озвучивая происходящее ритмичным позваниванием.

- Какая же у тебя сладкая попка, - приговаривал Алексей, сжимая пальцами объемные сочные бедра.

- Руки прочь от сладкой попки пролетария! - Шуточки у нее всегда были колкими, доиграется.

- Ищь ты как заговорила. - Сильнее прижал ее к столу. – Доиграешься.

Вдруг послышался нарастающий, приближающийся гул, и мимо окна с грохотом и топотом что-то мелькнуло.

Лексей вздрогнул, отпрянув, быстренько натянул спущенные штаны, накинул портупею и вылетел с бешено колотящимся комком у горла в ночь. Только не это! Захар меня прибьет!

В лицо ударила душная хмарь от смеси прелого навоза и нарастающего отчаяния.

Из дома начальника милиции выбегали люди, взволнованно покрикивая, на ходу одеваясь, спотыкались, ругались, протирали глаза.

- Лошадей увели!

- Лексей!

- Стенька!

- Не стрелять! Живыми брать! – Захар, взъерошенный и неуклюжий, заправляя белую рубаху, бал настолько разъярен, что у Алексея защемило в груди, а в голове закололи иголочками эха вопли начальника.- Проверьте на дворах! Живо! Да вороного мне не прибейте!

Алексей бросился к сараям. Только бы замок был на месте. Задел ногой крюк, вбитый в землю, чуть не пропахал лицом навозную кучу, упал у самой двери, задев плечом, - та легко поддалась и, с досадой скрипнув, отворилась. Замок лежал тут же. С подстропильной балки свисали цепи. На деревянном, подгнившем полу, устланном сеном, валялись еще несколько замков. Побледнев за секунду, Алексей сполз по стенке и обхватил себя холодными от страха руками. Только не это. Лучше бы они всех лошадей забрали. Лучше бы подкрались к нему сзади, когда он был с Настасьей, и горло перерезали – все приятнее так умереть, чем даже думать о том, что будет, если они не вернут похищенное. Да даже, если и вернут, ему уже не жить.

Возьми себя в руки! Лексей вскочил, свистнул Борьку, ночевавшего на гумнах[2]. Тот, отозвавшись протяжным ржанием, встретил хозяина и бодренько принял его в седло. Срезав чигирями[3], они присоединились к преследованию.

Кеша на чубарой[4], белой в темных пятнах, лошади заметно, и скорее всего специально, отставал, намереваясь отвести погоню в сторону и дать возможность младшему брату с поклажей добраться на вороном до лесу, а там уж скрыться и выходить на своих.

Лапоть всем телом прижался к Чернышу, мчавшего к спасительным зарослям через поле, одной рукой обхватив его жесткую шею, а другой придерживая так и не очнувшуюся худющую женщину в огромной холщевой рубахе. Они с братом ее случайно обнаружили в сарае и сняли с цепей. Вернее, младшой уговорил брата взять ее.

Порывами ветра из глаз выбивало слезу. Кеша все более отдалялся и уже почти пропал из вида, когда раздались первые выстрелы. Лапоть вздрогнул. Держись, Кешка, не отставай! Это я виноват, моя треклятая нерасторопность. Только выберись! Я теперь всегда буду тебя слушаться. Всегда. Слышишь? Но он, конечно же, не слышал.

А вот и лес. Ветки нещадно захлестали по рукам. Черныш нес, не сбавляя хода. Покрики и улюлюканья приглушились. Тут недалече резкий поворот… вот, схорониться бы там, а ужо и брата разыскать да к своим.

Лапоть подсел на круп[5], и Черныш послушно отозвался, умеряя пыл. Не зря Кешка его подкармливал целый месяц на пастьбе. Ловко спрыгнув, снял легкую поклажу на плечо и, сойдя с дороги, затаился в неглубокой ложбине. Черныш, умничка, только тихо.

Где-то рядышком трещала саранча, паутина щекотала уши, в непроглядной тьме светились зеленые пятнышки светлячков. Как там Кешка?

Раздался гулкий топот. Всадник повернул по дороге и остановился. Засек, гад. Прислушивается. Езжай себе дальше. Хлестнул своего коня, тот заржал от негодования. Черныш отозвался.

Алексей стал пробираться на ржание через кусты, взвел курок нагана, хотя прекрасно понимал, что стрелять было нельзя, скорее для придания себе уверенности. Старался ступать аккуратно, вглядывался в темноту, замирая на время. А вот и вороной. На земле что-то лежит. Треск ветки сзади и стало вдруг горячо на затылке, а в глазах ярко вспыхнуло.

Лапоть откинул увесистую палку, стащил обмякшее тело в яму. Сняв с него рубаху и портупею, он привязал врага к дереву. Прислушался. Вроде больше никого. Пора уходить. Женское тело, обернутое в грубую ткань, было все еще теплым и дышало. Но признаков жизни не подавало. Какая же она легкая: наверно пытали и не кормили долгое время. Бережно положив ее на Черныша, Лапоть заторопился к дороге.

- Стой!

Мальчишка обернулся. Быстро же он оклемался. Лица Лапоть, как ни старался, разглядеть не смог, но было слышно, что слова ему давались с трудом, больно.

- Дивишь ты меня, малец…

Бредит от удара. Лапоть продолжил путь.

- Стой, говорю ж!

Отошел он настолько, что уже не видно было никого: одет привязанный был в темные военные штаны. С ложбины доносился лишь хрипловатый голос:

- Если хочешь остаться живым, брось его и уходи.

- Его? – Лапоть по началу не собирался заговаривать с невидимым хрипом, но… почему «его»?

- Не нужно оно тебе… Не бросишь – нонча же схватят и прибьют, - поминай как звали. Не пригодится оно тебе…

- Оно? – Лапоть решительно не понимал. – О ком вы, дядечка?

- Чудовище…

Этот ответ, произнесенный тьмой скрипящим сквозняком, словно облил мальчонка ушатом колодезной воды. Лапоть погладил Черныша, ловко запрыгнул, поправил ношу и пришпорил коня босой ногой. Может быть, вслед ему еще кричали, вот только он ничего более не слышал. Бредит, явно же бредит.

До лагеря, разграбленной Морозовской усадьбы, принадлежащей по слухам внебрачному царскому сыну, было верст тридцать. Жили там постоянно человек пять-шесть, остальные квартировались на селе. Местные покрывали беглых крестьян, пострадавших от комбедов, дезертиров, спасающих свои жизни, бывших зажиточных и фабрикантов, раздавленных непомерными контрибуциями[6].

Например, Кожендровская Александра Федоровна, властная баба, хозяйка самой большой в уезде кирпичной фабрики, попала в тюрьму за отказ платить сто тыщ контрибуций. И так совпало, что был день тот днем выдачи зарплаты. Рабочие взбунтовались, нагрянули в Дом Советов, вышвырнули всех его членов, в тюрьму их усадили, а Кожендровскую выпустили. Та, конечно, не стала дожидаться дальнейшего развития событий и сбежала. Приехали чоновцы[7], разобрались, конфликт с рабочими уладили.

Пару раз бывший начальник милиции сгонял с насиженного места так называемых «бандитов», пока его не проткнули вилами, причем не те, кого он отстреливал, а сами же крестьяне за превышении власти при взыскании продразверстки. Ну а Захару почему-то было на все плевать. Но вот только не сегодня. Кеша должен был отвести отряд преследовавших как можно дальше от лагери и оторваться, а Лапоть – успеть предупредить своих, поэтому гнал он Черныша нещадно. Краем леса. По полям. Через Юньгу вплавь. Снова лесом.

Уже светало, когда младшой на всем пару выпорхнул из кустов на лужайку, к спящей усадьбе. Сёмка (по фамилии и кличке), бывалый эссеровец с густыми ухоженными усами помог снять укутанное тело и бережно уложить его на свой любимый «патрульный» матрас.

- Ты где был? - гневно пробасил солдат. – Ну и влетит же тебе от Курлая. Эх и влетит!

Лапоть уже слышал, что по ступенькам в усадьбе спускается, тяжело покашливая, тот, кого все уважали и немного побаивались за серчавый нрав. Курлай… статный, с офицерской выправкой, всегда держал спину ровно, в любой ситуации смотрел на каждого, чуть приподняв голову. И подолгу любил за бородкой своей ухаживать: выстригивал ее, поглаживал, наводил кантики. На потрепанной солдатской форме виднелись дырки от орденов. А может от пуль: заштопаны были, видать большие для орденов-то. Никто не знал.

- Что же это делаешь, засранец?! – Зубы скрипят. – Подставить нас решил?

Хрясть – подзатыльник, Лапоть аж пошатнулся, но выдавил из себя:

- А что я?... Кешка отведет их, у нас есть время… не могли же мы ее оставить там.

- Кого?! – заорал Курлай, как бешенный. Глаза округлились, даже волоски на бороде взъелись и торчали расторопшей.

- Ее. - Лапоть робко показал на матрас. – Они издевались над ней, пытали, на цепях подвесили…

Курлай подошел к бессознательной невольной гостье, повернул лицо ее так да эдак, разглядывая, и словно смягчился:

- Кто тебе сказал, что ее пытали? Никаких побоев.

- Цепями повязана, подвешена была под крышу, - верещал мальчишка. Он и не думал, что оправдываться вот так будет, но Курлай занял сразу же позицию нападающего, и безопытному юнцу ничего не оставалось, кроме недостойного роптания. – Кешка на чубарой повел Захара с гурьбой поодаль, а я на Черныше, чтоб не видно было – домой.

Курлай важно хмыкнул и, потирая бороду, взирал пристально сверху:

- Ты видно за дурака меня держишь?

- Нет. - Лапоть потупил взгляд. – Отчего же?

- Годков двенадцать-то хоть есть? Не по размеру ты ж себе дела выбираешь. - Лучше нравоучения пусть будут, чем подзатыльники – уж больно рука у Курлая тяжела. - Не по размеру! Оттого и Лапоть – ты, а брат твой – старшой. Родители не учили разве тебя, когда живы были, что слушаться надо старших? Учили?

- Учили. - А что еще ему оставалось лепетать? – только соглашаться, авось остынет.

- Через час общий сбор – обсудим все. – Смягчился и похлопал по голове, вроде как по-отечески, но сильно довольно-таки. – Семка! Буди всех!

Менее чем через час все собрались за столом, пили чай, перешептывались. Лапоть все время молчал. Взрослые спорили громко, перебивая друг друга, но не Курлая и тетю Сашу, - их слушали, одобрительно кивали или же просто прищуривались, отхлебывая кипяточку. Наводки Кожендровской по породистым лошадям были верны. Их предполагалось продать кому-то из Совнаркома, а на вырученные деньги продолжать поиски драгоценностей царской семьи. Повар семьи Морозовых был тут же и в очередной раз божился, что подслушал разговор вернувшегося из Екатеринбурга от Николая князя, груженного плотно в повозке. С ними же приехал один из подкупленных красноармейцев, охранявших царскую семью в последние дни перед расстрелом, Василий, и его слова били похлеще любого аргумента. Через преданных людей царь пытался подкупить всю расстрельную команду, но, по версии повара, основанной на подслушанном разговоре, никто на это не пошел, а Васька же утверждал, что бойцы согласились сохранить жизнь одному из детей. Найденная с неделю назад в тайнике, прямо в усадьбе, под половицей, шкатулка с кольцами и бусами придала всем уверенности в успешном поиске. Да и брезгливое отношение Захара к своим обязанностям было им на руку. Только Александру Федоровну, которую все звали не иначе, как тетя Саша, этот факт настораживал, ведь даже и за более мелкое пренебрежение своими полномочиями и невыполнение поставленных Советом целей ставили к стенке. Видать у него были свои покровители и свои дела тут. Да вот только внезапно возникшее внимание со стороны Захара могло их планам навредить, да и попросту перечеркнуть совсем. Спор разгорелся по следующим вопросам: придет ли Захар, чтобы вернуть украденное, и насколько важна ему эта пленница? Обменять ли ее на прежнее посредственное отношение, да и стоит ли вообще пускать сюда милицию? Они уже тут все перевернули, но нашли с кукиш, и скорее всего заподозрят неладное, заметив интерес банды Курлая к княжеским хоромам.

Сошлись на том, что лучше сыграть на упреждение. У тети Саши был свой человек из бывшей продмилиции, он сейчас на хорошем счету у Захара, проведет напрямую к нему, без лишних свидетелей.

Лапоть, сидя на деревянном ящике в углу, безучастно наблюдал за крикливыми взрослыми, ему ужасно хотелось вставить свое детское «а я…», но схлопотать увесистых люлей желания не возникало, по этой причине он молчаливо досиживал, только руки иногда взлетали с колен в попытке поднять тело для возражений. Безуспешно.

Пауза возникла, когда рассматривали добытую на днях Ванькой по кличке Бычара чудотворную икону, украшенную бриллиантами. Разграбленный большевиками Казанский мужской монастырь в Нижнем-Ломове владел множеством интересных для власти пролетариата вещиц, но эта жемчужина оказалась нужной кому-то в самой Москве. Выносили тихо, тайно, но случайно встретили по дороге полоумного двухметрового Ваньку, что предрешило дальнейшую судьбу иконы.

- Убил кого? – спросили у добытчика.

Ванька поднялся, - широкоплечий, широколицый, коротко стриженный - и забубнил:

- А что я? Ну оступился разок…

- Да у тебя лоб, как наковальня, ты бы размахивал башкой поменьше. Оступился он…

Все дружно загоготали: знамо было, что Бычара в драке преимущественно лбом орудовал и ложил всех напрочь. Кому свезло, отделывались сотрясением. Но таких везучих было мало, потому никто особо его и не трогал.

- Дурак дураком. - Курлай тоже поднялся. - А кто из вас, умных, что-то подобное принес? Ты вот, Лапоть, - отодвинув табурет, он развернулся к мальцу, - почему чубарую не привел? Что, кишка тонка? Раз уж взбунтовался и пошел наперекор, хоть бы сделал то, что надо было. Чего ты эту бабу притащил? Аль ужо подросло у тебя? Делится-то будешь?

Загрохотали громче прежнего.

Мальчишка, смутившись, поднялся и вымолвил:

- Да на мать она уж больно похожа.

Все смолкли. Лапоть продолжал:

- А на чубарой Кешка шел, чтоб приметней быть и увести захаровских холуев подальше. Я же объяснял…

- Цыц, засранец! – вдруг вскипел Курлай, захлебываясь в злом возмущении. – Ты вообще что?... Ты что это?... Кешка всю ночь тебя по селу искал! Когда сказал, что не возьмет тебя с собой на дело, а ты сбежал, он места себе не находил!

Лапоть спустился обратно на ящик, не понимая, о чем кричал взбешенный офицер:

- Но я… я не убегал… мы же вместе…

- Как только ты вернулся, я сразу за ним послал. Вот придет, он тебе всыпет. А не всыпет – высеку! Будешь в следующий раз думать, перед тем, как околесицу нести.

Вроде успокоился. Присел, сложил руки на столе:

- Ну что порешим? Сашка, тебе слово.

Александра Федоровна была высокой, худощавой женщиной лет сорока, но уже с испещренным морщинами сухим лицом, измученным взглядом. И только она подняла руку (обычно так и делала перед тем, как что-то сказать), из верхней комнаты, куда переложили привезенную пленницу Захара, вышел Василий. А лица-то на нем не было: словно околелый, бледный и испуганный, но при этом с возбужденно горящим взглядом.

- Так это… - никогда он прежде так не заикался, слезы застлали глаза, - это же… как же это может быть… Ольга Николаевна… княжна великая… живая.

Все поднялись, открыв рты от удивления. Курлай и тетя Саша бросились по лестнице наверх.

А с выхода раздалось радостное и тревожное, но такое родное для испуганного пацаненка:

- Лапоть!

Тот вскочил и бросился к брату:

- Кешка! Вернулся!

Крепко сжав в объятиях младшого, стараясь скрыть радость от встречи, Кеша процедил сквози зубы как мог более злее:

- Ты где был, уродец маленький? Если я сказал, что рано тебе еще, значит рано. Что же это ты делаешь такое? Видел Черныша на постое… значит все же…

- Кешка! - Лапоть отпрянул от брата, как ошпаренный. – И ты туда же? Мы же вместе ходили! Ты что?

[1] Устар. Тот, кто несет охрану кого-либо или чего-либо

[2]Гумно́ — огороженный участок земли в крестьянском хозяйстве, предназначенный для хранения, молотьбы, веяния и другой обработки зерна

[3] Обходные пути, закоулки

[4]масть лошади.

[5] Разг. - задняя часть корпуса лошади от середины спины до хвоста

[6] Общественный сбор средств

[7] ЧОН – Части особого назначения (1917-1925)

Глава 2. Захар и Курлай

В кабинете начальника милиции было светло и опрятно. За окном мелькали конные и пешие - шумно, поднимая пыль. Это июльское утро уже с восьми часов парило жарой так, что не потели лишь мертвые.

Захар важно сидел на рабочем месте, отстукивая пальцами возле лежащего на столе револьвера незатейливый ритм, тяжело дышал, вытирая шелковым платком лоб и рыжеволосую залысину. На белой рубахе виднелись свежие пятна от крови. За столом, привязанный к спинке стула, сидел Стенька Безродный, с поникшей, синюшной от побоев, головой. Изо рта и носа стекали вперемешку кровь, слюни и сопли.

У входа в кабинет, «смирно» вытянувшись, стоял дежурный.

- Ну, так… - Пальцы зависли над глянцевой поверхностью стола, сжались в кулак. Захар высверливал поросячьими глазками молодого, не нюхавшего еще пороху, бойца. – Кому ж ты, падла, рассказал?

Стенька мотнул головой, говорить не было сил: язык не шевелился, осколки зубов пульсировали болью в такт всему распухшему лицу.

- Ты ведь даже не знаешь, кого охранял? – Начальник брезгливо отвернулся к окну. – Что с тебя взять?

Ему стало скучно.

Дверь приоткрылась, заглянул взъерошенный помощник.

- Ну что, нашли второго? – Захар говорил всегда громко, а ежели кричал, то и уши, бывало у подчиненных, закладывало.

- Никак нет! - последовал ответ. – Как сквозь землю провалился.

- Сучонок. Искать! – И пристукнул.

Стенька вздрогнул.

- Сказать, чтоб собирались к Курлаю? – Солдатик нервничал и старался не смотреть в глаза командиру.

- Зачем? Сам придет.

Помощник кивнул и скрылся за дверью.

- Где же твой шнурок прячется? – Захар уже понял, что толку от Безродного никакого, и интонация была больше уставшей, чем озлобленной. – Уберите его!

Дежурный подхватил избитого под руки и оттащил вон.

Вошел посыльный и доложил:

- К вам продкомиссар с губернии, и с Тамбовского губчека привезли беглого местного.

- Давай комиссара, а беглого к стенке… - Захар задумался на секунду, почесал дулом револьвера поясницу. – А хотя нет -после комиссара всех ко мне. Мало ли, может родственник. – И захрипел, подрагивая в такт поросячьим звукам головой - смеялся он так. Подчиненные-то это разумели и старались не замечать. От греха подальше.

Посыльный ушел, а Захар продолжал рассуждать:

- Или Курлай пожаловал наконец-то…Он же не дурак?… Или дурак?… Да в любом случае придет.

Вошедший комиссар был явно недоволен и сразу начал на повышенных тонах:

- Да ты знаешь, кого ждать заставляешь?! Что тут у вас вообще за бардак?!

Начальник милиции взглянул на затянутого в кожаную портупею хиленького прыщастого комиссара, подумал про себя: «Ну и кадров присылают. Еще один «Безродный», а вслух сказал:

- Конкретно ко мне какие вопросы?

Прыщастый поправил китель, покряхтел для важности и выдал:

- Мало хлеба конфискуете. По нашим данным должно быть гораздо больше…

- Ну-ка постой с выводами, товарищ комиссар - прервал Захар, ему совершенно не хотелось выслушивать весь этот бред, и он чувствовал, что начинает серьезно раздражаться. – Ты же в курсе, что наша губерния - основной поставщик зерна на фронт? Нету у народа хлеба! Нету! Мы забрали все, что осталось и расстреляли тех, кто не отдавал. Мы отправили вам все до последней крошки! Ужритесь там у себя и помалкиваете со своими данными!

- Да что вы себе… - начал было возмущаться комиссар, но Захар уже подошел вплотную, поднял руку с револьвером и выстрелил снизу в подбородок зарвавшемуся юнцу. Больше всего на свете он не любил людей, которые его раздражали, а этот забесил жутко с первого же слова. Придерживая за руку, он помог подоспевшему дежурному спустить обмякшее тело на пол.

- Позови кого-нибудь, отнесите и закопайте. Дашку пришли со шваброй. А наверх телеграфируйте: привезли мол труп, по документам комиссар ваш, видимо наткнулся по пути на бандитов, в следующий раз высылайте с охраной столь важных персон. - Захар усмехнулся. – Ну, последнее можешь не писать, а то подумают: мы их дела чинить учим. И зови уже с губчека товарищей.

И в след добавил:

- Да с арестантом вместе чтоб шли!

Захар достал из тумбы кулечек с махоркой и порезанные для удобства листы, закрутил.

Вошла Даша с ведром и шваброй, а за ней сразу трое: чекисты в серых френчах и арестованный с накинутой на голову мешковиной. Один из сопровождавших оказался огромного роста и на входе цепанул головой верхнюю перекладину дверного проема. Потирая лоб, он что-то бормотал под нос, а Захар, убрав оружие в кобуру и добротно хмыкнув, предложил выйти:

- Пойдемте-ка, не будем мешать женщине совершать таинство отмывания полов.

- Товарищ… - начал было тот, что поменьше и почернявее.

- Брось ты это, - прервал Захар, указывая путь за дом.– Идем-идем, тут потише.

Дом стоял на холме и со скамейки, сзади двора, открывался вид на бескрайние поля, пьянящие своей бесконечностью и умиротворенностью.

- Поймите меня правильно, - Захар присел на край скамейки и глубоко вдохнул, - люблю я эту дуреху, потому и берегу ее от лишних разговоров, а беседовать мы с вами будем ох о неправильных поступках… И еще одно поймите: ну не похожи вы на сотрудников чека. Особенно, он, - и указал рукой с папироской на Бычару.

- А что я?.. – начал было мычать Ванька.

Курлай снял с головы мешок.

- А впрочем, в защиту вашу хочу отметить, - продолжал начальник, даже не глядя в сторону обнаруживших себя так сразу бандитов, - что и комиссар тот вовсе на комиссара не был похож. И где он сейчас? А все почему? А негоже потому что носить керзачи на размер, а то и два, больше. Не-го-же.

Курлая передернуло, ведь недавеча, как сутра раннего он почти тоже самое говорил Лаптю. Бывший царский офицер присел рядом с начальником милиции, Кеша и Ванек встали подле.

- Ну, так о чем разговор будет? – Курлай решил начать осторожно, прощупав бывалого большевика.

- Это смотря зачем пришли вы ко мне, - прищурившись, Захар выпустил струю тугого сизого дыма в небо. – Вот не более минут пяти назад думал я себе: вроде не должен был Курлай дураками себя окружить… а с другой стороны: а откуда ему умных брать? – умные-то все давно за бугор сбежали, остались только преданные да бедные. - Покосился на потирающего ушибленный лоб Ванька.

- Ну, оступился разок, - тот начал оправдываться по-простому, - с кем не бывает.

- И я о том же, - Захар звонко хлопнул себя по колену. – Верните, что взяли, и будьте здоровы!

Кобура начальника не была застегнута, рука блуждала всегда наизготове, Курлай также поглаживал ствол под выпущенной рубахой.

- У нас только Черныш, - осторожно выговорил белогвардеец.

Захар громко захохотал, не стесняясь при этом своего булькающего носового звука. Поперхнулся пеплом, - это его немного успокоило.

- Да оставьте вы его себе. Тебе ж своих кормить надо, продадите – затарьтесь поплотней, а може и просто съедите коня, - мне плевать. Верните бабу!

Вот теперь Захар был серьезен и положил руку на кобуру.

- Вернем, - пообещал Курлай, даже не дрогнув от угрожающего жеста: он был уверен, что успеет выстрелить первым. Вот только сбежать вряд ли удастся, поэтому подобных исход событий он старался держать про запас. – Если скажешь, кто она.

Мнение обознавшегося Васька, принявшего девушку за спасшуюся чудесным образом старшую дочь царя, никто всерьез не воспринял. Хотя, по началу, он, конечно, здорово всех ошарашил. Но и Кожедровская, разглядев не приходящую в сознание, поведала, что похожа она более на кого-то из местных, да и сам Курлай видел семейное царское фото и уверен был, что это не Ольга. Над Василием посмеялись, смутив, но ответов при этом не прибавилось.

- Отчего ж не сказать – скажу. Невеста она мне!

Теперь настала очередь посмеиваться Курлаю:

- Экож тебя угораздило невесту-то на цепях подвешивать?

- А не твое это, белозадая гнида, дело, - револьвер вдруг оказался направленным на собеседника, а голос резко сменился с мнимо-дружеского на откровенно злой и холодный. Курлай вскочил, выхватив свой пистолет. Ванек попытался загородить главаря, но тот лишь отмахнулся. Кеша пятился назад, нащупывая штакетник загородки.

- Хер ты получишь, упырь ненасытный, а не бабу, - процедил сквозь зубы Курлай, потихоньку отступая вниз с холма.

- Ну-ну-ну, успокойся, - Захар поднял свободную руку останавливающим жестом, - не будем тут стрельбу устраивать. Кому это надо?

И выстрелил Курлаю прямо в сердце. Тот упал, схватившись за грудь, и немного прокатился вниз по откосу, мимо окаменевших друзей.

- Не гоже двум волкам в одной стае щенков пыжиться, - начальник убрал револьвер. – Не дергайтесь! И не боись! Я больше двух человек в день не убиваю. Только в редких случаях, - при этих словах указал на Бычару. – А вы, молодые люди, собирайтесь, путь не близкий, пойдете пешим.

Прибежал дежурный и еще пара красногвардейцев с расчехленным оружием. Командир велел им убираться и, обращаясь к Кеше, сказал:

- И все же дураки вы, вот как есть – дураки! Что на него-то мешок накинули? Ну, знают его в лицо тут пару человек, авось не попались бы на глаза, я лично тут новенький и всяких преступных элементов рассматривать не намерен был – не мое это: злые вы все, зачем мне это? А вот тебя, Чернявенький, я запомнил.

Кеша, еще не пришедший в себя от убийства человека, к которому испытывал глубочайшее уважение, от удивления вытаращил глаза на злейшего врага.

- Да-да, - подтвердил Захар, махнув рукой, чтобы пленные следовали за ним. – Я ж тебя сегодня ночью подстрелил, когда ты на чубарой пытался уйти. А догнав, выпустил всю обойму. Спросишь: почему же не дивлюсь тому, что живой ты и невредимый?... – Подождал немного и досадливо продолжил: – Не спросишь значит… Ну что ж. Меньше знаешь, как говорится, крепче спишь. А вот я не согласен: я б на твоем месте, если б не знал, вообще хрен бы уснул!

И загрохотал вновь жутким поросячьим хохотом.

Глава 3. Лапоть и Айка

Один из людей Курлая, дьячок Серафимка, вооруженный карабином да крестом, затаился в засаде, как ему и было велено. Из своего укрытия он с недоумением провожал взглядом кортеж, впереди которого, взмокшие и пыльные, шли Кеша и Ванька Бычара. Всадники толкали их длинными шестами с ошейниками на конце. Конных - человек двадцать. А замыкала шумную процессию повозка с ручным пулеметом «Льюисом». Местные мальчуганы посвистывали вслед и улюлюкали от непонятного Серафиму восторга.

За всем этим грохотом он и не заметил, как сзади подкрался человек с наганом и, вставив дуло в озябшее вдруг ухо Серафима, хрипло прошептал в другое:

- Что, без командира остались?

Дьячок сглотнул и почувствовал, как затрясся всем телом от жуткого страха.

- Говори живо, где оно? - наган для убедительности толкнул в ухо.

- Кто? – только и вымолвил дрожащим голосом полуживой божий служка, вспоминая подходящую молитву.

- То, что вы стащили этой ночью у Захара.

- Коня?

- Не коня! – теперь он раздраженно ткнул револьвером в спину, и Серафимка повалился наземь, выронив из онемевших рук оружие.

- Она на усадьбе, в комнатах отдыхает, - залепетал, прервав мысленную молитву, дьяк. – Без сознания она…

- Да не трусь ты, - Алексей устало опустился рядом, голова еще изрядно гудела, а макушка чесалась. – Не трону я тебя: теперь мы по одну сторону. Захара надобно убить. Это единственный для меня выход. Поэтому мы срежем по лесу и предупредим твоих.

Серафим немного успокоился и с недоверием оглядел минуту назад угрожавшего ему человека. С засохшим кровоподтеком в волосах, в испачканной рубахе и штанах, тот показался ему несчастным.

- Без сознания говоришь? Да не может оно быть без сознания! Выжидает оно!

- Почему «оно»? – осторожно, дабы не разозлить, поинтересовался дьячок.

- Да ты хоть видел его?

- Конечно, - охотно подтвердил Серафим, вспомнив прекрасный лик спящей незнакомки. - Чиста и боголепна, как Дева Мария.

- Да тебя видно черт попутал! – усмехнулся крестящемуся Алексей. – Оно ждет. Оно…

- Пропала!

Задремавший на столе Лапоть вскочил от ора Васька сверху.

- Пропала княжна!

Помогая себе рывками о перила, Лапоть в три прыжка достиг по ступенькам коридора и ворвался в комнату, где должна была лежать на сдвинутых ящиках освобожденная ночью пленница. Пусто. Ни Васька, ни ящиков, ни…

Теплая рука легла сзади на плечо мальчика. Он вздрогнул и резко обернулся. Никого.

- Юра, лапоть ты мой. - Так нежно и тихо звала его только мама.

Но в комнате пусто.

- Лапоть! – уже настойчивее, громче, но, опять же, мамин голос, он был в этом уверен. Чья-то рука снова дернула его сзади. Да что за игры? Мальчик отмахнулся и задел щетину Сёмки, который пытался его разбудить.

Проснувшись окончательно, Лапоть потряс головой, сгоняя остатки сна:

- Долго я спал?

- Нет, - ответил Семка, удаляясь на пост. – С час. Иди – она очнулась.

- Как очнулась? - Лапоть не на шутку встревожился, что мог пропустить столь важное для него событие. – Что ж ты не разбудил?

- Я и разбудил! – захохотал караульный, хлопнув дверью.

У входа в комнату, бывшую раньше спальней хозяев, взволнованного мальчонку встретила тетя Саша.

- Ей сейчас покой нужен. Слаба она очень. Ничего не говорит. Попробуй - может, тебе что расскажет. - Александра Федоровна вытерла мокрым полотенцем помятое лицо Лаптя. – И я вспомнила, где видела ее. Это же дочь инженера моего с фабрики… - и запнулась, словно воротилась во что-то очень далекое и тягостное, но не для всех ушей. – Иди.

В комнате было прохладно, пованивало сыростью, - в выбитое окно на днях захлестал дождь, - но теперь, при дневном свете, Лапоть мог лучше разглядеть спасенную. Русоволосая девушка, худая, с сероватым то ли от пыли, то ли от мучений цветом кожи и бездонными черными глазами сидела на ящиках в углу, обхватив ноги. Лучик солнца ласкал босую ногу, выглядывающую из-под полы рубахи, пальчики шевелились, словно играя с теплотой и светом. Увиденное умиротворяло и убаюкивало.

- Спасибо, - бережно проронила девушка, так и не взглянув на вошедшего.

Лапоть присел на свободное место рядом.

- За что тебя так? – Лапоть старался, чтобы слова звучали как можно мягче.

- Захар… страшный человек… - Ее история - болезненное воспоминание – давалась с трудом, что видно было по подрагивавшим рукам и неровному голосу. – Отец вступился за хозяйку на фабрике, а Захар его застрелил. Меня к себе взял. Заставлял подчиниться и делать, что скажет… Но как я могла? Нет…

Она не плакала, но Лаптю нестерпимо хотелось обнять ее и пожалеть.

- Как тебя зовут?

- Айка, - девушка вдруг посмотрела на своего юного спасителя, не с благодарностью, как ожидал Лапоть, но с гордостью, даже немного свысока, будто имя ее вмещало тысячи величий и могуществ на земле.

Лапоть отпрянул под холодным взглядом, но Айка тут же вернулась в прежнюю, слабую и беззащитную себя:

- Я напоминаю тебе кого-то?

- Маму. – Лапоть отвернулся, закусив губу.

- Расскажи мне о ней.

Мальчонка растерялся: хоть вспоминал он маму каждый день, но говорил об этом редко и только с братом.

- Она была… всегда рядом. Она знала, чуяла, когда мы в ней особенно нуждались. И тут же появлялась. Она…

- Прости. – Айка помолчала немного. - Ты проводишь меня?

- Куда?

- К истоку Юньги.

Лапоть поежился, прикинув неблизкий путь, но отказать не посмел:

- Провожу, если надо. А зачем тебе туда?

- Оттуда рукой подать до дома.

- Так ты же…

- Тссс, - Айка закрыла своими ладонями руки мальчишки и продолжила торопливым шепотом. – Это для них я дочка расстрелянного инженера. - Она кивнула к двери. - И тебе говорила, потому что подслушивали нас. Ваша тетя Саша обещала умирающему позаботиться о Лизе – так ее звали, - но в земле она уже, и давно, сразу за отцом отправилась. Могу и могилку показать, если не веришь.

Лапоть только хлопал глазами, пытаясь ухватить смысл сказанного.

- Так что зови меня при них Лизой. Хорошо? Хотя мы здесь и не задержимся. И я знаю, хочешь спросить меня о брате, о том почему он, да и все, твердят, что с тобой его ночью не было, хотя ты же знаешь, что был… Но не спрашивай меня об этом, пожалуйста. Не сейчас.

- Так кто же ты? - только и вымолвил Лапоть.

- Айка, - улыбнулась чуть смущенно. – И отправится нам лучше поскорее: Захар идет за мной. Он уже близко.

- Как?! – Лапоть вскочил, пробудившись от вязкой загадочности, окутавшей его тело. – Брат же к нему пошел!

- Да. - Айка склонила голову, глядя отстраненно в окно. – Кеша тоже с ним.

Снизу донесся взволнованный шум: мужики что-то громогласно обсуждали, ругаясь, якая наперебой, и вдруг: «Лапоть! Идь сюда!»

Постреленок вприпрыжку ускакал на зов.

Все были в сборе: сидели в холе за столом - нахмуренные, озабоченного вида, переговаривались. Александра Федоровна стояла возле, в гимнастерке без ремня и шароварах серого цвета, - строгая и невозмутимая.

- Вернулся Серафимка с красным перебежчиком. - Помещица делала паузы между фразами, чтобы каждый смог осознать происходящее. – Курлай мертв. Захар с вооруженным отрядом человек в двадцать ведет сюда Кешку и Ванька. Будут минут через тридцать. Предлагаю сдать девчонку.

Поднялась шумиха пуще прежней. Люди поднимали винтовки с пола, доставали револьверы, многие считали, что лучше дать бой и отомстить за Курлая.

- Как вы не понимаете?! – не унималась тетя Саша. – Дадим отпор – придут другие! А этим нужна только …

Никто и не заметил, как спускалась Айка-Лиза, бесшумной покорной тенью, но все мигом притихли, как только она оказалась внизу. Запнулась и Александра Федоровна. Молчание тягучей пустотой повисла на несколько секунд, а секунды заволокли влажным накуренным смрадом глаза, пропищали в волосах, суконных фуражках и папахах холодными струнами, пощекотали ощетинившиеся штыки.

Время будто замерло, и каждый чувствовал на себе пристальный взгляд холодного рока, от чего становилось жутко и пробирало до дрожи в коленках.

- Спасибо за то, что приютили. - Не обращая никакого внимание на всеобщее оцепенение, Айка тихо плыла по полу. – Сегодня я вам помогу, но за это вы мне отдадите Лаптя и Василия. - Она поманила мальчика за собой. – Пойдем на конюшню, заберем твоего знакомого.

В сараях, на соломе сидел привязанный к столбу Лексей. Когда вошла Айка, он вздрогнул, попятился было назад, весь сжался и зажмурился. Девушка наклонилась к нему и что-то недолго шептала на ухо. От ее слов лицо Алексея менялось: от смердящего страхом до удивленного, ошалелого. Выпученные глаза бешено вращались, испуганный в согласии кивал головой, таращась на Айку одновременно с брезгливостью и благоговейным повиновением – безропотный слуга всесильного господина. Затем кликнула Семку и тот, без возражений, передал ей свою винтовку. Дезертир поднялся, руки его были свободны от веревок, принял оружие и в последний раз с немым вопросом взглянул на девушку.

- Ты поймешь, когда следует выстрелить, - ответила та и отпустила.

Какое-то время Лапоть и Айка бежали через лес, петляя с тропинки на тропинку, прыгая в ложбины и карабкаясь по мелким овражкам, нахватав репьев и собачек. Беглецы держались за руку, подтягивали друг друга, Лапоть убирал веточки, запутавшиеся в волосах Айки… И тут грянул выстрел. Совсем недалеко. И почти сразу за ним еще два, а потом, наперебой, шквал одиночных залпов и громогласная раскатистая очередь пулемета.

Девушка спокойно стояла, прислушиваясь к каждому звуку, а пацаненок упал на землю и, обхватив голову руками, с колотящимся сердцем, стиснул зубы: «Как же близко. Я думал мы идем к Вражскому, а там и до Юньги недалече… Почему мы тут-то оказались?»

Спустя минуту перестрелка стихла, и лес заполнился взволнованными криками воронья.

- Бежим? – с надеждой спросил Лапоть, отряхиваясь от мусора.

- Нет, подождем чуть.

- Чего ждать? Бежим!

- Брата твоего.

Лапоть даже не успел удивиться, как на тропу из чащи леса с той стороны, откуда раздавались выстрелы, вывалились, сминая с треском тонкие прутья орешника, двое: Кеша и Бычара. Ванька вытянулся во весь рост, уставившись, не моргая, на Айку, а Кеша, взмыленный, тяжело дыша, облокотился к стволу липки.

- Ты тут откуда? – старший брат вытер грязное лицо рукавом и посмотрел на спутницу Лаптя. – А это?…

- Да, - подтвердил младшой и кинулся прижаться к родному человеку. – Очнулась она… А вы-то как? Что там наши? Кто кого?

Кешка отпрянул ошарашено:

- Нет там наших!

Послышался одиночный выстрел с той же стороны. И еще один. Все, кроме Айки, вздрогнули и инстинктивно прикрылись руками.

- Кто же?...

Побледнев, Кеша спустился у дерева, и только сейчас Лапоть заметил насколько прибавилось седины у брата, а тот, чуть дыша, ответил не своим от страха, охрипшим голосом:

- Не знаю кто…

Когда в конюшню открылась дверь и оно вошло, Алексей сморщился от снопом ударившего по глазам солнца. Он не хотел, да и не смог бы из-за яркого света за спиной чудовища увидеть его, поэтому отвернулся в сторону, внимательно разглядывая вилы в углу стайки[1]. Он почувствовал, как оно склонилось к нему и прошептало в ухо:

- Мертвая кошка.

Внутри, где-то над желудком, словно пружина стала скручиваться жалость к себе, она мучила, поглаживая сердце, выступая холодным потом на спине. Чудовище продолжало:

- В крови твоей мертвая кошка. И ты скоро отправишься за ней. Все твои жизни, как одна – на длани моей.

Чудовище раскрыло свою ладонь и показало Лексею серую волосатую руку.

- Пахал на прошлой неделе в поле?

Ничего не понимающий, скорченный от боли в желудке беглец только кивал в ответ.

- Видел дохлую кошку в борозде? Отбрасывал ее в сторону? А до этого руки ранил? Вот и пробралась она в кровь твою и стала жить в ней, болезнь свою плодя и размножая. Завтра же умрешь! В мучениях долгих… Или сегодня. Сейчас пойдешь к дороге, схоронишься в засаде и дождешься Захара с бойцами.

Непонятно, откуда в освобожденных от пут руках Алексея появилась винтовка, приятно отозвавшись тяжестью и прохладой.

- Ты поймешь, когда следует выстрелить.

Кожаные ремни сдавливали шеи пленных при каждом толчке шеста, Кеша пару раз падал от постоянных дерганий, Ванек же держался поуверенней и лишь отмахивался плечом.

Сзади цокали конные бойцы, грохотала тележка с пулеметом, впереди извивалась дорога, теряющаяся уже за ближайшим кустистым поворотом. Оставалось версты три до усадьбы, когда к ним вернулся дозорный и сообщил, что прямо на них идет отряд противника. В это время Кеша как раз гнал от себя мысли о Курлае и бурлаках и пытался докричаться мысленно да брата, чтоб тот поскорее скрылся в лесу.

- Сколько их? – спросил Захар, заправляя белую рубаху.

- Не могу знать, - оправдывался разведчик, - невозможно было разглядеть. Только услышал и назад: слишком уж расстояние небольшое, чтоб таиться и высматривать – некогда.

- Ладно, - махнул рукой начальник и, обернувшись, прикрикнул на подчиненных. – Готовсь!

Ружья свесили, зарядили пулемет. Взвели курки, замедлили шаг.

Захар поднял руку, призывая всех соблюдать максимально возможную тишину: он не собирался уступать врагу право первого выстрела.

Позицию он выбрал выгодную: дорога небольшим спуском утыкалась в дуб и уходила перед ним вправо. Тележку развернули, Ермолай-пулеметчик устроился поудобнее: смял под живот побольше сена, прицелился в куст у дуба, запихал между зубов соломинку и принялся ее жевать. Степка, помощник командира, решил по-быстрому закрутить махорочки, авось успеется. По двое с обеих сторон зашли в лес и притаились за деревьями. Зафырчавших лошадей успокаивали, но те и не думали усмирятся, то и дело закатывая беспокойное ржание. То, что приближалось, их волновало и пугало. Неладное начал чуять и Захар: какой-то животный, неведомый ему ранее страх, стал пробираться по жилам, предвещая недоброе. И это ему ох как не нравилось.

Из-за поворота вышел мужик, прихрамывая и покачиваясь, за ним плелась понурая лошадь. Двое всадников в измятых, испачканных кровью кителях. Повозка, запряженная сивым рысаком, на которой сидел с перевязанной головой боец и придерживал раненых, лежащих на подстилке из соломы. Никто из них не смотрел вверх по дороге.

Кеша и Ванька Бычара, прищурившись, пытались понять кто же это. Вместе с осознанием их челюсти стали потихоньку непроизвольно приоткрываться, а глаза стекленеть от леденящего ужаса, но погружающийся в туман разум скомандовал Кеше: «Это твой шанс. Беги!» Он дернул за рукав Бычару, кивнул в сторону леса, и потихоньку-потихоньку они, переминаясь с ноги на ногу, сошли с колеи. Палки легко выскользнули из онемевших рук милиционеров, и пленные, как только отмежевались от отряда достаточно, пустились наутек.

Между тем измученные недавним боем солдаты поднимались по дороге, а готовые стрелять военные все более цепенели.

Ермолай смотрел, не отрываясь, на того, что сидел в повозке, с перевязанным кровоточащим глазом, а его собственный глаз стал дергаться, норовя выпрыгнуть из орбит. Степан узнал одного из конных – по щеке прошелся нервный тик, дернулось плечо, папироса, только что раскуренная, вывалилась из приоткрытого рта.

Захар, не моргая, уставился на копию самого себя, поднимающегося в белой, но уже перепачканной кровью, рубахе, порванной по рукавам в рукопашке. Ребра застонали, а на спине, словно от недавнего удара кнутом, защипало так явно, что все тело покрыло мелкая холодная испарина.

Юрка, самый молодой из отряда, не найдя себя, почему-то стал умолять бога: лишь бы он оказался лежащим в телеге, с ранеными.

Наконец, шагах в десяти от отряда, уставший Захар поднял голову и увидел самого себя в чистой одежде с револьвером, нацеленным в его сторону, и всю группу милиционеров, готовых к бою, но застывших в нерешительности. «Хм, Женька, - пронеслось в тяжелой голове начальника милиции, - ему ж полголовы снесло, а Степка у меня на руках помер. Что за?..»

Один и тот же немой вопрос обоих Захаров прервал неожиданный выстрел со стороны. Кто-то из «чистеньких и свежих» свалился с лошади, схватившись за грудь. Заржали лошади. С «раненого» обоза спрыгнул Ермолай и вместе с двумя соратниками, спрятался за повозку, перезаряжая оружие.

«Ну уж нет, - мелькнуло в неодурманенной голове, - не бывать двум Захарам на одной дороге». И выстрелил в живот. Двойник покачнулся, спустился на колени.

- Гнида, - выдавил подстреленный.

- Сам такой, - ответил на это Захар и, приблизившись на пару шагов, прервал жизнь близнеца выстрелом в голову.

Первым загрохотал «Льюис» снизу, отстреливая оставшиеся патроны. Захар прыгнул в сторону. Смертоносные пули смерчем косили всадников, разрывая плоть людей и животных. Кони ревели, вставая на дыбы, и падали на бойцов. Ермолайка, дождавшись паузы, вскочил на повозку с пулеметов в руках и открыл ответный огонь по оставшимся в живых самозванцам. Зубы стучали от злости и страха, а изо рта вырвался полный отчаяния и ужаса вопль, слившийся с воем «Льюса» в унисон. Раненых добивали без жалости, но с застывшими в глазах слезами.

[1] хлев, помещение для домашнего скота

Глава 4. Захар и Захар

Прошло уже около часа с тех пор, как Ванька с Кешей ушли на разведку в усадьбу, и Лапоть стал заметно переживать. А еще ужасно хотелось пить. Айка собирала цветы, плела из них бусы, ничем не выказывая беспокойства, а мальчуган все всматривался в гущу леса в той стороне, где скрылись брат с Бычарой, пытаясь хоть что-то увидеть, хоть самую маковку намека на благополучное возвращение. Но лес молчал и лишь протяжно поскрипывал осинками.

- Схожу, узнаю что там, - облизнув пересохшие губы, бросил мальчишка.

- Не ходи! – вдруг вскрикнула Айка и оказалась возлеЛаптя. Положила руку ему на плечо и повторила уже более спокойно, но также настойчиво: - Не ходи.

Мальчонку немного сконфузила такая прыткая забота, он осторожно освободился от руки попутчицы и, сделав шаг в сторону, заставил себя снова посмотреть в ее глаза. Мама. Как же мучительно и тяжко давался ему этот взгляд. Сердце заклокотало, но он нашел в себе силы отвернуться и пойти прочь. Не оборачиваясь.

Лапоть специально натыкался на ветки, чтобы те стряхивали слезы, потому что ему казалось, будто Айка все еще наблюдает за ним и показывать свою слабость, вытирая мокрые следы на щеках, не посмел. А потом и вовсе сорвался в бег. И бежал бы долго и яростно, но споткнулся и, задев рукой о дерево, кубарем покатился по жесткой, истощенной от жары, траве.

- Э, как шибко тебя занесло, - раздался сухой басовитый смех. – А мы уж и не чаяли найти кого. Ну, поднимайся! Да руки держи пред собой!

Первое, что Лапоть увидел, неуклюже поднявшись, - дуло винтовки, направленное ему в лицо.

Его привели на усадьбу, постоянно подталкивая в спину. Дважды возникала мысль бежать, но всякий раз безнадежно покидала изнуряющую от жары и жажды голову. Может быть, попросту потому, что не успевала задерживаться, обрасти суждениями о результатах подобных попыток, о может из-за смутного подозрения о неудачной вылазки брата.

И наихудшие опасения оправдались, когда Лапоть увидел Кешку, привязанного к столбу во дворах. В предзакатном, но все также нещадно парящем, солнце его лицо, поникшее, казалось бесконечно уставшим и обессиленным. Лохмотья свисали с тела окровавленными лоскутами. Кровоподтеки, ссадины и синяки покрывали все тело.

Последний, особенно сильный, толчок в спину – и Лапоть оказался у ног брата, едва касающихся земли. И тут маленького сорванца охватила предательская дрожь, и даже не за собственную жизнь, о ней-то он сейчас думал меньше всего - он испугался, что может потерять последнего родного ему человека. Веселые купания в Юньге, когда вееры брызг взрывались детским хохотом… Бесконечные, благоухающие поля по пути в Анучинскую школу… Всегда вместе. Он никогда не допускал даже мысли о том, что может остаться один. После похорон родителей, Кеша не спускал с него глаз. И вот он, рядом, но так далеко.

Лапоть всхлипнул и попытался подняться, но толчок кирзача в спину снова повалил его на устланную разбитыми кирпичами и сеном землю. Он огляделся. Двое в изношенных гимнастерках сидели на бревне возле обвалившейся кирпичной стены усадьбы, переговаривались и покуривали. Бугай в потной тельняшке и выцветших солдатских шароварах вел под уздцы лошадь к сараям. Тот, что погонял Лаптя, в кирзачах, стоял в сторонке, вытирая пот со лба и пережевывая длинную тростинку.

- Жарынь-то какая сегодня, как у дьявола на сносях! – раздалось со стороны помещений усадьбы, и к ним, по широким ступенькам, стал спускаться Захар, вытираясь замызганным полотенцем. Грязная, в кровоподтеках, тельняшка была порвана посередине и моталась двумя жалкими мокрющими тряпками, но он ее не снимал. Шаровары выглядели так, будто побывали на пожаре целого склада армейской одежды – изнеможденными и угнетенными, кое-где они даже слиплись от засохшей крови. Босые ноги, однако, были вымыты и пальцы дружно поджимались, когда ступни касались мелких камней и осколков. Между тем Захар продолжал: - Говорят, что из-за этой засухи мы останемся без урожая. А еще судачат, что поможет нам только чудо.

Командир кивнул мужику в кирзачах, чтоб тот попридержал мальчишку, подошел к Лаптю совсем близко и, приподняв двумя пальцами подбородок, заглянул пристально в выплаканные глаза. Спросил:

- Вот ты, сорванец, веришь в чудеса?

Лапоть не отвечал. Он облизал пересохшие губы и скосил взгляд в сторону. В сарай двое волокли мертвого или без сознания Ванька Бычару. Они матерно ругались, обливаясь потом.

Захар повернул мальца к себе.

- Молчишь? Ну-ну…

Впервые Лапоть видел врага так близко. Усыпанное веснушками и мелкими ямочками кожа на лице, лысеющая, покрытая мокрыми рыжими волосами голова, и глубокие голубые глаза с тяжелым и выпиливающим любого неугодного взглядом.

Лаптю захотелось плюнуть в него, он даже попытался собрать слюну, но закашлялся в приступе сухой беспомощности.

- Степ, ступай, собирай повозку, я справлюсь, - Захар отправил помощника, достал из висевшей на заборе кобуры револьвер и присел на нижнюю ступеньку.

- Сердишь ты меня, сорванец… - Захар вдруг запнулся, обессилено опустив голову и руку с оружием. В минутном молчании Лапоть лишь слышал беспокойные возгласы с конюшни, фырканье лошадей да гулкий шум ведущейся погрузки. Он дернул брата за штанину, с надеждой, что тот подаст признаки жизни, но Кешка был безмятежен. Захар будто очнулся, и, хотя головы не поднял, продолжил свою речь, но в голосе изменился, видать сказалась нагнавшая его усталость: - День сегодня не задался, ох, не задался… Ты мне скажи, где она, или отведи к ней, да я тебя и отпущу на все четыре стороны. – Встрепенулся и посмотрел на мальчишку. – Стыдно мне, ей богу, но я вот сейчас верю в то, что говорю, оттого и стыдно. Вчера еще не поверил бы и знал, что обманываю, а теперь вот…

Лапоть не понимал, что происходит. Выдавать Айку он, конечно, не собирался, но решил нащупать почву к отступлению и тихо спросил, кивнув на привязанного Кешку:

- А брата моего отпустите?

Захар устало усмехнулся:

- Брата твоего я уже отпустил. Он теперь волен делать, что заблагорассудится, вот только дел-то у него особо не осталось. А мог бы статься на правильной стороне, да вот не захотел. Забирай! Схоронишь, как полагается. А девку отдай мне!

Сердце Лаптя екнуло и остановилось, заледенев. Глаза расширялись, рука стала сильно дергаться, малец запричитал вслух:

- Нет-нет-нет, этого не может быть…

- Я вот тоже был такого мнения, когда убивал твоего брата в первый раз, - не обращая внимания на всхлипывания пленника, продолжил Захар, - но пойми ты… Как звать то тебя, величать?

- Юрой, - чуть слышно ответил Лапоть.

- Ты вразуми, Юр, эта девка не простая, она что-то такое может, от чего даже у меня волосы дыбом встают. Потому и заковали ее в цепи… Хотя мы точно и не знаем, что ее может удержать. Но она нужна. На днях прибудет товарищ Бокий за ней, и до тех пор ее нам надобно отыскать и привести в надлежащий вид. Причесать, помыть, так сказать, чтоб перед начальством не постыдиться. С ее-то умениями выворачивать все наизнанку, она ой как сгодиться. Времена нынче неспокойные, а если мы такую, как она, к рукам приберем, может и полегчает. Ты мне покажи, где она прячется, а я уж с ней покумекаю на счет твоего братца. Раз вернула и второй вернет.

В душу Лаптя от слов Захара закралась тревога: что-то в его бреду казалось ему уместным. Странность последних событий, о которой он старался не думать, подсказывала, что в уговорах начальника милиции было зерно истины. Но вот только готов ли он принести в жертву Айку? Если она такое умеет на самом деле… Сбежать бы только.

- Нашли! – раздались возгласы из чащи леса. – Нашли ее!

Захар отпрянул от мальчонки и направил на него револьвер. Лапоть зажмурился. Сердце бешено заколотилось. Ворвался на всех парах локомотив. Мчащийся к обрыву и не умеющий затормозить. Пропасть в бездну. Стук колес по шпалам заполонил всю голову, все конечности. Но вот уже несколько секунд ничего не происходило. Он распахнул глаза и увидел дрожащее дуло прямо у своего лба.

- Да что со мной такое? – растерянно пробормотал Захар и с силой нажал на курок.

Отряд, а точнее его остатки, возвращался уже по другой дороге, вдоль опушки леса до росстани[1], а там уже по полям, до дома.

Захар ехал на гнедой и смотрел на бесконечно укутанные цветами земляники окраины соснового бора. Думал о будущем урожая, потирал непослушную руку и ругал себя за проявленную слабость. Шли в полном молчании, лишь изредка Ермолайка затягивал еле слышно тарханские заунывные мотивы об утопленниках и несчастной любви. И никто его не одергивал. Возможно, сейчас было бы самое время посудачить о случившемся, но каждого из оставшихся в живых переполняли личные невзгоды, будто каждый потерял нынче самого близкого человека и стал вдруг совершенно одиноким.

Верст за пять до села их встретил посыльный с сообщением о прибытии товарища Бокий. Захар пришпорил гнедую и помчался во всю прыть.

Ворвавшись галопом по центральной улице, лошадь внезапно встала на дыбы перед проезжающей мимо телегой с сеном. Захар выругался, но удержался в седле, уцепившись за загривок. Тут же заприметил седого, сгорбленного старца, которому поручил намедни поглядывать за последним на селе гусем, - тот блуждал по зарослям лопуха и покрикивал: «Тега-тега!» Зло сморщившись, Захар заорал старику, заприметившему начальника и ставшему в миг в два раза ниже:

- Быстро нашел - и Дашке, чтоб сготовила!

А сам, прихлопнув лошадь так, что та рванула с места, помчался к бывшему дому местного раскулаченного, где располагалось теперь отделение милиции.

Худощавый, скуластый с широким ртом и цепким, проницательным взглядом, начальник недавно образованного специального отдела ЦК не стал занимать места Захара за столом, и сидел на крайнем из пяти стульев для посетителей. Черный китель поблескивал знаками отличия на воротнике, фуражка с отполированной звездой аккуратно лежала на соседнем стуле. Когда Захар вошел и увидел поднимающегося и протягивающего руку Глеба Бокий, ему внезапно стало боязно, хотя во внешности его непосредственного командира не было ничего устрашающего: ни шрамов, ни язв, ни гнилых зубов. Даже глаза, хоть и пребывали то в неком судорожном движении, а то безмятежно успокаивались, не вызывали трепета и страха. Но в слабом освещении керосиновой лампы с одной стороны и проникающих в открытое окно робких сумерках – с другой, его силуэт казался призраком, несущим лишь смерть и ничего более.

- Здравствуйте, товарищ Яцко. – Бокий жестом руки разрешил Захару занять свое место. – Прежде, чем вы начнете мне рассказывать, попрошу вас оказать посильную помощь товарищам из губчека в расстреле антоновцев. Здесь, недалеко. Выделите свободные руки – там нужно по-быстрому, а бандитов больше тысячи. Вы же не откажете?

- Нет, конечно. – Захар подошел к своемурабочему столу, но садиться не решался, лишь с тоской посмотрел на чуть приоткрытую тумбочку, в которой томилась махорочка в газетном кульке. – Отправлю столько, сколько потребуется.

Бокий пододвинул один из стульев вплотную к столу и присел.

- Вы в курсе, товарищ Яцко, что командующий войсками Тамбовской губернии Тухачевский Михаил Николаевич провел тут, недалече, во Вражском, свое детство? – Он так пристально посмотрел на Захара, что у того даже закружилась голова от неприятного и несвойственного ему чувства боязливости. – Я это к тому, что для него, возможно, будет показательным расправа над остатками антоновцев именно здесь. Местность прямо-таки заряжена на завершение больших начинаний. Вы же нашли что-то для меня?

- Да, - запинаясь ответил Захар, - но…

- Подождите-подождите, - прервал Бокий, положив руку на столешницу ладонью вниз. – Все мы устали с дороги, и у вас, я вижу, был день не из простых, - нужно отдохнуть, как следует, а завтра к обеду, мне кажется, любые «но» сами собой разрешаться. Так бывает: когда тяжело, задачки кажутся неразрешимыми, а отдохнешь – и вдруг выясняется, что проблем-то половины и не было, а вторую половину решить не составит труда. Кроме того, мне не хочется портить настроение ни себе, ни вам именно сейчас, потому что я еще не узнал, что же вы нашли, а мне, поверьте, так натерпится это узнать, что я готов простить вам любые «но» до завтрашнего обеда. Так, что же это?

Захар сглотнул, посмотрел на графин с водой, потом через окошко на улицу, пытаясь поймать поток свежего воздуха, но тщетно.

- Это девчонка, отроковица[2], - последовал ответ.

- Девчонка? – Бокий удивился, но не сильно. Он тоже устремил свой взгляд в окно. С улицы в комнату проникала ночь, стрекотание насекомых и откуда-то издалека гусиное гоготание, неожиданно прервавшееся. – Интересно… Я надеялся, что это будет нечто… с кнопкой. Но даже у людей бывает свои кнопки, просто их нужно найти. Вы замечали что-нибудь странное в ее поведении?

- В поведении?... Да, в общем-то, нет, но…

- Никаких «но»! – Бокий предупреждающе поднял палец вверх. – Продолжайте.

Продолжить было нелегко, но Захар нашел в себе силы:

- Вокруг нее твориться странное… я бы даже сказал, очень странное. Полная неразбериха.

- Думаете, это происходит на самом деле? – начальник спецотдела превратился во внимательного слушателя, даже сплел для удобства пальцы рук в замок.

- Что вы имеете в виду? – Захар встревожился не на шутку.

- Как вы считаете, товарищ Яцко, есть ли признаки, по которым можно определить, происходит ли что-то на самом деле, или вам это только кажется? – И, не ожидая ответа растерявшегося Захара, Бокий продолжал: - Вы наверняка убеждены, что подобных признаков великое множество, но уверяю вас: вы заблуждаетесь. Знаю, меня за такие рассуждения поставят к стенке, но пока я партии нужен, меня не тронут, потому что я нахожу для цэка… вещи, которые способны изменить… повлиять на ход истории. Такие люди, как например товарищ Ленин, совершенно определенно способны повлиять на ход истории, прикладывают для этого невероятное усилие и вызывают неподдельное уважение, а есть такие,- и их в тысячи раз меньше, - такие, как эта девушка, им совершенно ничего не нужно для этого делать, но, представьте себе, - история меняется! - При этих словах Захар ясно вспомнил произошедшую сегодня перестрелку и вздрогнул от прокатившейся по телу волны холода. Между тем начальник продолжал: - И вот однажды, в разрушенном храме, мы совершенно случайно наткнулись на древний манускрипт, расшифровка которого заняла долгое время и стоило жизни нескольких довольно-таки умных людей. Содержание его, как вы понимаете, секретно, но было точно определено место и не совсем понятные интервал времени. Юньга… А вы знали, товарищ Яцко, что во всех религиозных и прочих мистических обрядах воде отводится важнейшая роль? Вода – это жизнь, но, в то же время, символ разрушения и смерти. Чистота и обновление… Неуправляемая стихия… «Оно придет из воды и уйдет через воду», - поэтически изрек Бокий и продолжил уже более сдержанно, понизив по-заговорщицки голос. – Поэтому мы и направили вас именно сюда. – Он несколько раз потыкал пальцем по направлению вниз. – Ждать. А теперь, пожалуйста, сосредоточьтесь и скажите мне, - и это очень важно, - кто её обнаружил?

Захар припомнил:

- Вроде Ермолка и… второй уже мертв.

- Ну, что ж, Ермолка, значит, Ермолка. - Бокий потер руки, словно от предвкушения сытного ужина. – Пусть будет Ермолка! Я, собственно, не против. Зовите!

Захар крикнул дежурного и отдал ему нужное распоряжение.

- Я вас ни в чем не собираюсь упрекать, касательно работы в милиции, - заверил товарищ Бокия. – Перед вами была поставлена одна единственная и определенная задача, а все остальное… - Он сделал неопределенный жест рукой, раскрыв сжатый кулак и словно бросив что-то в сторону. - Пшик! Враги у народа были всегда. И будут. Всех не перестреляешь. Война еще не окончена, но осталось немного, хотя добивать противника поодиночке придется еще долго и по всему тылу. На дальнем Востоке творится черт знает что, а у вас тут вроде как спокойно. Нежелательные элементы, конечно же, присутствуют… ну, а где их нет? – они везде! Но и об этом вам беспокоится не надо! Только создавать видимость и заниматься своим делом. Но, я так понимаю, она от вас сбежала? Или что? – Пристальный взгляд в самое нутро заставил Захара отпрянуть и впустить в сердце предчувствие неминуемого расстрела. – Это же не иголка в стоге сена? Вы ее найдете к завтрашнему обеду? Найдете?

- Да, конечно, Товарищ Бокий. – Захар изо всех сил гнал от себя ощущение приближающейся смерти, понимая, что если не справится с этим, то не совладает и со всем остальным. – Непременно найдем.

В дверь постучали, вошел запыхавшийся и побледневший Ермолай, наспех заправляя рубаху в штаны. Он доложил о прибытии и вытянулся по стойке смирно.

- Это ты нашел девушку? – расспрос начал сам Бокий, не поднимаясь со стула, лишь закинул ногу за ногу.

- Так точно! – раздался четкий громогласный ответ.

- Где? В каком она состоянии была? Что было при ней? Никого больше не видели? Рассказывай!

- Ну… - Ермолка запнулся и чуть расслабился, растерявшись, потупив взор.

- Не мычи! – прикрикнул Захар. – Говори, как есть!

– На берегу реки нашли, - затараторил Ермолай, - без сознания… в каком-то мокром балахоне на голое тело. Ничего более не было.

- И никого? – уточнил сурово Бокий.

- Ну… я лично ничего такого не видел, - но Лексей…

- Опять! – Товарищ Бокий зло заскрипел зубами. – Везде эти «но»! Говори же!

Ермолка струхнул не по-детски, задрожал, и снова вытянулся в струнку.

- Лексей ее первым увидел, с пригорка, уверял, что не одна она была, а с Оксаной. Но, когда через кусты пролезли, никого уж…

- Кто такая?! – настала очередь приступа ярости у Захара.

Ермолай лепетал уже, заикаясь и пятясь к выходу:

- Это… это баба с фабрики… с Селитьбы… я ее толком не знаю, так…но я никого не видел! Вот вам…

Рука дернулась перекреститься, но застыла на полпути, у нервно дышащей грудины.

- Найти! -прохрипел исподлобья Бокий, багровея в лице. Кулак резко стукнул по столешнице, да так, что кувшин с водой чуть подпрыгнул и звякнул, а тени от лампы заплясали по стене в жутком немом танце.

Ермолайка исчез, не посмев ни разу повернуться спиной, - просто растворился, как только раскрыл дверь. Захар хотел было уточнить, для чего нужна эта баба, пусть она хоть бы и на самом деле существовала, но осекся. И не зря.

- А ты, Захар, лучше уйди с глаз долой, - Бокий смотрел на видимые только ему образы в успокаивающихся на стене тенях и понемногу остывал сам. – Пока я тебя не пристрелил.

Спустя час, уже в свежей одежде на чистое тело, Захар лежал на задворках, в траве, подложив под голову набитую сухим прошлогодним вереском подушку, смотрел на звезды, мерцающие в черном небе да слушал треск догорающих веток в костре неподалеку. Вскоре, отправив зажаренного гуся дорогому гостю, к нему присоединилась и Дашка. Захар никак не мог понять: как пухлощекая, с тугой косой и налитыми белыми грудями деваха имела столь тонкую талию и стройные, малохарактерные для местных баб, ноги. Он заприметил ее сразу же, как только прибыл на новое место службы. Кабылилась Даша недолго, но что-то не отпускало от нее Захара, держало, словно привязанным, от чего он позволял расслабиться себе по отношению к зазнобе лишь наедине, чтоб не показывать слабости на людях. А та и не перечила, ее это даже немного забавляло.

Даша прилегла рядом, оперевшись на локоть, поправила Захару ворот рубахи, посетовала из-за гуся, мол, нет бы детишек накормить, а ентого к черту незваному спровадили. Заметив настрой мужичка, она ласково спросила:

- Что невесел ты, сокол мой ясный?

Захар усмехнулся и махнул рукой, отгоняя от себя миловидные обращения:

- Видать правду говорят, что пробабку твою к Мишане Лермонтову для потехи водили.

- Может, и водили, - недовольно вздохнула Дашка, - а может, и брешут. Мать меня поздно родила, рассказывала, что бабка всегда при управляющих была на хорошем счету, вроде доверенной. А ты знал, что министр Столыпин, которого в Киеве застрелили, был троюродным братом Лермонтова?

- Нет, - отрешенно ответил Захар.

- Все так плохо? – Беспокойство Даши зародилось еще во время возращения Захара из отделения поздно ночью. Она переодела его, помыла, не спросив ни слова, а тот ни слова и не проронил.

- Плохо то, что я не бросился сразу же в лес искать ее. Плохо то, что мне теперь плевать…

- Эта та девочка? Ты говорил, что она напоминает тебе кого-то?

- Да, - Захар отвернулся от Даши на бок и продолжал еле слышно: - Старая история… С ребятами в приюте в самоволку сбежали ночью и наткнулись на девчушку, стирающую на реке по луне. Та кричать пыталась, но в рот кепку запихали и…

- И ты? – Даша спрашивала боязливо, еще тише самого Захара.

- И я. Иначе, чем бы я отличался от этой девчины? Ты или сверху или лежишь и терпишь.

- Она на нее похожа? – догадалась Даша.

- Я даже смотреть на нее не в силах был, как похожа. Но дело не в этом. Мне сегодня было впервые страшно. Страшно убивать.

Захар не поворачивался, дышал неровно, голосом зябнул, а Даша лишь положила руку ему на плечо, чтобы тот хоть немного успокоился.

- Сегодня в лесу я убил самого себя, Дашка. Я смотрел себе в глаза и видел чудовище, для которого убить и изнасиловать – обыденность… как косить траву по росе или доить корову на вечерней зорьке. Я застрелил его с удовольствием. Но в тот миг во мне что-то надломилось. Я еле заставил себя убить пленного мальчишку, который ее и украл, хотя еще вчера спустил бы курок, не задумываясь. Все про себя кумекал: стреляй, это же вор и он не хочет выдавать то, что свистнул. Я даже будто слышал крики из леса, что мол она найдена, что он больше не нужен… Но это же просто мальчишка… я сам воровал в детстве. Что со мной…

- Может быть, ты превращаешься в человека? - Даша не переставала поглаживать его по плечу.

Захар потянулся к ноге, заголил штанину снизу и попросил:

- Подави мне лытку[3], вот тут.

Дашка аккуратно подвернула порточину и стала мять ногу, зная прекрасно, как это ему по нраву.

- Глумишься надо мной? – усмехнулся Захар без злобы. – Такой, как я, зверьем родился – зверьем и сдохнуть должен. Вот невдомёк мне все: почему ты одна меня не боишься?

- Потому что люблю, - ответила Даша просто и без стеснения, все сильнее надавливая пальцами.

- Потому что ты дура! – выпалил вдруг Захар громко. Вскочил как ужаленный, постоял недолго, тяжело дыша и буравя девушку разгоряченным, сумасшедшим взглядом, потом махнул рукой и ушел на сеновал, как и был - с заправленной штаниной.

Даша поправила косу, сморгнула выступившую слезу, но отказала себе в праве разрыдаться: Захар привил полезную манеру – душить слабости до повоев[4].

Лес тревожно шумел. Предзакатные сумерки поднимались от полога по листочкам, веточкам, занимая все большее пространство, погружая ее в туманную дремоту. Но, в то же время, лес оживал. Заполнялся ночными звуками: шуршанием, фырканьем, хлопаньем крыльев.

Айка отпустила плечо Юры. Тот очнулся и, ошарашенный, отпрянул, прижавшись к сосновому стволу. С минуту он тяжело дышал, в глазах застыл ужас. Но, совладав с метавшимися в беспорядке мыслями, Лапоть перекрестился три раза и пролепетал, украдкой выискивая выражение лица Айки:

- Так значит, это правда? Ты воскрешаешь мертвых? Брата… И меня… меня же застрелил только что Захар!

Сердце снова бешено заколотилось.

- Пожалуйста, - взмолился Лапоть и спустился на колени. - Верни маму. – Глаза слезились, голос дрожал, но повышался до требовательного тона. – Я все сделаю, слышишь! Только верни маму!

Айка в два быстрых шага оказалась у мальчугана и схватила его за руки.

- Я не могу, - уверяла она и качала отрицательно головой. Слова ее медленно расползались по Юркиному сознанию, стараясь успокоить и не вселять напрасных надежд: – Я только показываю. И тебе я показала, как оно будет, если пойдешь за братом. Ты должен остаться в живых.

- Зачем?! – закричал в отчаянии Лапоть, вскочив на ноги. – Чтобы проводить тебя? Но там же мой брат! Он там!

Айка видела, что душа мальчика рвалась в клочья, а сердце тянуло, пусть и на верную гибель, но рядом с братом. И она поняла в тот миг: здесь их пути разойдутся. Айка подтянула его за руку, погладила по щеке, как делала это его мать, и убаюкивающим голосом прошептала:

- Есть лишь одна возможность для тебя увидеть брата живым. Я могу тебя впустить в нее, но знай: как только я уйду, не будет больше никаких дорог назад, и путь этот останется единственным из возможных. Поэтому предлагаю тебе в последний раз: пойдем со мной. Мы возведем мост, перейдем по нему за пределы вашего мироздания. Ты останешься со мной в удивительном месте, не похожем ни на что из виденного тобой.

- Без Кешки? – всхлипнув, смог выдавить Лапоть.

- Да, - подтвердила Айка.

И этого оказалось достаточно. Юрка осторожно освободился от руки и, отойдя на шаг, заставил себя снова посмотреть в сторону попутчицы. На маму в ее глазах. Как же мучительно и тяжко давался ему этот взгляд. Сердце заклокотало, но он нашел в себе силы отвернуться и пойти прочь. Не оборачиваясь.

К брату, отдыхающему вместе с Захаром после перестрелки с белыми на усадьбе. Расскажет, что никого не нашел, выслушает брань взрослых, попьет крепкого чайку, а перед сном вычешет вшей, выспится и снова – на поиски беглянки.

Захар проснулся с первыми лучами солнца. В тишине, окутавшей утреннее село, не было слышно даже петухов: их всех зарезали еще зимой. Это время суток осталось единственным, когда можно было подумать, не измываясь от жары. Захар думал о Даше. Ни беглянка, ни товарищ Бокий его совершенно не волновали. Мысли о Даше нравились ему, они гладили кожу, подобно ласковым лучам просыпающегося солнца.

Захар поднялся с сеновала, взбодрился, похлопав себя по щекам и пошел к реке, чтобы умыться. Еще издалече он заприметил в том месте, где обычно спускался к воде искупаться, Дашку, полощущую белье. Она его, конечно же, не слышала, да и он постарался подойти по-тихому и замер в кустах, в трех шагах от зазнобы. Сначала он просто любовался, но завладевшая им еще после неприятного разговора с Бокий мысль о том, что нужно бежать отсюда, да подальше порождала другие, ревностные мысли. Брать с собой бабу было нельзя, а оставлять ее здесь, чтобы кто-то другой, спустя месяц, а то и меньше, залез ей под юбку… Этому не бывать! Лучше утопить ее прямо сейчас, поставив точку любым терзаниям. Чтобы никому не досталась. Никому. Он сделал полшага.

«Давай после войны заведем детей. Будут у нас маленькие: Захарчик и Захария. Представь: бегают себе босиком по берегу, смеются».

«За то, что ты такой сильный. За то, что не боишься ничего».

«Потому что люблю».

Нет. Захар отступил. Она не виновата, что полюбила зверя, не способного на ответные чувства. Не способного вообще ни на какие чувства.

Вернувшись к дому, ладно сложенной из бревен избушке на краю села, Захар уже окончательно решил немедля отправится на поиски сбежавшей пленницы. Только вот не для товарища Бокий, а для себя. Он теперь был совершенно уверен в одном: если девчонка способна хоть на что-то из того, чего от нее ожидают в ЦК, то она точно поможет ему не быть пойманным. Останется лишь сделать так, чтобы она этого захотела. Убежденность в том, что заставить ее не удастся, не оспаривалась почему-то в его голове ни одним из аргументов силы или оружия.

Накидал в котомку пайков, надел портупею с револьвером, нож в чехле пристегнул за пояс, присел. Даша говорила, что если не присесть перед дальней дорогой, то домовой может осерчать и строить козни, а «присядешь – он благословит тебя на удачу и путь добрый». Ну что ж. Будет не лишним.

С улицы донеслись взволнованные крики. Не понятно было, ЧТО кричат, но имя господа мелькало через слово.

Закинув котомку за спину, Захар поспешил на выход. Лишь бы не встретиться с разбуженным этими возгласами товарищем Бокий. Село располагалось вдоль реки, в небольшой низине. Пройдя чигирями, он вышел на поляну, с которой всегда открывался вид на луг и сплошную стену леса за ним. Мужики, что кричали теперь по всей улице, косили именно на здешнем лугу. Захар понял это, как только увидел причину их беспокойства.

Пока он стоял, раскрыв от удивления рот, со стороны села подошел Ермолайка, отправленный ночью разведать о загадочной Оксане. Он встал, как вкопанный рядом и не смел проронить ни слова, кроме растерянного причитания:

- Да как же это может быть-то…

Сразу за лугом, шириной в полверсты[5] и уходящая вглубь насколько было видно, появилась прогалина посреди леса. Деревья были начисто срублены у самой земли, торчали лишь одинокие кустарники, кое-где заросли малины и множество пеньков вместо бывших еще недавно могучих стволов. Бревен нигде не было видно, и это вселяло еще больший трепет.

- Я с час назад воротился, все было на местах! – отозвался приходящий в себя Ермолка. – Куда же?... Да и кто…

- Докладывай, - на силу совладев с собой, бросил Захар. – Нашел эту бабу?

- С этим тоже непоняточки, - посыльный покосился на командира. – Ее с мужем расстреляли три года назад.

- Кто? – Захару уже ничего не казалось удивительным после того, как перед глазами предстал скошенный лес.

- Одни говорят, что белые за помощь красноармейцам. Другие – что наши, как зажиточных при конфискации. Но мне другое стало интересно…

- Что же?

- Это Оксана – мать была Кешке и Лаптю нашим.

[1] Росстань – перекресток, пересечение двух дорог, распутье

[2] Подросток

[3] Часть ноги ниже колена

[4] Приём новорожденного

[5] 500 с небольшим метров

Глава 5. Захар и Айка

- Что-нибудь ещё? – Захар пережевывал в голове полученную информацию и пытался разложить ее по баночкам.

- Даже не знаю важно это или нет… - мялся Ермолай.

- Выкладывай! – рявкнул начальник.

- Она же родственница Татьяны моей, Оксана эта, ну я и порасспрашивал ее прежде, чем к вам-то идти.

- Ну!

- Оказывается, она похаживала к татарину одному, офицеру.

- А муж что? – Захар лихорадочно обдумывал новые сплетни, нужно было ясно определить: достойны ли они внимания и помогут ли сложить картинку.

- А муж что? – повторил Ермолай, разведя руками. – У того кликуха Сопля, сами понимаете неспроста, он инвалид был с детства, с сердцем что-то да прихрамывал, работал конюхом у барина. А Ксюха-то баба дородная, могла любого себе оттяпать, но вышла за него из жалости. Вот такие дела.

- Так какие же они зажиточные? – Захар смутно представлял, что за богатства могут быть у конюха.

- Ну энто не нам решать, а барин его ценил, может одаривал чем.

- А муж не сам ее прибил, когда узнал? И себя? А детям сказали, что расстреляли.

- Вряд ли. - Ермолай пожал плечами. - Он тряпкой был, слова против не смел сказать своей Оксане.

Захар потер висок. Головная боль пыталась вытеснить здравые мысли:

- Ты вот что: схоронись пока на время, товарищу Бокий не показывайся на глаза, а братьям ни слова о том, что Лексею померещилось на реке. И тем более про то, что мать их похаживала – ни слова. Понял?

- От чего ж не понять. А вы куда?

- А я, - Захар махнул рукой в сторону вырубленной просеки, - туда.

- Ага, - Ермолай понимающе закивал головой. – К ужину ждать?

Начальник милиции отошел уже шагов на десять, остановился и, не поворачиваясь к нерадивому подчиненному, бросил через плечо:

- Сказал же: схоронись!

- Ага, - снова кивнул Ермолка. – Так и сделаем.

Немногим позже Захар присел на гладкий, как по маслу сбритый, пенек в самом конце загадочной проймы, вытряхнул траву из сапог, вытер рукавом пот со лба: утреннее солнце уже зазналось и палило непомерно.

Куда идти? – этот вопрос заигрывал с ломотой в висках. Вариант напрашивался лишь один: посетить цыганский табор, расположенный неподалеку, у Вражского. Квартировались цыгане на том месте уже года как три, за это время потеряв половину своей численности: кто в ТОЗы[1] ушел, а кто учиться в Каменку. Осталось человек тридцать да с десяток лошадей. Попрошайничать было особо не у кого, табор нищал на глазах, но почему-то в путь-дорогу не торопился. Осведомитель у Захара числился на том стане - Мануш, и, хотя обращался он к нему редко, за получкой, состоящей из скудной пищи, приходил тот исправно. Да и в целом, цыгане к Захару относились доброжелательно за то, что однажды отвел от них подозрения и гнев местных за кражу детей. Нашлись на болоте вещи пропавших близняшек, когда третий уже по счету, еле выбрался из западни днем позже. Погоревали и от цыган отстали. Захару и тогда еще невдомек было: зачем им чужие, если своих-то отродьев прокормить толком не могут.

Лишь однажды, на пути к табору, он сделал для роздыха остановку у криницы[2]. Источник еще не высох, но водицы в нем поубавилось. Умывшись, Захар вдоволь напился и продолжил путь.

Когда он вышел к скошенной поляне, все шатры уже были собраны и уложены в крытые повозки. Мимо сновали обеспокоенные пожилые цыганки, перетаскивая пуховые перины и подушки. Четверо мужчин в выцветших красных рубахах стояли молча поодаль, кормили лошадей. Даже ребятишки не озоровали, как бывало, а смирно сидели на телеге. Девочка лет четырех плакала, а мальчик постарше, видимо брат, успокаивал, поглаживая по голове. Что-то произошло.

- Мануш! – крикнул Захар.

Одна из повозок зашаталась, послышался недовольное бормотание, перебранка, но минуту спустя из нее выглянул бородатый, кудрявый цыган в старом пиджаке на голое тело. Иссиня-черные волосы, всегда чистые и ухоженные, сейчас висели паклями вперемешку с соломинками.

- О, Захар! – Мануш выглядел виноватым. – Некстати ты. Уезжаем мы. Торопимся.

- Ну-к, поди-ка сюда!

Ослушаться начальство тот не посмел и проворно спрыгнул с повозки.

- Что тут у вас случилось? – Захар снял котомку и присел на траву.

- Долгая история, - стал увертываться Мануш. – Да и с делами вашими никак не связана.

- Рассказывай! - потребовал Захар, нутром чуя, что не обошлось и тут без беглянки.

- Ну, право, зачем тебе наши проблемы? - цыган продолжил отъюливать. – Были мы и вот нас нет, - одной головной болью тебе меньше.

Захар старался говорить как можно спокойнее, хотя чувствовал нарастающее недовольство, готовое в любой момент обернуться бешенством:

- Мануш, ты мне все расскажешь или никто из вашей братии не двинется с места. Ты же знаешь: я шутить не люблю, а сейчас я ой как серьезен. Лучше присядь рядом и начни.

Кудрявый нехотя подчинился, поглядывая искоса на своих.

- Ты же видел нашу вайду, Шукар? – Мануш старался не смотреть на Захара и говорил сквозь зубы, пережевывая сорванную травинку.

- Нет, она ваш вожак?

- Начальник, - подтвердил цыган, - судья, хранитель традиций. Она сегодня ночью лишилась рук. Чуть жива. Много крови потеряла.

- Как это произошло? – Захар был заинтригован.

- Она ждала… - Мануш потер с силой лицо, видимо убеждая себя, что ничего страшного не произойдет, если он расскажет. – Ждала одну важную особу. Ее нужно было проводить до моста по тропе, о которой знаем только мы.

«Вот она, - подумал в предвкушении нужной истории Захар, - попалась!»

- Кто она? Продолжай.

- Я не знаю. Шукар во сне приснилось, что ей нужно помочь. Или беда. А беда, вон она, пришла в любом случае.

- А что с руками?

- Особа та вышла к костру из леса, попросила проводить к вайде. Проводили. Она зашла в шатер и долго там пробыла с Шукар, а потом выходит, а в руках у нее – кровавые обрубки. Мне так вообще показалось, что это продолжение рук ее, ниже колен висели. Все вскочили, а она бросила их в нашу сторону и говорит, что это плата за неучтивость и что Гожо должен проводить ее немедля. – Мануш притих на секунду, прислушиваясь к лесу, и продолжил: - За ней вышла и сама вайда. Ниже локтей – ничего, только черная кровь капает. Последнее, что она сказала перед тем, как свалится без сознания: «Делайте, как она велит». И упала.

- И что?

- Раны прижгли, перебинтовали, но вряд ли…

- Я про девку ту! – резко перебил Захар: состояние вайды его совершенно не волновало. – Как она выглядела? И куда пошла?

- Никого красивее и ужасней я в жизни не видывал. – Мануш запнулся и побледнел, словно пережив ночной кошмар вновь. – А ушла она с Гожо. Тот уже вернулся. Позвать?

- Зови!

Гожа оказался высоким смуглым парнем лет двадцати, худощавым с длинными пальцами, одет в солдатский китель и штаны, порванные с одной стороны вдоль стишка и с дырками на коленях. Он не торопился выбираться из телеги, подошел боязливо, украдкой озираясь по сторонам.

- Чего изволите? – Цыганенок прищурился из-за пучка света, попавшего на его лицо, от поднимающегося над лесом солнца. Стоял полубоком, будто на изготове в любой момент бежать без оглядки.

- Куда ты ее отвел? – Захар спрашивал жестко и требовательно.

- До болота.

- Покажи тропу. – Рука начальника милиции потянулась к кобуре. Намерения были предельно ясны. Приказ не терпел возражений.

- Мы здесь для того, чтобы уберегать тропу от таких, как вы. – Видно, Гожа боялся не Захара, но дожидаться проявления гнева все же не стал. – Но я покажу.

- С чего это ты вдруг такой добрый стал? – усмехнулся Захар.

- Она просила. – Гожа пожал плечами.

- Прямо так и просила?

- Говорит: «Придет Захар – покажи тропу»

- И все?

- Для вас – всё.

Ага, значит, жди гостей. Захар прищурился и тоже стал озираться по сторонам.

- Мы все – лишь ее проводники, - зачем-то добавил Гожа. Его окликнули из повозки. – Да иду!

- Я ее никуда провожать не собираюсь, - возразил Захар.

- А зачем же идти за ней изволите? – Гожа явно спешил и стал раздвигать один за другим кусты, выискивая что-то.

- А не твоего ума дело! Где тропа?

Цыганенок выглядел растерянным, потом присмотрелся к Захару и, будто вспомнив что-то, воскликнул:

- Оружие-то! Пистолет оставьте.

- Еще чего? Может тебе и удостоверение и жену свою оставить?

- Да нет у вас жены, все ж знают, - ухмыльнулся Гожа, и рассмеяться ему не дало лишь врожденное чувство самосохранения. – И удостоверение мне ваше ни к чему, а оружие оставьте: с ним ну никак не дойти, с ним тропы не будет.

Захар покряхтел от недовольства, но делать нечего – снял портупею, достал Наган. Откинув барабан, высыпал все патроны в ладонь и переложил их в карман штанов. Затем бросил портупею вместе с револьвером в кусты, заприметив место. Гожа между тем снова зашуршал ветками и, раздвинув заросли калины, кивнул в гущу леса, показывая начало еле заметной тропы.

Недолго раздумывая, подхватив котомку, Захар уверенно шагнул, и звуки леса окружили его со всех сторон, приняв в колыбель первобытного страха.

Да, именно страх - первое, что ощутил Захар, ступив на тропу. И сомнение.

Он все шел и шел, тропа то сворачивала, изгибаясь змеей, то вытягивалась в струнку средь берез и осин, убаюкивая внимание. А сомнения не покидали Захара ни на секунду. Действительно: зачем он шел за ней? Чтобы сберечь свою шкуру? Или из-за вернувшегося спустя два десятка лет чувства вины? Как же звали ту девчонку… Так он и не знал никогда ее имени. Как же мерзко снова стало на душе. Почему ему так тошно именно от этого поступка? Почему множество других загубленных жизней его так не тревожили, как одна эта покалеченная судьба?

Он остановился, нащупал под рубахой заткнутый за пояс кинжал и немного успокоился. Снова в путь. Идти часа два, и Захар старался гнать от себя сбивающие с толку мысли.

В овражках - попрохладнее, он мог там передохнуть, умыться, а поднявшись по склону, попадал снова в гнетущую марь. То тут, то там стали появляться заболоченные прогалины. Пахло сыростью, болиголовом и тухлой, застоялой водой. Голова кружилась.

К концу второго часа Захар уже устал так, словно прошел два дня без передыху, а на поляну, оказавшейся идеально круглой, саженей в десять от края до края, вывалился весь мокрый, в паутине и мелких веточках. Он упал в траву и пролежал так, не шевелясь, некоторое время. Кажется, даже уснул.

Очнулся Захар от шороха со стороны болота, очнулся в густом и горьком аромате тысячелистника, что белыми шапочками цветов занял всю поляну. Небо заволокло тучами, посерело вокруг. Стал накрапывать унылый дождик.

- Есть тут кто? – Он огляделся по сторонам.

Захар быстро промок. Лес молчал. Но в непроглядной чаще кто-то прятался. Это чувство пронизывало каждую клеточку, чувство, что к тебе приглядываются. Но сколько бы Захар не всматривался, сплетение веток кустарника да пелена усиливающегося дождя скрывали незримого наблюдателя.

- Кто здесь? – закричал он, не в силах больше терпеть тяжести невидимого взгляда.

Захар стоял на коленях, потоки воды смыли давно грязь и пот с его тела, одежда висела тяжелыми паклями.

- Я знаю, это ты!

И она вышла к нему. Та девочка из прошлого, что стирала при луне, - ничуть не изменилась. Все такая же: хрупкая, в сиреневом платьице, длинные русые волосы и бесконечная глубина огромных серых глаз.

- Ты узнал меня? – Голос ее дрожал то ли от страха, то ли от внутренней боли.

Захар, хоть и ожидал ее увидеть, был поражен в самое сердце. Невероятный ужас завладел им и заставил оцепенеть. Девочка подходила ближе, а ему вдруг стало холодно и одиноко.

- Узнал, - прошептал Захар и зарыдал от бессилия и стыда.

Холодные детские руки обвили его за голову и прижали к нежному тельцу.

- Это хорошо, - приговаривала девочка, поглаживая Захара по мокрым, редким волосам. – Путь будет больно. Пусть…

будет…

больно…

Возвращение в реальность отрезвляло. Дождь присмирел, теперь он сыпал назойливо теплыми, прямыми струями, сеял на землю влагу.

- Кто ты? – Захар отстранился, вытер лицо.

- Зачем тебе это знать? – Айка в обличие девочки смотрела на собеседника смело и легкомысленно улыбалась. – Вот ты не знаешь, где зарождается ветер. Не знаешь, откуда течет первая река. Ты даже, по образу жизни своему, не пускаешь в сердце чувства. Поверь: тебе не нужно знать, кто я. Я пришла одна, но больше не совершу такой ошибки. Одной тяжело. Я очень слаба и без помощника не перейду. Но ты не похож на ребенка ни телом. Ни разумом.

- А зачем мне быть ребенком? – Захар ничего не понимал и подбирал в уме вопрос, да такой, чтобы хоть что-то прояснить.

- Проводники мне нужны такие, как ты: сильные, защитники, но перейти со мной может только ребенок. Я думала, что это Юра, но ошиблась. Обещала приглядеть за ним, но, видимо, так для него лучше. С братом.

- Юра? Это Лапоть что ли? Разве он видел тебя? Ты же сбежала в ту же ночь, как тебя приволокли с реки!

- А ты помнишь Кешу? – она спрашивала отрешенно, будто пела грустную песню об навеки утраченном.

- Конечно! Это один из лучших моих людей!

- А когда-то ты помнил, что убил его. И не один раз.

- Что ты несешь? Я ценю преданных мне людей. – Захар стал понимать, что теряет нить разговора, но тут вспомнил: - Говоришь, обещала присмотреть за Лаптем… Кому же?

- Его маме.

- Оксане? Это она тебя нашла?

- Да. И мне с ней очень повезло. Она не смогла пройти мимо, выходила меня, привела в чувство. Вот почему я больше не буду переходить одна: не каждый раз встретиться такая Оксана, у которой сердце большое, полное сострадания, готовое помочь. Но это было так давно…

Что-то начало проясняться. Захар держал девочку за плечи, всматривался, пытаясь найти хоть намек на то, что одно событие связано с другим. Но тщетно.

- Три года назад? – уточнил он.

- Да. Но для вас время идет по-другому. Вы считаете время, но ведь так нельзя…

Значит, вот он – отсчет истории: три года назад, перед расстрелом. Где же она была после того, как ее спасительницу расстреляли? Жила на реке? Спряталась, пока ее не обнаружили наши?

С вопросами нужно быть осторожнее, но если не спрашивать прямо, то так можно и остаться в неведении.

- А ты знаешь, что Оксану убили уже давно?

- Пока еще не убили. - Айка хитро прищурилась.

- Как это понимать? – Захар смекнул, что с ним играют, и правил этой игры он не ведает.

Айка вдруг насторожилась и стала заглядываться через плечо. Послышался треск веток. Захар осознал, что время кончается, а вопросов было еще так много. Зачем она оторвала руки цыганке?.. Хотя, какая ему разница, плевать на эту цыганку! Куда она идет? Откуда пришла? Что с вырубленным лесом? Какими ещё возможностями обладает? Да! Ведь именно из-за этого все и началось! Именно по этой причине Бокий приехал и так жаждет заполучить ее. Но он тут же, мысленно, для себя ответил, что эта слабая девочка, тук нуждающаяся в поддержке, ничего не умеет из того, что от нее ждут. Она лишь…

- Я только показываю. – Подтвердила догадку Айка и вдруг схватила его за голову, заставив собраться. – А теперь будь внимателен! Ответь мне: зачем ты пришел? Спасти тело свое или душу? Быстро!

Секунды таяли. Время пятилось назад. Враг приближался, крался по лесу, окружая поляну. Захар сомневался лишь одну из оставшихся секунд:

- Как ее звали?

- Катя. – Айка удовлетворенно кивнула, улыбнувшись. - Ее звали Катя.

Захар поднялся, чтобы встретить противника. Дождь моросил и мешал сконцентрировать внимание, застилая защипавшие глаза. На поляну, по всей окружности, продираясь через кусты, стали выходить люди, одетые в мокрые френчи, гимнастерки, установленные для формы Рабочее-Крестьянской милиции. У кого-то были порваны штаны, у некоторых нашивки не соответствовали требованиям, но в каждом из этих озлобленных лиц Захар, так или иначе, узнал себя. И у каждого в руке был кинжал, точно такой же, что теплился за поясом у него самого. Объяснить для себя происходящее он даже не попытался, но в голове замелькала одна единственная мысль: ведь кто-то из них мог убить Дашу, ведь он сам был к этому так близок.

- Они все, - проговорила Айка толи вслух, толи в голове у Захара. – Они все ее убили. Но мне нужен только один из вас. – И скрылась за висящей низко веткой ели.

Захар достал кинжал из ножен, встал покрепче, вдохнул полной грудью, ощущая, как просыпаются мышцы, впитывая силу из зарождающейся ненависти. «Они одинаковые. Я не против всех. Мы друг другу враги», - с этой мыслью он шагнул вперед и прошипел, оскалив зубы и крепче сжав рукоятку:

- Ну что, щенята, кто первый?

Два широких шага - почти прыжки, - уклон вправо. Одно лезвие проносится у бочины, другое вонзается в плоть, между ребер. Хрип, и покрывало тысячелистника принимает первую жертву.

Выпад сверху – нырнуть под него и подбросить в других, приближающихся, с обнаженными голодными лезвиями. Вот этот медлит – три коротких, один за другим, тычка в горло. Кровь брызжет, но дождь настолько слаб, что не смывает ее полностью с испачканных, озлобленных лиц. Теперь-то уж точно – каждый сам за себя. Гнев прибавляет сил: удар наотмашь – попадает в лицо, куда и намечен. Разрез - угол рта, щека и глаз. Крик боли: хватается за голову, уходит в сторону. Растерянность: чуть ослабляет хватку, теряет на миг концентрацию, запутавшись, - сразу несколько ударов ножом с разных сторон. Валит в траву – нет, сверху быть опасно: не видно противника со спины. Перекатывается, подтянув жертву, и распарывает на ходу брюхо. Теплая масса внутренностей вываливается на живот. Отталкивает тело, поднимается и тут же резкая боль в плече – задето по касательной. Ярость: сильный взмах снизу под подбородок – не совсем так, как задумал – острие натыкается на кость и соскальзывает. Блок, удар ногой в пах, и нож в горло опустившемуся на колени по самую рукоятку. Веер кровавых брызг в лицо. Солоноватая. Вытирает глаза. Отдышка. Стоны повсюду. Следующий прыгает, широко расставив руки, в обоих – по кинжалу. С воплем ожесточения, капающим с языка ядом. Одежда и лицо в крови. Уход в сторону и наработанный бросок смертью вдогонку. Враг набрасывается сзади и валит. Каблук кирзача больно тычет в лодыжку. Тоже без оружия, иначе бы корчился в агонии со сталью в печени. Вдох. Вгрызается зубами в набухшую вену на шее, обхватив противника ногами, выдирает клок плоти и плюет. Встает. Сильная отдышка. Грудь часто и резко вздыбливается. Лицо умыто липкой водой убиенных. Ноги дрожат и подкашиваются. Никто больше не нападает. Поляна усеяна десятком тел. Белые шапки цветов смяты и обагрены кровью. Кто-то стонет.

Дождь закончился. Захар повалился на бок. Хотя еще несколько секунд назад был готов схватиться снова. Силы были. Но вдруг оставили, впитались в землю.

Сквозь слипшиеся ресницы он увидел девичьи ножки. Она подошла.

- Зачем тебе это? – выдавил Захар, тяжело дыша.

- Это нужно тебе, - ответила Айка и стала удаляться.

Девочка остановилась на краю поляны, у тропы, чтобы подождать, пока Захар поднимется и найдет в себе силы следовать за ней. Тот встал, сплюнув от усталости, и, прихрамывая на правую ногу, поплелся. Покидая поляну, он краем глаза заметил шевеление в траве. Им пришлось ускориться.

Парило смрадом. Земля под ногами стала мягче. Тропинка по пологому склону овражка уходила вниз. Воздух уплотнялся, тяжелел, начинал пробирать до дрожи. Влажность и запахи багульника щекотали ноздри. Из низины, словно живой, подкрадывался туман, сизый, с разветвляющимися шеями, как многоголовый уж. Но приближаясь, растворялся, погружая путников в монотонную тишину. Ни птиц, ни стука дятла, лишь шум листвы в вышине, и то украдкой.

Они спускались минут десять, растянувшиеся в промозглую бесконечность, пока Айка не остановилась и подняла указательный палец вверх для привлечения внимания. Захар зашатался и тоже встал.

- Почти пришли, - шепотом пояснила Айка и поманила Захара рукой.

Туман сгущался, окружая странников то желтоватыми, а то сизыми клубами влажного пара. Захар различал лишь ту часть заболоченного леса, что находилась в пределах десяти шагов. Мочажины между поросшими высокой травой кочками, поблескивали темной водой. Где-то вдалеке слышалось нарастающее кваканье полчища лягушек. Ноги скользили.

- Ктооо тааам? – раздался громкий и густой бас из тумана, что встречал путников по тропе ниже. Возможно, этот потусторонний гул озвучил только две гласные, но Захару послышалось именно «Кто там».

Они остановились.

- Та, кого ты обязан поднять на мост, - ответила Айка, повысив голос до необходимой громкости. – И мой проводник.

Девочка кивнула Захару, и они продолжили осторожно спускаться. Тропинка растаяла под чахлой коричневой листвой. Лес поредел, болото, поросшее ряской, полноправно раскинулось, растворяясь в холодном тумане. Но среди деревьев Захар заметил нечто странное: гладко отесанные бревна, торчащие из болотной глади и уходящие в размытую темную высь. Их было еще больше, чем уснувших в туманной дремоте берез и сосен. Поодаль, слева, на бережку болота стояла непонятная конструкция из досок и прутьев. Подойдя поближе, Захар различил ладно связанную, деревянную клетку с человеческий рост, а рядом громоздкий механизм с торчащими балками, пружинами и огромными зубчатыми дисками. Над клеткой краном висели длинные шесты с натянутой веревкой. Вдруг от всей этой конструкции отделилось темное пятно, принятое Захаром по ошибке за широкую доску.

- Ничего я никому не обязан, - заворчало пятно писклявым шепелявым голосом. – Мне даже не платят за эту работу.

К ним навстречу, из пелены тумана, шагнул худощавый человек в черном плаще до колен и соломенной дамской шляпке. Ростом он оказался выше Захара на голову, а на плече сидел маленький, с ладошку, совенок с нарядным рыжим оперением над желтыми лунами глаз. Когда начальник милиции разглядел лицо незнакомца, то отпрянул от неожиданности – правую часть лица покрывала темная чешуя, с зазубринами по краям.

- Боишься меня? - хохотнул перевозчик, тыча крючковатым пальцем в сторону Захара. Говорил он по-чудному, потому что имел лишь половину рта, и губы жутко выворачивались на бок при каждом слове, а единственный глаз буравил того, к кому он обращался, то и дело норовя вывалиться. – Не здесь тебе бояться нужно, а там! – Показал при этих словах в сторону конструкции из вертикально торчащих бревен. – Заходите в клеточку, устраивайтесь поудобней! – Открыл дверцу.

Айка вошла молча, за ней Захар, а потом и странный тип с одним глазом, пригнувшись и закрыв за собой плетеную дверь. Он все время дергался в плечах и шевелил уродливыми отростками губ. Нахохлившаяся ночная птица недовольно урчала и маневрировала крыльями.

- А сапожки-то сбрось! – Перевозчик указал на кирзачи Захара. Сам он, как и Айка, был совершенно бос. – Сбрось! Ни к чему они там. – Кивнул наверх. – Вот увидишь.

Захар нехотя подчинился, и как только обувь была выброшена наружу, человек в плаще схватился за деревянное колесо сбоку и стал усердно его крутить. Клетка дернулась и медленно, скрипя и раскачиваясь, поползла вверх. Захар схватился за прутья решетки.

По мере подъема становилось почему-то темнее. Захара это беспокоило. Но больше всего ему не нравилось то, что страх, сковывал конечности и сверлил изнутри.

- Давненько к нам важных особ не заносило! С чем пожаловали?

- Учусь, - скромно промолвила Айка.

- Перерождения, - с пониманием просипел перевозчик, почесав пальцами правой ноги икру на волосатой левой. – Ну-ну. Дело хорошее. А мостик знатный мы вам поставили. Только в следующий раз заранее предупреждайте, чтоб не так заметно было. А то ведь там времени с гулькин нос прошло. Нам-то…

- Спасибо, - прервала Айка говорливого дядю.

Клетка остановилась, немного покачнулась. Паромщик открыл дверь. Туман на этой высоте был не такой плотный, зато более живой: холодный ветерок раздувал клубы и шелестел листьями верхушек деревьев. Сквозь невзрачную пелену можно было заметить перемигивания звезд в ночном небе. Да, стояла глубокая ночь, и Захар отметил про себя, что вымотался за одно утро именно так, будто прошел целый день.

Перевозчик остановил именно там, где кончались гладкими пеньками, вбитые в болотный дерн брёвна. Они торчали из глубины тумана на расстоянии шага друг от друга без особой системы, понатыканы, где попало.

Захар никогда не боялся высоты, но отсюда не было видно земли – лишь белесое, молочное покрывало. Айка первая шагнула на ближайший пенек, он ей оказался как раз по ширине ступни. Ствол покачивался, но девочка стояла как приклеенная.

- А по болоту совсем никак? – спросил Захар перевозчика, впервые в жизни пожалев, что не умеет креститься.

- Живыми – совсем никак, - процедил сочувственно тот.

Захар ступил на пенек, рядом с Айкой, но когда бревно стало раскачиваться, нога соскользнула, он брякнулся на срез пузом, прочертив о край бедро, но чудом удержался.

Перевозчик захлопнул дверцу клетки и крутанул колесо, начав спускаться.

- А сапожки-то я себе возьму, - прокричал он, растворяясь в пелене тумана. – А то зябко босиком-то.

Захару было не до сапог. Резкая боль в животе, от напряжения раскрылась чуть подсохнувшая рана на плече. В глазах помутнело, а во рту появился привкус крови. Он еле держался.

- Нужно торопиться, - сказала Айка, спокойно наблюдая за страданиями проводника.

- Слушай, зачем тебе я? – Захар был близок к тому, чтобы сдаться, и он на самом деле не понимал, по какой причине этому… существу, способному на невероятные свершения, требуется его помощь. – Ты сама дойдешь.

- Ты ошибаешься, - Айка присела и, протянув руку, помогла Захару подняться. – Меня остановить гораздо легче, чем тебя, а начинать все заново я не желаю. Да, я могу дойти и одна, но вот в чем дело…

Захар уже присел на корточках и поддерживался руками за ветки верхушки березы, когда услышал доносящееся снизу шипение. Пока еще невозможно было разглядеть, но ему показалось, что по стволу, на котором находился он, что-то ползло.

В тот же миг прекратился скрежет подъемного механизма, а с берега болота донеслось протяжное и страшное:

- Тооо тааа?!

Айка закончила:

- … Мы здесь не одни.

Они уже давно не питались. От лягушек выворачивало, а человек на болота не заходил, поэтому редкий зверь, между вынужденными спячками, становился долгожданным лакомством. Ряска и слизняки, навсегда поселившиеся на коже, удачно скрывали их приближение. Туман тоже этому способствовал. Иногда они были вынуждены лезть по деревьям к птичьим гнездам, благо выросшие на ладонях и пятках присоски позволяли проворно выполнять эту затею. Долго находиться вне болотной жижи не получалось. Их тянуло под воду. В колыбель, где они и родились во второй раз.

В любом другом месте они остались бы просто сгинувшими в топях семилетними близняшками, сестрой и братом, навсегда оставившими безутешных родителей. Но не здесь.

А сегодня на болоте появились новые деревья, но без веток и коры. Множество гладких и скользких стволов. Таких же, как их кожа. Они поняли, что это случилось неспроста и стали ждать.

И вот время пришло. Живущий на берегу и совершенно не пахнущий едой великан, поднял на своем ужасном устройстве двоих. Они принюхались к стволу, на котором был тот, что покрупнее, и стали быстро подтягиваться на присосках, приближаясь к намеченной жертве. И тут ухнула птица, что жила с великаном. Она изредка извещала о приближении пищи. Хотя не всегда та оказывалась съедобной. На этот раз пришли еще трое крупных, точно таких же, но свежей кровью от них разило еще сильнее. Троица расправилась с великаном и стала тоже подниматься в клетке. Мимо пролетела птица. Те, что наверху, начали прыгать, постепенно удаляясь. Пришлось ускориться. Сестра, ловко отталкиваясь от гладкой поверхности, сменила несколько стволов, быстро приближаясь к еде. И вот последний голодный прыжок, и она хватается за штанину, но тот, вскрикнув, стряхнул ее. Брат проследил взглядом за падением близняшки и рванул к вновь прибывшим. Сестра вернется.Но он не стал повторять ее ошибки, и, подобравшись поближе, резко выпрыгнул, достав головы одного из троих. Обхватив ногами шею, вцепившись в волосы, он свалил потерявшую равновесие жертву и вместе с ней стал стремительно падать вниз. Сестра уже карабкалась к следующему, хищно улыбаясь.

Захар пребывал в ужасе. На подъемнике прибыли еще трое выживших с поляны. Раненые, истекающие кровью, но полные решимости догнать и убить. И вдруг эта тварь из туманной бездны прыгнула ему на ногу. Чудом удалось ее спихнуть и не упасть при этом самому. Он старался перепрыгивать на те пеньки, возле которых находились хоть и слабые, но все же ветки деревьев, за них можно было придержаться. Но приходилось спешить. Преследовавших осталось двое, и они не собирались отступать.

Захара трясло. Краем глаза он следил за удачными прыжками Айки, завидуя ее ловкости, но в поле зрения держал догоняющих. Вдруг один из них поскользнулся, падая, ударился затылком о пенек, и сгинул в пропасти. Следом метнулась серая тень.

Захар прыгнул еще. И еще. Уместно было бы представить, что это обычные пеньки, торчащие на поллогтя из земли, и успокоиться, но самоубеждение никак не желало работать. Голова кружилась. Сердце бешено колотило, сбивая дыхание. Ветер выбивал слезу отчаянья. Он посмотрел вверх. Звезды стали ярче. И, кажется, ближе. И тут Захар понял, что живым ему не выбраться из этой кошмарной погони. Нужно подождать врага и встретиться лицом к лицу со своим последним демоном. Но как? Обычной драки на такой высоте при данных условиях не выйдет. Первый ударивший или первый промахнувшийся тут же сорвется вниз.

- Захар, - позвала Айка. Он повернулся к ней. – Не надо. Мы уже дошли.

Туман немного рассеялся. Около нее стоял высокий человек в плаще до колен и соломенной женской шляпке. На плече дежурил совенок с лохматыми бровями. Левая часть лица паромщика была покрыта жесткими чешуйками. Позади него маячила клетка.

Но преследовавший их двойник что-то задумал. Это было очевидно по его напряженной позе. Он смотрел прямо на Айку, находясь от нее шагах в двадцати, присел на корточки, ухватившись за края пенька. «Рискнет», - подумал Захар в тот момент, когда противник прыгнул, и, отталкиваясь от пеньков поочередно лишь одной ногой, стал стремительно приближаться. От таких толчков стволы позади него раскачивались сильнее обычного. Захар был ближе к Айке, но чуть в стороне. Единственной возможностью помешать врагу он видел его перехват, совершая точно такие же прыжки. Рассчитав момент старта, Захар рванул. Прыжок, еще один - через два пенька. Их траектории пересеклись прямо перед девочкой и застывшем от удивления перевозчиком. После столкновения оба скрылись в кроне березы. Последовали продолжительный треск веток и два гулких удара о землю.

- Давненько я такого не видывал, - пробормотал паромщик левой половиной рта. – И как ты их различаешь?

Айка тут же засияла, словно ребёнок, стократно обрадованный незаметной ни для кого мелочи, и ответила:

- У моего - Даша в сердце живая.

[1] Товарищества по совместной обработки земли, по сути, первые колхозы.

[2] Родник

Глава 6. Оксана и Саша

На столе, на клочке газеты, ждала картошечка, пусть и прошлогодняя, но зато с зеленым лучком, запеченная. Она аппетитно дымилась. Рядом стояла деревянная солонка в виде лебедя, вырезанная Кешей прошлой весной из липки для Марьи с верхнего порядку. Но она утопла жарким летним вечером на Юньге, не дожив до своего Дня рождения одну ночь. С тех пор Кеша, словно ужаленный, все делал впопыхах, будто не успевал: что сено заготовить, а что на рыбалку сгонять. Теперь вот война. Тут он тоже торопился.

Юрка, девятилетний сорванец, вертелся, как юла: посматривал то на дверь, то на картошку, а то и на мать. Та велела ждать отца и не начинать без него. Подмела в очередной раз полупустую комнату, протерла иконку в углу, сменила одну из свечей.

- Двадцать девятого мая сего года издано постановление о принудительном призыве в ряды Рабоче-Крестьянской Красной армии, - произнес Кеша, сидя ровно с гордо поднятой головой, но в глаза матери старался все же не смотреть.

Оксана промолчала. Она уже выплакала все глаза по поводу бесшабашного рвения Кеши на войну. И уже почти смирилась.

- Раньше же было добровольно, а теперь вот оно, - Кеша кивнул на газету, - не отвертишься.

Оксана устало улыбнулась: наверно, сыну казалось, что тем самым он успокаивает мать, снимая с нее ответственность. Но легче ей не становилось.

Она родила Кешку, когда ей было столько же, как и ему сейчас, - восемнадцать. Пришлось бросить учебу в Питере и посвятить себя семье. Хрупкая и невысокая, Оксана делала все, что было в ее силах, лишь бы дети не чувствовали себя голодными, обделенными, одинокими. Саша, ее муж, с которым она была знакома с детства, болел, сколько она себя помнила. За ним она тоже уже привыкла ухаживать с малых лет: жил тот по соседству, а когда родителей скосила лихорадка, перебрался к ним. С тех пор их и сосватали заочно. Но эти беспрерывные заботы и беспокойства высосали из Оксаны все соки жизни. Вечная жена и мать двоих сыновей редко улыбалась, на лбу появились морщинки, - выглядела теперь на все пятьдесят.

- Что ты так рвешься умереть? – Она аккуратно сложила тряпки на лавочке и, вздохнув, присела сама.

- Я вовсе не умереть рвусь! – возразил Кеша, чуть повысив голос. – Я рвусь на борьбу с врагом! Если все будут отсиживаться, то кто же будет сражаться за тебя, мама? За нашу землю?

Юрка, насупившись, промычал сквозь стиснутые зубы:

- Я тоже хочу сражаться.

- Вот видишь, как ты на Лаптя влияешь! – повинила мать старшего. – Бросить меня все хотите! Сбежать поскорее!

Сердце ее постанывало.

- Ма… - Кеша остыл и хотел было извиниться, но тут вошел отец.

Саша стал подрабатывать конюхом в местном ТОЗе после того, как барин сбежал, а всех лошадей экспроприировали. Он был высоким и жилистым, но всегда ходил, сильно сутулясь, и никогда не смотрел собеседнику прямо в глаза. Темные волосы зачесывал назад и часто поправлял особо длинный локон за ухо. Пуговицы на рубахе были всегда пришиты строго в ряд и, боже упаси, хоть одна отличалась бы от другой. Расстегивал он их медленно, осторожно. Сложив одежду на комод, оставшись в шароварах, он подошел молча к столу и сел.

Юрка схватил лучок и картошку, пододвинул лебедя и принялся за еду.

- Не передумал еще? – бросил отец в сторону Кеши и подкатил к себе ближайшую картофелину.

- А уже и не передумаешь! – с неподдельным воодушевлением сообщил старший. – В приказном порядке теперь!

Ужин продолжился в полном молчании. Ребята подсобрали и крошки, дружно макали лук в соль, подталкивали друг друга локтями и хихикали по-тихому.

Оксана заметила в позе мужа несвойственные мелочи: вальяжно протянутая нога под столом, больная рука почти не тряслась, взгляд плавно переключался с Кеши на Юрку, с Юрки на картошку, ей даже показалось, что он вот-вот посмотрит на нее. Выпивший? Зачем? Выпивал он только, если хотел сказать что-то серьезное.

- Не надо тебе идти на войну, - вдруг произнес Саша с интонацией обычной застольной беседы и в одиночестве продолжил пережевывать пищу.

Кеша некоторое время сидел, безмолвно и растерянно ища поддержки у мамы, и та смотрела в глаза сыну, пытаясь предугадать, к чему может привести подобное начало, и как ей поступить.

- Даже если бы я и не хотел… - пролепетал парень, начиная сутулится.

- Ты не должен! – Кулак отца громыхнул по столу. Его голос прозвучал непривычно громко и настойчиво. Зазвенела вилка. Подпрыгнула солонка, рассыпав часть содержимого. Картофелина, наполовину очищенная, свалилась с края прямо на Сашины колени. Он неуклюже подхватил ее, давно остывшую, и положил обратно на стол. Вспыхнувший вдруг запал пропал также внезапно.

- Почему? – Кеша понял, что отец пытается прятаться под масками и подбирает себе подходящую, и решил проявить решимость.

Саша теперь сосредоточился на поедании картофеля, но ответ последовал незамедлительно:

- Потому что никому ты там не нужен. На войне этой. А мне нужна помощь. Тебя там только штыки да пули ждут. Только они тебе рады будут. Больше никто. Никто, слышишь?

Отец хотел было взглянуть на сына, но тут же упер взгляд в стол и продолжил кромсать еду, косясь на Оксану. Та видела, что старший готовится сказать что-то важное, но борется с собой. Все-таки он уважал отца, каким бы тот не был: Саша привил детям рвение к труду и любовь к лошадям, а Кеша сейчас готовился обидеть его, чтобы защитить свою позицию.

- Знаешь, кто так рассуждает? - Кеша встал, голос его обрел осуждающие нотки.

- Ну, сына, скажи мне, - Саша посмотрел на повзрослевшего отпрыска. Рука стала подергиваться, а правая сторона лица скривилась, сведенная судорогой.

- Ты знаешь, - Кеша остыл и виновато отвел взгляд.

- Трус? – вызывающе рявкнул отец, превращаясь в убогого и злого уродца-инвалида: голова опускалась ниже, плечи сжимались и вытягивались в напряжении, правый глаз бешено запрыгал в окружении многочисленных морщин.

В моменты редких приступов неизвестной болезни, которой наградил его бог с рождения, Оксана с детьми обычно запирались в сарае, - так велели доктора, - Саша мог нечаянно кого-то покалечить.

- А ты что молчишь? – он обращался теперь уже к жене. Оксана глазами показала Кеше, чтобы тот забирал младшего, все это время смирно сидящего на своем стуле, и убирался поскорее. – Мой сын собрался умирать, отца трусом назвал, а тебе и сказать нечего?

Лапоть пододвинулся поближе к брату, испуганно глядя на отца.

- У тебя есть еще один сын, - молвила Оксана, стараясь не повышать голос, но вложить в слова максимум убедительности, чтобы переключить внимание мужа с разговора, что спровоцировал этот приступ. – Или ты забыл?

- У тебя, - еле слышно выговорил Саша. – У тебя – есть. А моего единственного сына ты хочешь отправить на войну.

И Оксана поняла, что пытаясь унять разгорающееся пламя, лишь задела за больное, подкинув в костер свежих дров. Схватила Юрку в охапку, выпроводила обоих сыновей к двери и, наказав Лаптю слушаться во всем брата, а старшему не оставлять его без присмотра, отправила к бабке.

- До утра не вертайтесь. – Она поцеловала Лаптя в макушку, кивнула Кеше, подтолкнула детей легонько и заперла за ними дверь.

***

В этой комнате им неуютно обоим. За окошком сгущаются сумерки, и ночные насекомые, привлеченные отблесками свечи, озвучивают звонкими постукиваниями по стеклу свои безнадежные попытки добраться до лживого маяка.

Женщина в сером с платком на плечах прижимается спиной к двери и застывает в этой позе, закрывая пути к бегству.

Мужчина прячет лицо в сложенных на столе руках, закрывается от того, что непременно причинит боль им обоим. Он злится на жену, злится на опостылевшую войну… свою болезнь… Злится на себя. Физический недуг, время от времени вскипающий короткими конвульсиями, постоянно тяготит его душу, не дает расправить плечи, взглянуть в глаза любимой женщине, прижать ее к себе или оттолкнуть, озвучив обиду. Осознание того, что эта хрупкая и красивая женщина с ним лишь из жалости, навязывает всю жизнь правила, которым ему приходится подчиняться.

Скорлупа зависимости давит со всех сторон. Трус он, или просто не хватает сил встать во весь рост? Кулаки сжимаются, хрустят костяшки.

Когда все это мучение началось? Неужто той ночью, когда он ребяческими слезами вымаливал сочувствие и понимание? Под полной луной, при охватившем его вдруг чувстве одиночества, он вывалил невзгоды и печали на девичьи плечи Оксаны, а та ответила нежностью и доверием…

- Они оба твои дети, - устало говорит женщина. – Ты единственный, с кем я была.

Смотрит на его сгорбленную фигуру. На стене пляшет в дымке вершина горы. Одинокая и спокойная. От угла печки отваливается небольшой кусок штукатурки, спугивает притаившуюся под лавкой мышь. Нынче же надобно замазать. Вот прямо сейчас. Негоже оставлять так. Но сидит, не шелохнувшись. Как и мышь до того, как ее спугнули. Странно это: тенью – гора, а позой – мышь.

- Юрка уже в три года лапти плести научился, говорить-то толком не говорил, - бубнит в стол, - смышленый не в меня. Да и кто его научил-то?

– Кто угодно мог научить. Да хоть дед Егор с верхнего – Юрка, только бегать научился, а от него не вылазил, все курей помогал кормить. – Вдруг появляется между ними канатоходец и балансирует на веревке, натянутой от ее спокойствия к его. Она даже крепче прижимается к двери, чтобы натянуть ослабленную нить, но не сильно. Чтобы не разбудить вулкан. Не спугнуть мышь.

Но ветры раскачивают циркача.

- Ты прости меня, Оксана! – Он открывается, голос груб и надрывен. – Но не могу я сердцу приказать любить его, как родного, когда по улице судачат, что не мой он!

Они сцепляются взглядами. Она понимает: муж знает, что Юрка его сын, но принять эту правду не позволяют слухи.

Волны стыда накрывают ее, и Оксана отводит взгляд. Саша пытается сосредоточится на отвалившейся штукатурке, но каждое последующее слово жены жалит, проникает в мозг, мнет его словно кусок теста, сжимает и сердце, а то варится в кипящей воде, трещит и брызгает кровью.

В глазах отражается пламя свечи. Кулаки сжаты. Ногти вгрызаются в кожу. Но это не гнев. Он словно волк, отгрызающий себе лапу, вот только капкан еще не захлопнулся.

- Мы познакомились в Питере. Будущий военный. Красивая форма. Цветы почти каждый день.

Цветы... «Я тоже дарил тебе цветы, только не осмеливался отдать прямо в руки, прятал их под доской ступеньки. Твои любимые ромашки. Ты могла их почувствовать под ногами. Как и меня. Если б захотела».

- Клал их у порога дома, где я снимала комнату у тётки, и уходил. Я незаметно следила за ним в окошко, пряталась за фикусом. Однажды на балу он пригласил меня… Потом мы гуляли в парке. Он говорил и говорил… так много интересного, о разных странах, людях… У него даже есть издание «Героя нашего времени» с автографом Лермонтова. Представляешь? Отец Курлая охранял Лермонтова, когда тот был арестован за дуэль с Барантом…

«Ты хочешь вызвать во мне интерес к его персоне? Чтобы я осознал, какой он воспитанный и интеллигентный и вспомнил о своем месте у навозной кучи?» - «Я хочу, чтобы ты понял меня, только и всего. Ты же знаешь, как я люблю читать» - «Теперь понятно, почему ты попрятала в подвале столько книг. Боишься, что красные отберут? – письма любовные хоронишь! Знаешь, что я не любитель этой вашей

ли- «Нет, он не поймет,

те- никогда.

ра- Но ради детей я должна

ту- быть

ры» сильной»

Ухаживая за этим человеком всю свою сознательную жизнь, Оксана понимала его без слов. Он может превратиться в зверя! Убить!

В ее глазах застывает ужас. В его – презрение к ней. И жалость к себе. Два волка сцепляются в поединке на смерть. Когти рвут плоть. Клыки вгрызаются в шею. Клочки шерсти. Кровь застилает глаза. Последний визг поверженного. Победоносное рычание. Как поздно он понимает, что является одним волком и съедает свой хвост. Презрение к себе. И жалость к ней.

Она проваливается в темноту за дверью и бежит. Подальше. К Юньге.

***

Сколько времени бежала Оксана, - полчаса ли, полночи, - она не знала. Ветки больно хлестали по лицу и рукам. Из влажных глаз текли едкие слезы. Она всхлипывала, морщилась, но продолжала бежать. Мокрое от росы поле… А вот и лес. И тропа вдоль опушки. Слева нависли черные стволы высоченных сосен, справа вплотную к дорожке росли полчища ковыля. С самого краю мохнатые белые головы склонялись, пытаясь уцепиться или защекотать ночную беглянку. Оксана знала, что скоро должна попасть к месту, где два холодных родниковых ручья, сливаясь в овражке, образуют при выходе из леса исток реки. Зацепила куст шиповника на излучине. Еще теплые, брошенные угли, запахло золой. Воздух стал прохладным и влажным. Остановилась. Вот она – Юньга. Оксана спустилась к реке. Здесь, у высокой осоки, на другой берег можно было и перепрыгнуть, хорошенько разбежавшись, но трава мешала подойти к воде. Пройдя несколько шагов, она заметила смятую прогалину. Хорошее местечко. Оксана присела и опустила руку – студеная водица. И черная, как смоль. Дышалось тяжело.

На горизонте зардел рассвет. Оксана поежилась от холода.

- Что скажешь? – обратилась она к реке. – Как мне быть? Ты же такая же, как и я – делаешь то, что должна. Но не по своей воле. Встретиться тебе камень на пути - ты бы и рада обойти его слева, где лужок и ивы косами заигрывали бы с тобой, но положе справа, и туда тебя затягивает, там твое русло теперь. И никуда не выбраться, не деться. И вроде бы уже наладилось, течешь себе. До следующего камня…

Оксана запнулась. Нельзя больше ходить к Курлаю. Все, хватит. Зачем и себя и его истязать?

Как-то Кеша, наслушавшись большевистских бредней, ей высказал: «Надеюсь, маменька, ты к нему в лес ходишь, потому что любишь, а не потому что он враг» Оно, конечно, в нем говорит юношеская горделивость, мечтает героем стать, но прав он: если не перестану, будет всем только хуже. Он ведь и других женщин в своей жизни будет оценивать с оглядкой на мать.

Юньга заволновалась, на поверхности заиграли круги. Что это – клопы-водомерки?

Оксана медленно встала и увидела в черной толще воды бледное лицо, оно стремительно поднималось из глубины, приближаясь к поверхности. Сердце похолодело и замерло. Всплыло тело девушки и, подхваченное течением, стало отдаляться. Утопленница… Нет же! – глаза вдруг распахнулись, голова запрокинулась, а из открывшегося рта вырвалось скрипучее шипение, не похожее ни на что человеческое. Лишь мгновение это длилось – и она снова скрылась под гладью воды, захлебнувшись, как беспомощное дитя.

Оксана, не раздумывая, бросилась в реку. Ледяная вода иглами пронзила легкую одежду и обволокла пронизывающим холодом. Здесь было неглубоко, по пояс, но ноги топли в тине. Оксана нащупала тело, схватила покрепче под руки и потащила на берег. Спасенная, как только оказалась на воздухе, начала кашлять и выплевывать воду. С густых волос и серой тряпки ручьями стекала вода. Протащив еще немного, Оксана положила ее в траву и, отдышавшись, склонилась к лицу. Нет, не из местных.

Девушка на удивление была спокойна. Она измученно улыбнулась, протянула руку к спасительнице, погладила ее по щеке и с трудом прошептала: «Спасибо», а потом добавила:

- Я тоже могу помочь тебе.

Глава 7. Оксана и Айка

Оксана сняла с себя повязанный на плечи платок, вытерла им лицо девушки, руки и шею, беспокойно оглядела - ни царапин, ни синяков. Кожа была бледноватой и на ощупь совершенно холодной.

- Как же это тебя угораздило? Надобно родным сообщить… Откуда ты?

- Не обо мне беспокойся, - прервала Оксану девушка. – А о сыновьях своих. Ты помогла мне, и я готова ответить тебе тем же.

Оксана замерла от страха, будто увидела привидение: как человек, чуть не утонувший минуту назад, может так здраво рассуждать? Или это бред? Но она даже не выглядела уставшей - словно отдыхала всю ночь. Испуганное сердце Оксаны при упоминании о детях сжалось и застучало еще сильнее. Успокоится никак не получалось. Голос дрожал от волнения:

- Я просто вытащила тебя, как поступил бы любой, будь он на моем месте.

- Может быть, - отстраненно согласилась незнакомка. – Но не каждый ради спасения. – А потом вдруг посмотрела Оксане прямо в глаза, да так пристально и добавила: - Меня могли ждать... Годами… Даже тысячелетиями…

Оксана не могла заставить себя отвести взгляд: ее сковало благоговение, будто в руках она держала нечто, скрытое под многовековой пылью и впервые виденное человеком. Лишь одно смогла выговорить:

- Да кто ты такая?

Айка назвала свое имя.

В Оксане кипели сомнения и неприятие увиденного. Как часто в книгах она читала об открытиях и путешествиях, искренне радовалась и переживала за героев, когда те представали перед чем-то неизведанным, впервые осознанным. Так вот, что они чувствовали! Но вновь вернулась тревога.

- Ты о моих детях сказала...

- Да, - с грустью вздохнула Айка. – Их ждет беда.

Она приподнялась и села напротив Оксаны, коснулась ее руки. И словно обожгла, но не испугала. В тот же миг Оксану заполнила горечь от утраты, но будто уже притупленная с годами, в закоулках сознания, хотя сердце затрепетало так впервые.

- Но как ты можешь знать? Что ты такое говоришь? – Оксана запричитала, а у самой, будто воспоминания, всплывали давно ушедшие моменты, когда она получила весточку с фронта о гибели Кеши, а через год после этого, осенью, к ним в дом забежал запыхавшийся мальчишка. Он помогал вместе с Лаптем на стройке новой конюшни. Ванюшка, - так его звали, - пролепетал: «Несчастный случай, теть Оксан… Бревно сорвалось сверху, а Юрка щепу собирал, домой хотел отнести...» Внутри ухнуло и оборвалось. Она что-то готовила в тот вечер, уж и не припомнит теперь что. Кажется, пироги. Саша раздобыл где-то муки. Муж часто говорил, что сможет позаботиться о них, но Оксана понимала: он припрятал серебро барина и теперь тайком обменивает его. Слезы защипали в глазах. Когда же это было?

- Пожалуй, я не смогу объяснить тебе, - голос Айки звучал будто за спиной, а Оксана все еще стояла в сенях со скалкой в руках, испачканных в муке. – Дело даже не в том, что понять не сможешь, или я нужных слов не подберу, а в том, что время для тебя существует не так, как для меня. Ты видишь дорогу: оглянулась – прошлое, поднялась на цыпочках – мысленно будущее представила, но живешь только там, где находишься сейчас. А для меня время – спираль: и нет ни прошлого, ни будущего, ни расстояний. Ты выбираешь одну дорогу и не имеешь возможности изменить свой выбор. Возле меня же открыты все пути, и я могу показать тебе любой.

«Теть Оксан! Вы меня слышите?» – Ванюшка кричит и убегает. Оксана замечает на окошке отпечатки Юркиного носа и пальцев. Хотела вытереть, но забыла, ругала его за то, что прижимается к грязному стеклу. Там трещина. Поранится.

- Пожалуй, я расскажу тебе о том, зачем я здесь, а ты уж сама решай, кто я такая.

Сначала Оксана думала, что Саша будет страдать из-за гибели старшего, но его словно подменили: с Лаптем стал проводить много времени, и никогда больше не возвращался к давнему разговору, каждый день находил у него и отмечал свои черты. То чубчик такой же отрос, то словечко какое.

- Вы живете, изменяясь духовно и физически. Я – проходя испытания в различных мирах… Ты вполне можешь не поверить мне, да это и не важно. Для тебя главное верить в то, что я могу помочь тебе.

За год ни одного приступа, и вроде все наладилось. Сколько бы ни горевала и не плакала Оксана по Кешке, но внутренне все же была готова к такому исходу, но с Лаптем…

- Здесь есть переход туда, где я буду проходить испытание. В мир, где все, взрослея, теряют одну важную способность – способность видеть.

- Мир слепых? – отозвалась Оксана. Она была на кладбище, ранним утром. Жаркое солнце слепило глаза, и невозможно было рассмотреть надписи на покосившемся кресте. Рука опустилась в траву.

- Тебе это кажется ужасным? Но чем ваш мир лучше? Вы же не замечаете и доли того, что успевают увидеть они, пока могут. Тот мир прекрасен, но чтобы дойти до перехода, мне нужен помощник. С прошлым испытанием я пренебрегла этим правилом, поторопилась, и мне несказанно повезло, что именно ты нашла меня. Возможно, я бы уже была подвешена на крюках или мертва. Пришлось бы начинать все сначала. А меня ждет перерождение: новый переход и новый мир. Так я живу.

- А что же наш мир? Он не кажется тебе прекрасным?

На одном из крестов ворковали два голубя.

Айка ответила не сразу:

- Я заворожена тем, как ты печешься о детях.

- А разве можно иначе?

На это Айка не нашла, что ответить, и долго молчала. Она уложила Оксану в траву, словно спящую и напомнила:

- Самое важное сейчас, чтобы ты поверила, что можно все исправить.

- Но как? – сердце Оксаны казалось остановилось, замерев, чтобы не спугнуть голубей.

- Скажи: на что ты готова, чтобы твои дети остались живы?

- На все, - незамедлительно ответила Оксана.

Но птицы все же заметили ее, вспорхнули и унеслись ввысь. Оксана проводила их взглядом. Небо заволокло тучами. Стало темнее.

- Возможность для тебя есть. Я покажу. Возможности будут меняться, наслаиваться, влиять друг на друга, но помни: пока я показываю тебе – это происходит лишь в той реальности, которую ты видишь. Та, где мы сейчас с тобой на берегу – это совершенно другая реальность, и она совпадет с увиденной тобой лишь тогда, когда я, найдя проводника, перейду через Юньгу. Ты поймешь. Но прежде знай: единственная возможность твоим детям остаться в живых существует в той реальности, где ты сегодня же распрощаешься с жизнью.

Оксана молчала. Осознание смерти вытеснялось беспокойством за жизни детей. Тучи сгущались. Она подходила к окраине спящей деревни. Ни луны, ни клочка чистого неба с искрящимися звездами. Лишь темень да духота. Репьи цеплялись к подолу сорочки. Домишко неказистый, сараи… Кожа потела, ткань одежды прилипла к спине.

Голос Айки растворялся за спиной:

- Каждый день, прожитый твоими детьми, каждый взгляд или мысль – на моей ладони. Все, кто связан с ними, – в моих руках, где бы они ни были, и когда бы ни совершили свои злодеяния или добродетели.

Зашелестели ветки сзади. Послышался приглушенный окрик, будто кто-то, побоявшись спугнуть добычу, вполголоса позвал:

- Ермолайка, бегом сюда!

Оксана испуганно оглянулась. Никого. Лишь растворяющиеся в ночи шорохи и стрекотания живности.

Пучина последующих ведений подкрадывалась невидимой пеленой.

- Жарынь-то какая сегодня! Как у дьявола на сносях! – раздалось прямо над ухом. Оксану передернуло, но она продолжала приближаться к окну, за которым едва заметно ютилось сияние свечи. Крапивой обожгло голые лодыжки.

- Подави мне лытку, вот тут, - тот же голос, но более ласково, упокоено.

- Говори живо! Где оно? – кто-то незнакомый.

Выстрел. Глухой, вдалеке. Еще. И снова. Все с разных сторон. Оксана же, не останавливаясь, приближалась к окну.

Из леса заволокло туманным басом будто сразу отовсюду:

- Кто-о-о та-а-ам?

- А сапожки-то сбрось!

- А негоже потому что носить кирзачи на размер, а то и два, больше. Не-го-же!

- Пусть будет больно…

Вот и к избе подошла, в окно заглянула, а там мужик в спущенных штанах глумится над бабою, а та на столе извивается и мычит словно с кляпом во рту, хотя видно ясно, что никто ее не принуждает да и рот-то свободен.

- Пусть…

будет…

больно…

Сердце сдавило холодной хваткой. Со двора раздалось тревожное ржание и топот копыт. Мимо пронесся смерчем всадник, да так что Оксану закрутило-завертело, и она повалилась на землю. Казалось, катится она по откосу в мокрой траве – все мельтешит: крики, шум воды, свист… И вдруг все пропало.

Оксана открыла глаза. Голова сильно кружилось, но ясно было: она на берегу Юньги. Одна. Светало.

По тропе приближались двое. Они спешили. Оксана окончательно пришла в себя , и различила Курлая в потрепанной гимнастерке и здоровенного Ванька в серой холщовой рясе с широким ремнем.

- Вот ты где. – Курлай тяжело дышал, склонился над Оксаной и, приподняв, прижал к себе. – Хорошо, знаю где тебя искать.

Да, она как-то промолвилась ему, что любит погрустить у истока.

Офицер с беспокойством заглянул в глаза любимой.

- Меня Кешка нашел, - сообщил Курлай. – Рассказал, что Сашка мог сорваться на тебя в любой момент, а я через подручных сообщил в милицию… Боялся за тебя.

- Кешка? – Оксана почти пришла в себя, но остатки видений никак не отпускали. – Живой?

- Конечно живой, но…

- Что? – Глаза Оксаны округлились, грудь сжало, воздуха не хватало. Она уже кричала: – Что?!

- Сашку нашли в погребе. Он в бешенстве рвал книги. Его связали… Оксана… - Курлай виновато опустил глаза и продолжил: - Ты не можешь вернуться домой.

Оксана вскочила на ноги, Курлай придерживал ее и не отпускал от себя ни на шаг.

- Они обыскали ваш погреб! Нашли запрещенную литературу и закопанное серебро!

Оксана вырвалась. Туда мог вернуться Юрка! Ее маленький Лапоть! Желание немедленно увидеть его живым и невредимым переполняло ее и заставило броситься бежать без оглядки.

- Дура! – кричал вслед Курлай. – Тебя же расстреляют!

Волнение и страх охватили его, но медлить было нельзя. Посмотрев на Ваньку, он мысленно собрался и пустился бегом за удаляющейся Оксаной.

Бычара остался один. Вспотевший и растерянный. Он покряхтел, сетуя на товарища, но с места не двигался. Куда же ему податься? За Курлаем нельзя: он-то осторожный, как лис, его не схватят. Сделал пару шагов в одном направлении, потом развернулся и пошел походкой неваляшки в другом.

Но не успел пройти и минуты, как из леса прямо перед ним хрупкая девочка лет восьми вытащила на опушку истекающего кровью мужчину. Она повалилась без сил на тропу. Руки испачканы, одежда вся вымазана в грязи и тине. Ванька поспешил помочь и еще немного подтянул тело. Лицо мужчины было все в ссадинах и синяках. Губа рассечена надвое, оба глаза опухли, часть кожи на виске свисала, запутавшись в редких рыжих волосах, слипшихся кровяными сгустками. Форма милиционера угадывалась с трудом: один рукав полностью отсутствовал, второй мотался, изорванный на лоскуты, которыми раненый был в нескольких местах перевязан.

- Спасибо, - прошептала девочка.

- Катя… - позвал умирающий сквозь хрип и бульканье. – Когда я увижу тебя снова?

- Я здесь, Захар. - Она склонилась над ним, как горлица над птенцом. – Скоро. Ты помолчи. И не волнуйся ни о чем. У нас получилось. Все-все получилось.

- Кто это? – спросил Ванька.

- Один очень плохой человек. – Вздохнула тяжело и оглядела Захара с ног до головы. – Но он нашел в себе силы исправиться.

- Долго не протянет, - поделился замечанием Ванька.

- Да. - Девочка посмотрела на Бычару глубоким пронзительным взглядом. - А ты ведь ещё ребёнок?

- Я большой! – возразил с обидой Бычара, встал во весь рост и расправил плечи для важности.

Захар закашлял, повернулся со стоном набок, сплюнул густой шматок крови да и замер. Катя положила ему руку на плечо, чувствуя, как тепло покидает остывающее тело, посидела так тихо. Они одновременно с Ваньком резко задрали головы: вспорхнувшая неожиданно птица осыпала их градом мелких веток и коры.

Солнце показало миру свою верхнюю половину, начиная безжалостно раскаливать воздух.

- Ну что, Большой, пойдешь со мной? – спросила Бычару Катя.

Огромный, как медведь, рядом с маленькой девочкой Ванька замялся:

- Мне надо отпроситься.

- У кого?

- У командира моего, Курлая. Я быстро!

- Ты его не догонишь. - Катя улыбнулась и покачала головой.

- Я хорошо бегаю! Вот увидишь. Он же вот только что… а до деревни далеко еще. Я окликну его!

- Он тебя не услышит, Большой, его здесь нет. Твоего командира в живых больше нет. Тебе кажется, что прошло несколько минут, но это не так. Война уже закончилась.

- Как же это? – Ванька растерялся, но не больше, чем из-за позабытого места, где спрятал фотографию своей младшей сестренки.

– Я буду звать тебя Берег Ручья, а ты меня – Айка, - сказала девочка, так похожая на нее. – Пойдем?

- А куда надо? – пробубнил Бычара.

Айка устало улыбнулась:

- В удивительный мир. Жертва принесена. Если согласишься – отправимся сейчас же.

- Он – жертва? – Ванька кивнул на Захара.

- Нет. – Айка покачала головой. – Он умер за себя.

Бычара с тоской посмотрел на исчезающую вдали тропу, по которой три года назад Курлай убежал за Оксаной, вздохнул и, протянув руку Айке, чтобы помочь подняться, промычал:

- А что я? Ежели надо — пошли.