Юбилей

Глава 1

Пятьдесят лет — это рубеж. Наталья готовилась к нему с остервенением человека, который впервые за четверть века решил пожить для себя. Она работала главным бухгалтером на оптовой базе, тянула инфантильного мужа Славу, который вечно находился «в поиске себя», и троих детей. Дети вроде выросли, но старший сын всё никак не мог закрыть ипотеку и тянул деньги, средняя дочь постоянно подкидывала Наталье внука, а младший оболтус только-только поступил на платное.

На свой юбилей Наталья открыла тайный счет. По копеечке, по тысяче, пряча премии, она скопила сто пятьдесят тысяч рублей. Она мечтала о море. О Таиланде или хотя бы о хорошем санатории в Сочи, где она будет лежать на белых простынях, пить коктейль и две недели не слышать слова «мама».

За две недели до юбилея умерла тетка Славы — Зинаида.

Одинокая, желчная старуха, жившая в глухом селе под Красным Чикоем, в самом сердце Забайкалья. У нее не было никого, кроме племянника.

— Наташ, ну мы же не можем ее в безымянной могиле бросить, — пряча глаза, сказал Слава. — Родня не поймет. Надо везти на родину, как она просила. Памятник, оградка, поминки для деревенских… Я кредит возьму.

— Не надо кредит, — прошептала Наталья, прощаясь с мечтой о море.

Через пару дней она сидела на полу в ванной, заглушая рыдания влажным полотенцем. Деньги, накопленные ею с таким трудом, ушли полностью. Наталье пришлось оплатить услуги морга, транспортировку тела, гроб, оградку, венки, а самое обидное — автобус для двоюродных и троюродных родственников, которые приехали только пожрать и обсудить, как «Славка-то постарел». В кармане ее осенней куртки мертвым грузом осели ключи от теткиной халупы.

В сам день юбилея Наталье достался вяленький букет от коллег, дешевый торт из супермаркета и виноватые улыбки семьи.

— Мамуль, ну ты же понимаешь, обстоятельства, — сказала средняя дочь, отрезая себе кусок торта. — В следующем году обязательно отпразднуем! Посидишь с Тёмкой на выходных?

Вечером, когда все уснули, Наталья сидела на кухне в темноте. В груди ворочалась липкая, тяжелая ненависть и обида. Она ненавидела их всех. Выдохнув, она открыла ноутбук, достала кредитку с грабительским процентом и вбила в поисковик: «Забайкалье базы отдыха глушь уехать одной».

Реклама подкинула странный, криво сверстанный сайт: «Санаторий «Нижняя Падь». Урочище Доодо. Тишина, целебные грязи, полное очищение. Нет связи, нет забот».

Фотографии показывали советские корпуса, затерянные в густой даурской лиственничной тайге. Путевка стоила смешные копейки. Кто поедет в ноябре в забайкальскую глухомань на границе с Монголией?

Наталья нажала «Оплатить».

Путь занял сутки. Сначала поезд до Читы, затем тряская маршрутка до райцентра, а потом — дребезжащий уазик-«буханка», за рулем которого сидел неразговорчивый бурят. Они ехали через бескрайние сопки, поросшие рыжим лесом. Дорога становилась всё хуже, превращаясь в лежневку, уходящую вглубь Яблонового хребта.

— Туда редко ездят, — вдруг сказал водитель, не отрывая взгляда от дороги. — Место старое. Проклятое, старики говорят.

— Мне всё равно, — сухо ответила Наталья. — Главное, чтобы там не было интернета и родственников.

Водитель странно посмотрел на нее через зеркало заднего вида и замолчал.

Санаторий «Нижняя Падь» выглядел как призрак.

Величественные колонны сталинских времен облупились, обнажая красный кирпич. Скрипучие широкие ступени парадной лестницы поросли мхом. Вокруг санатория стеной стояла вековая тайга. Темные лиственницы и кедры смыкались над головой, не пропуская солнечный свет. В воздухе висел тяжелый запах серы, прелой хвои и… чего-то еще. Сладковатого, похожего на запах камфоры. Так пахла покойная тетка Зинаида.

Наталью приветливо встретила главврач. Высокая статная женщина, с удивительно гладким, словно восковым лицом, представившаяся Пелагеей.

— Наталья Николаевна, вы приехали за покоем, — голос главврача шелестел, как сухие листья. — Мы дадим его вам. Здесь нет никакой сотовой связи, никаких телефонов. Вас никто не будет тревожить и злить. Впереди только отдых и целебные процедуры. Наши грязи из озера Доодо вытягивают любую боль, любую тяжесть.

Наталью поселили в огромном номере с высокими потолками. На тумбочке не было даже радио. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Вечером она попробовала включить телефон — связи, как и обещали, не было. Впервые за много лет она спала, не просыпаясь от храпа мужа или сообщений в рабочих чатах.

Утром начались процедуры. Ванное отделение находилось в подвале. Свет здесь был тусклым, стены выложены потрескавшимся зеленым кафелем. Санитарка, молчаливая сгорбленная женщина, набрала полную чугунную ванну густой, почти черной грязи. Она булькала и источала жар.

— Ложитесь, — скомандовала санитарка.

Наталья разделась и погрузилась в массу. Грязь была нежной, как бархат, и невероятно плотной. Она обволакивала тело, проникая в каждую пору. От жара Наталья закрыла глаза. И тут она почувствовала нечто странное. Грязь словно... пульсировала. Как будто крошечные, мягкие пальцы массировали ее уставшие мышцы, вытягивая из них скопившееся напряжение.

Она вспомнила, как Слава забыл купить ей подарок. В груди кольнуло, но тут же горячая волна из ванны хлынула к сердцу, и обида растаяла. Растворилась. Наталья блаженно улыбнулась. На третий день она поняла, что забыла лицо старшего сына.

Она сидела в столовой, ковыряя вилкой перловку, и пыталась вспомнить, как выглядит его нос. Прямой или с горбинкой? Картинка в голове расплывалась. Странно, но это ее совершенно не испугало. Напротив, принесло удивительное облегчение.

«Они взрослые люди, — подумала Наталья, глядя в окно на серые сопки. — Пусть живут, как хотят».

В санатории было еще несколько женщин. Все ее возраста или старше. Они не разговаривали друг с другом, двигались плавно, как сомнамбулы, и часами сидели на веранде, глядя в лес. Их лица казались Наталье пугающе безмятежными. Глаза были стеклянными, пустыми.

На пятый день после очередной грязевой ванны Наталья решила прогуляться по коридорам старого корпуса. В дальнем крыле, где пахло пылью и мышами, она наткнулась на приоткрытую дверь архива. На полу валялись старые медицинские карты и альбомы с фотографиями. От нечего делать она подняла один альбом. Черно-белые снимки отдыхающих 1970-х годов.

С интересом перевернув покрытую синей плесенью тяжелую картонную страницу альбома, Наталья увидела знакомое лицо. Тетка Зинаида. Ей здесь было лет сорок. Но она была не одна. На фото Зинаида стояла, обнимая высокого мужчину и двух смеющихся девочек-подростков. Подпись гласила: «Отличники труда - семья Петровых, 1982 год.».

Наталья нахмурилась. Семья? У тетушки никогда не было семьи. Она ведь была старой девой, всю жизнь прожившей бобылихой. Слава сам говорил: «Тетка Зина у нас одинокая, кроме меня никого». Что это за мужчина? Что за девочки?

Лихорадочно перелистывая страницы, она нашла карточку Зинаиды. В графе «диагноз» было написано неразборчиво, но Наталья разобрала слово «истощение», а ниже красными чернилами был расписан жуткий дневник процедур:

«4 октября 1976 года. Первый сеанс грязелечения. Извлечена скорбь по мертвому сыну. Оболочка спокойна».

«7 октября 1976 года. Извлечение привязанности матери к детям. Сопротивления нет. Озеро приняло подношение».

«12 октября 1976 года. Извлечено имя мужа. Стирание памяти завершено. Скорлупа готова к выписке».

И последняя запись на странице тетки Зины, подчеркнутая черным цветом: «Процедура очищения Доодо пройдена полностью. Связи порваны».

Наталья вдруг поняла, что случилось с Зинаидой. Тетка не была старой девой. Наверняка она приехала сюда, тоже обескровленная своими близкими. И озеро Доодо, помогая, забрало их. Не убило, а просто стерло семью из ее реальности, вычеркнув саму Наталью из их жизней, оставив лишь смутные воспоминания у далекого племянника.

— Нет! — закричала Наталья.

Она уставилась на запись, чувствуя, как мерзкий холодок пробежал по спине. Пазл сошелся с тошнотворным хрустом: странные ванны с живой грязью, которая пульсировала в такт ее сердцу, забытое лицо сына. Грязь не лечила, она пробовала ее на вкус. И он ей понравился…

Альбом выскользнул из ослабевших пальцев, с глухим звуком падая на старый потрескавшийся паркет. Воздух в архиве вокруг Натальи сгустился, стал плотным, вязким как студенистая хмарь, наполненная зловонием болотной воды и древней гнили.

Наталья бросилась к двери, но тело словно налилось свинцом, отказываясь повиноваться. Каждый шаг давался с огромным трудом, словно она барахталась в густом застывающем дегте.

Когда она смогла вывалиться в проход, коридор изменился. Мир вокруг накренился, исказился под немыслимыми углами, стены старого здания изогнулись, извились в немом крике, образуя вокруг Натальи бесконечную, сжимающую утробу. Стены пошли дышащими буграми, источающими черную, маслянистую жидкость. Санаторий словно пытался переварить ее заживо.

Добравшись до своего номера, Наталья схватила телефон. Ей нужно было срочно позвонить, пока она не забыла кому. Она открыла записную книжку на букве «С» и с ужасом увидела, что строка с именем мужа размывалась на глазах, словно на нее капнули кислотой. Она попыталась вспомнить его лицо, но увидела лишь серое пятно. В истерике Наталья попыталась вспомнить имена детей. Дима? Данил? Катя?

Паника захлестнула ее с головой, она забывала их.

Лечебная грязь, это проклятое место — оно не просто лечило нервы, оно стирало ее материнство, брак, историю.

Дверь в номер скрипнула, на пороге появилась Пелагея. Ее восковое лицо медленно растекалось, кожа оплывала, тягуче обнажая черную, пульсирующую плоть под ней.

— Наталья Николаевна, вы не прошли последнюю процедуру, — ласково булькнуло существо. — Ванна стынет.

Наталья бросилась к окну, разбила стекло стулом и вывалилась на улицу. Осколки впились в ладони, но она не чувствовала боли. Она бросилась бежать, пытаясь прорваться к воротам, на спасительную дорогу, туда, откуда они приехали. Сзади не было погони, лишь тишина, от которой лопались барабанные перепонки.

Воздух на улице изменился. Тайга казалась плотной, почти осязаемой. Густой, теплый, как парное молоко, туман сползал с Яблонового хребта, отрезая путь к воротам и загоняя ее в чащу леса.

В тумане впереди мелькнули силуэты. Наталья замерла, увидев между стволами лиственниц женщин из санатория. Они были обнажены, а их тела сплошь покрывала черная санаторная грязь. Она въелась в кожу, сделав ее бугристой, похожей на кору гниющих деревьев. Женщины стояли кругом вокруг каменного шаманского кургана обо, покрытого разноцветными кусками рваной ткани.

— Иди к нам, Наталья, — голос прозвучал не из их ртов — ртов у них не было, нижняя часть лиц срослась в гладкую черную массу. Голос звучал прямо в ее голове, шелестящий, как голос Пелагеи.

— Что вы такое? — закричала Наталья, пятясь назад.

— Мы — свободные, — ответил хор в ее голове. — Мы отдали свой груз Матерям Тайги. Обида, долг, любовь — всё это тянет в землю. Мы ушли. И ты уходишь.

Наталья с криком метнулась в сторону, продираясь сквозь колючий кустарник, пытаясь найти дорогу на трассу.

Она бежала по лежневке, пока не стерла ноги в кровь. Туман вокруг сгущался, превращаясь в непроницаемую серую вату. И вдруг из мглы начали выступать гротескные, слепленные из черной грязи фигуры. Одна была высокой, ссутуленной — Слава. Две поменьше, одна совсем маленькая. Грязевые големы тянули к ней свои деформированные, булькающие руки.

«Мама… — хлюпала грязь голосом ее младшего. — Мамочка, дай денег…».

«Наташа, что на ужин? — чавкала высокая фигура.— Наташа, ты нас не любишь…».

Они не нападали. Они просто шли к ней, и от них несло невероятной, невыносимой тяжестью всей ее прошлой жизни. Бессонными ночами у детских кроваток, ипотекой, немытой посудой, изменами, упреками, отчаянием. Грязь хотела вернуться на нее. Хотела снова стать ее грузом. Наталья закричала и закрыла лицо руками.

— Уйдите! Я не хочу! Я устала! Оставьте меня в покое! — ее крик сорвался на хрип.

В ту же секунду грязевые фигуры рухнули на землю, растекшись зловонными лужами. Туман расступился.

Лица ее детей последний раз проплыли в памяти, смазались, как тающий воск, и исчезли. Улыбка дочери исказилась, а затем растаяла без следа, оставив после себя лишь глухую, ледяную пустоту.

Но самым жутким было не то, что она забывала их. Сводящим с ума ужасом было то, что вместе с ними уходила и боль. На место вырванной с мясом материнской любви, вечной тревоги и грызущей вины приходило сладкое, одурманивающее спокойствие. Разум, очищенный от привязанностей, погружался в темный, блаженный сон.

Наталья больше не пыталась бежать. Ее шаги стали плавными, покорными. Она забыла, почему плакала по ночам, зачем приехала сюда. В голове расползалась мягкая, пустая тишина. Она чувствовала, как последние тонкие нити, связывающие ее с прошлой жизнью, с тихим треском рвутся и уползают во тьму, к жадным корням. Озеро насытилось.

Небо над сопками начало светлеть. Посреди пустой, холодной забайкальской тайги одиноко стояла женщина. Вдалеке послышался гул мотора. Показался старый лесовоз, водитель которого, увидев окровавленную, растрепанную женщину на дороге, ударил по тормозам.

— Тетка, ты откуда здесь? — мужик выскочил из кабины. — Тут же на сотню километров ни души!

Наталья посмотрела на него пустым, спокойным взглядом. Она попыталась вспомнить, от чего она бежала.

Странно. В голове было абсолютно чисто. Ни тревог, ни обид. Идеальный, кристальный покой.

— Я… гуляла, — ее голос прозвучал сухо, как шелест листьев.

— Садись, подвезу до райцентра, — покачал головой водитель. — Чудная какая-то. Куда звонить-то будем? Родным? Мужу, детям?

Наталья медленно забралась в пропахшую бензином кабину. Посмотрела на свои руки, перемазанные засохшей черной грязью, которая теперь казалась просто землей.

— Мужу? — эхом отозвалась она. Она покатала чужое непонятное слово на языке. — Нет. У меня никого нет. Я всегда была одна.

Лесовоз тронулся, увозя ее прочь от Яблонового хребта. В кармане куртки лежал телефон, его экран загорелся, показывая пропущенный звонок от абонента «Слава», затем контакт мигнул, исказился и исчез из записной книжки навсегда.

Наталья нащупала в кармане связку ключей. Один из них был от старого простого замка, и она точно знала, к какой двери он подойдет.

Женщина ехала домой, в пустую однокомнатную квартиру, чтобы прожить остаток жизни в абсолютной, безупречной тишине, пахнущей камфорой и старой шерстью. Цикл завершился. Озеро Доодо получило свою плату.