Йолубог Гоноёк

Глава 1

Зимин состарился раньше положенного природой срока из-за своей несгибаемой мизантропии, но он хорошо знал, ради чего ему пришлось вытерпеть столько мук. Он ни за что не променял бы сейчас свою судьбу на какое-нибудь беспечное существование, ведь у него есть цель. В далеком 1990-м они забрали его жену, прекрасную Радмилу — восходящую звезду тогда еще советской эстрады. Едва только она стала известна широкой публике, как её сразу пригласили на съемки того злосчастного новогоднего концерта на Центральном телевидении. Зимин сначала обрадовался, но потом ему пришлось узнать цену этого приглашения.

Двадцать девять долгих лет Зимин шёл к своей цели. И сегодня — его выход.

И вот он сидит посреди огромного подземного зала, рядом с ним дымится и парит кровавым паром закопчённая бензопила, на его коленях полулежит забрызганная красным Тася, а сам Зимин бережно держит в своих мозолистых ладонях ее голову. Они точь-в-точь как Иван Грозный со своим сыном на известной картине: Тася что-то шепчет, а лицо Зимина при этом точь-в-точь как у Грозного...

За годы изнурительных и опасных поисков Зимин наконец узнал, куда исчезла его Радмила, но только сегодня он видел всё своими глазами. Его разум сейчас пуст и светел, как у ребёнка. Распоротые его бензопилой туши разбросаны по всему залу, словно камни в японском саду Рёан-дзи. Но Зимин сейчас не воспринимает их скверну. Он мысленно с Радмилой. Он почти видит её в лике своего внутреннего Солнца, как, вероятно, Данте видел свою Беатриче, ведомый её образом сквозь очищающий огонь и лёд преисподней.

Обычно съемки новогоднего концерта заканчиваются еще летом, но в угаре праздников обыватели думают, что телезвёзды сидят сейчас в студии и поднимают тосты за их здоровье. На самом деле в новогоднюю ночь лимузины со знаменитостями съезжаются не к Останкино, а к Мосфильму — его секретному павильону, где под надёжной охраной у них начинаются отнюдь не съёмки, а свой собственный праздник, который они называют «Йолубог Гоноёк».

Когда Зимин узнал про это сборище, он сделал всё от него зависящее, чтобы устроиться на Мосфильм, и сегодня он затаился в своей каморке с бензопилой наготове. Он — простой уборщик, и о нём никто не вспомнит. Павильон заперт, снаружи выставлена охрана, и известные всей стране телезвёзды разоблачаются донага. Из одежды на них — только багрово-чёрный бодиарт, изображающий языки пламени. В паланкине, напоминающем детскую кроватку, самые знаменитые артисты-мужчины несут Примадонну. Процессия движется по тайной винтовой лестнице в подземелья Мосфильма — в колодец, уводящий из мира телезрителей в мир телезвёзд.

Зимин, по крупицам собиравший правду из обрывков архивных документов и параноидальных слухов, знал, чьими руками и жизнями был вырыт этот колодец. Это десятки тысяч тех, кого новая эпоха списала в утиль: инженеры забытых НИИ, преподаватели не нужных теперь дисциплин, офицеры расформированных гарнизонов. Их заманивали сюда под предлогом якобы важных проектов и строек, и их последняя, невостребованная энергия — энергия унижения, разбитых надежд и тихого отчаяния — стала тем самым питательным субстратом, что пропитал саму плоть этих подземелий. Они не просто умерли здесь — их не стало; они впитались в стены, оставив после себя лишь тот фосфоресцирующий след на утрамбованной земле, по которой он сейчас крадется.

Его Радмила была одной из них. Не копателем, нет. Она была слишком яркой, слишком чистой. Её забрали не для черной работы, а как первую жертву для пробуждения будущего алтаря.

Стены этого спуска — не мертвый бетон, но живой, пульсирующий камень, по которому, словно артерии, проходят толстые, в черной изоляции кабели. Внутри них течет не только ток — в них медленно пульсирует энергия обожания миллионов телезрителей, окутывая процессию тревожной, будоражащей душу и плоть, едва уловимой вибрацией. Пол выложен не плитами, а утрамбованной до твердости камня землей, впитавшей кровь и плоть тысяч его строителей. На редких лестничных площадках из стен выступают барельефы из матового, как будто жирного на вид, материала. Изображения на них меняются в зависимости от угла зрения: лица известных всей стране телезвёзд, певцов, композиторов, актёров. Зимин, крадущийся позади, то и дело вздрагивает от внезапно проступающих из стен знакомых образов.

Участники процессии постепенно погружаются в транс. Подземелья устроены так, будто это гигантский конденсатор энергии — энергии обожания и трепета перед магией попсы. Процессия приближается к центральному залу на дне подземелия.

Зал встречает их густым, физически ощутимым гулом. Это не просто помещение, а гигантская камера-резонатор, настроенная на частоту человеческого поклонения. Потолок — низкий, давящий купол из туго переплетенных кабелей и органических трубок, которые едва заметно сокращаются в такт гулу, словно легкие исполинского существа. Воздух пахнет озоном, паленой проводкой и приторной сладостью разложения. В центре зала стоит Алтарь — идеально гладкая черная плита из материала, похожего на гигантский кусок неприступного обсидиана, но испещренного микроскопическими, светящимися изнутри прожилками-венами. От него во все стороны расходятся пучки проводов, уходя в пол и стены, — это терминал, точка обмена. Здесь человеческая форма, этот «имидж», будет сброшена и перезагружена. Нагота телезвёзд сейчас ещё не полная: они утратят свои покровы, когда горячее дыхание бездны разбудит существ, дремлющих в их телах. Как змея раз в год меняет кожу, так и кумиры телезрителей давно уже носят человеческое обличье только как дань традиции, как сценический костюм. Там, на алтаре, их ждёт жертва — молодая певица Тася, которой обещали стремительный карьерный рост в обмен на якобы сыгранную роль жертвы. Откуда ей было знать, что всё взаправду?

Паланкин с Примадонной раскачивается, носильщики беснуются в экстазе, и внутри задрапированных черной кружевной тканью носилок происходит что-то важное, тайное и немыслимое. Надрывное каргыраа участников процессии гудит под сводами, и в нём угадываются мотивы зова сквозь злые ночи, нарисованного в небе солнца и разбитых мечтаний. Гул недр работает как исполинский монитор на концертной площадке. Йолубог Гоноёк начался!

Вот процессия уже у Алтаря, паланкин с Примадонной падает на землю, и сотни тел, чья кожа обрела неестественную пергаментную текстуру, извиваются перед привязанной к чёрной плите и бьющейся в ужасе Тасей. «Как когда-то моя Радмила», — плачет Зимин, спрятавшись за огромным валуном и сжимая в руках свою бензопилу.

Гудит ритм подземелий, и под ним тела телезвёзд съёживаются и опадают сморщенной человечьей кожей. Огромные опарышеподобные жирные твари выбираются из-под сброшенных покровов, и только в их маленьких головках угадываются гротескные черты того или иного кумира. Они движутся к Тасе, и их намерения ясны по трепещущим жвалам, требующим крови...

Саму резню Зимин позже будет помнить как серию отстраненных, ослепительных вспышек. Он действует не в ярости, а в состоянии холодной, абсолютной трезвости ума. Первый удар бензопилы направлен не на тварей, а на толстый узел проводов, идущий от Алтаря. С воющим звуком и каскадом сине-белых искр провода разлетаются расплавленными ошметками, и система дает сбой. Гудение ненадолго прерывается, и визг стальной цепи бензопилы выходит на первый план. Вращающиеся зубья входят в податливую, жирную плоть тварей с легкостью, как скальпель патологоанатома в полуразложившийся труп. Из разрезов хлещет не кровь, а гелеобразный, переливающийся галлюцинирующими сполохами ихор, пахнущий горячим мёдом. Зимин работает методично, как санитар плохого континуума, отсекая от него одну тварь за другой. Их формы в предсмертной агонии мерцают, проседая сквозь видимые измерения, меняя образы и сценические костюмы в череде бесконечных финальных поз из их выступлений, а воздух колеблется, как марево над раскаленной пустыней ада в кошмарном сне.

И в этот момент над алтарем, над головой Таси, где десятки толстых кабелей сходятся в единый, мерцающий багровым огнем узел, вспыхивает воздух. Нет ни оглушительного взрыва, ни электрического треска. Вместо этого бесшумный и ослепительный свет накрывает все вокруг. Под давящими сводами подземелья занимается свой собственный, рукотворный рассвет. Ослепительно-белый шар возникает под потолком, и его ровные, расходящиеся лучи, словно из детского рисунка, пронзают тело Таси. Зимин замирает, ослепленный этим жутким и прекрасным рождением чего-то, что он пока не понимает.

И тогда его взгляд, очищенный светом от красной пелены резни, находит Тасю. Она — единственное, что осталось незапятнанным в этом паноптикуме. Её тело, прикованное к черной плите, кажется произведением искусства, забытом в подсобке мясника. Лицо её — застывшая маска героини античной трагедии, где ужас достиг своего пика и замер, став формой. В широко распахнутых глазах плещется уже не страх, а лишь его отражение, пустое, как зеркало. Высвобожденная энергия обожания, лишившись своего привычного хода, не рассеивается, она ищет новый резервуар.

Сначала это едва заметно: дрожь в кончиках её пальцев, затем по мраморной коже пробегает быстрая, почти невидимая рябь, словно от камня, брошенного в неподвижную воду. Тело Таси выгибается в судороге, столь идеальной и симметричной, что она кажется не агонией, а хореографическим элементом. Её позвоночник сминается под немыслимым углом, а с губ срывается беззвучный крик, который Зимин ощущает как укол ледяной иглы в сердце. Это длится мгновение. Последний, личный, ужас Таси — тот самый, что делал её человеком — стекает с её лица, как грим под дождем, обнажая... пустоту знакомой сценической полуулыбки: выскобленную дочиста, как утроба после аборта. А затем эта пустота начинает обретать черты. Голова медленно поднимается. Линия подбородка становится жестче, властнее. Веки опускаются, а когда вновь открываются, в глазах уже нет ужаса. Лишь холодное, оценивающее любопытство королевы улья, впервые осматривающей свою новую оболочку.

Что же произошло с Тасей? Её ведь никто не тронул. Или он пропустил что-то? Не могла же кровавая слизь тварей так обжечь, отравить её?.. Должно быть что-то другое. Не случайно подземелья, несмотря на разорванные провода, продолжают гудеть, а тело Таси такое горячее, да и сам Зимин чувствует, что он весь будто горит от чуждой, но осязаемой подземной энергии. Внезапно Тася делает шумный вдох, её губы приоткрываются, и Зимин едва различает слова, срывающиеся с них: «Позови меня с собой... Я приду сквозь злые ночи... Я отправлюсь за тобой... Чтобы путь мне не пророчил... Я приду туда, где ты... Нарисуешь в небе солнце... Где разбитые мечты... Обретают снова силу высоты...»

Зимину становится страшно. Ледяной озноб бежит по спине, и до него наконец доходит весь ужас происшедшего. Это место, этот алтарь, эти провода и пульсирующие биомеханические своды требуют платы. Жертвы. Неважно, чьей. И его резня — это и есть щедрая оплата, внесенная кровью и потрохами этих жирных, переполненных энергией обожания тварей. Он не ломает ритуал — он его перевыполняет! Он не мститель, он — главный жрец...

Тася открывает глаза. И Зимин с ужасом тонет в них, как в колодце, на дне которого отражаются сначала глаза Радмилы, потом десятков других знакомых и незнакомых Зимину лиц, а затем и властный взор самой Примадонны...

Тася гладит его по щеке и шепчет: «Теперь мы с тобой, мой Данте, главные на этом шоу. Голубой Огонёк — наш».

Оплавленное током из разорванных проводов и забрызганное слизью и ошметками тварей подземелье взрывается рёвом аплодисментов, который слышат только они.

¹ Каргыраа́ (тув. каргыраа) — один из основных стилей тувинского и алтайского горлового пения, отличающийся крайне низким, мощным и хриплым звучанием. Этот звук достигается за счет вибрации не только голосовых, но и ложных голосовых связок, что создает эффект «двойного» голоса — основного тона и резонирующего под ним гула. Традиционно каргыраа ассоциируется с шаманскими практиками, подражанием голосам диких животных или звукам природы (гулу ветра, рёву стихии) и несет в себе глубокий сакральный, почти мистический смысл. В контексте рассказа использование этого термина мгновенно вырывает ритуал из привычного мира эстрады. Песни кумиров, пропущенные через эту первобытную, гортанную технику, перестают быть просто музыкой и превращаются в древний, хтонический зов, в заклинание, обращенное к недрам земли. Это подчеркивает нечеловеческую, архаичную природу существ, скрывающихся под масками «телезвёзд».

² И́хор (др.-греч. ἰχώρ) — в древнегреческой мифологии эфирная, бессмертная субстанция, которая течет в жилах богов Олимпа вместо крови. В отличие от крови смертных, ихор считался ядовитым для людей и часто описывался как золотистая или бесцветная, светящаяся жидкость. В современной литературе (фэнтези, хоррор, научная фантастика) этот термин используется для обозначения крови божественных, демонических или инопланетных существ, чтобы подчеркнуть их чуждую, неземную природу. В рассказе автор намеренно противопоставляет отвратительную физическую форму монстров («огромные опарышеподобные жирные твари») и «божественную» сущность их жизненной силы. Их «кровь» — это не биологическая жидкость, а концентрированная сверхъестественная энергия, собранная из обожания миллионов. Это показывает, что Зимин сражается не просто с мутантами, а с сущностями иного порядка — лжебогами, архонтами этого маленького ада.