Ящик Пандоры

Воображение

Голова раскалывалась. Я старался сосредоточиться над записями, но внимание постоянно ускользало. Я снова и снова смотрел влево. И вправо. Воспалённый мозг работал вовсю, порождая бредовые идеи, никак не желавшие облечься в слова.

Смутные образы парили в тусклом свете единственной работавшей лампочки.

Грязь была везде. Толстый слой пыли лежал на полках, телевизоре, повсюду в комнате. Относительно чистыми были только стул, на котором я сидел, и голый стол, на котором лежали потрёпанные бумажки и ручка.

Я скомкал ближайшую бумажку и бросил за спину. Сердце подпрыгивало, руки дрожали. Я взял ручку. Провёл длинную линию по столу, потом попытался черкнуть на бумажках закорючку. Ручка не писала.

В ярости швырнув её на стол, я сжал кулаки. Ничего не выходило, я не мог. Не мог писать. Дьявол в голове хохотал. Ненавижу тебя, ненавижу. Ненавижу себя. Почему я жив?

Я кинул взгляд на рамочку с фотографией на полочке рядом с цветами. Джулия.

Не давая себе отчёта, снова взял ручку. Она хрустнула, пластмасса поцарапала кожу. Я рассеянно взглянул на царапину. Потом встал и, скинув записи со стола, достал бутылку виски.

Дьявол был доволен. Он смеялся надо мной.

Я открыл бутылку и присосался к ней. Затем снова бросил взгляд на Джулию. Фотография стояла на полочке рядом с тарелками. Мозг протестующе взвизгнул, но я снова глотнул виски, приказав ему заткнуться. Потом посмотрел на виски.

Бутылка плясала, опасно раскачиваясь. Я поставил её на стол.

Проклятая скатерть, никогда не любил её.

Но надо продолжать.

Слегка покачнувшись, я встал. Пошёл к коробке со всяким барахлом — нужна была ручка. Предметы слегка плыли, я замечал это краем глаза.

Надо писать. Плевать, что думает дьявол.

Нашёл ручку, вернулся к столу. Положил ручку, взял бутылку и отхлебнул.

Затем с грохотом поставил на стол, пролив немного. У меня где-то была скатерть, надо бы постелить её, а то на столе останутся следы. Джулия всегда ругала за них.

Оперевшись на стол, я рассматривал квартиру. Чертовски грязное место. Единственная лампочка не позволяла осветить стены, они оставались темны.

Как же я рад этому. Перевёрнутые стулья, разбросанная одежда, остатки еды на полу. В углах кто-то копошился, уверен. Не хочется проверять.

Зазвучал дверной звонок. Опять кто-то припёрся. Наверняка Марта пожаловала.

Я поплёлся к двери, проклиная каждое живое существо на Земле, желая всем смерти, безумной, как моя боль.

Голова чертовски болела. Руки дрожали до сих пор, выпивка не помогла. Я с трудом отпер дверь; её словно держали. Кто держал, зачем? Какая чушь.

В дверях стояла Марта. Старуха, завёрнутая в тряпьё и мерзкий запах. Слезящиеся глаза должны были пробуждать жалость, но вызывали лишь отвращение. Я отступил на шаг. Какой-никакой, а собеседник.

Она прошла в квартиру, покачала головой, увидев бардак. Критикует мой дом, когда у неё нет своего. Спутанные колтуны волос качались при движении, создавая иллюзию жизни в них. Возможно, это была не иллюзия.

Я прошёл к столу, глотнул виски, предложил ей. Она с недоумением посмотрела на протянутую бутылку, снова покачала головой. Я пожал плечами и пошёл разыскивать ей что-нибудь перекусить. За этим-то она и ходит.

Марта заговорила:

— Джерри, ты меня слышишь?

Что за идиотский вопрос? Конечно, я её слышу! Голова заныла сильнее, дьявол в исступлении что-то крикнул.

— Разумеется.

Она уставилась на меня, когда я вернулся с какими-то сухарями, найденными в хлебнице. Я поморщился. Видок у Безумной Марты был ещё тот. Головная боль ослабла, стал слышен чей-то далёкий голос, произнёсший пару слов и исчезнувший.

— Тебе нужно съесть это.

Она протянула дохлую мышь и стакан с водой.

Совсем спятила.

— Поставь на стол, — спокойно сказал я. Психи реагируют на интонации. Начну орать — чего доброго, бросится на меня.

Марта закусила губу, продолжая рассматривать меня. Медленно положила свою ношу на пол.

И так сойдёт.

Я всучил ей сухари и закрыл лицо руками. В голове звучал набат из тысяч маленьких ножек, безостановочно топающих в едином ритме безумия. Дьявол плясал в такт им, отыгрываясь за недавний испуг. Он боялся голоса. Когда топот стал чуть ослабевать, я открыл лицо и посмотрел на Марту. Эта косорукая умудрилась рассыпать сухари!

— Чтоб тебя, старая сволочь!

Я стал собирать сухари. Марта с недоумением глядела на меня, явно не понимая, что я делаю. Проклятая невменяемая сука. Я собрал сухари, всучил ей и стал подталкивать к выходу. Зря впустил.

Перед тем как выйти, Марта развернулась. На морщинистой роже показался призрак надежды.

— Ты не писатель. Этой квартиры нет. Ничего этого нет. Понимаешь?

Я указал ей на дверь. Она послушно исчезла в коридоре. Я закрыл дверь и опёрся на неё, отдыхая. Потом вернулся к столу. Лампочка над ним раскачивалась. Я глотнул ещё виски. Ничего этого нет. Ха.

Я подошёл к фотографии Джулии, взял её с полочки, на которой лежала пара книг. Давно не читал книг. На фотографии Джулия смотрела на меня в свадебном платье, молодая, счастливая, светлая. Она улыбалась.

Такая чистая… Дьявол умолк. Фотография вернулась на полку.

Я сел за стол и начал писать, но ощущение спокойствия быстро прошло. Ничего этого нет. Сумасшедшая Марта. Так её прозвали жильцы дома. Возможно, она права. Ничего нет. И Джулии тоже.

Среди гор хлама было тяжело разыскать револьвер. Наконец нашёл.

Заряжен. Приятно холодит кожу.

Рифленая костяная рукоятка чувствовалась продолжением руки. Защита от грабителей. Надо было купить раньше, до того, как Джулии не стало.

На пистолет упали первые капли. Слёзы боли, стыда, горечи и отчаяния. Дьявол играл во мне, грохот в голове усилился. Сердце окаменело. Меня разрывало на части, голова была горячей, как адова печь, а тело — ледяным. Трясущимися руками я взвёл курок. Ничего нет. Никого нет. Я один. Дуло упёрлось в висок.

Прости меня, Джулия.

***

Женщина вышла из комнаты. Оглядела себя, заметив, что до сих пор держит в руках пустоту, которую «вручил» ей Джерри. Она с раздражением разжала ладонь и спросила мужчину рядом:

— Скажи, Стив, я как-то не так выгляжу? Каждый раз, когда захожу к нему, он пялится так, будто я помойная крыса.

— Успокойся, Элизабет. Ты прекрасна, а парень... Он же псих.

Элизабет открыла смотровую щель. Заглянула туда, не обнаружив ничего интересного: сложив ладонь пистолетом, Джерри стоял посреди помещения, обитого мягкими одеялами. Поднос с таблетками и пластиковым стаканчиком лежал неподалёку от пациента.

— Ему хуже.

— Он безнадёжен. Как и все, кто воображает себя писателем.

Элизабет закрыла щель.

— Интересно, за что он убил жену?

— Правда интересно?

Она ушла от ответа. Сказала:

— Надо позвать санитаров. Сам он лекарства не примет.

Они направились к развилке коридора прочь от укрепленной двери. У перекрёстка их догнал выстрел.

Отпуск

Толпа безмолвствовала. Обычно на казни шумно из-за зевак, собравшихся поглазеть на очередного преступника, пойманного стражей. Но не сегодня. Слишком много родственников, друзей жертв негодяя, чистой случайностью пойманного накануне, собралось на площади.

Я оглядел людей, собравшихся сегодня. На мой праздник. На мою смерть. Нельзя сказать, что я не боялся, — естественный страх перед близкой кончиной холодил тело, болевшее от побоев. Когда меня поймали, егеря не стали сдерживать себя. Руки саднило от тугих верёвок, ноги были скованы.

На эшафот меня привели четверо стражников. Споро поставили туда плаху, затем пришёл палач. Обычно он заводил толпу — представление должно проходить как можно интереснее. Но сейчас он был угрюм и лишь с ненавистью смотрел на меня — я убил его дочь. Я улыбнулся ему, несмотря на разбитое лицо. Пусть запомнит меня. Пускай они все как следует запомнят меня.

Но подготовка продолжалась. На подмостки взобрался глашатай, развернул свиток с моими свершениями. Я приготовился слушать.

— Во имя Света и вершителя Воли Его Ганзая, да свершится сей день правосудие. Мужчина, именуемый Мнекаром, сделал много страшных и ужасных вещей. Список его прегрешений перед Светом и людьми включает в себя многочисленные убийства, грабежи, поджоги, похищения…

Я слушал. Впитывал в себя каждое слово. Недолго мне осталось, я должен запечатлеть этот миг. Оглядев ещё раз людей, пришедших посмотреть на казнь, я увидел отдельную трибуну. На ней сидел герцог — правитель области, где я развлекался последний месяц. Обрюзгший мужчина средних лет сморщился, когда я подмигнул, — пусть помнит. Потом я снова стал вслушиваться в речь глашатая: в чём ещё меня обвинят? Неужели…

— Также Мнекар обвиняется в чернокнижии. Имя его будет вычеркнуто из Списков храмов Света, а душа — навсегда вверена Тьме.

Глашатай остановился, судорожно вздыхая. Устал говорить на одном дыхании.

Ко мне подошёл жрец Света. Что-то пробормотал. Наверное, слова отречения. Потом помазал мне на лоб какую-то дрянь и отошёл.

— Герцог Разар, да святится его имя в Свете, избрал для колдуна и убийцы милосердную смерть — плаху.

Толпа зашумела. Ещё бы, плаха! Секунда — и смерть. Я широко улыбался, но тело дрожало, предчувствуя скорую кончину. Да, скоро мне конец.

Вперёд вышел жрец, размазавший мне по лбу краску, и, подняв руки вверх, прокричал в толпу.

— Не физическая смерть уготована ему, но душевная! Свет отрёкся от него, и Тьма заберёт дух его себе в непрекращающиеся муки, а потом растворит в себе, окончательно положив конец его существованию!

Люди стали утихать. Глашатай, немного отдохнув за короткую речь, вскликнул:

— Последнее слово убийце, насильнику и колдуну!

Я криво усмехнулся.

— Мне понравилось. Жаль, что так… быстро.

Весь сброд, собравшийся на площади, загудел, словно улей. Подошедший ближе стражник толкнул меня, заставляя опуститься на колени и положить голову на плаху. Я подчинился. И тут страх, до этого терзавший тело, проник в мысли. Я задрожал, осознав происходящее. На лбу выступила испарина.

Палач приготовил топор. Длинная рукоятка, острое лезвие. Сейчас меня убьют. Сейчас.

Я закрыл глаза и постарался не думать ни о чём. Ужас осознавания собственной кончины бултыхался во мне, стремясь выплеснуться наружу. Тело не выдержало, и я ощутил, как стремительно по штанам стекает моча. Я истерично засмеялся: какой позор! Но долго такое не продолжалось — последнее, что я услышал в жизни, — это хеканье палача, поднимающего топор. И я умер.

***

Я рефлекторно дёрнулся в барокамере. Многочисленные ремни и провода удержали меня. Тут же я ощутил, как программа, почувствовавшая моё пробуждение, активировала режим выхода из сна, пуская по трубочкам специальные растворы. Я моргнул. Это путешествие мне запомнится надолго. Немедленно пришли мысли о том, что я заказывал два месяца, а продержался только один. Услуги Бюро стоили дорого, а возмещать целый месяц никто не станет.

Лёжа в этом техническом подобии гроба, я думал о том, кем бы стал, если бы не Бюро. Существование в офисе бесила, серость жизни опустошала. Наверное, я был бы маньяком. Какое счастье, что у современного мира есть Бюро Путешествий.

Быстро и безопасно ваше тело помещали в барокамеру, а душу — или разум, как угодно, — посылали на одну из отсталых планет с нужным уровнем технологического развития. В подходящее тело одного из аборигенов. И офисный планктон вроде меня имел шанс выпустить пар там, где не действовали законы, кроме, разумеется, местных.

Услуга по перемещению стоила дорого — год работы в офисе, ограничивая себя во всём, — но какие впечатления! Они окупали всё. И теперь я с тоской подумал, что у меня впереди ещё месяц ничегонеделания. Отпуск-то никуда не делся. Может, выйти на работу? Да, тогда я быстрее попаду сюда снова.

Техники наконец подошли, и я с блаженной улыбкой позволил извлечь себя из камеры — удовлетворение, полученное в путешествии, пройдёт через пару недель. А до тех пор я был счастлив.

Хрупкость иллюзий

Митя бежал домой — бежал, как мог бежать здоровый одиннадцатилетний мальчик. Вприпрыжку, насвистывая что-то немелодичное, но задорное. В правой руке он зажал буханку хлеба, за которой его посылали родители. Просёлочная дорога вела прямо к дому, и Митя уже предвкушал похвалу от своей мамы — заботливой полноватой женщины, столь охотно прощавшей ему все выходки и гордящейся любыми его успехами. Митя был долгожданным ребёнком в семье, долго бывшей бездетной.

Мите оставалось до дома пару сотен шагов. Он уже мог разглядеть дом, где жили соседи Пальминых — Хроловы. Его друг Андрей жил там, но недавно ему пришлось уехать в город с родителями — готовиться к первому сентября.

— Дмитрий! Дмитрий Пальмин! Подойди сюда.

Митя остановился. Его нечасто звали полным именем, да ещё и… незнакомка? Старуха в поношенной, но чистой одежде терпеливо ждала. Шаль прикрывала её плечи, а руки старчески тряслись.

Митя пару секунд боролся с собой. Родители, боявшиеся похищения единственного их отпрыска, настойчиво внушали ему, что с незнакомцами говорить нельзя. Но врождённое любопытство победило, и Митя подошёл поближе к женщине.

— Послушай, Дмитрий. Я старая женщина, и у меня нет ничего, чтобы поесть. Внуки не навещают меня. Я понимаю, что это прозвучит нагло, но… не мог бы ты поделиться со мной хлебом? Я так голодна…

Митя задумчиво почесал затылок.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? Я вас не знаю, вы недавно приехали?

Старушка жалобно улыбнулась.

— Да, недавно. Я была у твоих родителей, мы познакомились. Но просить у них еду… ты не понимаешь. Всю жизнь была активисткой, работницей, а теперь вот… государство…

Она замолчала. У Мити побежали по спине мурашки, когда он увидел, как заблестели у неё глаза. Бабушка шмыгнула носом и на мгновение отвернулась.

— Соринка в глаз попала, прости. Я понимаю, родители не похвалят…

Она развернулась. Сердце Мити резанула жалость, острая и резкая.

— Стойте! Вот, держите хлеб. И… возьмите сдачу. Пожалуйста. А как вас зовут? Может, я смогу ещё чем-то помочь?

Женщина повернулась обратно.

— Спасибо тебе. Меня зовут Агата. Нечасто встретишь такого чуткого мальчика. Нет, мне больше не нужна помощь. Оставь хлеб и деньги себе. Но за твою готовность помочь я отблагодарю тебя, как умею. Ты начнёшь видеть правду, мой мальчик. Полную и окончательную. Надеюсь, она не сломит тебя. А теперь… ступай.

И, прежде чем Митя успел сказать хоть что-то, Агата пошла по дороге туда, откуда пришёл Митя. Мальчик пожал плечами и поскакал к своему дому. Видимо, эта бабушка просто захотела поболтать. Хотя странная она.

Неладное Митя заметил почти сразу. Окружающая его действительность подёрнулась. Исчез шелест листвы деревьев. Митя испуганно остановился, а после изо всех сил рванул к дому. Он уронил несколько монеток, но не остановился за ними — продолжил бежать.

Бегом ворвавшись в дом, он встретил маму. Она нахмурилась, увидев раскрасневшегося мальчика. Потом встревоженно спросила, заметив, что Митя весь трясётся:

— Что произошло, сынок? Что случ…

На этом моменте голос мамы исчез. На его место пришёл электрический писк. На месте мамы стояла машина. Робот, если быть точным. Такого Митя видел в Терминаторе.

Завопив, мальчонка бросил хлеб, превратившийся теперь в кусок какой-то резины, и бросился прочь из дома. Точнее, того, что было домом — коробка из пластика и металла.

Выбежав на улицу, Митя не обнаружил ничего привычного. Свет, огни, везде металл, пластик и что-то ещё, не поддающееся описанию. И купол, за которым стояли какие-то существа, вид которых поверг его в шок. Митя пару секунд беспомощно открывал и закрывал рот, а потом с закатившимися глазами рухнул на землю, которая на самом деле была лишь полом чего-то монументального.

***

Главный Хранитель Мии’шбанфского зоопарка Кщерпатк пребывал в растерянности и ярости, вызванной полным бессилием. Феромоны, источаемые им, кричали об опасности всем, кто оказался вблизи него. И этим кем-то оказался Специалист по человеческой расе Заеврах’ук. Вряд ли случайный наблюдатель смог бы что-то понять из их разговора, ведь он проводился по каналам связей Организма. Но их приблизительный перевод на человеческий язык выглядел бы примерно следующим образом.

— По каковым причинам состоялась смерть данного человеческого детеныша? Из-за чего он вдруг перестал воспринимать сигналы из комплекса Волны?

— Тшун, — почтительно… отвечал-транслировал-пересекал-накладывал контуры Заеврах’ук. — Ваш покорный шаэйц не имеет представления о том, почему образец стал отвергать сигналы. Человеческое сознание не способно самостоятельно генерировать толерантность к излучениям такого порядка. А его смерти послужило глубокое ошеломление и отказ некоторых органов от назначенной им природой работе.

Кщерпатк окутался облаком изотопов углерода.

— Третья гибель представителя человеческой расы за нфоз. Это не имеет отношения к совпадениям. Очевидно, исследовательский комплекс выполнил свою работу недостаточно хорошо. Мии’шбанф сейчас не имеет ни одного образца этого вида.

— Я составляю, тшун, что некоторые камеры физического обзора наблюдали ещё одного разумного носителя генофонда Земли при отказе других наблюдателей от добавления информации.

Кщерпатк гневно отказал Заеврах’уку в передаче данных внутри особи на несколько мгновений.

— Нет необходимости в неверном сигнале. Ваша оплошность — только ваша, а не автоматизированных наблюдателей. Возвращайтесь, когда найдёте истинную причину.

Заеврах’ук вышел из помещения. Кщерпатк перенёс почти все глаза на самую большую из своих голов.

— Сотни кпаров имели возможность наблюдать за объектом. И ни один не обнаружил ещё одного землянина. Этот Заеврах’ук пытается убедить меня, но его отчёты нелогичны, а потому бессмысленны. Он дождётся принудительной щфойж.

Гипотетический наблюдатель — а точнее, наблюдательница, — глубоко вздохнула, покачала головой и неслышно вышла. Ведь она была лишь гипотетической. Главное, чтобы остальные думали так же.

Ангел-хранитель

Как и многие истории до этого, эта началась с того, что я проснулся. Лёгкость в голове указывала, что накануне я если и предавался возлияниям, то в весьма скромной форме. И тут же пришёл вопрос: собственно, а где я?

Впрочем, подумав чуть, я решил, что сначала стоит уточнить, кто я такой. На месте памяти — сплошная пустота. Зато вокруг меня пустоты точно не было: я лежал на экстравагантной кровати, на которую была постелена чья-то шкура, а рядом со мной на покосившейся табуретке дремал старичок. Честно признаться, мне он напомнил домового: такой заросший, с кустистыми бровями, храпевший так громко, что казалось странным, как я не проснулся раньше.

Убранство комнаты было по-деревенски простым и одновременно каким-то… подходящим, что ли. В смысле, я всегда так и представлял себе дома жителей всяких там сёл. Вот только это всегда длилось чуть менее полуминуты, а с чего я решил, что сам я городской, — того никто из живущих точно не поймёт.

Старичок, всхрапнув напоследок, дёрнулся, просыпаясь. Осоловелыми глазами оглядев свою — а чью же ещё? — комнату, он заметил, что я не сплю. Издав радостный клич, нелепый старик взвился на ноги и начал что-то кричать, грозя потемневшему от времени потолку. Меня ситуация немного смущала, но и наполняла гордостью — таких приветствий меня точно не удостаивали. Я бы не забыл.

Но я всё же решился прояснить обстановку, спросив уже порядком выдохнувшегося крикуна.

— Э-э-э, здравствуйте. — Я смущённо остановился, когда он обратил на меня внимание. В это мгновение старик смешным отчего-то не казался. — Не подскажете, а где это я? И что происходит?

Вопрос о том, как меня зовут, я решил оставить напоследок. Что-то я сомневался, что на него ответят.

Старик поперхнулся.

— Ты на моей кровати, недоумок! Небо, кого ты мне послало… а что происходит… — Старик встал в пафосную позу: голова задрана кверху, глаза полуприкрыты, одна рука за спиной, а вторая будто держит невидимый бокал. Чувствовалось, что мой собеседник долго её тренировал. Лучше от этого поза не стала.

— Я Великий Маг Тепалаш, глаза Совета Магов Эллеонора! А ты — орудие, посланное мне для великой миссии, возложенной на тебя!

— Кхм, — неопределённо отозвался я. Никогда не любил попаданцев. Дурной жанр, избитый.

— Мне стоило немалых трудов вытащить тебя из твоего мира, Тимофей, — Вот и моё имя. Наконец-то. — А теперь ты должен…

Я перебил Тепалаша.

— Я догадаюсь, — помассировав виски, что должно было свидетельствовать о напряженной работе мысли, заявил:

— Мне надо спасти этот мир… как его там… Эллеонор?

Глава Совета Магов посмотрел на меня, как на умалишённого. Кстати, отметил я про себя, с его лицом творилось что-то странное.

— С чего бы тебе спасать Эллеонор? Ты должен уничтожить его! Эти несчастные выкинули меня из Совета, но они поплатятся! Жестоко поплатятся!!!

Я откинулся на подушку. Привычной мягкости в ней искать не стоило. Стеклом он её набивал, что ли?

— Да-да, очень интересно. Я должен кого-то там убивать, а где мне силы найти — ты и подскажешь. Что за бред…

Лицо Тепалаша исказилось в готовящемся вырваться крике, и я закрыл глаза, чтобы не наблюдать за припадком бедняги. Время каплями утекало прочь, но крика не было. Вместо него моих ушей коснулся нежный голос.

— Вставай. Вставай, тебе скоро в школу.

Меня ласково потрепали по плечу. Открыв в изумлении глаза, я обнаружил маму. Её лицо я видел впервые, но будь я проклят, если это не моя мама! Родное незнакомое лицо, множество новых имён, связанных с ней и мной — одиннадцатилетним Митей. Я прошептал, стараясь безуспешно побороть откуда-то навалившийся сон.

— Сейчас, мам. Я ещё чуть-чуть полежу…

Мама ласково засмеялась.

— Даша, ты всегда так говоришь. Вставай скорее, автобус упустишь.

Сказать, что я была ошеломлена — ничего не сказать. В одно мгновение я стала не Митей, но Дарьей. В голову лезли обрывки мыслей, мгновенно оборванных нежданной переменой. Но мир устаканился, буря прошла. Я ощутила себя девочкой в полной мере, пришло понимание — так было всегда. Я всегда была одиннадцатилетней Дашей, которой снились сны. Но сны кончились, и началась жизнь. Это откровение прогнало отстатки сна, и я резво поднялась с кровати…

…чтобы очутиться на тёмной улице. Пинок от мозга не дал мне тут же упасть, так что я вполне спокойно принял, что меня зовут Тимофей, мне двадцать три года, и я сейчас в двух улицах от родного дома. А то, что было раньше… Кто его знает, что это было?

Впрочем, координация слегка пошаливала. Пошатываясь, я двинулся в путь к родным пенатам, стараясь не упасть. Вероятно, поэтому я и не заметил полицейского, который небрежно козырнул мне и попросил документы.

Я подал ему паспорт, прищуриваясь. Полицейский светился приятным светом, исходившим будто от всей поверхности его тела. Не заметить моё состояние не мог только слепоглухой, поэтому перед моим лицом несколько раз помахали рукой. Как ни странно, мне стало лучше, вот только свет от полицейского никуда не делся — стал ярче, разгорался. Полицейский приглушенно чертыхнулся и пробормотал:

— Ах ты, поганец, ну держись. Доберусь до тебя, карапуз недобитый!

Отдал мне документы, распахнул крылья и взлетел ввысь. Ума не приложу, где он прятал их. Потом в воспалённое сознание прокралась мысль, что полицейские в моём городе крыльев, по идее, иметь не должны. А потом мысль разрослась в куст вопросов, среди которых зрелыми плодами висели «Кто виноват?» и «Что делать?»

Ответа на первый я не знал, а второй решился легко — я почесал в затылке, плюнул и пошёл домой.

***

А где-то наверху, там, где наивные учёные предполагают существование Космоса, располагались Небеса. Утопия, невозможная на Земле, райские кущи и прочие удовольствия для святых душ. Вот только сейчас святые души испуганными голубями разлетелись в разные уголки Небес — архангел Гавриил злился.

— Как тебя угораздило, — кричал он. — Как ты додумался до того, чтобы идти к нимфам!

Ангел-хранитель Тимофея смущённо копал носком ноги землю. Или идею земли — ведь на Небесах что-то вещественное сразу же упало бы вниз.

— Ну, — покраснев, оправдывался он. — Они позвали. Говорят, цветочный нектар есть. А я что? На полчаса отошёл…

Гавриил схватился за голову.

— Один на полчаса отошёл, другой, — кивок в сторону купидона, лежавшего рядом с разговаривающими, — вместо эссенции Любви стрелы настойкой галлюциногенных грибов призрачных надежд смочил. И что?! Это не Небеса, это балаган! Мне пришлось лично — лично! — спускаться на Землю, чтобы помочь бедняге! Вместо его ангела-хранителя! Кошмар!

Ох, с каким удовольствием Гавриил сказал что-нибудь покрепче. Увы, Небеса такого не потерпят.

Купидон — маленький пухлый младенчик с рахитичными крылышками — истерично икал. Хохотать он уже не мог — шутка удалась настолько, что он надорвал животики и лишь корчился в попытках издать что-то похожее на смех.

Гавриил не пытался поймать паршивца — купидоны, несмотря на свою непритязательную внешность, летали очень быстро. Но взгляд архангела быстро наполнился злорадством. Чересчур отвлёкшись, купидон не замечал двух младших ангелов. А те тихо, стараясь не спугнуть, подкрадывались к нему с розгами наперевес…

Исповедь

Сигаретный дым стелющейся змейкой поднимается вверх, пытается вырваться из душной маленькой комнаты. Эссенция жизни неудачливого — или удавшегося; зависит от исхода — самоубийцы наполняет меня, заставляя писать эту посмертную записку. Впрочем, я не могу представить себя занимающимся подобными вещами — пусть это будет confession, краткая история моей жизни и последовавшего за ней существования пустого сосуда в океане случайностей, приведших к такому финалу.

Одним обычным летним утром тысяча семьсот семьдесят второго года в поместье близь Парижа успешно разрешилась от бремени супруга шевалье, чьего имя история не сохранила. Ребёнок появился на свет в срок и выглядел совершенно так, как должны выглядеть новорождённые дети — красным, вопящим и сморщенным. Счастливые родители умилённо ворковали над своим чадом, не подозревая, что их сын переживёт не только своих родителей, — что вполне естественно, согласитесь — но и увидит закат внуков своих внуков. Но обо всём в свой черёд.

Я — ведь речь по-прежнему идёт о моей истории — рос ничем не примечательным ребёнком мелкого дворянина. У меня имелось в наличии даже что-то вроде эскорта — своя собственная няня, прелестная Сюзанна, приглядывавшая за неразумным отроком, обожающим игру в прятки, что делало её работу поистине адским трудом.

Немногочисленные учителя в один голос твердили о моей непоседливости и неспособности к обучению, а недовольные родители изливали свою злость на голову бедняжки, не смевшей перечить их несправедливым упрёкам. Но она оставалась приятным человеком, и я был рад ей.

К несчастью, всё меняется, так что однажды, поймав меня около кустов в саду, всего вывозившегося в грязи и жутко довольного собой, она принялась весьма строго отчитывать вашего покорного слугу. Я же в то время являл собой печально зрелище — совершенно отбившийся от рук восьмилетний мальчуган, не привыкший к тому, что его могут grondez.

Понурившись, я стоял перед ней с расцарапанными локтями и коленями в синяках, мечтая провалиться сквозь землю. Собственно, нельзя сказать, что мне было стыдно — о нет. Но ощущение порицания — как это было внове для меня, внове и неприятно.

Думается, всё осталось бы на своих местах, и я отправился бы в главный дом умываться и переодеваться, не заметь я кое-чего очень странного. Раскрасневшаяся Сюзанна громко причитала по поводу моего внешнего вида, но в целом выглядела так же, как я привык видеть её всегда — за исключением одной детали.

Вокруг неё крутились маленькие разноцветные вихри. Они были крошечного размера и на первый взгляд совершенно незаметны, но я иной раз мог подметить то, что уходило от взора всех остальных — если это было не моё домашнее задание, разумеется. Я стал наблюдать за пляской этих крошечных непосед, шестым чувством догадываясь, что притронуться к ним в любом случае не смогу. А потом… что было потом, остаётся загадкой для меня даже сейчас. Я видел эти tourbillons множество раз, но так и не понял их природы — чувства ли это, душа или эмоции человека?

Я потянулся к завихрениям — не изрядно запачканной ладонью, но чем-то скрытым внутри меня. И впитал их.

На моё детское сознание тут же обрушился чудовищный поток состояния Сюзанны — по-другому, увы, объяснить я не смогу. Там были страхи няни насчёт моего внешнего вида и наказания, которое могут обрушить на голову бедной женщины мои родители, амурные дела, в которых я в силу малого возраста не разобрал ничего, потаённые причитания из-за слишком тугого корсета — словом, всё, что так или иначе плавало в прелестной головке моей очаровательной bonne d'enfants.

Оглушённый, я на пару секунд перестал воспринимать окружающую меня действительность. Придя, наконец, в себя, я почувствовал удивительное оживление — мой организм просто бурлил от энергии, бурлившей во мне подобно неиссякаемому источнику. Взглянув в глаза Сюзанне, я тем не менее, не смог удержать пронзительного крика — в них не было ничего. Кукла, по недоразумению схожая с девушкой. И не вертелись вокруг неё вихри — лишь коросту незабываемой, давящей на плечи чужой усталости я ощущал всем своим телом.

На мой крик сбежались семейные. Меня оттащили от девушки — а я продолжал кричать, вспоминая холодную пустоту её взгляда.

Врачи ничего не смогли сделать. Мне никто не сообщал, что случилось с Сюзанной, но благодаря приобретённому со временем опыту я позже понял, что она умерла от голода. Сейчас таких людей называют «овощи» — печальное зрелище оболочки без духа.

После этого события я смог видеть tourbillons de la vie — так я называю их — у каждого человека. Немало напуганный, я никому об этом не сообщал и вёл себя впоследствии образцово, тихо учась и мало болтая.

Вторую жизнь мои особые talents получили во время Великой Французской революции. Тогдашний накал страстей питал меня против моей воли, вливая в мой ум эмоции, страхи и надежды сотен французов. Отдельные вихри парили около меня сутками, пока я не впитывал их — и я смирился, начав изучать свои способности. Как оказалось, я мог впитывать не только всю суть человека целиком, но и отдельные его элементы, делая их своей частью. На практике же для меня это означало неиссякаемый источник энергии.

Люди вокруг жаловались на утомлённость и измотанность, а я рвался в бой, желая преодолеть самим собой поставленные барьеры. Помимо неутомимости, tourbillons de la vie могли при некотором моём сосредоточении лечить мелкие порезы.

Возможности поражали ум, но воспоминания о бедной Сюзанне останавливали меня от углублённых экспериментов. Так продолжалось до тех пор, пока одной ночью, возвращаясь в свой дом, — к тому времени я переехал в Париж — я не повстречал группу враждебно настроенных бродяг. Я не могу винить их — ситуация во Франции была откровенно паршивой, но всё же мне пришлось égoutter всех напавших.

В мгновения сразу после драки я ощущил себя всемогущим, и, скорее всего, именно тогда трещина сосуда моей души дала течь. Я стал постепенно утрачивать свои эмоции, заменяя их выпитыми. Мне не приходило в голову, что, постоянно забирая в себя чужое, ты выплёскиваешь для этого своё.

К несчастью, правда открылась мне слишком поздно. Без постоянных вливаний я уже не мог жить. Течь сосуда расширялась, и мне приходилось пить людские эмоции, чтобы не потерять себя. Из-за такого положения дел я вскоре потерял свои собственные чувства. К примеру, гнев, которому я порой поддавался, не являлся моим — он принадлежал моему соседу, который чрезвычайно негативно относился к якобинцам. Из-за этого я тоже стал ощущать к ним ненависть, так что мне пришлось в спешке бежать — себя я контролировать уже не мог.

Я бесцельно разъезжал по Европе, без удивления осознавая, что давно превысил срок жизни обычного смертного. Я сменил множество работ, был пекарем и исповедником, матросом и банкиром.

Список смертей рос: я не мог ограничиваться «свободными» emissions, мне требовалось всё, что может предложить человек. Я испытывал горячку предсмертного страха приговорённого к смерти и спокойную уверенность исповедовавшегося старика, юную горячность подростков и любознательность детей. Все они после моих операций переставали ощущать что-либо и вскоре умирали. Чувствовал ли я себя чудовищем? Нет, ведь я жил похищенными âme. Мне нет прощения, но разве я ищу его у тебя, мой недоверчивый читатель?

Изрядно помотавшись по Европе, я переселился в Новый Свет. Америка пережила множество потрясений, и я постарался достойно встретить их вместе с нею. Сказать по правде, я перестал опасаться смерти после первой сотни лет. Ничто уже не могло потревожить меня, а то, как я умудрился просуществовать столь долгое время, — загадка, над которой мне некогда раздумывать.

Но ближе к делу. Я долгое время путешествовал по США, пока не поселился в этом маленьком городишке. Здесь я планировал прожить пару десятилетий, но судьба выкинула очередной фортель — и вот я пишу свою прощальную confession.

Заключительный акт моей пьесы был сыгран случаем с присущей ему иронией. Я живу в маленькой квартирке на окраине города, мой дом просто переполнен людьми. Их эмоции почти могли обеспечить меня пропитанием, но в последнее время в их чувства стала закрадываться злость — всё больше и больше.

Причиной послужила невероятно толстая madame с шестью жутко шумными детьми, недавно поселившимися у нас. Собственно, меня их крики потревожить не могут, но гнев жильцов, вливаясь в меня, заставлял чувствовать некое malaise, так что я выпил женщину и всех её отпрысков в надежде на то, что теперь люди угомонятся. Увы, на смену раздражению пришли ужас и сочувствие, и я был вынужден коротать несколько ночей в парке, ожидая, пока не уляжется эта тошнотворная смесь низких человеческих страстей.

Таким образом, временно без жилья, голодный, небритый и злой остаточной злостью — а также преисполненный детского любопытства вперемешку с жаждой жизни — я прогуливался по городку, когда меня привлекла близкая вспышка эмоций. Подобравшись поближе к эпицентру, я обнаружил толпу, с увлечением и ожиданием глядящую на одинокого человека на мосту. Из разговоров и витавших надежд я понял, что все ждут, когда мужчина — а самоубийца был мужчиной — прыгнет.

Я со свойственным детям горячностью и любознательностью решил попробовать эмоции самоубийцы. За всё время своего существования я ни разу не прикасался к таковым, и сейчас жажда знания мёртвых детей одержала лёгкую победу над тем, что я мог с натяжкой назвать инстинктом самосохранения.

С трудом — сказывалось расстояние — я дотянулся до парня и выпил его tourbillons de la vie. Фигура на мосту потерянно, словно марионетка с обрезанными верёвочками, свалилась в воду, а я почувствовал непреодолимое желание покончить с собой. Но прежде — оставить предсмертную запись, последнее свидетельство собственного пребывания на этой грешной земле. Какая ирония — прожить сотни лет и умереть, подчиняясь последним порывам обычных людей, никак между собой не связанных. Воистину, destinée сыграла со мной дурную шутку. Раб чужих стремлений, треснувший кувшин — возможно, оставайся у меня своя воля, я бы предпочёл тот же выход ещё через сотню лет.

Пепел от сигареты падает на бумагу, оставляя сероватый след на поверхности моего последнего lettre этому миру. Невольно взгляд упирается в пистолет, лежащий рядом. Он ждёт, я чувствую. Его я приобрёл, когда перенял от владельца одного оружейного магазина страсть к оружию. До чего изобретательны люди в истреблении себе подобных!

Демон в моей голове рвёт мечет; последние строчки я пишу, борясь с собой. Тень детского любопытства скользит по мыслям — во время Второй Мировой Войны я сумел восстановить утраченную руку. Сможет ли способность к регенерации справиться с куском свинца в моей голове? Рука невольно тянется к металлической прохладе. Нет ничего хуже для человека, чем быть рабом чужих желаний.

Ваш покор…

Свет фонаря

Сумерки опустились на город по-осеннему внезапно.

Ветер гонял опавшую листву по пустым улицам, дороги оживлялись одиночными машинами, мчавшимися подобно растревоженным гудящим шмелям, и яркий свет их фар слепил редких прохожих. Уличные фонари изредка мигали, некоторые погасли совсем.

Пронизывающий холод заставлял кутаться в одежду, приглушенно ругаться, сетуя на непогоду, и шагать как можно скорее в тёплое помещение ночного бара, чтобы пропустить стаканчик горячительного в шумной компании.

Непроницаемое чёрное небо завораживало своей глубиной и чистотой — будто гигантская рука прошлась по небесам, брезгливо смахивая с поверхности мутную грязь облаков и тусклое крошево звёзд. В небе можно было утонуть — достаточно лишь посмотреть вверх, чтобы потерять себя в бесчувственной громаде космоса, в котором с лёгкостью помещаются мириады крошечных кусочков пыли размером с Землю.

Никто не смотрел вверх.

Рядом с шоссе стояла девушка. Не девушка — девчушка лет четырнадцати-пятнадцати, съёжившаяся и оттого выглядевшая ещё младше, с несколько неправильными чертами лица. Её тонкие, неумело накрашенные губы слегка подрагивали, будто она собиралась заплакать.

От мороза девчушка раскраснелась, её зубы постукивали, она растирала щёки руками, пощипывала мочки ушей, дышала на ладони, но это не помогало. Детская угловатость до конца не исчезла — острые коленки, выступающие ключицы придавали ей трогательный вид, усиливающийся, когда она с трудом прохаживалась на высоких каблуках около единственного светившего фонаря на своей стороне дороги — другие не работали.

Густые тёмные волосы растрепались, она без конца пыталась пригладить их, уложить непослушные кудри. Одета она была не по погоде — лёгкая красная куртка без карманов, открывавшая горло и часть груди, маленькая сумочка тигриного цвета, дешевое пошлое кольцо с дутым камнем на безымянном пальце правой руке и неприлично короткая мини-юбка, обнажавшая худые ноги с тонкими щиколотками.

Этот наряд вкупе с не сформировавшейся до конца фигурой обжигал пороком и жалостью, вызывал в душе чувство сострадания и странного, запретного вожделения. Девочка была красива юной неиспорченной красотой высоких бровей, вздёрнутого носика и карих глаз с прятавшими в них золотистыми крупинками.

Она приоткрыла свой ротик, став похожей на беззащитного галчонка, и оглушительно чихнула, шмыгнула носом. Обняв себя за плечи, она прислонилась к фонарю, топнула ножкой от скуки. Ничего не происходило.

Девочка вздрогнула, когда в круг холодного, бездушного света фонаря въехала машина — тёмно-алая, изящная, затонированная, представительная. Блеск лобового стекла заставил девчушку моргнуть, тихо зашуршали шины, машина остановилась. Заднее стекло чуть опустилось. Девочка подошла поближе, снова поёжившись — уже не от холода.

Цепкий взгляд сидевшего человека на заднем сидении ощупывал её фигурку, взвешивал что-то на невидимых весах. Время текло, девочка дрожала всё сильнее, но не шевелилась — замёрзшая, испуганная. Наконец было принято решение. Стекло опустилось ещё, послышался низкий, с ленивой ноткой, голос:

— Пойдёшь. Залезай.

Дверь распахнулась, и девчушка мышкой скользнула внутрь машины. Там было тепло, там были мягкие удобные кожаные сидения, там витал едва уловимый запах сигар и хорошего бренди — там было неуютно. Она взглянула на него — на краснолицего мужчину средних лет, от которого исходил аромат дорогого алкоголя и качественного парфюма, с едва проступившей сединой и небольшой щетиной, на мужчину с заметным брюшком, который даже полупьяный и вальяжно развалившийся на месте умудрялся сохранять солидный вид, — и поспешно отвернула голову. Мужчина сказал в пространство:

— К отелю.

Машина тронулась. Девочка только сейчас заметила шофёра, его многогранную фуражку и потёртый чистый костюм — заметила и посмотрела в зеркало заднего вида. Взгляды водителя и девчушки пересеклись — в его взоре она прочла мимолётную симпатию и сожаление, быстро исчезнувшие, когда он отвёл глаза, смотря теперь только на дорогу.

Густое молчание в салоне автомобиля было нарушено, когда мужчина спросил:

— И как докатилась до жизни такой?

Спросил и зевнул — ему было неинтересно, и весь разговор был затеян, чтобы развеять скуку. Но девчушка не поняла этого. Она сначала со стеснением, а затем всё охотнее:

— Ну, мы жили вместе — я, папа и мама. Ссорились иногда по пустякам, но жили дружно. А потом мама с папой стали ругаться. Сперва тихо, чтобы я не слышала, но под конец громко, так, что даже соседи слышали. Полицию вызывали, нам штрафы выписывали. Я стала… школу пропускать. Становилось всё хуже, папа даже ударил как-то маму. Долго просил у неё прощения, на коленях стоял. И вроде как всё стало налаживаться, но… Однажды папа ушел. Мама сказала, что у него есть кто-то ещё и он убрался к своей новой семье. Долго ругалась. Долго плакала. Долго пила. Но, в конце концов, успокоилась, и мы зажили уже вдвоём — я и мама. Маме приходилось много работать, чтобы содержать нас. Я тоже пыталась устроиться, но никуда не брали. А потом, потом у мамы нашли что-то. Какую-то болезнь.

Голос девочки прервался. Чувствовалось, что с уходом отца она смогла смириться, но болезнь матери шокировала её.

— Денег много надо. Она лежит в больнице, бледная, постоянно говорит, что всё будет хорошо. Её так залечили, что волосы у неё выпали. Она не может работать, а страховку выплачивать не хотят, говорят, не подпадает под условия.

Она замолчала. Вздохнула. Он посмотрел на её коленки, властно положил руку на её ногу, погладил. Девчушка дёрнулась.

— Продолжай.

— Я хотела найти нормальную работу, — говорила она, опасливо косясь на толстопалую ладонь мужчины, — но даже когда узнавали, почему мне нужны деньги, отказывали. Все были такие озабоченные своими делами, просто отмахивались от меня. Я совсем отчаялась. Если заниматься какими-нибудь газетами или подрабатывать в кафешках, этого на себя-то не хватит, а мне ведь ещё на маму собирать приходится. И, — она понизила голос, — одна подруга предложила мне заняться вот, — отвращение на её личике читалось слишком легко, — этим.

Девочка разгорячилась; её глаза заблестели, рот горько искривился, и вся она приобрела такой умилительный вид детской раздраженности, полной нерастраченной энергии и непосредственной кипучести, румянец заиграл на нежных щёчках, и глаза прищурились, когда она смотрела невидяще вперед и говорила, говорила, говорила… Говорила обо всём — о своей обиде на отца, о жалости к матери, о надеждах, планах, мечтах. Она выплёскивала себя в порыве поделиться с кем-нибудь всем, что накипело на душе. И замолкла лишь тогда, когда шофёр сообщил:

— Приехали.

— Выходи, — флегматичный тон мужчины отрезвил девочку.

Она встрепенулась, поникла. И, взглянув на неё, можно было увидеть, как горячность сменялась тупой покорностью марионетки. Как живое лицо застывало, становилось отстранённым и вялым.

Девочка взялась за дверную ручку ослабевшей, снулой рукой. Мужчина вышел из машины. Он не видел этого превращения и не желал его видеть.

Маркетинг

— Да, это абсолютно инновационный продукт! Вы только посмотрите! Стереодинамики обслуживают четыре измерения сразу, широкий плазмодографический экран позволяет прикасаться к происходящему так, как будто действо разворачивается прямо в вашей ячейке! Я уж не говорю об улучшенных запахопередатчиках, которые теперь излучают только приятные ароматы — разумеется, если вы не хотите обратного! А чего стоит показ межпланетарных звонков — да-да, вы не ослышались. Это первый в мире меонавиз, который позволяет совершать межпланетные звонки! Стоимость услуги, разумеется, зависит от оператора, но наш магазин предлагает…

Дроид-продавец продолжал разливаться соловьём, пусть даже в его программу вряд ли было вшито даже упоминание о такой птичке. Я стоял посреди магазина около отдела новинок, практически не прислушиваясь к щебетанию робота.

Прекрасно смодулированная человеческая речь не резала слух — лишь слегка коробило от излишней постановочности. Сам дроид, по виду отличавшийся от человека лишь тёмно-фиолетовой кожей, стоял там же, словно бы рефлекторно барабаня пальцами правой руки по меонавизу, о котором и шла речь.

Я мельком поразился точности копирования человеческих жестов — движение смотрелось весьма органично. Но пришёл я не радоваться чудесам техники — хотя это было частичной ложью. Мне ведь требовался новый меонавиз. Старый не выдержал чересчур близкого знакомства с полом. Чем выше технологический прогресс, тем менее прочными становятся всякие бытовые штуковины…

— Сколько он стоит? — перебил я продавца. Тот, ничуть не смущённый, если такое вообще можно сказать о дроиде, тут же перестроился на новый виток диалога.

— Четырнадцать тысяч кредитов. В покупку входят сам меонавиз марки TL модели Delightful, доставка и первичная настройка.

Дроид терпеливо замолчал. Его создатели неплохо поработали над умением остановиться, когда это действительно нужно.

Четырнадцать тысяч. Если я куплю меонавиз, мне придётся занимать у друзей или брать ссуду, чтобы дожить до следующей зарплаты. С другой стороны, без меонавиза сейчас никак. Он есть у всех. Но можно купить что-нибудь подешевле и постарее. Вот только смысл брать не лучшее, раз уж ты решил обновить технику в ячейке?

— А есть какие-нибудь… варианты с рассрочкой? — несколько вкрадчиво поинтересовался я.

— О, конечно. У нас есть специальная система выплат, выстроенная таким образом, что первый взнос в размере полутора тысяч кредитов вы платите сейчас, а остальное — в течение целого года. Без процентов.

И вот это меня и подкупило. Ведь предложение было весьма заманчивым, а получить новый меонавиз на таких приятных условиях казалось просто чудесным. Подписав договор с магазином, я списал с карточки первичный взнос и договорился о том, куда привозить товар. Вышел из магазина я в чудесном настроении, насвистывая и улыбаясь.

Обычный день из числа многих, но ожидание сделало его длиннее. Пожалуй, меня можно назвать в этом плане ребёнком. Я люблю всякие технические игрушки, и с этим ничего не поделаешь.

Когда рабочие из магазина, установив и настроив меонавиз, ушли из моей ячейки, я включил его. Тёмный экран озарился светом, и по нему поплыли картинки в сопровождении звуков, запахов и иногда даже вкусов. И тут, пожалуй, пришла первая здравая мысль: так ли часто я вообще смотрю меонавиз? Да и знакомых с других планет, чтобы звонить им, вроде как нет… Но вот он тут — стоит и есть не просит. Так не всё ли равно?

Посмотрев на часы, я выключил высокотехнологичную машинку. Пора спать.

Я никогда не жаловался на бессонницу, и эта ночь не стала исключением. Я быстро упал в сладкие объятия грёз.

Сновидения редко были наполнены смыслом. А ещё они никогда не пропечатывались так чётко в мозгу. При желании я мог разглядеть каждую песчинку на дороге города, в котором я оказался. Серые стены изредка разбавлялись чахлыми деревьями, тёмные провалы окон неприветливо глядели на меня. Вокруг никого не было.

— Добрый день, мистер! Нет ничего лучше кружечки холодной Кава-гласса с утра, не так ли? Так стоит ли ждать утра? Закажите в нашем офисе пробную бутылку. Уверяем, вам понравится!

Подскочив от неожиданности, я быстро повернулся навстречу источнику шума. Около меня стояла мартышка в деловом костюме и нелепой шляпке. Одной рукой она протягивала ко мне кружку с чем-то тёмным и шипучим, а другой — мерцающий прямоугольник переносного меонавиза.

— А, что? — только и сумел выдавить я, немало ошарашенный встречей.

— Вы всегда можете связаться с главным офисом через меня, мистер. Не хотите? — Я судорожно помотал головой.

Обезьянка удручённо склонила головку.

— Что ж, ваше право. Если передумаете, вам достаточно просто сказать Кава-гласса, я тут же появлюсь перед вами. До встречи!

Предметы в лапах мартышки исчезли, и она попрыгала куда-то в сторону, оставив меня с широко открытым ртом.

Почесав затылок и постучав себя по лбу, я убедился, что я всё же сплю. Боли и других ощущений просто не было.

— Так. Я сплю. Сон. Ага. Точно. Проклятье, да скажи ты хоть что-то разумное!

Скрипучий голос, напоминавший звуки ломающихся веток, уже не так сильно удивил меня, но я всё же отпрыгнул подальше от его обладателя. Каноничный призрак — просвечивает, цепи, всё такое. Прелестно.

— Мозговой стимулятор Вжайх! Когда чашки кофе недостаточно! Приобретайте по цене двенадцать кредитов у официальных поставщиков! У-у-у-у!

Истерично взвыв, приведение стрелой взмыло в небеса. Миг — и его не стало.

— Что тут вообще происходит? — Я сел прямо на обочину, закрыв лицо руками. Происходящее напоминало кошмар, только в кошмарном сне призраки пытаются поглотить душу, а не продать мозговой стимулятор.

— Ответы на вопросы! Ответ — два кредита. Не хотите разобраться в происходящем?

Лохматая дворняга неопределённого цвета и с десятком угадываемых пород в одном представителе рода блохастых участливо смотрела на меня.

— Да, было бы неплохо. Слушай, а вас здесь много? — простонал я.

— Два кредита списаны. Благодарим за использование наших услуг. Рекомендуем вам пройти по дороге чуть дальше, дойти до заброшенного здания и повернуть от него налево. Там будет площадь.

— О, прекрасно. Теперь мне всё ясно, больше вопросов не имеется. — Справедливое негодование обманутого покупателя вылилось в столь низкий сарказм.

Собака с высунутым языком кивнула мне и аккуратно проговорила, умудряясь делать это с раскрытой пастью:

— Рады помочь. Удачи!

И она исчезла. Миг — и никого рядом. Я попытался подозвать её обратно, но наглая псина игнорировала меня в моём собственном сне.

Ничего другого не оставалось, и я последовал совету пса. Уже подойдя к дому, действительно отличающемуся общей неухоженностью и парочкой выбитых стёкол, я услышал далёкий шум. С каждой секундой он становился всё ближе.

Выйдя на площадь, я на мгновение замер — она была полна. Но кого! Люди, роботы, феи и животные! Парочка гигантских насекомых с Венеры, один дракон! Всё это бурлило, скакало, визжало. Отовсюду слышались крики куплю, продам и по чём акции. Суматоха стояла адская, все перемещались, толпились у каких-то стендов. От всеобщего гама голова заболела, и я поспешил отойти подальше. Не разбирая дороги, я шёл до тех пор, пока не наткнулся на огромную палатку, из которой при виде меня высунулся гигантский чёрный таракан, приветливо махнул лапкой, спросив:

— Вам перекусить?

И тут меня переклинило так, что я потерял сознание во сне. А это вылилось в пробуждение. Не слишком-то приятное. Болевшее горло подсказало, что я кричал так, что чуть не сорвал связки, а испарина по всему телу ощущалась как нечто, без чего с удовольствием можно было и обойтись. Остаток ночи я не спал. По правде говоря, мысль о подобных сновидениях холодила меня до самых костей.

С трудом дождавшись утра и позвонив шефу насчёт вынужденного опоздания, я направился прямиком к магазину, в котором совершил столь необдуманное приобретение. Вчерашний дроид-продавец, увидев меня, широко заулыбался. Сразу захотелось стереть эту ухмылочку с его лицевой панели.

— Какой ошибки в машинном коде у меня во снах творится невесть что? Мне предлагают купить какую-то дрянь в моём же сне, в голове устроили рынок, а таракан предложил мне поесть в его палатке! Это ненормально!

— Мистер, вы сами заключили договор о рассрочке. Согласно пункту 10.2В вам транслируют ненавязчивую рекламу во время отдыха.

Я возвёл очи горе.

— И это называется ненавязчиво?! А рынок и всякие чудовища в нём?

— Это не рынок, а межпланетарная биржа. Точнее, один из её филиалов. В пункте 23.4/7 прописано, что вы соглашаетесь стать одним из добровольных проводников для брокеров. Хотя это не брокеры, а их машинизированные матрицы. А что до их внешнего мира… каждый персонифицирует их так, насколько хватает фантазии.

— В моей голове биржа?! — Я не мог поверить своим ушам. В мозгу ещё отдавались те крики…

Улыбка дроида стала чуть виноватой.

— Не совсем в голове. Скорее, на одном из серверов. Но поверьте, ваша голова служит транслятором и узлом для подобных встреч, так что, грубо говоря, в вашей голове действительно находится филиал биржи.

— А что до ресторана-палатки?

Недавно продавший мне меонавиз пройдоха воззрился на меня так, будто я ляпнул что-то не то.

— Им же нужно подзаряжаться! Пункт 7.03 гласит…

— Ладно-ладно, я понял! Как избавиться от этого? Я могу вернуть меонавиз?! — торопливо перебил я его.

Со скорбным вздохом дроид сообщил мне:

— Боюсь, наш магазин не занимается возвратами.

Никогда ещё мой мозг не работал так, как тогда.

— А если я выплачу полную стоимость?

— Вы хотите прервать рассрочку? Что ж, тогда все проблемы будут улажены.

Между кучей голограмм в голове и временной нищетой я выбрал второе. Думаю, каждый поступил бы так на моём месте.

— Кредиты списаны! Благодарим за покупку. Советуем пополнить баланс, так как в данный момент он является отрицательным, — на прощание дружески произнёс продавец, перед тем как я вышёл из магазина. Меня поздравили с приобретением, которое мне самому уже было не в радость.

Первое, что бросилось в глаза, как только я покинул стены опостылевшего помещения, — лоток с надписью Кава-гласса. За ним стоял продавец. Что странно, он был самым обычным человеком, хотя все продвинутые компании назначали на такие должности только дроидов.

Я подошёл к лотку и выпалил:

— Передайте вашей обезьяне, что я ни за что в жизни не куплю этой бурды!

И был таков, удалившись под понимающий взгляд продавца.

Arbiterium

Летний день заключает Город в объятия. Жаркий воздух застывает в нерешительности, раздумывая, стоит ли ему умчаться ветерком или замереть душным океаном. Щебет птиц приветствует проснувшееся солнце, которое щедро одаривает землю своим теплом; золотые копья лучей вспахивают почву наделов, благодарные крестьяне довольно жмурятся и восславляют милостивого Бога.

Я иду по мостовой; деревянные подошвы сандалий, отбивают незатейливый ритм по брусчатке. Она нагрелась, и скоро ходить по ней станет неприятно. Удобная туника не стесняет движений, её полы чуть-чуть не достают до идеально подогнанных камней. Тень стелется за мной, бледная и неуверенная. Я останавливаюсь, гляжу на неё и успокаивающе черчу рукой Святой Круг Вечности. Ты в безопасности, говорю я тени. Та молчит. Ей плохо в белоснежном лабиринте Города, ведь его дух подавляет любой намёк на тьму.

Заставленные цветочными горшками окна домов приветливо смотрят на меня. Прохожие улыбаются, утирают пот со лбов. Припозднившийся торговец раскладывает свой лоток у переулка, около него стоит сгорбленная старушка, в шали, с платком на голове: ждёт, чтобы купить какую-то утварь.

Выхожу на площадь. Бойкие купцы, расставив прилавки, которые создают запутанную сеть тупичков и тропок, отдыхают за чаем и фруктами — пережидают зной. Иногда они принимаются беззлобно переругиваться; каждая перепалка рождает взрывы смеха, заставляющие робких покупателей осматриваться в поисках источника. Лавочники видят это, заливаются ещё громче, машут приветственно: подходи, не стесняйся! Тем, кто подходят, вручают пиалу с крепким чёрным чаем и вовлекают в спор. Люди берут что-нибудь, как бы благодаря за угощение. Хитринка прищура торговцев подчёркивается мелкими морщинами у глаз.

Величественные кроны деревьев, высаженных на специальных пятачках по краям площади, неподвижны; тронешь прохладный даже в самое пекло ствол, сядешь у корней, и клонит в сон, а редкие солнечные зайчики, пробивающиеся сквозь густоту широких листьев, пляшут на лице. Кто-то, утомившись, дремлет под сенью величавого платана, не потревоженный базарным гамом.

Площадь заканчивается, я сворачиваю на улочку, где высокие дома пестрят разными оттенками красного.

Я оглядываюсь: мой спутник идёт по пятам, подобно безвольной тени. Его всегда бесстрастное лицо лишено возраста. Он словно выпадает из времени. Вышитая алым мантия развевается, хоть ветра по-прежнему нет. Кудрявые длинные волосы красиво спадают на изящные плечи. Его шаги не слышны никому; спутник не крадётся, не прилагает ни малейшего усилия, чтобы остаться незамеченным. Тем не менее на него не обращают внимания. Он замирает, неотрывно глядя на меня. Не моргая, не шевелясь. Даже когда он просто стоит, мантия колышется, и в этом звуке чудится благоговейный шёпот.

Я пребываю в сомнениях, о чём сообщаю ему. Молчит. Не желает отвечать. Я отворачиваюсь, застываю и позволяю пропитать себя величественной атмосфере Города. Спирает дыхание. Иду дальше, выхожу на другую улицу. Там, над приземистыми зданиями, увитыми плющом и украшенными нехитрыми рисунками, высится шпиль Храма. Вид Обители Божьего Дыхания наполняет мысли уверенностью, и я ступаю дальше, двигаясь к своей цели.

Префектура Святого Ролэма встречает меня умиротворённой тишиной. Едва слышные разговоры людей в фиолетовых с синим робах замолкают, когда я отворяю массивные ворота. Во взглядах читается жалость, и я понимаю, что они всё знают. Мне стыдно, и я готов рухнуть на колени, молить о снисхождении, ведь я, не оправдав ожиданий, всё-таки стараюсь изо всех сил. Чья-то рука дотрагивается до моего плеча. Я вздрагиваю, разворачиваюсь. Мой спутник качает головой: не время. Убирает ладонь, отходит на пару шагов.

Я открываю рот, чтобы спросить, откуда он догадался о моих намерениях, но не произношу ни звука. Он не отлучается от меня ни миг с тех пор, как я окунулся в Божью купель. Я для него — открытая книга.

Прохожу мимо покрытых резьбой колонн в цветочный сад с весело журчащим родником, у которого спят крошечные бабочки. При моём приближении они просыпаются, испуганно взметают крылышки, летят врассыпную. Яркий водопад цветов окружает меня, сбивает с толку. Через пару мгновений бабочки уже далеко, сидят на бутонах алых роз и жёлтых озорных одуванчиков: любое Божье создание приветствуется в Городе.

Мраморные скульптуры, выполненные с любовью и мастерством истинно верующих, украшают коридор к келье префекта. Они не мешают движению: для каждой выделена специальная ниша, расписанная сценами Учения. Я останавливаюсь у одной: раскаивающийся человек распластан по земле, его лицо дышит ужасом и осознанием того, что натворил. История продолжается в рисунке. Напротив грешника находится ангел с длинным огненным мечом, его поза символизирует бесстрастие наказания. Серафим облачён в сияющий нагрудник. Я невольно гляжу на своего спутника: может быть, здесь он? Или то его родственник? Бывает ли у Божьих посланцев родня?

Дверь у префекта старинная, потемневшая от времени. На ней множество царапин, потёртостей и других следов, оставленных, пусть и невольно, частыми гостями. Я стучусь. Из кельи доносится покашливание. Кто-то возится внутри, потом слабым голосом дозволяет войти.

Сам префект стар: сухонький старичок с венчиком белых волос на голове, морщинами на обвисшей кожей и острым кадыком, очерченным двумя линиями на горле. Одет префект в коричневую помятую робу, его руки беспрестанно трясутся. Он спрашивает едва слышно:

— Вы знаете, зачем вас вызвали?

— Да, — так же тихо отвечаю я. Мучительный стыд вновь вгрызается во внутренности, не давая покоя натянутым нервам.

— Он упорствует в своей ереси. Я боюсь, что мы можем опоздать. Сегодня утром он сбежал. Куда — неизвестно. Найдите его и попытайтесь вразумить. Он ведь совсем юн. Его испортил дурной пример в семье... Если мы не поможем ему, если вы не поможете ему, молодая душа покинет наш мир и низвергнется в бездну.

Старичок замолкает, глядит в узенькое окно — единственный источник света, так как огарки свечей на крепко сбитом столе не зажжены. Из окна видно, как два ребёнка — мальчик и девочка, лет пяти, — резвятся в саду с бабочками. Дети шумят, пугают эфемерных странниц, которые живут в нашем мире лишь сутки, мало что требуют от пира жизни и уходят затем на небеса, чтобы возродиться снова и снова...

— Я непременно найду его, — говорю я. — Это мой долг.

Префект смотрит за спину, его челюсть подрагивает, губы едва шевелятся, словно он шепчется с кем-то в уголке. Он совещается со своим спутником, которого не может видеть никто, кроме него самого, так же, как моего спутника могу видеть только я один. В этом честь и ответственность каждого.

— Поторопитесь, — произносит он наконец. — Город велик, а скоро объявят приговор. Верните заблудшую овцу в стадо. Попробуйте начать с его кельи. У вас есть время до заката. И да поможет нам Бог.

— И да поможет нам Бог, — эхом откликаюсь я, а в душе моей кричит мальчонка, почему-то десятилетний, лупит маленькими кулачками по стенкам, пытается сказать что-то важное. И от этого по телу разливается слабость, я безвольным мешком сижу на стуле, не в силах сдвинуться с места. В голове, ускоряясь до тошнотворного мелькания, возникают и летят картины из жизни, рассыпаются в безумном мраке, будто какой-то безумец забрался на высокую башню и швыряет во все стороны бесценные холсты, а я мечусь по земле, ловлю их и никак не поймаю; слёзы текут по щекам и спадают вниз хрустальными каплями...

Меня приводит в чувство касание спутника. Кое-как успокаиваю дыхание, сердце стучит как бешеное. В глазах префекта чудится понимание. Я прощаюсь со стариком, выхожу из его кельи. Сзади кошкой ступает спутник, безмолвный и холодный. Но сквозь льдистое равнодушие пробивается сочувствие: я ощущаю это, как ощущаю свои пальцы на ногах.

— И что теперь? — говорю я.

— Проверим кельи и опросим других послушников, — отвечает спутник первый раз за день. Его вкрадчивый голос не низок и не высок, в нём нет особой силы, но отчего-то кажется, будто тело погружается в ванну с горячей водой, расслабляющей и снимающей усталость.

Помещения, где живут воспитанники префектуры Святого Ролэма, я нахожу быстро: всё-таки я исповедник этих молодых умов, пусть, как оказалось, и не самый прозорливый или умный.

Моё появление замечают. Сразу же собирается стайка подростков. Они хотят поделиться со мной радостями и горестями, открытиями, которые каждый делает в течение юности. Но я серьёзен. Дети видят это и умолкают. Мне нелегко созерцать их увядающее веселье, но я должен заботиться обо всех своих учениках.

— Я горд тем, что вы рады моим визитам, — говорю я. — Но есть дело, не допускающее отлагательств. Один из вас покинул остальных. Вы знаете, где он может быть?

Я не произношу имён, но дети догадываются и так.

Переглядываются, молчат. Вперёд выступает юноша семнадцати лет, самый способный в прочтении и толковании Учения, самый быстрый в играх и самый сильный в борьбе на тренировочных матрацах — после ушедшего.

— Святой отец, — в его словах слышна неподдельная скорбь. — В последнее время его чело омрачали думы, он стал замкнутым. Спорил с преподавателями, перестал общаться с нами. Болезнь ереси добралась до его ума. Я спрашивал, чем могу помочь ему, надеясь, что он откроет сердце и выплеснет из него сомнения. Но он молчал. В последнее же время он уходил куда-то всё чаще, но всегда возвращался. Я ходил пару раз за ним, незамеченный, будто задумывал что-то недоброе, однако я надеялся, что пойму его. Это давало мне сил и убеждало продолжать следить. Сейчас же от него нет вестей уже второй день, но я думаю, что он в своём любимом месте: в Соборе Апостолов, что примыкает к Храму.

Юноша останавливается, с мольбой глядит на меня.

— Помогу ему, святой отец. Его ещё можно спасти… А мы скучаем, — вырывается у него. От волнения дитя даже переходит на низкую, не церковную речь.

Я благодарю подопечных и прошу извинений за то, что не останусь с ними. Меня отпускают.

Собор Апостолов встречает нас тишиной. Он находится в центре Города, сейчас самый разгар дня, но тут нет людей. Рядом, на лице, беспечный человеческий поток заполняет собой улицы и площади, здесь же царит отчуждённость. Прохлада окутывает тело, мурашки бегут по коже, едва уловимый поначалу аромат воска усиливается, когда идёшь вглубь. Лепнина на стенах, полустёртые картины и двенадцать алтарей — по числу Великих Апостолов. Алтари богато украшены, золото безразлично отражает свет красочных витражей, где-то в глубине Собора прячется громада органа. Исписанный плафон покрыт хаотичными на первый взгляд рисунками. Стоит лишь присмотреться, и невольная дрожь заставляет отвести взгляд, ибо там изображены сцены Пришествия, Суда и Кары. Крохотные человеческие фигурки вздымают руки, пытаются спастись от того, Кто Видит Всё. И только ничтожная на фоне творящегося сумасшествия группа святых ждёт кротко, склонив головы в молитве.

Безмолвие. Оно захватывает душу. Я останавливаюсь, не могу сдвинуться с места. Выполненные до мельчайших деталей скульптуры Апостолов взирают на меня каменными глазами.

Холод. Он проникает внутрь. Туника не спасает. Я стою в тени, в проходе у скамей, и земной свет бессилен здесь, в царстве Бога.

Безмолвие. Оно въедается под кожу, и я будто бы превращаюсь в статую, подобную тем, что уже обитают в Соборе.

Холод. Безмолвие. И неподвижность.

Я совсем забываю про спутника, и только его покашливание возвращает меня к жизни. По венам снова течёт кровь, в которой ещё плавают кусочки льда, глаза снова видят, а уши снова слышат.

Каменные плиты под ногами впитывают звуки, выплёскивают их, когда я шагаю по отполированному бесчисленным количеством ног полу. Отражаясь от стен, любой шорох рассеивается в воздухе. Высокие потолки теряются в полосах света и мрака. Гладкие колонны — столпы мира. Руки немеют от холода и безмолвия, правящих в Соборе.

Меня окликают уже около выхода. Высокий мальчишеский голос, полный злого задора, ломает броню отчуждённого благочестия. Он спрашивает:

— Ты пришёл за мной, святой отец? — Низкий диалект режет слух.

— Да, дитя, — говорю я. Оборачиваюсь и вижу отрока в робе послушника. Он стоит, насупленный и упрямый.

— Время для очередной проповеди, а? Здесь как раз та атмосфера, не думаешь ли?

В Соборе жутко; вторгаясь в дом Бога или его прислужников в одиночку, рискуешь остаться там навсегда. Даже во время служб, проводимых тут, стоя в толпе, можно уловить ропот мёртвых праведников.

— Глупо противиться воле Всевышнего. Ты бежишь от других, считаешь, будто можешь и хочешь что-то изменить, но в тебе горит разрушительный огонь бунтарства. И разрушает он только тебя.

— Называешь это волей Бога? Стадо болванчиков, пляшущих под указку? Эти… слуги Божьи отняли у нас саму возможность выбора. Грозя наказанием каждый час, каждую минуту своего существования, они говорят нам, какие догмы соблюдать, что делать и как жить. Это хуже, чем рабство, которое было раньше. Мы лжём самим себе, обманываемся собственным благочестием, а в душе лишь боимся, боимся, боимся! Того, что они сочтут наши поступки грешными. И тогда нас отправят в ад. К каждому человеку, свободному изначально, лепят своего надзирателя, тщательно следящего, как бы ты не сказал или сделал что-нибудь не так! Это ты называешь свободной жизнью?

Дитя не изменилось, думаю я горько. Оно не понимает.

— Вспомни историю, приведшую к такому положению вещей. Ты знаешь её, и всё же я прочту тебе Краткую Историю Искупления: «Издавна люди были подчинены лишь себе. Вело сие к войнам, смертоубийствам и болезням, кои посылались на Землю в надежде, что род человеческий одумается. Но люди по-прежнему воевали, по-прежнему сын шёл на отца, а брат на брата. Кровопролитные сражения шли каждый час, всё больше народов вовлекалось в огромную воронку греха и падения, что приводило к разложению души: прелюбодеяния, рабство, убийства ради денег и положения в тогдашнем обществе приветствовались и считались высшей добродетелью. И Бог, глядя с небес на непутёвых сыновей своих, изгнанных из Рая и возводящих теперь Ад, скорбел о том времени, когда человек ставил на престол качества, присущие разумному существу. И так проходили века, люди погружались в пучины разврата и грязи, пока наконец не грянула Война. Война затронула всех и каждого, принесла опустошение во все дома; оскал Тьмы отпечатался в душе человека накрепко. Тогда Господь, не в силах более видеть наше падение, сошёл на землю, исполнив предначертанный Суд. Лишь Апостолы, которые вели праведную жизнь и исполняли священные ритуалы, сумели дать понимание Богу, что человек не безнадёжен, иначе род людской в тот день прервался бы навеки. Небеса были красными от пыли и чёрными от пепла, почва дрожала, а моря и континенты менялись местами. Апостолам оказалось под силу выдержать весь гнев Божий. Однако, когда Бог остановил разрушения, Он увидел, что люди, точно дикие животные, едва выбравшись из трясины Конца Света, принимаются за старое, теряя последние остатки рассудка. И Он осознал, что людям нужны наставники. Всевышний собрал Апостолов и объявил, что теперь каждый должен проходить ритуал Божьей купели, который ограничит проявления зверя в душе человека. А в качестве залога Он оставил Своё дыхание на месте, где теперь возведён Храм. И только после того как все люди прошли ритуал, Господь счёл возможным вернуться обратно на небеса».

Я останавливаюсь, чтобы отдышаться.

— Тот, кто проходит ритуал купели, получает спутника, остающегося вместе с человеком на всю жизнь. Спутник следит за поведением подопечного, а если видит, что его душа окутывается Тьмой, то убивает грешника. Это не вопрос свободы, сын мой. Это вопрос человеческого контроля.

Юноша не кажется впечатлённым.

— Они хотят от нас покорности. Но если бы у нас имелся выбор, то стали бы мы такими? Возводили бы нашим поработителям церкви, молились бы существу, которое готово было без колебаний уничтожить миллионы?

Он краснеет, кричит:

— И кто поручится за то, что ангелы действуют по указке Бога, а не дьявола?! Они способы убивать невинных по своей прихоти, ты знаешь! Ты знаешь!

Я вздрагиваю, невольно оглядываюсь на своего спутника. То, что говорит мальчик, — грех, грех, грех! Но спутник молчит, и в его лице я не читаю ни единой эмоции. А потом он отступает на шаг.

— Я сумел присмирить своего надзирателя. Весь вопрос в том, смогут ли сделать подобное остальные? — Сомнений нет, он отступник. И его кара должна последовать незамедлительно. Я жду, но секунды текут, как вода сквозь пальцы. Ничего не происходит. Молодой грешник смеётся; здоровый хохот юности заставляет Апостолов бессильно хмуриться. Они мертвы, понимаю я, только что окончательно умерли; значит, должны появиться новые. А вдруг…

— Бедные, беспомощные люди. Скованы цепью, которая вас в конце концов и удушит. Но я помогу. Научу, избавлю вас от ярма! — торжествует грешник. А я склоняю голову. Он поборол своего спутника, и никто другой не сможет причинить ему вред, ибо это — грех. Ангелы, приставленные к каждому, не дадут совершить насилие.

Я поворачиваюсь к выходу. Медленно бреду, открываю дверь. В лицо бьёт свет, на улице кипит жизнь. До меня доносится крик:

— Отец! Вспомни!

Я вытираю пот со лба, недоуменно смотрю на влагу, блестящую на солнце. Так блестели её глаза, когда она говорила, что её спутник становится всё более и более пугающим. Я отмахивался; в голове не укладывалось, как ангел, средоточие святости, может пасть во тьму. И как-то раз она вздрогнула на полуслове и медленно сползла по стене на пол, приоткрыв рот, будто бабочка, которую пронзили невидимой булавкой. Её глаза перестали блестеть. Наверное, ангелы тоже сходят с ума.

— Я помню, сын. Всегда помню, — шепчу я. И выхожу, оставляя позади своего ребёнка и призрак молодой женщины, тянущей руки вверх, к оглохшему Богу.

Болтовня за столом

Господин лейтенант Конгрив из специальной бригады Отдела Военных Преступлений был мертвецки пьян. В такие моменты образование, почерпнутое из философских книг в дешёвых переплётах, брало над ним верх.

— Вот в том-то и дело, в этом всё и дело! Смерть и вечность находятся на одной стороне зеркала, а жизнь — по другую! Эти алхимики, веками рыскавшие в оккультной мути, ищущие рецепт философского камня, они так и не поняли. Впустить в себя вечность — это умереть. Дышать вечностью — дышать пеплом сжигаемых трупов; наблюдать за плачущими, за хнычущими призраками людей, которые ломаются перед лицом бескрайней пустоши, где никто никого уже не ждёт. У вечности нет прошлого и будущего, в ней — вечное настоящее, вечное ожидание пули в голову, на которую нахлобучили мешок, чтобы кровь не расплескалась по стенам и мундирам. И в момент, когда падаешь, убитый, ты застываешь в призме отраженного времени, переживаешь то, что сделал или сделал бы. Твоё будущее приносится в жертву вечности, и плоды этого жертвоприношения пожинают другие, всегда другие. Безликие чиновники в серых пиджаках, не глядя подписывающие доносы и приказы не утилизацию. А ты, словно дикий абориген с затерянных в Океане островов, молишься Богу вечности. Подносишь ему заколотого агнца со стеклянными белками глаз, в которых отражается твоё искаженное страхом и отвращением лицо. А по-другому нельзя. Никогда. Никак.

Впрочем, я был не лучше.

— Точно, — поддакнул я, уставившись на одиноко висящие на стене часы. Стена была серая, с облупившимися чешуйками штукатурки. Кое-где виднелись остатки легкомысленных розовых обоев. Честно говоря, я был рад, что кто-то их сорвал, иначе пришлось бы заниматься этим самому.

—…Мерзость, всюду мерзость. В людях, в вещах, в земле, в погоде. Слякоть души, заморозки эмоций. Свинцовые головы, в которые не пробиться радости. Где тут жизнь? Мы на той стороне, помяни мои слова. На стороне вечности, замершего движения и не оконченных слов. Мы на стороне смерти, а те, кто сбегают отсюда, — те живут, — бормотал Конгрив, обхватив голову руками.

Я вздохнул, спросил:

— По одной?

— Да.

Я разлил, лейтенант схватил стопку, жадно выпил. С громким стуком поставил на стол.

— Знаешь, однажды был ордер на семью. Отец, мать, сын и две дочери. Отец — дурак, подвёл родных под пулю. Нас было пятеро, слишком мало на такую толпу. Ну, я тебе уже говорил, зачем вообще работают пять человек. Для одного — слишком большой стресс, слишком много смертей, а так… вроде бы не факт, что ты попал. Некоторые даже отворачивались, хотя техника безопасности запрещала. Мол, раз не вижу, значит, не факт, что именно я попаду.

Он горько ухмыльнулся.

— Взрослых решили убирать отдельно. Но вот когда пошли дети… мы отказались. Мы не могли, просто не могли… такое. Контролировавший тогда группу службист из Аппарата… как его там? …Марлуони просил нас. Если бы мы не выполнили разнарядку, то встали бы на место детей. Даже новенький врач, который свидетельствовал смерти, подпадал под наказание. Смешное у него имя было… неважно. Марлуони не был один из тех бесстрастных скотов, которые сидят за столом и пялятся в бумажки, пока приговор не приведён в исполнение. Он их жалел, но своя рубашка ближе к телу. Мы спорили, он умолял, чуть на коленях не ползал… Потом перевёлся, ещё бы! Такое позор для канцеляриста — перед конвойным на коленях. Да и то, что он видел… Мы все это видели. Каждый отводил взгляд, молчал. И, как сейчас помню… Самая маленькая из девочек, лет девяти, дёргает за рукав кого-то из группы и говорит тоненьким голоском: «Дядя, не надо перечить. Делайте, что надо. Я хочу увидеть маму поскорее. Там, на небесах». Сказала это и стоит, красная, слёзы в фиалковых глазах. Фигурка хрупкая, двигается, как марионетка. Марлуони сам ей мешок надевал. Надевает и шепчет что-то; побледнел страшно, чуть в обморок у стены не грохнулся, когда отходил на дрожащих ногах. А когда закончили, черкнул что-то в бумажках и из подвала бегом. А мы стоим, ждём: вдруг кто ещё живой? Врач щупает пульс — стандартная процедура, — вздрагивает. Молча встаёт, молча машет рукой. И мы тела в пакеты суём. Крошечные, игрушечные тельца, ручонки, как у куколок, холоднеющие и застывшие.

Я поднялся и, пошатываясь, отошёл к окну. Всякий раз одно и то же: Конгрив приходил после исполнения разнарядки, напивался до чёртиков и рассказывал эту историю. Впрочем, ему нужно выговориться. Жаль, что единственным, кому он имел возможность это поведать, был я.

У офицеров специальной бригады не было друзей, как не было и приятелей. Да и родственники не спешили распахивать объятия навстречу таким людям. А мне не повезло. Формально этой квартирой владели мы оба, но военные у Аппарата находились в приоритете, поэтому, подав заявку, Конгрив мог вышвырнуть меня отсюда буквально на улицу. И другого жилья я не найду; не те времена, не те нравы… Это если на меня не напишут донос или не схватят во время действия комендантского часа.

Из окна открывался непритязательный вид: сумерки выпили из мира цвет. Идеально чистые пешеходные дорожки (наказание за загрязнение: пять лет рудников); одинокий уличный фонарь, старавшийся убить вокруг себя вездесущую мглу (наказание за порчу: расстрел); контейнеры с мусором (наказание за порчу, хищение баков и иные действия, не указанные в Правилах Аппарата: семь лет рудников); жухлые деревья, склонившие листву к запечатанной тротуаром земле; изнасилованное дымом заводских труб стальное небо и моросящий дождь.

— Я не помню, сколько я не мог заснуть после этого. Лежал, слушал шум падающей воды. Стоило закрыть глаза — и картина, отпечатанная на сетчатке, возникает передо мной. И теперь иногда снится. После той работы врач и Марлуони перевелись, а куда деться офицерам спецбригады? Некуда. Мы только это и умеем. Даже военными назвать сложно: прошли общую подготовку, потом на пару курсов послали, и вот — лейтенант готов.

Я закрыл глаза. Одно и то же. На протяжении уже нескольких лет.

— Другим частям мы не нужны. Смеются: зачем нам мужчины, которые только в безоружных стрелять умеют? А уволиться… увольнение сейчас — военное преступление, ибо, как говорит Аппарат, «на время военных действий солдаты и офицеры считаются несущими воинскую службу вне зависимости от рода их текущей деятельности». А война… она как дождь в этом городе. Никогда не кончается. Мы вторгаемся на чьи-то территории, мы защищаемся, а в газетах пишут, что значительные успехи в области такой-то в скором времени позволят нам победить. Потом — пустота, ничего. Потом — пишут о другой области, которая лежит уже в нашей стране. И никаких данных, как бои перешли оттуда туда. Словно так было всегда.

Я обыватель, которому не нужны проблемы с законом. Я не хочу, чтобы однажды в мою дверь постучали хмурые люди в полуфренчах. Я имею право на достойное существование… в рамках политики Аппарата.

— Ещё по одной? — спросил я.

— Да.

Я вернулся за стол; выпили. Я закурил паршивую сигарету, в которой табак был заменён синтетической дрянью, похожей по запаху на жженый гудрон. Пепел падал в подставленную тарелку, кайму которой испещряли сколы.

— Мне опротивел этот дом. Мне опротивела эта жизнь. Да и жизнь ли это: тараканья нора в центре тараканьего города, а в нём живут людишки с тараканьими мыслями? В конце концов, наша страна пребывает в замороженной вечности: никто не знает, что в соседнем городе. Никто не хочет этого знать. Довольствуются газетами и досужими вымыслами, а дополняют всё это сплетни. Только осторожно: вдруг придут и накажут? И тогда очередной безликий мерзавец Аппарата черкнёт строчку, лишающую человека всяких прав, и окажется тот на фронте или в печи. А может, на рудниках. Выбор невелик, — захохотал Конгрив вдруг, истерично повизгивая. — Невелик!

Пожалуйста. Я не хочу проблем. Я хочу допить эту бутылку… она пуста?... а потом лечь спать. И наутро всё станет более-менее нормально. До следующей его разнарядки. Я ведь обыватель. Зачем мне знать всё это? Копаться в грязном белье Отдела Военных Преступлений… Молчи, прошу тебя!

— Спать, — сказал я. — Пойдём спать.

— Э, нет, дружок, — произнёс лейтенант и начал рыться в одежде. Потом извлёк из глубин мундира револьвер и грузно поднялся. — Спать, говоришь… Нет уж.

Я тоже вскочил, отшатнулся у него:

— Откуда он у тебя, идиот?

— После исполнения приговора оружие отбирается и помещается в сейф. А ключи-то я и достал.

Он пьяно ухмыльнулся.

Я отодвинулся дальше, наткнулся на стул, опёрся о стол. Стоявшее там мутное, в половину человеческого роста зеркало, на котором были пятна и потёки неведомой дряни, зашаталось. Я придержал его дрожащей рукой.

— Что, боишься уронить? — Бессмысленная улыбка Конгрива никак не желала проходить. Он поднёс револьвер к виску.

— Конечно, нет так эффективно. Лучше бы в рот. Но зато эффектно, по-офицерски! Хлопнув дверью напоследок.

— Не делай этого, — застонал я, глядя на отражение.

— Этот мир увяз в смерти и вечности, как муха в смоле. Я хочу жить, мой трусливый Адам Конгрив. Спасибо тебе за то, что слушал все эти годы. Здорово помогало, правда. Хоть ты и двуличный, мелкий человек, таракан из тараканьего города, но ты спасал меня от себя. Но, увы, обыватели так привыкают… влачить цепи рутины на своих плечах… что не видят, как нужно поступить, чтобы закончился дождь. И мы все увидели солнце.

— Ты же сумасшедший, чёртов сумасшедший!

— И ты тоже, моё корявое, глупое отражение.

Я поперхнулся словами, застрявшими в глотке.

— Это ты! Ты моё отражение! Передо мной зеркало, чёрт его дери!

Офицер снова засмеялся:

— Каким образом я, лейтенант Конгрив из специальной бригады Отдела Военных Преступлений, могу быть подобием мнительного мещанина Адама Конгрива? Это ты в зеркале, а вовсе не я. Это ты там, на стороне смерти, а я скоро буду далеко, где ни вечность, ни Аппарат не смогут достать меня! Потому что я буду жить.

Отражение взвело курок.