Яма

Глава 1

Помнится ездил я в разгар лета в родные края, куда-то под Бердяуш, что в Челябинской губернии. Сил моих больше не было чахнуть в серно-желчном Петербурге. По приезду даже несмотря на долгую дорогу, в компании явно перебравшего горняка, мои легкие прямо на перроне наполнил непередаваемый уральский воздух. Идя знакомыми тропами, под подозрительные взгляды подзабывших мое лицо старцев, я встретился с давним приятелем Мануилом Витрасовым, выходцем из еврейской общины, с которым в прежние времена мы ходили в одну гимназию, благодаря его не бедствующим родителям.

Немудрено, что спустя добрых три года разлуки, мы жадно стали узнавать друг у друга о складывающихся жизнях, заглянув в ближайшую питейную. Я было почувствовал, как хмель берет свое, погружая меня в блеклые водные глади дурманящего напитка, но рассказы Мануила о его удачном приторговывании кошачьими шкурами отрезвили меня. Хладный мороз, пробежавший от рассказа о его собственном методе, он же дал мне понять всю ироничность его фамилии, под стать такой профессии. Вспомнили и о соседских детях, а там слово за слово помянули и Зофью Вуйчик, не без прикрас светоч всей округи, с юных лет отличавшейся своею миловидностью и пленившей в свое время сердца многих мальчишек. Признаться честно в годы отрочества она пленила и мое, но после моего робкого признания расстались на доброй ноте.

В разговоре с Мануилом выяснилось, что ее давно не было видно вне отцовского дома и что она меж тем помолвлена с некто Михаилом Печерским, златых дел мастером, пользующимся уважением у толстосумов всех мастей, ибо способен за скромные деньги сделать брильюшку на любой вкус и цвет.

Слабая, подобно подступающей тошноте, от запаха питейной, радость растеклась по телу. Стоило призадуматься и все казалось весьма благозвучным и пристойным, красавица каких еще поискать надо, выходит за мастера ювелира, знающего толк в драгоценностях. Через пару минут таких разговоров мы решительно вознамерились поздравить счастливую пару и прямо из питейной отправились в поместье Вуйчиковых. Набрав по пути цветов из сада старухи Инги. Собрав все достоинство что было в нас, не чураясь собственного, каюсь не лучшего вида, но с заметной деловитостью в наших движениях, встали мы на пороге изъеденного временем дома. По первой наш стук в дверь оставался без ответа, но неожиданно для нас самих дверь распахнулась и нас встретили по прежнему пленительные глаза цвета изумруда, украшавшие столь знаковый ювелирный шедевр в лице жемчужно-белого лица и алыми, словно созревающая черешня, губами. Это и была Зофья, по первой изобразившей на лице волнение, но вскоре расплывшись в довольной улыбке, особенно после заострения внимания на моем лице, ибо смерив Мануила взглядом особых перемен я в ней не приметил. Не успев описать всю ситуацию Зофье, ее окликнул хрипловатый голос, в котором я слышал смутно-знакомые ноты, отдававшиеся в памяти. Мы прошли в дом вслед за подругой, представ перед двумя мужчинами. Худой и зябкий, но сидящий горделиво, мужчина с сединой и измученным лицом встретил нас негодующим и даже враждебным взором. Я не сразу узнал в нем отца Зофьи, старого поляка, перебравшегося сюда не от лучшей жизни, но удачливо женившегося на дочери купца. Слева от хозяина дома сидел блондин с бородкой и острым взглядом, оценивающим нас. Я не безосновательно окрестил его Печерским и не зря, ибо как выяснилось вскоре это он и был, обсуждая в доме невесты детали женитьбы.

Мы с Мануилом рассыпались в поздравлениях для невесты и жениха, подарив Зофье цветы, а Михаилу часы, что я выиграл перед приездом в карты у одного офицера. Зофья расплылась в благодарностях, а Михаил ответил сдержанным почтением, один лишь Бартош Вуйчик, так звали отца Зофьи к слову, не думал нас любить и жаловать. Стопки бумаг на столе и прямо до смешного раздутая сумка у Печерского закладывали неясные мне в тот момент мысли. Мы с Мануилом было надумали уходить, но Зофья нас остановила, предлагая остаться на обед, Вуйчик старший же насупился еще пуще, а Михаил хладным голосом предложил нам прийти в другой раз, следом отрубая на корню любые возражения Зофьи. Он будто на наших глазах обтачивал ее подобно камню, придавая нужную форму. Одергиваемый Мануилом я согласился покинуть дом, уловив преисполненный отчаянием взгляд Зофьи, цепляющий словно крючок попавшуюся на нее рыбу.

Пребывая в скверном расположении духа, мы с Мануилом решили пройтись по знакомым местам. Видя молодые лица мальчишек, снующих туда-сюда, мне стало легче от приятных воспоминаний берущих за душу. Неожиданно нас с Мануилом окликнул до ужаса неприятный голос, способный заставить человека съежиться как в самый дикий мороз. Хозяйкой этого нечеловеческого голоса оказалась та самая старуха Инга, пребывающая в глубочайшей старости. У меня в голове промелькнула мысль, что она заметила нашу выходку, но стоило подойти к ней ближе, старуха заговорила о чем угодно, но не о пропаже цветов. Она рассеянно упоминала имена людей, которых мы и при жизни то не знали, а ныне покойными и подавно не узнаем, о скверном ветре из леса и нашептываниях от дивов, неведомых мне и по сей день остатков народных поверий. Признаться честно, голос старухи Инги с детства пугал меня своим неестественным свойством делать невообразимо резкие пируэты в тональностях, но нынче она едва не утратила человеческую речь. Голос был словно песнопения ржавого органа через который некто пытается охрипшим голосом брать высокие ноты. Ее белесые глаза и западающая нижняя челюсть еще пуще отбивали всякое желание продолжать беседу. Мануил смекнул что так дело не пойдет и памятуя, что у старушки есть коза, напросился ее выгулять, а старуха только согласилась, будто речь была о собачонке какой. Оставшись один на один с воплощение сказочной Ёмы, Бабой Ягой в остальных краях, я вознамерился уйти следом за приятелем, но на удивление цепкая хватка старухи в купе с неумолкающей полу речью не давали мне уйти.

Силясь сохранить обладание я буркнул что навестил Зофью недавно, на что она преспокойно задалась вопросом, а понравятся ли Зофье горечавки из ее сада. Именно их я и подарил к слову. Непроизвольно меня бросило в пот, но старуха Инга лишь плела все о своем, рассказав меж тем, что по поверьям горечавки это перья птицы счастья, идя по которым можно найти само счастье. Заговорив о столь необъятном чувстве, Инга стала рассказывать, как ее покойный ныне муж все искал пугачевское золото в этих лесах, а особенно в Аверкиной яме, где по людской молве спрятано не то золото Пугачева, не то фальшивомонетчиков каких, не то самого Аверкия, отшельника или каторжника, не поймешь не разберешь. И с этого момента она стала пуще прежнего голосить. В итоге муж пропал, а на пороге дома Инги появился кованый гвоздь с позолотой. ни с того ни с сего. Говорила и то, что на Урале ям, да пещер не счесть, не пересечь, то там, то здесь найти можно много чего и кого. Издавна человек повадился лезть в глубины матушки земли, да не в домек ему, что земля, как и море, таит в себе слишком много для человека и человека этого самого не любит в своих владениях. Особенно страшны ямы. Кто просто свалиться может, а кто войдет в подземное царство, да там и останется, в окружении богатств несметных и тех, кто их сторожит. Земля как и вода в колодце, может быть чистой и нести благодать, а может в ней моровое поветрие обитать, нечистой силы оплот, что губить будет тех кто в нее лезет. По своей природе человек все стремится к земле, выйдя однажды из нее, к ней же он придет однажды и не стоит видеть в этом дурной знак, ведь как рыба жаждет отдаться на милость бескрайнему океану, так и человек внутри хочет единства с матерью, что взрастила живых и приютила мертвых.

К моему собственному удивлению старуха Инга замолкла, заснув на ровном месте. Находясь в непродолжительном ступоре, я пошел куда глаза глядят, силясь не думать лишний раз об услышанных бреднях, как мне тогда показалось. По пути прямо таки столкнулся с Мануилом, казалось бы уже забывшем о моем существовании. Находясь в худшем положении, чем при выходе из дома Вуйчиковых, мы вернулись в питейную, в которой просидели до глубокого вечера, а после разошлись, Мануил к себе домой, к жене и детям, что было для меня еще одним открытием, а я остановился на постоялом дворе.

Спалось честно сказать скверно, настолько, что при открытом окне все казалось, что задохнусь сейчас. Мириады светочей проносились перед глазами, в мраке тесной комнаты и закрытых очей. Та легкость, с какой мое тело вздымалось в неосязаемые пространства эфирных наваждений не шла ни в какое сравнение даже с самым диким танцем на балах, на которых мне довелось присутствовать, я будто вздымал прямиком в пустоту. Но сколь притягательным был этот сон, столь же он был и скоротечным. Очнулся я от простого вдоха, обнаружив себя в лесу, в холодном поту и босиком. Вокруг была темень, но слышалось отовсюду звучание чащи. То неясыть ухухнет вдали, то сверчки поднимут стрекот, то ветер колыхнет деревья своей мощной хваткой. Проникнувшись этими звуками, я даже позабыл о своем затруднительном положении, став было спускаться с еле различимого склона. Неподалеку различимо журчал ручей, поэтому я мог ориентироваться на него, однако все слышанное мною ранее перечеркнул один громогласный стон. Все в мгновенье стихло и даже ручей словно встал. Я услышал нечто, напоминающее мне звук падающего дерева, но такой протяжный и четкий, будто кто-то голыми руками сминает целое бревно словно ветку. Хуже всего то, что звук доносился прямо из-за спины. Обернувшись единственное что разобрал я на пустом полотнище мрака - блеск чего-то размером с копейку, но столь далеко и высоко от меня, что даже диве дался. Но как только что-то колыхнулось под этим единственным маяком в этом темном мануаре, подкорка моего воображения большими мазками выделила силуэт превосходящий меня не на одну голову, взирающий аки змий на забившуюся в угол мышь. Я будто получил удар плетью, сорвавшись с места и перепрыгнув неведомый ручей, побежал по наитию. Лицо и руки получали взаправдашние удары от плетей прячущихся в темном мраке кустов и веток, а ноги неслись по камням и зыбким почвам, но невидимый глазу жокей подгонял меня как самого резвого жеребца, принуждая нестись сквозь хищно молчаливую чащу. Признаться честно я уже не вспомню как оказался на окраине селения, а доковыляв мертвенно уставшими ногами до постоялого двора, уснул в беспамятстве.

Утро оказалось спорным, туманным, чужим. Чувствуя удивительную легкость в голове, мои конечности в то же время наполнялись попеременно тяжестью и болью. Как довелось узнать у хозяйки постоялого двора, я посреди ночи выбежал на задний двор, став выплясывать неведомые, даже видавшей многое женщине, танцы, а после ломанулся в лес, надрывая глотку в звучании, как выразилась хозяйка “будто менкв пытается заставить лес расступиться перед ним”, еще одна нить, связывающее это место с богом забытыми временами народных поверий. Снедаемый интересом к пропавшим, а никак иначе я не могу это назвать, воспоминаниям, я уточнил в какую сторону по разумению хозяйки и немногих кто кроме нее видел меня, могла унести меня неведомая сила, направившись туда натощак. Идя протоптанной дорожкой, стал я замечать едва подотчетную глазу перемену. Медленно, но верно я взбирался все выше и выше, но скрываемый кронами пихт, отчего казалось, что иду по нескончаемому коридору древесного дворца. Лес же никак не реагировал на меня, сохраняя едва улавливаемую мелодию утренних щебетаний и покачивающихся как буйки верхушек пихт. Роща будто спала, но спала чутко, что выражалось в непередаваемом ощущении возвышения куда-то ввысь с грузилами на обеих ногах, словно некто вот-вот потянет тебя вниз. Эту атмосферу настороженного подъема сменил один звук - журчание ручья. Это в один момент и обрадовало меня и пробрало до дрожи. Если до этого я мог списать свои смутные воспоминания на сон вследствии буйного акта лунатизма, то теперь я полностью уверовал, что был тут. Подойдя к бегущей воде, на черных гальках мой глаз усмотрел несколько углублений, как если бы по ним пронеслась тройка лошадей. Ступая опасливо по воде, ноги сами собой перестали болеть, что я посчитал хорошим знаком, они свыклись. Пройдя столь незначительную преграду и взойдя еще выше по уже едва видимой тропе я остановился немедля, увидев гору щепок. Проследив за шлейфом из останков древа я увидел полость. Нет, даже не так, я увидел как привычный уже склон леса разрывает дыра, напоминающая собой глубокую рану. Возле нее ничего не было, яма, как яма, но встав на ее краю, нечто словно схватило меня за плечи, согнув пополам и заставляя вглядываться в ту обманчиво различимую темень полости. Ветер стих, а из глубин червоточины исходил запах сырости.

Опомнившись как после дурмана, я сделал размашистые шаги назад, упав навзничь. Стоило мне мотнуть головой в сторонку и я увидел серебряный крестик, лежащий среди травы. Взяв его в руку, сразу ощутил как в голове сама собой промелькнула мысль: “До чего маленький, словно на ребенка крест” - но помимо нее промелькнула и другая: “Размер что пять копеек”. Голову заполонили покалывания как от десяток иголок и мне до жути захотелось свериться. Поднявшись на колени, стал я рыскать по карманам в поисках мелочи, но торопливая рука, в свое время мешавшая мне овладеть скрипкой, упустила из собственной хватки крестик, отчего он как заговоренный вылетел аккурат к краю ямы. Силясь не потерять свою находку, в отчаянном порыве загреб я рукой все что было на краю и крестик и траву с землей, обратив меж тем внимание, что к краю ямы идут четкие полосы, как если бы кошка скреблась по дереву или же человек, хватался бы за землю из последних сил. Все это, в купе с как нарочно нагрянувшими воспоминаниями о силуэте в ночи ввели меня в невероятной силы транс, что отдавался холодком в пальцах. Выдернул меня из него до ужаса неприятный оклик воронья. Вздрогнув и задрав голову повыше, увидел я стаю ворон, смотрящих не то на меня, не то вглубь матери черноты, что как и эти падальщики, готова была поглотить что угодно. Впрочем стоило мне отвести от них презренный взгляд, как я обнаружил, что разжал кулак, а на месте того месива что в нем хранилось, теперь виднелась голая земля. Осознать свою глупость мне не дал отклик позади, теперь уже человеческий. Мой встревоженный взор уловил Мануила, смотрящего на меня как на проходимца.

Проведя от силы пару часов в лесу, я к собственному удивлению осознал, что рад встретить хоть кого-то из людей, словно проведя последний год в изгнании. Сам Мануил казалось считал меня пропавшим без вести, делясь рассказами завсегдатаев в питейной, в которой уже прошла молва, что меня утянула в лес нечистая сила. Не желая слушать о своих похождениях, да и попросту боясь узнать о вчерашнем беспамятстве, я поинтересовался, что это за яма в лесу, на что получил ответ нашедший отклик в затылке - Аверкина яма, та самая о которой поведала мне старуха Инга. Не сохранив сил более оставаться во власти природы, мы пошли прочь от злополучного места. Наш обратный путь был легок, но отдавал неприятным послевкусием, как после испития скисшего кефира.

Вернувшись обратно в селение, заметили мы, как неспокойны были люди вокруг, а вдали слышались крики “Миша!”. Молва ходила самая разная, но что было общим, так это то, что пропал мальчик. Проходя мимо одной из изб я и вовсе услышал плачь навзрыд. Поспрашивав о приметах пропавшего я не признал в нем никого из детишек, что видел на днях. Удалившись к полям, обмолвился Мануил, что отправляясь на мои поиски, видел своими глазами как тетка ходила меж изб, приговаривая: “Был мальчонкой, а стал лишь гвозденком!”. Вдруг ни с того ни с сего Мануилу стало дурно и он решил проведать родных, а мне предложил заодно наведаться повторно к Зофье, рассказать о несчастье. Я признаться честно, не воспылал от подобной идеи, но так как делать мне более нечего было, согласился. По приходу к все тому же дому Вуйчиковых, казавшемуся еще более старым, чем вчера, я замер. На пороге меня встретила старая служанка Вуйчиковых - Марта, сообщившая, что хозяина дома нет, он уехал вместе с будущим зятем по важным делам. Зофье же настрого запрещено покидать дом, а впускать в него кого-то кроме отсутствующих персон запрещено. Я смутился данным фактом, но за беглым разговором Марта признала во мне не чужого человека, впрочем отказавшись все равно пускать в дом, ибо Бартош Вуйчик по ее словам, последние месяцы злее некуда. К тому моменту, как я собрался уходить ни с чем, послышался голос из окна. Это была Зофья, смотревшая на меня неравнодушным взглядом. Она предложила обойти дом с боку у окна на первом этаже и поговорить там. Так и она не нарушит запрет и я.

Последовав совету, я обошел старый дом, представ у окна. Оказавшись наедине с Зофьей, я меж тем рассказал ей о пропаже мальчика, не забыв поздравить еще раз с помолвкой, хоть такой контраст и выглядел неуместным. Дальнейшие наши разговоры были обо всем, от отроческих времен, когда мать Зофьи еще была жива, до пресловутого представления о том чего мечтали достичь. И в этот момент я заметил как ее взор стал тяжелеть с каждым упоминанием сегодняшнего дня. Во мне закралось сомненье, развеять которое я решил простым вопросом - “А счастлива ли Зофья?”. В ответ я услышал неуверенные обрывки связной речи. Про помолвку она ответила лишь “Таков мой выбор”, на что у меня моментально пронеслось в голове - “Брак по расчету”. Тогда я и осознал что так беспокоило меня и чего я не заметил вчера будучи навеселе. Дом Вуйчиковых дряхл и стар потому что о нем уже не заботятся, прислуги как таковой нет ибо ее распустили, а сам Бартош Вуйчик едва сводит концы с концами, оттого выглядит вечно болеющим. Зофью оттого и не видели за пределами дома долгое время - она как служанка ухаживала за отцом и хлопотала по дому. Чтобы не умереть в нищете или видимо не позволить этого дочери, он выискал лучшего ювелира в округе, зная что у того деньги есть всегда. Но он не выдавал ее замуж, а продавал, как мясник продает тушу на развес.

Зофья уловила мой сочувствующий взгляд, но поняла его видимо по своему. Она извинилась, что тогда отвергла меня, сердечно поблагодарив за цветы. Тут я вспомнил, что она очень увлекалась ими в отрочестве и явно знает многое о поверьях и смыслах в названиях цветов. Вспомнив до кучи и о подарке мне стало еще дурнее. Кем надо быть, чтобы дарить “цветы счастья” той, кого едва ли назовешь счастливой? Видя печальное, но до боли благодарное лицо Зофьи, я хотел было предложить ей поехать со мной, но не решился. Все же та пора уже прошла. Вместо этого я все же поведал ей о своей ночной выходке и о том, что я там услышал и увидел, с некоторыми ограничениями. На этом взгляд Зофьи несколько прояснился, а она сама словно впала в транс. Было это достаточно долгим процессом, чтобы я начал беспокоиться, но выйдя из дрем, она заверила, что все в порядке, поблагодарив еще раз так, словно я сделал для нее нечто особенное. Вскоре нам пришлось расстаться, ибо Марта поторопила нас, сказав что видит вдали господ. Уходя, Зофья бросила на меня взгляд, словно мы видимся в последний раз.

Проведя остаток дня за блужданием по округе и в питейной с Мануилом, я вернулся на постоялый двор. Находясь в несколько более трезвом уме, я лег спать, а вернее имитировать сон, ибо голову забивали совсем несносные мысли. Со временем стал я ощущать, как темень завладевает комнатой или же мои веки потихоньку наполнялись свинцом. Не знаю когда и как я заснул, а я очень хочу верить что уснул, но словно по щелчку все потемнело и перед взором появились звезды, пляшущие как огоньки на карнавале. Не могу сказать как и при каких обстоятельствах, но я явственно ощутил, как нахожусь на том злополучном месте в лесу, у той прорехе в земляном полотне. Вечерний ветерок обдавал как дымка от костра, а единственное что светилось - было звездное полотно над головой. Но что больше всего побуждало меня мечтать о нереальности мною виденного - это тени чуть поодаль меня. Не счесть сколько силуэтов я видел на фоне этой черноты и как мой разум, без осознания что это лишь сон, остался бы в порядке. Этот хоровод невиданных теней закружился передо мной, а в голове зазвучали горловые песнопенья, напомнившие мне о старухе Инге и ее странном говоре Я явственно чувствовал, как тени выше меня на добрых три головы, скакали так, что меня обдавало ветром. Шум от шелеста веток превращался в неведомый бубен, отбивающий неизвестный никому ныне такт. Неожиданно все замерло и замолчало. Глаза неведомых сущностей посмотрели прямо на меня. Хотя глазами назвать это было сложно, ибо все что мог разглядеть я в той темноте - так это еще более глубокие червоточины, отдаленно напоминавшие глазницы. Вслед за этим послышались неуверенные шаги прямо за спиной. Стоило обернуться, как я тут же напоролся лицом на камешки, обнаружив себя на траве. Оглядевшись, приметил я недалеко постоялый двор в котором и засыпал как я надеюсь до сих пор. Утреннее солнце лишь мелькало на горизонте

Возвращаясь в комнату, встретился я со старухой Ингой на крыльце, печальной и отрешенной. Заметив меня, она проговорила, что горечавка, пускай и была когда-то птицей счастья, но оставшись в сырой земле, утратило былое предназначение, искушая сорвавшего ее, принося горе, отчего ее и прозвали так - чающее горе. Ее предупреждение мне казалось куда страннее прошлых речей, а упрекающий взгляд так и говорил, что по ее разумению я в чем-то провинился. Не желая впрочем слушать еще раз ее бредни, я отправился к себе в комнату. Выйдя из нее, увидел я запыхавшегося Мануила, что из последних сил, принес весть, о пропаже Зофьи.

Теперь уже вся деревня без исключения, выискивала и Зофью и пропавшего мальчика. Весь день в округе ходил и стар и млад, выкрикивая повсюду “Миша! Зофьюшка!”, и я вместе с ними. Результатом этого впрочем стало лишь общее разочарование и надорванные горла. Однако же нашел я пару цветков горечавки вблизи той тропы, что вела меня когда-то в здешний лес. Вечером все собрались в доме Вуйчиковых, где хозяин дома уговаривал кого мог продолжить поиски ночью, предлагая награду. Меня, как и многих других уже покинула мысль найти потерявшихся, поскольку зная размах местных лесов - это было гиблой затеей. Перед тем, как уйти восвояси, заметил я как Бартош Вуйчик рвет на голове волосы, проклиная кого-то на родном языке, раскидывая по комнате самоцветы каких я прежде не видел. Уходя я запнулся об один гвоздь, что был будто специально вбит на край ступеньки. Этот кованый гвоздь впрочем выглядел новее всего дома, а его головка даже поблескивала как золото.

После этого случая решил я ехать обратно сразу же утром, перед этим заглянув в ту самую рощу с Аверкиной ямой. Пройдя несколько знакомый маршрут, набрел я на эту дыру, увидев в сущности тоже самое.

Не зная чего еще мой воспаленный ум хотел там найти, я отправился обратно, заметив на краю ямы синие лепестки, точь в точь как у горечавки, хотя таковой нигде рядом растущей не видел.