Ягодная ведьма

Глава 1

Холодный ветер небрежно швыряет в лицо сырое гало из опавшей листвы. Дождик просачивается сквозь плотный воздух, оставляя неглубокие бороздки в июльских лужах. И я одна стою, замерев, в ожидании. Чего? Лениво перебирая мысли, я смахиваю с головы ещё-пока-зелёный клён.

Действительно, чего.

Животные давно покинули сей край, их выдают небрежные точки на коре, спутанные клубы шерсти да кучки несвежих экскрементов. Медведи, моя последняя надежда на зачёт. Умрёт последней, вместе со мной.

Я делаю что-то не так, но уже нет времени и сил на анализ и синтез внутренних противоречий. Идти или оставаться здесь? А если идти, то куда? Один бедолага тридцать дней сидел на дереве у барсучьей норы. Без сна и отдыха, враскорячку, царапая ветвями грудь и небритое лицо. Растворился, стал частью носатого трайба барсуков. И только тогда Природа вконец сжалилась над своим творением, позволив тому себя изучить.

Тридцать дней, это целый месяц. Непозволительная роскошь для дурочки вроде меня. Чем я занималась весь месяц? Чем занималась весь день?

..пила пиво с подругой.. каталась на сельском мопеде на какой-то там вечеринке.. ставила на кон еду и невинность, играя в покер на раздевание..

Прокрастинировала, в общем, из последних сил пытаясь оттянуть свой внутренний Рагнарёк.

Льёт, не останавливаясь, льёт, без передышки, льёт, тарабаня каплями по лбу. Намочила кроссовки, штаны и свой бесполезный полевой блокнотик.

..латынь..su s s cofa..

Кабан, должно быть, уже и не разберёшь каракули. Чернила сливаются с текучей стихией, звери и птицы в моём воображении лазурнымикаплями стекают на землю. Над головой стервятниками кружат москиты.

Всё, хватит с меня. Стоять здесь можно сколь душе угодно. Не любят меня животные, только кошки из столовой так и ластятся к ногам, завидев в моих руках кусочек свежей колбаски.

Тёмная точка на горизонте, что некоторые преподы зовут «медвежий кряж». Или «медвежий угол»? Что-то медвежье, может повезёт и я увижу на своём пути толстую бурую тушку на бледно-салатовом натюрморте жизни. Или ещё кого, раненое животное, пробегающую мимо лису. Хоть что-нибудь, уже не важно что я там найду, всё лучше чем медленно сгнивать под дождём.

Я направилась навстречу точке, но сама точка не была пока готовой ко встрече со мной. И через пять минут она всё так же маячила на горизонте. И через десять. И через каждое невыносимое мгновение.

Тьма медленно обволакивала мир, деревья отбрасывали тёмные тени. К чёрту, не могу я так. Вернусь назад, пока ещё помню дорогу назад. Просто спишу с книжки, как делала в прошлый раз. И в позапрошлый, как делала всегда. Найду Тосю и выбью из неё всю дурь, подруга называется. Ну и что, что у тебя похмелье? Бросила на произвол судьбы, в этом проклятом лесу, а могли бы вдвоём со всем управиться.

Я резко повернула назад и остановилась у поваленного дуба. Так, теперь направо или…

Совсем ничего не помню. Сердце рыбкой запрыгало в груди, царапая лёгкие.

Потерялась.

Заблудилась.

Не справилась.

Скоро ночь, затем час икс, презентация. Все будут показывать свои работы, а у меня - один белый лист в паверпоинте, белый шум в голове да введение на пару абзацев. Если ещё успею выбраться отсюда и по дороге никто не съест.

Отдышись и сосредоточься, должен же быть хоть какой-то выход из этой проклятой чащи. Даже если буду идти в одну сторону, то обязательно к чему-нибудь приду. К полю или дороге… Лишайники должны, вроде как… Указывать на север? А там как раз Заповедник и люди, просто надо идти на север.

Мне просто надо идти на север.

С каждым моим шагом лес просыпался от долгого сна. Запели птицы, заскрипели кусты и трава под ногами. Тревожная я оборачиваясь, вздрагивала, оборачиваясь обратно, в другую сторону, поправляя севшую на груди энцефалитку, поправляя непослушные волосы, разглядывая пальцы рук в поисках крохотных паутинок, кивсяков или клещей. Дикая природа, первородный мир, которому не было до меня никакого дела.

И вот, когда я уже было утратила всякую надежду, произошло чудо. Среди елей, сосен и пихт показался небольшого размера деревянный короб. Чья-то хижина? Больше похоже на панельный блок, идеально обточенный со всех сторон кирпич. На всякий случай ущипнусь. Четыре этажа (если считать крышу) и все заброшены. Ну или мне кажется, что заброшены, свет нигде не горит.

Ещё бы ему здесь гореть. Никого нет дома.

Весь путь к загадочному зданию был устлан зелёной травой. Её листочки впитывали в себя дождевую влагу. Кроссы аж хрустят, я иду и поскальзываюсь на ровном месте. На такой прилечь не грех, да и пахнет она приятно, росой и лесным дурманом.

– Эй, чё ты здесь делаешь?

Громкий женский голос выбил меня из равновесия. Чуть в овраг не скатилась. Девочка, девушка, почти ровесница. На голове - красная шаль, на теле - белая сорочка в красный горошек. Выглядит точь-в-точь как баба Яга из детских сказок, лесная ведьма! Так отвлеклась, глазея на это деревянное нечто, что не заметила целую ведьму у себя под носом.

– Помогите мне! Я заблудилась!!

Крикнула я изо всех сил и мой голос тут же подхватило и унесло эхо.

«Лась, лась, лась»

– Не так громко, не глухая.

Действительно, всего в полуметре от меня. С каждым шагом всё чётче и ярче, как застывшая в висках кровь. Этот её красный платок, безразлично бледное лицо, голубиные брови, голубые глаза и светлые волосы. Уже почти ночь, а она жмурится стоит. На одном месте, старательно закрывая закат рукой.

– А вы не знаете.. Как отсюда попасть.. В Заповедник?

Незнакомка кисло на меня уставилась.

– Не местная, да? Ц! Стой тогда рядом.

Она потянула меня к себе. Брррр.. Холодно! Её рука, такая холодная!

– Да, я не местная, я студентка и мне нужно срочно..!

– Всем нужно срочно, закрой рот и жди. Поезд скоро прибудет, уже вот-вот осталось.

Да она вся холодная, как прилипший к подоконнику иней зимой, как сама смерть.

– К-какой ещё поезд?

– Вон станция, напротив. Глаза-то протри свои.

Этот высоченный деревянный барак, это и есть станция? Хотя, если подумать, с другой стороны.. Похоже это было на станцию, в воображении шизофреника. Там даже накарябано на двери что-то большими буквами, но отсюда хрен разберёшь.

– Овсянки это, село такое. Но теперь здесь только станция. Мы её так и зовём, «Овсянки». Ц! Гнус, паскуда!

Словно мысли мои прочитала, ну точно ведьма. Отмахиваясь одной рукой от мошкары, она крепко держала меня за рукав энцефалитки.

– Что ты здесь делаешь? И отпусти меня, наконец!

– Морошку на этом болоте собираю. Её, и чернику. Люблю этот особый вкус, положишь в чай и… Оно как мёд или карамель, сложно объяснить. Буквально тает во рту.

Я огляделась по сторонам.

– Это что, правда болото?

– Ага. И забрела ты в самый его эпицентр! Поздравляю.

Губы девушки скривились в кривую ухмылку. Надоела она мне.

– Болота выглядят совсем не так! И вообще, будешь меня удерживать…

Недовольно разводит руками, точнее одной своей свободной рукой.

– А как они выглядят по твоему? Сфагнум ни разу в жизни не видала? Ц! Да ради бога, отпускаю! Хочешь, чтоб тебя поезд сбил — да пожалуйста!

Разжала наконец, ну и хватка.

Глупость какая, откуда должен приехать поезд если здесь рельс никаких нет? Чему ехать, куда и зачем? Но в тоже время решимость этой девчушки была моей последней надеждой на спасение.

Уходить - безрассудство, стоять рядом с ней в поиске ответов - тоже. Стемнело окончательно.

– Рельсы тут, подо мхом, видишь? Хотя ты и не увидишь нихрена. Держись рядом и я, так и быть, спою тебе колыбельную.

Не дождавшись моего ответа, незнакомка запела слегка осипшим голосом.

Его Превосходительство

Зовёт её своей

И даже покровительство

Оказывает ей!

Кха! Кха!

Кха!

Ц!

Сложно назвать этот маленький перфоманс пением, стекло из пенопласта и то звуки получше извлекает.

– Знаешь, что за растения? На которых стоим?

Задаёт она вопрос в пустоту.

– Обычная трава? Мох?

– Сфагнум это, дубина. Живая губка. Впитывает воду, пожирает мёртвую древесину, на которой растёт. Здесь, в Овсянках раньше.. Было много разного дерева, валили лес, выкорчевывали пни. А потом, ну.. Не задалось у них там что-то, китайцы обошли, сама не помню уже.

Раздался громкий, протяжный вой откуда-то издалека.

– Слышишь? Это едет наш с тобой поезд.

Светлый диск в темноте, искусственная Луна от прожектора, что медленно растёт, идёт на сближение с болотом, со мной, с нами. Испуганные крики птиц под аккомпанементы гудков и монотонного стука колёс. Она зачем-то вновь берёт меня за руку.

– Сегодня я проведу вам экскурсию по поезду, мыледи. Предложение ограничено!

– Не надо, сама как нибудь.

– Деньги-то у тебя есть?

Amor fati. Осознание беспомощности перед беспощадной судьбой.

– Я не взяла с собой ничего.

Не оборачиваясь, не смотря ей в лицо, в глаза. Я чувствую, как она радостно скалится, дёргая и дёргая меня за рукав.

– Тогда, тогда!.. Поедем вместе, один билет на двоих! Давненько я не брала с собой попутчиков.

Вот привязалась.

– Ладно, давай. Едем. И перестань ты уже..

– Руку убираю, ага.

Стук всё ближе, а глаза заливает невыносимо яркий, выщелачивающий радужки свет. Чух-чух, туц-туц. Так могло бы биться моё сердце, в панике и отчаянии. Но я сделала другой выбор, доверившись незнакомке. Не думаю, что правильный, но

– Немного вбок отойди. А то обольёт, бушь в облаках витать..

Локомотив был объят тонкими струйками пара. Он шёл, нет, плыл по болотной жиже из сфагнума словно жирная гусеница белянки на капустном листе, медленно пожирая пространство вокруг себя. Рывок, ещё один, зелёная трава уходит из под ног, освобождая место для двух бесформенных вагончиков. Они были сизые, тёмные, сырые. Громкий гудок и новый мир раскрылся перед нами нараспашку.

– Ну же, идём.

– Пойдём.

Мы ступили внутрь одного из вагончиков, в самое сердце накрахмаленной тьмы. Здесь пахнет пластмассой, маслом и наволочками.

– Если контролёр заявится - прогоню. Вместе едем.

Незнакомка вела меня вперёд, по длинному коридору. Меж пассажирских кресел то и дело мелькали неясные очертания спящих голов, прислонившихся друг к другу. Сутулые служивые спины, голубые чепчики домохозяек, дети, клетчатые шапки. Собаки, море собак.

Мы остановились у двух свободных сидений.

– Падай где хочешь, а я пока лампу поищу. Всегда её где-то тут прячу, на верхней полке.

Кресло было неудобным, а ещё - ужасно скрипучим.

– Ц! А вот, нашла.

Что-то зазвенело и чиркнуло над головой. Да будет свет, теперь вновь вижу лицо своей благодетельницы-ведьмы. Бледное, покрытое веснушками, заспанное лицо маленькой аманиты.

– Как зовут-то тебя?

Обронила она как-бы невзначай, поставив керосиновую лампу на трясущийся в конвульсии столик.

– Галя. Тебя?

– Галя, Galinna.Хе-хе. Прекрасное имя, а меня Софией назвали. Будем знакомы!

Соня достаёт из ящика стола пачку «Примы» и протягивает мне. Так и давится со смеху, что такого смешного я сказала?

– Спасибо, не курю.

– Ц! Ну, как хочешь.

Удивлена, что внутри этого столика вообще существуют ящики. Всё здесь кажется таким хрупким, пропитанным стариной и пылью.

– Как тебя вообще угораздило то? Ради чего плутала меж двух сосен?

Прикуривает от своей лампы, стоя чуть ли не на четвереньках. Сейчас весь дым в мою сторону полетит.

– Хотела медведей найти. Для итоговой презентации, тему такую взяла.

Соня чуть сигаретой не подавилась, услыхав о моих глупых намерениях.

– Медведей? Ну вы мадама и удумали, хламовством заниматься на ночь глядя. В такую непогоду.

– Так я не знала и выбора у меня не было.

– Выбор есть всегда, дурочка.

Моя визави глубоко вздохнула, глубоко затянувшись «Примой». Ленивый дым тоненькими струйками вытекал из её полураскрытого рта наружу, в холодный и безразличный космос.

– Я когда-то училась здесь. Изучала местное зверьё, прям как ты. Без эксцессов только, отличницей была.

– Никогда не видела тебя в Заповеднике, а выглядишь ты молодо.

Только отмахнулась, стряхивая с крапчатой юбки сигаретный пепел.

– Тогда я и Матвей.. Мой бывший кавалер кстати. Мы натолкнулись на двух медведей, абсолютно случайным образом. Присели на валежник, а тут - бац! Такой нежданчик. Громадные, страшные, дикие. Глаза, ну, налитые жестью, как полагается. Впервые тогда я осознала свою хрупкость, не только как женщины, девочки.. Да, точно, я была словно маленькая и беспомощная девочка.

– И что же произошло потом? Удалось сбежать?

Соня наклонилась над лампой и горько мне улыбнулась.

– Ну а ты как думаешь? Матвей мой был тупым, тупым как пень, но любознательным. Такой в любую жопу мира полезет. Вот и полез, сука. Медведя дикого хотел приручить, по голове погладить. Всё равно что самого Бога за бороду схватить… Ц! До сих пор вспоминаю его перекошенное лицо, а точнее то, что от него потом осталось.

Громкий гудок сотряс прокуренный воздух. Поезд вновь замер на какой-то неизвестной мне станции, где-то посреди изумрудного леса.

– Жуть! Бедный Матвей..

– Ц! Нече его жалеть! Мудак сам напросился. Расцарапали ему медведи лицо в кашу, а меня не тронули. Умные животные просто так к людям не лезут. Зато он, как очнулся и в себя пришёл - полез.

Соня показывает скрытую под платком бледную, лебединую шею с множеством глубоких и красных порезов. Бардовые полосы от ногтей складываются в жуткий рисунок, напоминающий не то жука, не то перевёрнутый череп с вытаращенными в разные стороны белками глаз.

– Стал бить, кричать. Схватил за горло и давай душить, пока я гладила его волосы и ту зияющую кровавую бездну вместо привычного мне глупенького лица. Я, оказывается, и шлюха, и ведьма, и блядь, и на помощь не пришла, и на помощь не звала. А что я могла сделать, зарёванная и полуголая, лёжа на земле? Как чаёныш, выброшенный из гнезда, жалобно пищала, протяжно и громко. На помощь не пришёл никто.

Она вытащила на свет горсть необычных ягод. Оранжевые, некоторые совсем маленькие и красные. Наверное, эти не поспели еще. Похоже чем-то на малину, если бы не длинные, сухие листочки по окантовке.

– Морошка. Будешь?

Я откусила кусочек. Сладенькие, они и правда как мёд или даже карамелька. Не удивлюсь если их взаправду в карамель подмешивают. Ягодная ведьма рядом со мной улыбается, но уже не так как раньше.

А как… Было раньше? И почему сразу ведьма то.

– Нелегко тебе пришлось.

– Ц! То дело давно минувших лет и вообще.

Я взяла Соню за руку, а она пару раз ещё цокнула и раскраснелась как болотная ягодка. Ночь из окна медленно уступала место новому рассвету, могучий хоровод из игольчатых сосенок розовел от робких касаний лета.

– Скоро будет твоя остановка. Но я тоже выйду, всю задницу отсидела себе. До конечной он, думаю, не доедет.

Зевнув, Соня затушила лампу и убрала её обратно во тьму.

– Ты ведь живёшь здесь рядом?

– Что-то вроде.. Чу! Контролёр идёт, спрячься! Ну, просто лицо опусти, будто ты спишь. Скажу, когда можно будет выходить из образа.

Я ничего, кроме грохота колёс, не слышала. Только вдалеке тонкий луч света врезается в полумрак. Должно быть, фонарик.

Что случится, если у меня вдруг не найдут билет? Платить заставят? Выкинут или высадят на ближайшей? Нужен ли этому несчастному поезду полуночный контролёр?

– Так, так, значитса. Барышни! Да, энто я к вам пожаловал! Документу, документу достаём!

Совсем забыла о том, насколько этот вагон на самом деле крошечный. Судя по голосу - какой-то старый дед. Запах стойкого «парфюма» в воздухе. Ну хорошо хоть не нафталина. Водка или какой-то кустарный самогон, у меня аж ноздри в трубочку сворачиваются.

– Что такое, Мишань? Не вишь, нам выходить скоро? Не стой ты столбом, пропусти мамзель!

Похоже, что такой наглый ответ пришёлся не по нраву блюстителю порядка. Господи, меня сейчас наизнанку вывернет..

– София! Опять вы, ну этт самае! Сказано ж, безбилетников НЕ ПУ-ЩАТЬ! Строго оттуда ж, эт, как егоновое…

Замешкался, размяк как первоклассник на линейке. Затем послышалось томное, прерывистое чавкание. Будто собака косточку грызёт. Мерзость какая, сколько это ещё будет продолжаться?

– Нравится?

– Нраится, нраится! Где нарвала т?

– По болотам бегала, вот и насобирала себе, на чай. Крушина ломкая, из самого леса, ну просто царь-ягодка!

Крушина? Ты что, женщина, отравить его вздумала?!

– А! Ну махонько-то ещё отсыпь. На чекушку чтоб!

– Да куда ещё тебе, Phallia obliqua?! А ну, живо пустил!

Не сдаётся чёрт старый, туда сюда как голубь расхаживает. Того и гляди сорвётся и заклюет несчастную Соню.

– Ну тебе то мож и пущу! А эту подругану твою.. Ой мл, скрутило! Что ж ты будешь!..

Как по вагону побежал, аж половицы затрещали.

– Вставай, Галь. И быстро, уходим. Пока он Петруху сюда не позвал.

Открыв глаза, я увидела перед собой обеспокоенное Сонино лицо.

– Кто такой этот Петруха?

– Другой контролёр, посильней да посмекалистей. Они по очереди тут дежурят. По обыкновению – пьют в котельной, не просыхая.

Поезд нервно затормозил и мы выскочили из вагона, подгоняемые тёплым, летним ветром. Как на крыльях, рука об руку, свободные и счастливые.

– Зря ты конечно ему крушину дала..

– Заживёт, как на собаке. Вон, погляди лучше какая красота.

Мы стоим у дороги, ведущей в никуда. Как будто здесь проехало что-то тяжёлое, машина или грузовик. Деревья вокруг старательно оплетали зияющую дыру в воздухе, будто сама природа противилась наглой инвазии в тихий лесной мир.

– Что здесь красивого? Обычная дорога.

Соня вопросительно вскидывает брови.

– Так ты не знаешь. Это Митькина тропа, памятник человеческому упорству.

Чья тропа?

– Первый раз слышу о такой.

– Ну..

Соня подалась вперёд, слегка переминаясь с ноги на ногу.

– В общем, был такой человек, ещё при Советах, Митя. Ц! Не очень у меня объяснять получается.

– Давай-давай, я на самом деле очень люблю, как ты объясняешь.

Пытается скрыть рукавом смущение и набежавшую на лоб краску.

– Хорошо. Митя-тракторист. Всю жизнь свою он только и делал, что пил, пил, пил.

– Прям как те двое контролёров.

– Да, не перебивай. Работу делал из рук вон плохо, никто его не любил. С женой и детьми не ладил, бил их постоянно. И вот, гм, однажды утром он напился до чёртиков в голове, рассорился со всеми. С женой, с завхозом, другими трактористами. Завёл своего зверя и поехал, прямо в лес, никуда не сворачивая. В другое село, что в пятидесяти километрах отсюда.

Соня указывает на дорогу, а затем - на глубокие следы от шин.

– Поговаривают, что когда кончилась солярка, он сливал в бак водку. Всю слил, что с собой взял, а взял он ящика три. И всё ради того, чтобы проторить этот путь. Зачем то.

Мы шли вдоль борозд, оставленных трактором и другими машинами.

А где-то вдалеке нам мурлыкала песни одинокая иволга.

Второпях с ближайшей берёзы сорвались и полетели три пеночки.

Три неуклюжих калибри размером с кулак, совсем ещё маленькие и неоперённые.

– Хрен его знает, зачем.

Небольшая ложбинка от колёс, что была до краёв наполнена грязной, дождевой водой. В ней неуклюже булькали, принимая ванну, бурые сеголетки жаб. Кажется, теперь я поняла то, что хотела сказать мне Соня.

– Люди создают после себя новую жизнь, новые миры и истории. Хотят они того или нет.

Omni fine initium novum.

Я посмотрела вотражение на поверхности мутной воды и увидела в нём небо. Прекрасное, кристально чистое, увядающее в своей синеве.

И Соня, она стояла рядом и тоже смотрела.

В мои глаза, как в зерцало иной, воздушной жизни.

– Я, ты.. Ц! Разве не злишься? Что не сказала об этом заранее..

Я только ответила, что нет. И улыбалась сквозь слёзы, как только могла.

Примечания

Митькина тропа в рассказе не имеет ничего общего с Митькиной дорогой. Не помню, как звали тракториста в оригинальной истории, пусть тоже будет Митькой. Красивое, живописное место.

Я пробовал ягоды морошки всего пару раз. Считается ценной, но на верховых болотах её полно. Вкус очень сложный, специфичный. Непредставимый, но в рассказе попытался. Чувствую себя улиткой с парой вкусовых рецепторов. Meh, морошка на вкус как морошка.

Phallia obliqua - хуевина кривая.

«Песня», которую поёт Соня это куплеты из спектакля Ленского "Лев Гурыч Синичкин, или Провинциальная Дебютантка".

Его превосходительство любил красивых пти.. Ой, это не отсюда слова.