Я выращиваю дом

Что пожелаешь

Чудовище перестает быть чудовищем ещё до того, как сбрасывает шкуру, до того, как выплёвывает клыки, выпрямляет позвоночник и стряхивает когти. Чудовище перестает быть чудовищем, когда пугающе кривит в улыбке губы, когда старается не задеть когтями цветы, когда приседает в поклоне перед зеркалом, а потом стремительно оборачивается, путается в плаще, падает на пол и ругается. Ругается словами, которые звучат на кухне отца, когда ему не удается закрыть удачную сделку. Словами, которые услышал от тебя. 　　Ты смеёшься, потому что знаешь, что тебе не снесут за это голову, не запрут в подземелье и не лишат завтрака. У чудовища есть чувство юмора — получше, чем у большинства твоих знакомых. Над твоими шутками ещё никогда не смеялись так раскатисто громко.

Дни превращаются в недели, а недели — в месяцы. Ты почти не скучаешь по дому, и это так странно: брат и сестра просят тебя приехать, конечно, они просят тебя приехать, а ты отказываешь, и не знаешь, почему. Ты догадываешься: вы никогда особо не ладили. Они будут расспрашивать тебя о чудовище, но захотят услышать о том, как оно ужасно, и наверняка заставят тебя совершить какую-то глупость. Глупость куда более чудовищную, чем всё, что есть в этом огромном пустом замке. 　　И ты остаешься здесь: пишешь исправно письма, посылаешь брату жемчуга, а сестре — шелка, и им обоим — обещания, которые не собираешься выполнять. Ни слова не говоришь о чудовище, просто потому что знаешь: в правду не поверят, а ложь и так цветет там, в царстве людей, пышным цветом.

Ты любишь сказки. Ты знаешь, как выглядят проклятия, знаешь, когда нельзя зажигать свечу, а когда — оборачиваться. Знаешь, что ждать осталось недолго. Но теперь ты сомневаешься... сомневаешься в том, а чего ты вообще ждёшь?

Цветы облетают, и шипы покрывает снегом, сезон сменяется сезоном, и чудовище продолжает сверкать клыками, путаться в плаще и смеяться над самим собой. Наступает весна, и ты пытаешься, вспомнить, сколько времени обычно проходит в сказках? Три недели? Три месяца? Кто знает, почему истории так любят эту цифру... 　　(Ты, конечно, знаешь: потому что древние сказки так просто не стереть, но люди подумали, ведь они и так изменяются, переходя из уст в уста... почему бы не добавить в них немного собственной веры? Тебе это никогда не нравилось. Ты начинаешь подозревать, что чудовища не обязаны избавляться от своих рогов и когтей. Иначе как же они будут защищаться от чудовищ, которые выглядят совсем как люди?)

С каждым днём ты все внимательнее всматриваешься в зеркало, ожидая увидеть... что-то. Ты не до конца понимаешь, что именно: витиеватые рога, поднимающиеся из меди кудрей? Чешую на скулах, об которую можно обрезаться? Может, узкие полоски тьмы на месте зрачков? Что сделает тебя счастливее? Что сделает счастливее его?

Ты спрашиваешь об этом чудовище на исходе третьего года, и он не смеётся. Приподнимает уголки рта, обнажает свои ужасные — милые, пугающие, родные — клыки и отвечает. 　　Словами, которые услышал от тебя.

Через сорок метров вернитесь домой

У меня не осталось сомнений: меня преследовал дом.

Не так, как преследуют полиция или навязчивые идеи… хотя и последних в моей голове тоже поселилось немало. Дом преследовал меня, как привидение.

Не знаю, когда я появилась в поле его зрения, когда дом выбрал меня, сосредоточил на мне всё своё внимание и обратил ко мне все свои окна… наверняка и то узкое, в подвале, через которое был виден ржавеющий бойлер и остатки старой стены. Но я сама впервые увидела этот дом в газете “Нью-Йорк Геральд” за март 1994-ой. Снимок был, конечно, чёрно-белым и смазанным, словно фотограф бежал от чего-то. (Теперь я, пожалуй, могла бы представить, от чего).

Крыша его поникла, три этажа покосились — дом болел, и в статье не было ни слова об этой болезни, но город будто чувствовал, что от особняка нужно избавляться, пока он не взорвался гнойным нарывом и не потянул за собой все прилегающие кварталы.

Если верить документам, дом снесли в конце того же, 94-го года.

Летом 2010-го он появился на соседней улице.

Я узнала его не сразу. Да и с чего? Я не так уж и часто выглядывала в окна и ещё реже выходила на веранду, даже в погожие деньки: у меня была моя темнота и моя клавиатура, и этого было достаточно. Окружающий мир я чаще всего слышала: крики детей, проносящихся на велосипедах мимо, в сторону залива, редкий шум шин по асфальту и бьющий в стёкла ветер. Иногда к этому присоединялись скрипы моего собственного обиталища — назвать его домом я не могла. Дом остался далеко на юге, в выеденной солнцем степи, где тьма и клавиатура стали моим единственным избавлением. И он остался им до сих: домом, в который я больше никогда не вернусь. Иногда я поднималась с постели, ловила взгляд своего отражения в зеркале в ванной и напоминала себе об этом.

Я никогда не вернусь домой. Никогда, никогда, никогда.

Четыре «никогда» казались достаточными.

Я узнала снесённый дом по поникшей крыше и по верхним окнам: стрельчатые узорные рамы ни с чем не спутаешь. Взгляд зацепился за них, когда я отмывала с тарелки засохший соус: в такие моменты я всегда вспоминала домашний сервиз, который наверняка пылился в запертом родительском доме. Посуда досталась нам от прабабки, которая выкрала его при пожаре у тех, в чьём доме наверняка могли быть стрельчатые окна. Многие хранят такие сокровища до лучших времён, но мы ели из сервизных тарелок каждый день, откалывали краешки, закрывали глаза на желтеющие трещины. Отцу нужно было чем-то гордиться, пусть даже воровскими способностями своей бабушки.

Я узнала дом из газеты, хотя в результате так и не написала о нём: он всплывал в моём воображении всякий раз, когда я подыскивала для героев новое испытание, но на страницах так и не осел. Что-то в нём было не так. Может, стрельчатые окна. А, может, тот факт, что он нашёл меня в соседнем штате.

В тот день я подошла к его двери — сорок метров по лужайкам и через дорогу, как была, с мыльными руками и в дырявой пижаме, в которой догоняла дедлайны. Мои маленькие книжные детективы никогда бы не понеслись вперёд, сломя голову. Даже Тоби, которая частенько затаскивала всю компанию в приключения, от которых стыла (ну или хотя бы должна была стыть) кровь в жилах.

Дверь дома была когда-то красной, но теперь краска местами облупилась и обнажила тёмные деревянные кости. Я занесла руку, чтобы постучать. Передумала. Вытерла их о пижамные штаны. Повернула ручку.

Там поддалась слишком легко, и я отдёрнула руку. Успела увидеть кусочек зеркала в конце коридора, из которого на меня смотрели.

Я вернулась к себе, в темноту, и занесла пальцы над клавиатурой. А через десять минут собрала вещи — мне хватило небольшого чемодана со сломанным колёсиком, который я купила десять лет назад — и уехала из штата.

Дом последовал за мной.

В его окнах появлялись знакомые силуэты. Иногда дверь распахивалась, и я замечала в её чёрной глотке то, о чём давно забыла — яркое, бьющее по глазам. То, что никогда не достанет тебя в правильной темноте. То, с чем мои книжные детективы разобрались бы ещё в первой половине романа. Но я не была на них похожа. Это они походили на меня. В том-то и проблема.

Тоби не пошла бы в этот дом одна. Но она не стала бы и переезжать из штата в штат, надеясь, что давящее присутствие по той стороне улице однажды просто исчезнет.

У Тоби были её мальчишки. И улыбчивая Кэнти с вечно голодным духом за плечами.

У меня не осталось ничего. Кроме...

Когда дом со стрельчатыми окнами начал мне сниться, — я блуждала в нём, как в лабиринте, а в конце он всегда меня съедал — я сохранила все рукописи в облаке и на флешках, отправила их редактору, заперла вещи в камере хранения Форт-Уэрта и сделала то, чего обещала никогда... никогда, никогда, никогда не делать.

Дом моего детства встретил меня тяжким вздохом: на очки попали пыль и песок, и я чихнула. Никто не ответил мне «Будь здорова», потому что они злились. Все они.

Кто бы на их месте не злился?

Я оставила их здесь, в прошлом, — они не знали, что я забрала их и в будущее, впечатывала в свои истории о месте, где всегда были чудовища, где подростки были разумнее взрослых, и где иногда тьма спасала от света. Ужасы, появляющиеся под полуденным сном, казались неизбежными и реальными. Против таких ужасов можно было заключать союзы с тьмой.

— Я дома, — сообщила я пыльному полу, в котором начали появляться следы.

Они молчали.

Я повернула голову в сторону разбитого окна: на той стороне улицы из стрельчатых рам лился на асфальт яркий свет.

Когда-то давным-давно в этом месте не осталось чудовищ — их победили совсем не книжные и почти не детективы. Краем глаза я видела сквозь них чуть размытый камин и оставленные на полках фотографии. Я не знала их имён, поэтому мне пришлось выдумать им новые: в волосах призрачной Тоби поблёскивала рыжина. Пустота позади Кэнти всё ещё была голодной. Мальчишки... Сэмюэль и Тари уже сосредоточенно разглядывали преследующий меня дом. Они наверняка простили меня почти сразу после того, как я сбежала отсюда, оставив позади всех чудовищ, всех призраков и все кошмары. Включая их самих.

— Видела когда-нибудь такое? — один из мальчишек повернулся к Тоби, и часть его головы прошла сквозь ставню. Он этого, конечно, даже не заметил.

Тоби ответила не сразу.

— Это всего лишь дом.

Я рвано вздохнула и открыла рот... чтобы извиниться? Как будто бы этого было достаточно. Чтобы сказать хоть что-то?

Прикосновение Кэнти было ледяным, — я забыла, какова смерть на ощупь — а голоса её — горячими. Её голос и голос её тени.

— Ммыы ппррооччллии ооддннуу ккннииггуу. Ннаамм ппооннррааввииллооссьь.

— Даже Тоби, — подал голос Тари. — Хотя она бы никогда не стала сотрудничать с местным шерифом.

Я не стала оправдываться. У книжных детективов было преимущество: они всё-таки были в книгах.

— И я никогда бы не появилась десять лет спустя с домом-убийцей за плечами, — Тоби хрипела, как и всегда, потому что умерла в воде.

Что я могла на это ответить?

Сэмюэль легонько задел её своим костяным плечом и пробормотал что-то, похожее на «Потом».

Тоби попыталась поймать мой взгляд — глаза её всегда походили на вот-вот готовые потухнуть угли, и не изменились и за десять лет — и расцепила скрещенные руки.

— Сначала — дом-убийца, потом — всё остальное, — заключила она и тоже примкнула к окну.

— Почему обязательно убийца?

— Потому что иначе ты бы не притащила его сюда, — Тоби приподняла полупрозрачную бровь. — И, кстати...

Я наконец подняла на неё взгляд.

— Добро пожаловать домой.

По следу водопада

Штаты действовали на него так же, как налоговые декларации: хотелось закрыть глаза и пожелать о том, чтобы они исчезли. К несчастью, это никогда не работало. Даже у таких мастеров своего дела, как Ллевелин Лоррейн.

Пусть он и был мастером отнюдь не исчезновений — он чаще искал пропавшее, чем прятал то, что не стоило находить. И всё же, всё же...

Штаты были железной занозой в его боку. Непогашенным долгом. Родиной кофе, на которой очень немногие умели его как следует варить. И сонными городками, где вечно происходила всякая чертовщина.

Даже за несколько кварталов от водопада шум его оглушал — пришлось забежать в ближайший круглосуточный магазинчик, такой маленький, что самое место ему было бы у заправки. Сонный продавец, огромный и тёмный, напоминающий об ирландских скалах и битве с великанами, проводил Ллевелина незаинтересованным взглядом. Были свои плюсы в том, чтобы начинать работу до восхода солнца — и дело не только в дымке тумана, которая работала порой лучше всяких плащей.

Но когда детектив выложил на прилавок найденный на дальних полках свёрток, продавец встрепенулся. Прищурился. Поправил бейджик. Внимательно посмотрел на Ллевелиновские уши — как иначе? Прохрипел:

— Прохладно сегодня, да?

Каждая его «о» была такой протяжной, что Ллевелин тут же заключил: Бруклин. Жил в крошечной квартирке где-то под рельсами метро у Брайтон-бич, каждое утро просыпался от звуков русской попсы из соседнего окна, пристрастился к крупному сахару и Балтике 9. Работал в видеопрокате. Втайне любил артхаус. Последние два пункта легко определялись по заношенной, наверняка любимой футболке. Впрочем, может, это подарок, и артхаус любила его подружка. Друг. Родственник... Укатил на север однажды ночью, никому не сказав, и теперь в его взгляде — вечное «хоть бы никто меня здесь не нашёл». Что хотя бы лучше, чем «почему, почему меня никто ещё не нашёл».

— Пожалуй, — сухо пробормотал Ллорейн, отсчитывая незнакомые бумажки и прерывая поток мыслей. Не стоит отвлекаться на первого встречного. Не стоит вообще отвлекаться. Потому он здесь так рано.

Продавец ловко отсчитал сдачу, почти не звякнув мелочью о кассовый аппарат — может, что-то толкал на улице? Привык исполнять руками трюки, чтобы быстро спрятать заначку, завидев патрульных, от этой жизни и сбежал. Или просто любит фокусы. Что оставил он там, в шуме нью-йоркского метро и прибоя..? Детектив покачал головой. Не сейчас. Не сегодня. Да и вообще никогда.

Ушные затычки были бы слишком радикальной мерой — Ллевелин должен был услышать чужие шаги. Выбирать не приходилось, и теперь к его пошитому на заказ костюму, начищенным туфлям и кашемировому шарфу прибавилась ещё одна часть гардероба. Часть, к которой он совершенно не был готов, когда соглашался выехать из Вашингтона на охоту.

Ллевелин прикрыл глаза и как наяву увидел Дворовую процессию в расшитых камзолах и всадников Дикой Охоты, перекидывающихся насмешливыми фразами и похвальбой. Когда человечество познакомило их с железом, пыл Охоты поумерился, а с тех пор, как на дверях домов появились подковы.... Изо рта почти непроизвольно вырвался вздох — то ли сожаления по тому времени, когда у мира ещё не было границ, то ли радости от того, что ему больше никогда не придётся надевать расшитый камзол. По крайней мере, выбранный не им самим.

Полёт в Вашингтон сбил его внутренние часы, и теперь, ранним утром, когда Ниагара Фолз ещё толком не начал просыпаться, и единственным звуком в этой части города был грохот водопада, Ллевелину казалось, что солнце должно было вот-вот выкатиться из-за облаков и упасть за горизонт, прямо в ревущий котлован на границе двух государств. Государств людей, которые не понимали, что не стоит разделять такие громкие вещи, как Ниагарский водопад. Пусть даже иллюзорной границей.

Если бы у него был дом, скажем, в Гламоргане, и его вдруг вздумали делить между собой парочка соседних графств, Ллевелин бы тоже не сидел сложа руки. Лучшим решением в таком случае был бы переезд... но дома фэйри нагуливали себе за сотни лет небывалый характер. Они были местом силы и местом для передышек. Территорией, свободной от железной руки цивилизации.

Сколько металлического хлама лежало сейчас под струями Ниагарского водопада? Сколько паромов рисовало на нём печати, изо дня в день, в течение... скольких уже лет? Сколько голосов, плач которых чувствительные уши Ллевелина улавливали даже за пару кварталов от реки, видели железо последним в своей жизни? Такое не заесть парочкой утонувших туристов.

А ещё эта легенда о Деве туманов... Ллевелин читал о ней и потому решил пропустить фильм, который крутили тут же, на берегу, в небольшом зале в парке. Если бы Дева туманов существовала, она была бы очень зла. И становилась бы только злее год за годом, пока наконец не смогла бы разорвать печати и...

И что?

Детектив Ллевелин Лоррейн должен был найти ответ именно на этот вопрос. Потому что несмотря на то, что Ниагарский водопад продолжал шуметь, над котлованом не висела радуга и не вился туман. Вода исчезла, обнажив дно, а вместе с ним то, на что никто не хотел смотреть. Кроме Ллевелина, конечно.

Может, некоторые туристы — даже из здешних, штатских — и думали, что можно повернуть волшебный вентиль и перекрыть водопад на ночь. Они бы и бровью не повели, придя сюда утром и обнаружив, что тонны воды... просто исчезли, но оставили после себя звук.

Ллевелину приходилось идти по разным следам. Охотиться на людей и нелюдей. Но на водопад он охотился впервые.

***

Койот привык к тому, что по его следу ходили. Как иначе, если твои лапы оставляли первые во Вселенной следы, белые от звёздной пыли и тёмные от хаоса?

За ним ходили те, кто жаждал перехитрить его — кто не захочет называться Плутом, который обманул самого первого Плута? За ним ходили, пытаясь вернуть истории, которые Койот рассказывал так, как они того не хотели — вопреки слухам, ему не принадлежали все истории на свете, но отдавать их просто так ему не хотелось.

Кто-то бегал за ним, силясь поймать через него Смерть — неблагодарное занятие, потому что ничто и никогда не заставит Койота рассказать о Волке хоть что-нибудь, кроме того, что известно каждому. Ему хватило и первого раза. О Сове Койот и сам знал не так уж и много: с теми, кто проводил столько времени в небесах, он предпочитал общаться поменьше. Когда он в последний раз наведался к Звёздам и вздумал с ними потанцевать, те оторвали ему руку. Случайно, конечно, и по его собственной глупости... но он всё равно предпочитал чувствовать под лапами твёрдую землю —даже под кипенно-белой, доставшейся ему от звёзд взамен оторванной.

Койот привык к тому, что по его следу ходили. Но сейчас он чувствовал каждый чужой шаг... и не слышал его. Не слышал, как ни прислушивался.

Может, разумнее было всё-таки перейти мост в Канаду, где алкогольные законы были более разумны, жизнь насыщеннее, а берег ярче. Но ноги Койота привели его в «Denny’s» через дорогу от туристического парка, а кто он такой, чтобы отказывать своим ногам? И тем более своему желудку, который тут же громко потребовал настоящий американский завтрак — эти ужасные, непонятно из чего наверченные сосиски, которые Койот просто обожал, резиновую яичницу-глазунью, подгоревшие ломтики бекона и блины. Безо всякого клинового сиропа. Нет, всё-таки, Канаду стоило пока оставить в покое.

Кафе встретило его готовящейся к пересменке официанткой, которая была одновременно и ночным менеджером, и ночной уборщицей — она сунула ему в руки пластиковое, в жирных пятнах, меню и буркнула:

— Кофе?

После кофе от Холли из книжного магазинчика на границе со всем на свете весь остальной кофе превратился для Койота во что-то неполноценное, но он кивнул и расплылся в улыбке.

Официантка медленно отплыла к стойке и начала расправлять фильтры, чтобы заварить утреннюю порцию кофе, с кофеином и без. Она явно надеялась скинуть это на сменщицу, но Койот пришёл рано и спутал все её планы. «Denny’s» был, к сожалению, круглосуточным заведением неподалёку от большой границы, а значит — местом, полным силы.

Неудивительно, что Койота настигли именно здесь.

Он сунул пальцы в волосы, совершенно забыв, что ранее пытался увязать их в тонкую косичку — они имели привычку расти, и теперь ему приходилось чаще трясти головой и постоянно воровать резинки... свои он терял так же легко, как сердце при виде прекрасных незнакомок и незнакомцев.

С косичкой можно было попрощаться, но резинку Койот удержал и свернул её вокруг прядей, узлом улёгшихся возле шеи. Стало щекотно.

Охотник опустился напротив него с таким изяществом и таким достоинством, что Койот чуть не поперхнулся воздухом. Если бы ему успели принести кофе, то роскошный костюм, который стоил, по виду, куда больше, чем любая из историй в кармане Койота, уже расцвёл бы тёмными пятнами... Ах, так вот почему он ничего не слышал... у выходцев из Старого Света своя древняя магия, к которой сложно привыкнуть. Её завезли и сюда ещё несколько веков назад, но она разбавилась, превратилась из трясины в лёгкое болотце, и Койот... забыл. Забыл, что нужно держать ухо востро. Особенно, когда ничего не слышишь.

Незнакомец походил на бледную, но плотную тень — тот ещё набор оксюморонов.

От взгляда его Койоту хотелось выпрямиться, положить руки перед собой и перестать уже ёрзать, кому говорят. И ещё почему-то выть. Койот никогда не выл без причины. Даже если ему не нравился его кофе.

— Классный шарф, — протявкал Койот — некоторые разговоры стоило начинать с комплиментов. Особенно разговоры с охотниками. Охотниками. С большой буквы. Потому что Старый Свет, и эти их традиции, всё такое.

— Спасибо, — немного удивлённо — Койот любил замечать крошечные вещи, — отозвался охотник и добавил. — Это подарок.

Похоже, последние слова удивили даже его — он не собирался об этом говорить... Койот усмехнулся в принесённую чашку. Или собирался. Никогда не угадаешь с этими застёгнутыми на все пуговицы франтами. Или это тоже трюк, игра света, дым и зеркала, чтобы загнать Койота в границы первых попавшихся предположений? Но он ведь всё равно не был детективом, почему...

Оу.

Охотник им был.

В голове Койота возник и тут же пропал образ Шерлока Холмса в его на самом деле несуществующей шляпе. Эту мысль высказывать не стоило. Мало ли, как сильно кусается этот охотник.

— Классный подарок, — легко согласился Койот. — Кого благодарить?

— Алигьери, — как ни в чём ни бывало ответил охотник, и Койот фыркнул прямо в кофе, к счастью, заляпав только собственную рубашку. Что ж, она ему и так почти уже разонравилась.

Спрашивать о том, тот ли самый это Алигьери, тоже не хотелось. Во-первых, потому что, очевидно, не тот же самый. Во-вторых, потому что у Койота появилось смутное чувство, что он бы поладил с тем, кто назвался в честь Данте и дарил франтам такие классные кашемировые шарфы. А в-третьих, потому что если это всё-таки тот самый Алигьери, Койот не хотел бы приближаться к этим старосветским делишкам даже на ширину океана.

Он вдруг отчётливо представил, как охотник протягивает ему белоснежный платок, поднял взгляд и облегчённо выдохнул, когда это оказалось не так.

— Я — Брэдли, — Койот поводил плечами и раззявисто зевнул. Когда он в последний раз спал? Может быть, уже слишком давно? Может, стоило свернуться калачиком прямо здесь, на диванчике у стола, и тогда охотник проявит вежливость и уйдёт? Брэдли не мог похвастаться хорошими планами отхода. Впрочем, он ведь даже знал, зачем его искали.

— Ллевелин Лоррейн, — представился Охотник, и Брэдли со стуком захлопнул пасть.

Обладателю такого серьёзного имени не стоило показывать свои внутренности. Но поздно, поздно...

— Ллевелин, — Койот попробовал имя на вкус. — Лоррейн.

Оно прокатывалось по нёбу когда-то колким лесом, смягчённым... чем-то. Не застревало в зубах, несмотря даже на лишние согласные. Брэдли почти пожалел, что его собственные имена такой элегантностью не отличались. Все они.

— Классное имя, — Брэдли снова показал клыки. Судя по немного натянутой улыбке и тому, как подёргивалось левое веко детективного охотника, ему очень хотелось закатить глаза. Интересно, что мешало? Привычка из-за общения с куда более страшными монстрами, чем Койот?

Охотник открыл было рот, но не успел ничего сказать — возле столика возникла официантка с подносом, полным настоящего американского завтрака. Она быстренько перетащила тарелки на стол и одну из них поставила перед детективом.

Тот странно поводил бровями и напомнил Койоту Сову. Что ж, этот вряд ли носит в своём клюве смерть... хотя бы потому, что клюва у него нет. Впрочем, кто знает, что там у него под языком...

Официантка исчезла за стойкой, попутно снимая передник — её сменщица, наконец, объявилась. Значит, время около шести.

Койот не стал ждать очевидного вопроса.

— Французские тосты с клубникой тут просто нереальные, — Койот принялся высвобождать из салфетки вилку. — То есть, достаточно реальные, чтобы их съесть.

Брэдли бросил взгляд на упомянутые тосты — клубничный джем был такого же цвета, как пушистые наушники детектива Ллевелина Лоррейна. Об этой маленькой детали он тоже предпочёл умолчать. Да и не зря же этот Ллевелин детектив — наверняка, и сам заметил.

А вот Брэдли не нужно было быть сыщиком, чтобы догадаться: под розовым мехом скрывались чуть заострённые уши, которые не очень жаловали грохот водопада, и ещё более не очень — голоса тех, кто был навеки к нему привязан. Границы в таких местах очень уж истончались. Койот к этой какофонии почти привык — он исходил Штаты вдоль и поперёк, и Ниагара Фолс был не самым громким городом в этой необъятной стране.

Но всё же странно, что голоса сегодня такие... громкие...

Брэдли сделал могучий глоток и замер.

Водопад.

Вилка звякнула о тарелку, и Койот начал шарить по своим карманам. Ллевелин Лоррейн же принялся спокойно разматывать шарф и пододвинул к себе тосты, словно в самом деле собрался завтракать.

Пальцы правой руки — белоснежной, от Звёзд — наткнулись на водопад в заднем кармане джинсов.

Брэдли выругался. Выругался на таком древнем языке, что не думал, что его поймут, но брови Ллевелина слегка взлетели вверх.

— Водопад... — потерянно выпало изо рта Койота вместе с тихим рыком.

— Да, — Лоррейн приподнял вилку на свет, а потом достал белый платок (прямиком из воображения Брэдли) и принялся протирать им столовые приборы. — Водопад.

Брэдли пулей вылетел из «Denny’s» и ринулся к краю парка. Значит, пропажу заметили? Конечно, пропажу заметили, Брэдли, Магуаро, Плут из Плутов... раз тут сидит детектив с чёртовых британских островов, от которого пахнет ниагарскими туманами, и дном, и проклятым железом, которое усыпало это самое дно. Как он туда спустился? Нет, стойте, как нашёл Койотовы следы? И как умудрился держать лицо, пока Брэдли отвешивал комплименты его шарфу?

Кто-нибудь его убьёт. Если повезёт, это сделает Волк, но этому не бывать, потому что Смерть пацифична и не открывает без надобности рот. Если не повезёт, через пару часов Койота найдёт Туманная Дева, а уж ей под холодные руки лучше никогда не попадаться... Может, стоит попробовать уговорить детектива провести его через европейскую границу? А что, посмотрит достопримечательности, все эти Стоунхенджы, Бигбены, может, даже поговорит с Вороном в Тауэре, кажется, он упоминал, что там удобно прятаться, и кормят неплохо...

Водопад выпал из его лап с тихим плеском. Граница заколебалась, и голоса вздохнули с облегчением. Где-то в «Denny’s» детектив Ллевелин Лоррейн стащил с головы меховые наушники и отрезал кусочек французского тоста.

Брэдли проводил взглядом засиявшую над ревущими потоками воды радугу и взвесил свои варианты.

Недоеденный завтрак был весомым аргументом.

— Знаешь, зачем я это сделал? — Койот плюхнулся обратно на диванчик, всем своим видом показывая, что ничего такого особенного и не произошло.

Детектив пробормотал что-то отдалённо похожее на «Я наверняка об этом пожалею, но...», а потом повысил голос:

— ...зачем же?

Брэдли оскалился и просиял.

— Потому что мне сказали, что я не смогу.

Фэйри вздохнул, и улыбка Брэдли стала ещё шире — во вздохе этом сосредоточилось столько эмоций, что впору было позавидовать. Все они что ли там на островах были такими сдержанными — на первый взгляд — и такими экспрессивными, если приглядеться?

Ллевелин Лоррейн не ответил — сосредоточился на своём французском тосте, и Брэдли мог его понять. Ради здешнего тоста — у Джамала золотые руки! — даже Койот готов был помолчать.

Они вышли из «Denny’s» через полчаса — утренняя официантка заваривала кофе получше, Лоррейн предположил, что она просто умеет слушать кофейных духов, и оказался, конечно, прав — на залитую солнцем улицу, над которой теперь совсем обычно шумел водопад. Что об этом напишут в газетах? Скорее всего, то же, что писали или рассказывали про каждую выходку Койота: помутнение рассудков, выброс химикатов на ближайшем заводе, авария на электростанции и опасные магнитные волны, или любую другую теорию заговора. О проказе попросту забудут — почти все, кому не стоило бы о ней помнить.

Ллевелин Лоррейн, которому пришлось перешагнуть из-за этой проказы океан, вряд ли её когда-нибудь забудет.

Детектив уже успел обернуть вокруг шеи всё ещё божественно классный кашемировый шарф. И надеть розовые наушники. Может, они ему просто нравились.

Койот шумно втянул воздух сквозь зубы. Извиняться он никогда не умел. Разве что...

— Ты ведь знаешь, что на тебя тоже идёт охота? — Брэдли перешёл на шёпот. Он больше не улыбался, но улыбка не исчезла совсем, просто спряталась где-то в уголках его рта.

Детектив не ответил, но Койот прочёл всё по его бледным глазам. Стоило попытаться...

— Что ж, тогда... — Брэдли растрепал отросшие волосы, чтобы поймать ими ветер, который навсегда запомнит его слова. — Буду должен.

Обещание гулом отдалось где-то в костях земли, в основании Аппалачских гор, и прокатилось по древнему хребту до самой Британи. Здесь тоже была своя древняя, неразбавленная магия, которую сложно понять туристам.

Койот всегда легко раздавал обещания, но не каждое из них он давал и самому себе тоже. Не каждое вплетал в дыхание своей земли.

Ллевелин коротко кивнул — вместо прощания — развернулся и направился куда-то в сторону автобусной остановки. По-английски.

Ему предстоял долгий путь — с кучей остановок — до Нью-Йорка, потом толкотня и переносы рейсов в аэропорту, и потерянные часы полёта, которые временные пояса ему уже не вернут. Меньшее, что мог сделать Койот, — пошептаться со светофорами и пропускными пунктами, напомнить технологиям, что за ними вечный должок, и хоть как-то облегчить дорогу детектива домой.

Однажды и Койоту придётся по ней пройти.

Под снос

В иные дни его вызывали из-за покемонов — или ведьмачьих чудовищ, которые поначалу звучали довольно опасно, но мобильные игры всё-таки не планировали никого убивать — и ему приходилось читать лекции обеспокоенным тёткам, которых попросили посидеть с ребёнком, или нервным мужчинам, которые считали, что матери их слишком стары для того, чтобы пробовать в жизни что-то новое. И неважно, чем это новое на самом деле было: игрой на телефоне, навыком программирования или новым набором спиц.

В другие люди удивлялись отсутствию плаща или сигареты — в какой-то момент Костя перестал даже тяжело вздыхать. Люди любят паттерны. Если им от этого спокойнее — тем лучше. Когда мама называла его Константином, она вряд ли думала о том, что он вырастет и будет ассоциироваться у людей с комиксным персонажем.

Но бывали и такие дни, как сегодня, когда Костя предпочёл бы ложный вызов из-за Бульбазавра или очередной вопрос о том, почему он не похож на Киану Ривза.

Дом стоял среди заводских громад, в лабиринте старых кирпичных построек — двухэтажный и деревянный, давно идущий на снос. В планах его жителей давно начали расселять по новым квартирам, на деле же люди старались лишний раз не чихать на ветхие ступени и не дышать над проводкой. Кто знает, сколько им ещё на самом деле жить в аварийном доме — может, до самой смерти?

Косте пришлось ехать сюда на нескольких маршрутках: машина его всё ещё стояла в гараже после незабываемого визита в Болотовино: местные жители не врали, когда говорили, что у них под боком живёт стальной гигант. (Как потом выяснилось, они действительно имели в виду робота из одноимённого мультфильма, VHS с которым прошла по всем хозяйствам в посёлке). Железный великан действительно ржавел у них на болоте, и его так бы и принимали, как должное, как кусок советского искусства или ещё чего, если бы из сыпящихся рыжиной дыр не полезли тени. Стальной гигант оказался тюрьмой для тех, с кем Константин умел разговаривать лучше, чем с людьми. И разговоры те обычно были короткими.

У подъезда он долго не мог вспомнить код, пока высунувшийся из окна дедушка не сжалился над ним и не подсказал заветные цифры — после того, как удостоверился, что Костя поднимается к знакомым.

— К Великой что ли? — прошамкал дед, и Костя не сразу вспомнил, что звонившая представилась Екатериной.

Ступени под ногами скрипели и грозились развалиться от влажности; внутри было чертовски жарко. Тут бы и порадоваться, что, в отличие от своего тёзки, Костя плащей не носил.

Его встретили наверху лестницы, у открытой уже двери: за невысокой сухонькой женщиной пыталась спрятаться девочка лет восьми, и Костя вздохнул.

Неужели опять покемоны?

Но в руках женщины не было телефона. Впрочем, исключать вероятность отлова очередного дикого Лапраса не стоило.

— Не нравишься ты мне, — заявила Екатерина таким тоном, что Костя сразу понял, почему её называли «Великой». Одним именем такое прозвище обычно не заработаешь.

Что вообще отвечать на такое? Только молчать.

— Проходи давай, — махнула она, наконец, и засеменила вперёд.

Костя придержал дверь для девочки — та молча поднырнула под его руку — и зашёл внутрь.

Квартира была маленькой. Из коридора не было видно только ванную и комнату в самом конце.

— Чай будешь?

Екатерина стояла в дверях кухни, скрестив руки и прищурив глаза. Видимо, пыталась рассмотреть, не шарлатан ли перед ней. Удивительно, сколько людей считали, что их проницательность в самом деле поможет. В таких случаях нужно было не смотреть. Слушать.

Костя звучал слишком устало для того, кто мог бы появиться в «Битве экстрасенсов». Да и актёр из него вышел бы препаршивый.

— Нет, спасибо, — протянул Костя и вздохнул. — Давайте сразу к делу.

А потом он почувствовал, как кто-то схватился за край его куртки и потянул вниз.

Костя опустил взгляд. О девочке он совсем забыл.

— Эм, — с детьми у него говорить получалось не особо хорошо, хотя они порой замечали куда больше, чем взрослые, — и не только покемонов. — Привет?

Девочка просияла.

Екатерина вздохнула.

— Ох, значит, видишь её, — она расцепила руки, и весь её враждебный фасад вдруг изменился. — Тогда чаю точно налью.

Костя снова посмотрел на девочку. Та выглядела абсолютно живой — впрочем, как и многие мертвецы.

С призраками было сложно. Мёртвые всегда цеплялись за жизнь сильнее, чем живые, потому наткнуться на призрака можно было в любом подъезде, на любом углу, даже в любой канаве. Они провожали Костю задумчивыми взглядами и иногда окликали: улыбался он редко, и располагать к себе людей — что мёртвых, что живых — не особо умел. Из какой-нибудь «Битвы экстрасенсов» его выгнали бы сразу. Или нет, его бы туда даже не взяли. Да и что бы он там делал? Никаких спецэффектов, никаких таинственных артефактов, кроме парочки тёмных нетлеющих перьев, которые он носил под рубашкой и никому не показывал. Ничего интересного, даже трагического прошлого, которое подталкивало его делать то, что он делал. Костя просто привык. Просто не мог стоять в стороне. Просто никогда ещё не встречал такого же, как он сам, что, согласитесь, было довольно поразительно. Он надеялся на то, что они есть в других городах — вечно невысыпающиеся, хмурые и немного потрёпанные, может быть, тоже уставшие от сравнения с какими-нибудь выдуманными персонажами. Надеялся, но никогда не проверял: Костя редко выезжал куда-то дальше своей области. Дел хватало и здесь.

А тут вот так просто — Великая Екатерина в двухэтажном доме под снос. Заваривающая чай со «Слоном», к которому она ещё и напекла чего-то слоёного, к чему Костя никак не мог подобрать названия.

— Волнительно так, — призналась хозяйка квартиры, звучно ставя чашку на блюдце. — Я уж думала, так и придётся оставлять её тут.

Девочка сидела на табуретке с другого края стала, у плиты, и болтала босыми ногами. Стул под ней даже слегка подрагивал.

Екатерина, видимо, заметила недоумённый взгляд Кости, потому что тут же объяснила:

— Она здесь давно. Совсем давно. Так прикипела к дому, что и вещи двигает, и телевизор переключает.

Она погрозила призраку пальцем, и та озорно заулыбалась.

— «Скуби Ду» ей нравится. А у меня на этих детишек аллергия уже. И на собаку тоже. Ну нашли себе занятие, а?

Женщина подмигнула Косте, и тот приподнял уголок рта. С командой «Корпорации «Тайна» его ещё не сравнивали. Лучше уж так, чем с экзорцистами.

— Екатерина, так… — начал было он, но его тут ж перебили.

— Во-первых, «бабя Катя». Нечего тут. Во-вторых, доешь сначала.

Она кивнула на зажатый в его пальцах остаток слоёной неназываемой штуки. Костя послушался. Девчонка показала ему язык.

— Баба Катя… — выдохнул он, отпивая чай, а потом замер и поблагодарил за угощение. — Очень вкусно, кстати.

— То-то же, — кивнула баба Катя и рассказала Косте о своей проблеме.

Она вселилась сюда почти сразу же после постройки: завод, на котором она работала, обещал ей квартиру и обещание сдержал. Пусть небольшая, зато своя. Да и деревянный домик в два этажа — почти как в родной деревне, только с центральным отоплением. Всё едино привыкать легче.

Сначала она думала, что девочка ей казалась. Даже к врачу на всякий случай сходила. А потом привыкла. Люди ко всему привыкают.

— А что, других вы не видите? — выпалил Костя и сразу же пожалел о том, что не сдержался.

— Ты знаешь, — она снова скрестила руки на груди и глянула в сторону окна. — Кто ж их знает. Их ведь и не отличишь от живых-то. Вроде… вроде на заводе один раз видела: в слишком уж смятой каске, да издалека, не поймёшь. Но их ведь побольше должно быть, нет?

С мертвецами было сложно: не все из них задерживались надолго. Некоторые не появлялись вовсе — их словно выключали из мира сразу. Как из розетки выдёргивали. Так что…

— В общем, — заёрзала на месте баба Катя. — Не могу же я её тут оставить. А здание скоро под снос.

Костя нахмурился.

— Нет-нет, точно тебе говорю. Нас, конечно, завтраками и так закормили, то ты сам видел, скоро тут совсем всё рухнет. А кому оно надо, на федеральных каналах лишний раз светиться.

Константин и прежде сталкивался с призраками мест. Они привязывались к клочку земли, к дому, к человеку… но их почти всегда можно было отвлечь на что-то другое.

— Думаю, — серьёзно заявил Костя, глядя на девочку, которая уже упорхнула к подоконнику и поливала там цветы. — Она бы и так за вами пошла. Не проверяли?

Баба Катя прищурилась.

— Во двор со мной выходит, на качелях качается, — ответил она. — А вот дальше и не бегала. Да куда уж я хожу-то… в магазин, да обратно.

— Но на всякий случай… — Костя поднялся из-за стола. — Поищем что-нибудь ценное.

— Ты меня ограбить что ли решил, внучок? — грозно нахмурилась Екатерина и вдруг снова стала Великой, даже несмотря на свой рост.

Костя замахал руками.

— Ценное для неё, — он кивнул в сторону девочки, и та тут же пулей вылетела из кухни.

И вернулась через несколько минут. С жестяной машиной «Корпорации «Тайна» в руках.

На ней уже начали появляться следы ржавчины, но для их дела такая вещица подходила вполне.

— Захватите с собой при переезде, — улыбнулся Костя. — И точно не разминётесь.

Девочка ответила ему широченной улыбкой и унеслась обратно, гремя машинкой. Видимо, внутри неё ценностей тоже было полно.

В прихожей перегорел свет, и обуваться пришлось наощупь. Баба Катя всплеснула вдруг руками и исчезла в зале, крикнув: «Я сейчас».

Костя с девочкой остались наедине. У него плохо выходило общаться с людьми. Тем более с детьми. И тем более с детьми, которые…

Но он всё равно присел на корточки, заглянул ей в глаза и спросил:

— Ни о чём не хочешь меня попросить?

Константин вспомнил о близнецах, которых встретил в парке: он не сразу понял, что только один из них был жив. Вспомнил, как на автобусной остановке к нему подбежал мальчишка лет тринадцати, мёртвый, с засевшим в боку ножом, и утащил Костю за собой — туда, где вот-вот должен был умереть ещё один ребёнок. Тогда Костя успел. Но он успевал не всегда.

У девочки на лбу пролегла складка — похоже, она серьёзно обдумывала его предложение.

А мгновение спустя лицо её разгладилось, и она замотала головой.

Костя закусил губу.

— Точно?

Девочка закивала и улыбнулась. А потом легонько щёлкнула его по носу.

— Ауч!

— Деньги-то забыла! — баба Катя выскочила в прихожую с кошельком, из которого вынимала помявшуюся банкноту.

Костя, конечно, денег не взял.

— Разговорами заплатите, — по-деловому, словно сделку заключал, проговорил он. — Когда я к вам в следующий раз загляну. На чай со «Слоном».

Баба Катя растерянно всплеснула руками.

— К тому же, — он занёс ногу над порогом. — Надо же проследить, чтобы вы отсюда обе смогли уехать.

Направо пойдёшь

Василиса идёт направо — к автобусной станции.

Она уезжает. Конечно, уезжает, ведь оставаться невыносимо. Но и там — там тоже невыносимо. Просто Василиса пока ещё этого не понимает.

Она выбирает город, и город её съедает.

Василиса помнит его по далёкой неделе в юности, когда всё происходило будто бы не с ней, когда она словно смотрела кино про жизнь девчонки, которая приходила в восторг от всего, что видела. Шла по мосту и загадывала желание, и представляла, как всё будет, когда она наконец вырастет.

Василиса кивает сама себе и закусывает губу, и ждёт, когда пробка при въезде в город рассосётся, и она сможет скатиться со ступенек комфортабельного автобуса и задрать голову вверх, и вобрать в себя воздух, и краски, и шум... Она падает в кровать хостела, из окон которого видны только ноги прохожих, и не верит, что она здесь. Что это «здесь» теперь с ней навсегда, и она вольна выйти на главную улицу и дойти до её пересечения с набережной, вернуться в центральный парк и погреть руки о медную статую девочки, провалившейся в Волшебную Страну. Василиса и сама такая же девочка.

В её мечтах огни главной улицы, такой яркой, что слепит глаза, освещают путь к успеху, и она вышагивает по нему на шпильках, уверенно и неотвратимо, словно природная катастрофа. Она становится актрисой, лицо которой красуется на рекламных щитах (не дешёвых, а тех, что с духами и косметикой), или бизнес-леди, помогающей людям, или борцом за спасение китов, или политиком. Василиса не покоряет этот город, но он привыкает к ней: его тупики превращаются в незаметные тропки, сокращающие дорогу, за углами попадаются то и дело крошечные чудеса — незнакомый ресторан с потрясающим рататуем, отлитое рукой канувшего в толпу художника алюминиевое дерево, человек, выкрашенный в серебро и изображающий статую...

В мечтах город становится её домом, а дом никогда не поглотит тебя без остатка. Ведь так?

Василиса становится всё меньше и меньше, и город уменьшается вместе с ней — до дрянной квартирки на окраине, которую можно назвать, разве что, подвалом. Она постоянно болеет, и сжимает в объятиях подаренную мамой тряпичную куклу, но та не в силах ей помочь. Василиса не видит ничего, кроме стен своего оупенспейса (кто его вообще так назвал?), а когда выбирается в кофейню, смотрит только в чашку. Она уже год планирует подняться на самый высокий небоскрёб, но этот сотый этаж всё так же далёк от неё, как и в тот день, когда она запрыгивала в автобус.

Дело не в городе. Дело в ней самой.

Василиса идёт налево — к улице, на которой выросла.

Она выбирает остаться и сливается со своим домом. Становится его частью. Становится той, кем пообещала себе никогда не стать: изо рта вырываются слова её мачехи, и на самом деле она вовсе так не думает, но не успевает их сдержать — а после ей стыдно извиняться. Может, она просто не знает, как это сделать, потому что никогда не видела этого на примере. Может, Василиса сомневается... что, если теперь она в самом деле думает так же? Что, если её мысли остались за забором из черепов, в горящие глазницы которых она так и не рискнула посмотреть?

Василиса не мечтала остаться, но, если бы ей пришлось, её жизнь была бы... не такой. Она не жалела бы с каждым прошедшим днём о том, чего не сделала. Она не искала бы отчаянно смысл, потому что не могла придумать своего. (Да и какой вообще может быть смысл в мире, где есть злые мачехи и войны, математическая бесконечность и чёрные дыры?)

Василиса растёт, но город остаётся крошечным, и вскоре она не знает, как ей дышать.

Дело не только в городе.

Василиса не выбирает — остаётся на месте. И тогда выбирают за неё.

Она идёт вслед за клубком, вслед за сияющей в темноте нитью, не зная, что в любую секунду та может погаснуть. Она спешит, не глядя по сторонам, не замечая оврагов, и острых кольев, и гребня, который вырастает вокруг неё в лес... Василиса понимает, что заблудилась: сквозь тёмные хвойные лапы больше не видно ни солнца, ни звёзд.

И когда пробегают мимо неё один за другим всадники, — белый, красный и чёрный — и сменяются друг за другом дни, она вспоминает, что иногда нужно оставаться на месте. Перевести дыхание. Закрыть глаза на бегущий вперёд клубок и...

Василиса идёт прямо — куда глаза глядят.

Поворачивает при первом удобном случае. Не боится ступить назад.

Ей всегда говорили, что нужно быть премудрой или прекрасной, или хотя бы уметь смотреть в глаза, полные углей, а если поступать правильно, то всё будет так, как должно. Василиса помнит день, когда поняла, что ей врали, и мир — не отлаженный механизм. Она помнит день, когда снова поняла, что ей говорили правду — такую, которую сложно принять. Мир хаотичен и не ведает справедливости. Ему всё равно. Но тебе — нет.

Людям не всё равно, — ты таких обязательно встретишь — и в хаосе всё ещё есть место тому, ради чего стоит подниматься по утрам.

Василиса продолжает выбирать. И этого достаточно.

Финал нерассказанной сказки

Многие истинные вещи похожи на обман. Королевства получают тех принцев, которых заслуживают. Дочери фермеров умирают без всякой причины, а ведьм иногда стоит спасать. ©

Чёрные доспехи раскололись с оглушительным треском, и под ударом меча раскрылся алый цветок.

Если бы Леся видела себя со стороны, она бы испугалась. Но в этом мире давным-давно запретили все зеркала, а на её собственных доспехах было столько грязи, что ничего не разглядишь. Она замерла, не в силах отвести взгляда от лезвия, тонущего в красной патоке, и вспомнила, как один из Конфетных Рыцарей учил её правильно падать. Он ничем не отличался от этих, которые пытались остановить её на подступах к Замку: те же леденцовые доспехи, та же несмываемая зефирная полуулыбка, вылепленная когда-то Мастером. Всего и разница, что в том, какому Мастеру эти руки принадлежали — тому, что за всё хорошее, или тому, что за всё плохое.

— Не останавливайся! — донеслось сзади, и Леся оглянулась.

Все истории, что прочла она когда-то давным-давно, по ту сторону своего невероятного приключения, говорили ей о том, что оглядываться нельзя. Нужно верить. Нужно переставлять ноги. Нужно заводить друзей на своём нелёгком пути — однажды они встанут между тобой и чем-то неотвратимо-страшным.

Вроде громадного дракона, который расправлял свои лакричные кольца позади Леси. И, конечно, её друзья встретили его грудью.

Леся сглотнула: в здешних лаймовых туманах было тяжело дышать. Местные, конечно, справлялись, но те, чья плоть не могла похвастаться таким огромным содержанием сахара, вроде Кляксы и самой Леси, шли с трудом. Осиная Генеральша то ли не показывала виду и терпела, то ли действительно не испытывала больших неудобств: в каждой из её рук уже сверкало по шпаге. Клякса вычерчивала в воздухе чернильные жгучие звёзды. Если бы На-Все-Руки-Даня был тут… Леся стряхнула с меча патоку и мотнула головой. Даня — вместе с его чудесными мехами-лёгкими, светлой головой, набитой шестерёнками, и камзолом с каменными цветами — остался далеко позади, в Безумно-Жалком лесу. И они уже ничего не могли с этим поделать.

Дракон клацнул леденцовыми — тоже лакричными — челюстями и закрыл собой дорогу для отступления. Теперь они могли идти только вперёд.

— Не останавливайся! — снова прожужжала Генеральша, и Леся поняла, что замерла на месте, и друзья пытаются подтолкнуть её вперёд. Подальше от дракона, который станет их погибелью, Поближе к своей судьбе. Интересно, что сказал бы им Даня, если бы мог? Если бы не шагнул прямиком на паутину Печаль-Паучихи? Если бы не раскочегарил своё кузнечное сердце так сильно, что оно сверкнуло сверхновой, когда Колыбель поглотила его? Был бы он храбрым до самого конца? Или пожалел бы, что однажды давным-давно помог заблудившейся у Каменного Трона маленькой девочке?

Леся не могла их оставить. Она не могла вцепиться в клинок и побежать вперёд, выше, выше, выше, туда, где в зеленоватом тумане высились башни Замка. Она не могла оставить Кляксу, которая так сильно хотела стать человеком, и Осу, которая не хотела ничего (что было ложью, потому что после того, как они выбрались из сетей Печаль-Паучихи, Генеральша призналась, что отчаянно хотела жить; в Рое все твердили ей о том, что она всего лишь крошечная ячейка в сотах и не так уж и важна). Не могла. Не могла ведь?

Леся слышала, как позади неё натягиваются хлёсткие драконьи кольца, как звенят Осиные шпаги, и как булькает рисующая заклятья Клякса. Как трясётся под её ногами присыпанная халвой земля. Как дракон ревёт, и как бьются вдребезги его сверкающие клыки… Леся бежала вперёд, к Замку, в котором ждала её судьба.

Вот что происходит с детьми, которые попадают в Волшебную Страну: они становятся героями. Не героями своей жизни, о которой им рассказывают там, откуда они родом, а героем множества чужих жизней. В Волшебной Стране всё происходит почему-то и зачем-то, а не просто так. Там существует справедливость. Словом, она мало похожа на реальную жизнь — и не только из-за Конфетных Рыцарей, лакричных драконов и стеклянных крыльев Фонарщиков, которые зажигают звёзды у Подземного Трона. Конечно, и среди всех этих чудес есть место горю, бедам и Великому Злу. Но оно никогда не бывает бессмысленным. И его, в конце концов, можно остановить.

Лесе нужно было только в это верить.

Она поудобнее перехватила рукоять клинка, за который На-Все-Руки-Даня отдал своё сердце, и ускорила шаг.

Чем выше она забиралась, тем гуще становился туман — вскоре Леся проглатывала его, словно куски сладкой лаймовой ваты. Башни становились всё выше, рёв дракона — всё тише. Меч замолчал ещё на подступах к Тёмному Пику: словно чувствовал всю важность момента. Хотя тогда, когда они выбрались из Безумно-Жалкого Леса, только он и болтал: Леся, Оса и Клякса постоянно вздрагивали. Им не хватало привычного механического дребезжания Дани.

Идти становилось всё труднее, хотя дорога была пустынной: никаких больше стражников, никаких засад. Только туман, тишина и громада Замка, от которой кружилась голова.

Леся начала отстёгивать куски доспехов: они падали на землю почти бесшумно, словно их ловил не вытоптанный сотней ботинок горный путь, а перина. И меч даже не начал нудеть, что это ужасная идея, ведь герою не пристало разбрасываться собственной защитой.

Высокие двери замка были распахнуты настежь, и лаймовый туман гулял по коридорам, словно у себя дома. Леся коснулась кладки и с удивлением обнаружила, что замок был сложен не из грильяжа и даже не из вековой тянучки, которая давным-давно окаменела, как забытые бабушкой на полке розовые конфеты-подушечки. Замок был сложен из старого-доброго камня — тёмного, как ночь, и гладкого, словно стекло. Леся не разбиралась в строительстве, но была почти уверена, что из такого же могли сложить крыльцо перед драмтеатром. Или даже перед чьей-то дачей.

Коридоры петляли, словно лабиринт, но Леся знала, куда идти — она ведь была героем. Она была героем так давно, что уже позабыла, было ли это чувство правильности с ней всегда или она привыкла доверять ему только здесь, под подземными небесами с нарисованными звёздами. Но герою не пристало сомневаться. Леся знала о Великом Зле, которое засело в замке на вершине Тёмного Пика. Знала, что победить его может только волшебный клинок, который рос в Колыбели, давно потерянной и вновь найденной. И знала, что, только пройдя по выданному ей пути до конца, она сможет отправиться домой.

Не то чтобы она так уж этого хотела. Конечно, дома не было ядовитых хелицер Печаль-Паучихи, из-за которых они рыдали несколько дней (хотя после того, что случилось с На-Все-Руки-Даней, они бы плакали и без всякого яда). Не было Игольчатого Корабля, где их чуть не скормили Кракракену, и Великого Зла, которое насылало на королевство сладкие армии и ужасные сны. Но ещё дома не было Осиной Генеральши, которая поделилась с Лесей своим именем после разговора по душам под стеклянным небом Жалетьмы. Не было Кляксы и её несмешных шуток. Не было Медных песен, которые эхом разгуливали над Каменным Троном — одна из них теперь стала вечным эхом в Безумно-Жалком Лесу. Дома Великое Зло нельзя было победить с помощью волшебного меча.

Леся прибавила шаг: если она будет достаточно быстрой, то дракон рассыплется на лакричные осколки, и Генеральша с Кляксой будут в порядке, и они поймают эхо песни На-Все-Руки-Дани и принесут его обратно к Каменному Трону.

Лабиринт, полный лаймового тумана, привёл её в залу.

Совсем не такую, какой она представляла логово Великого Зла: с высоченными сводами, острыми решётками на окнах, красными витражами и потёками патоки на полу.

Эта зала была почти… уютной.

Здесь было несколько мягких кресел, столик с раскиданными по нему деревянными фигурками и кровать с балдахином. Откуда-то сверху лился свет: Леся задрала голову и увидела одинокое окошко, через которое в залу проникали солнечные лучи. Не зловещие, не алеющие от крови… самые обычные солнечные лучи. По пути сюда всё было затянуто тучами и туманом, — Леся потеряла счёт времени и не знала, что сейчас был день.

Она приподняла меч, потому что нельзя было терять бдительность. Великое Зло, искусный Мастер, который собирал здесь свою армию, похитил Колыбель, чтобы создавать кошмары, и вытачивал из залежей лакрицы монстров, только того и ждал.

«Приготовься», — прошелестел клинок, и Леся чуть не огрызнулась в ответ.

Шаги под её ногами не отдавались эхом и н собирали пыль — так частенько бывало в полных подвигов книжках. Леся почти перестала сравнивать всё происходящее с книжками, потому что оно происходило прямо перед глазами и было совсем непохоже на театр. Это под её руками ломались ветви чернильных деревьев, ей приходилось пересекать молочную реку, текущую из соседнего царства, и она же отлепляла от доспехов пиявок, ползающих по ней в поисках сахара. Книжку можно было закрыть. А уйти с дороги приключений Леся не могла. Герои такого себе не позволяют.

Мастер сливался с тьмой под балдахином, и Леся не сразу его заметила: он лежал, раскинув когтистые руки, весь словно слепленный из темноты под веками. Леся занесла меч. Мастер даже не пошевелился.

Что-то было не так.

Ей стоило подумать об этом раньше, ещё до того, как Рыцари начали учить её обращаться с мечом, а Королева — белая, как пастила, — попросила её о помощи. Но она видела хищные кошмары. И клубящуюся на горизонте тьму. В таких историях всё должно было быть просто. Не так просто, как казалось на первый взгляд… Но всё же. Как в книжках — с той лишь разницей, что теперь Леся не наблюдала за всем со стороны.

Она замерла.

Меч молчал, и это нервировало чуть ли не сильнее, чем вдруг забившееся где-то в горле сердце.

Не всем взрослым стоило верить, но Сладкий Двор был добр к ней. А слуги Горького Двора посылали ей наперерез своих рыцарей. И была дорога, которую нужно было пройти до конца. Вот и всё.

Мастер не шевелился. Он походил на давно забытые доспехи, наспех слепленные из клочков тьмы, которые забраковали из-за чрезмерной черноты.

Леся прищурилась. Света из окошка не хватало: большая часть залы всё ещё была в зелёной полутьме. Ей вдруг захотелось вытащить Мастера на свет — может, под лучами солнца он просто растает?..

А потом Мастер зашевелился, и Леся чуть не угодила прямо в его темноту — она успела удержаться за балдахин, который жалобно треснул под её пальцами.

«Наконец-то», — прозвенел металлически меч, и у Леси заскрипели зубы. — «Я уж начал волноваться».

Она не успела спросить, что он имел в виду: темнота разливалась из-под балдахина, подобно морю. Леся умела плавать, но не сомневалась, что в этих волнах утонуть будет легче лёгкого.

— Ты ответишь за всё, что совершил! — прокричала Леся в пустоту залы.

Мастер не ответил. Даже не замедлился — продолжал медленно подниматься и шириться, заполнять собой всё пространство.

Леся вдруг почувствовала себя ужасно глупо: величавые слова совсем не помогли. Только сделали хуже, словно она перепутала слова в школьной постановке, и теперь в зале воцарилась неловкая тишина, а за кулисами покашливал и шипел нужные слова учитель.

Нет.

Леся тряхнула головой — её неровно обрезанные волосы защекотали шею. Пару локонов она отдала за проход через Пещеру Чудес, в которой, надо сказать, совсем не было ничего чудесного. Кроме, разве что, охраняющего вход скелета, в грудной клетке которого росли цветы.

Она ведь была героем. И в руках у неё был волшебный клинок. А значит — осталось сделать последний шаг, и всё закончится. Королевство будет спасено. Клякса станет человеком, Осиная Генеральша останется при Сладком Дворе, и ей никогда не придётся возвращаться в Рой, а сама Леся…

Она не додумала эту пугающую мысль и ринулась вперёд.

Мастер рассыпался, как сметённая ветром гора песка, и собрался вновь позади неё.

«Сзади», — скрипнул меч, и Леся махнула им почти не глядя.

Правая рука Мастера растворилась в воздухе, подобно дыму от спички.

Леся улыбнулась бы, если б ей не пришлось перекатываться в сторону от когтей второй руки — теперь затея с доспехами казалась ей ужасно глупой. От них нельзя было избавляться. Конечно, в отличие от Конфетных Рыцарей, Леся не превратилась бы без них в бесформенный комок, но сейчас она предпочла бы услышать, как когти скребут по доспехам, а не по её коже.

Прикосновение было мимолётным и обжигающе холодным — Леся скривилась, но меч из руки не выпустила. Мастер навис над ней ночным кошмаром — она запрокинула голову, не в силах отвести от него взгляда. Он был тьмой. Он был пустотой. Он был Великим Злом.

И в то мгновение, когда волшебный меч с хлюпающим звуком вошёл в самую тёмную часть Мастера, где-то справа от Леси открылась дверь. Дверь с большой буквы, потому что через неё Леся вошла в этот мир. И через неё же выйдет.

Леся не слышала ничего, кроме собственного тяжёлого дыхания. Чувствовала на языке вкус железа, как всякий раз после слишком длинной пробежки. Видела…

…видела, как из пепла, на который рассыпался Мастер, поднимается маленькая девочка.

На вид лет восьми. Тоненькая, как спичка. С волосами цвета мокрой пшеницы и заспанными серыми глазами.

Она моргнула и потёрла левый глаз кулаком.

— Кларенс? — протянула она, и Леся оглянулась. С кем она разговаривала?

Леся проследила за её взглядом и наткнулась на меч, который всё ещё сжимала в руках.

Она не знала, что у меча было имя. Не то чтобы они спрашивали его об этом… после Безумно-Жалкого леса им было не до того.

Но откуда… откуда здесь ребёнок? И почему она вдруг расцвела и захлопала в ладоши, увидев Дверь?

— Моя улица! — она подскочила поближе и указала на Дверь пальцем. — Вон кулинария, бабушка там корзиночки берёт! Я…

Она вдруг подобралась, сцепила руки в замок и уткнулась взглядом в пол.

— Мне ведь можно домой?

Леся хотела ответить, что, конечно, потому что она сама туда не собирается, и Дверь ведь всё равно открыта? Она хотела спросить, как эта девочка тут оказалась: Мастер держал её в заложниках? И меч о ней знал? Почему тогда никто не рассказал об этом Лесе? Но язык словно прилип к нёбу, и Леся смогла только кивнуть. А потом снова почувствовала обжигающий холод — на этот раз на запястье.

Она повернула голову и беззвучно ахнула: тьма не исчезла. Она уличила момент и теперь ползла по её руке, — вверх-вверх-вверх. До плеча. До шеи. До…

Леся боялась закричать, потому что тогда тьма пробралась бы и в её рот, чтобы… чтобы съесть её изнутри. В мире, полном сладостей, многие были охочи до плоти.

Она чувствовала, как исчезает. Растворяется в темноте, которая была слишком тёмной для ночи, и слишком ужасной для снов. Становится кем-то другим, — не Лесей, героиней, прошедшей через Лес и переплывшей Море-Месяц, и даже не Олесей, девочкой с задней парты, у которой не было воображения, а кем-то ещё. Даже не «кем-то». Чем-то. Чем-то выеденным и оставленным, одиноким и озлобленным. Чем-то, что отправит в мир кошмары и будет спать и не видеть снов. Великим Злом.

Она замахала руками. Встряхнула мечом, но тот выпал из её ослабевших пальцев и заскрежетал по полу, остановившись у ног девочки. Та испуганно смотрела на Лесю и явно готовилась заплакать.

Прошла ли она тот же путь? По травинкам Острополья и листьям Леса, по белым коридорам Сладкого Двора и паутине Печаль-Паучихи? Сказали ли ей о том, что она пришла в этот мир, чтобы избавить его от Великого Зла? Назвала ли меч сама или подружилась с ним, и он сообщил ей своё имя в тайне?

«Возьми меч!», — хотела закричать она. — “Или убегай прочь! Скорее! Пока я…”

Но вместо этого вдруг смогла вырваться из хватки тьмы сама.

Холод, и огонь, и пустота отступили. Леся снова стала собой. Какой-то версией себя. И она не могла… не могла исчезнуть. Не хотела исчезать.

Она была героиней. Но ещё она была девочкой, которая хотела домой.

Леся по инерции наклонилась за клинком. Схватила маленькую девочку за руку — стараясь не думать о том, что у всякой сказки есть законы, и их вряд ли выпустят вместе, потому что в конце истории всегда стоит тёмный замок, и в его углах море теней, и внутри него живёт Великое Зло…

Леся закрылась ладонью от света, льющегося через Дверь. Почувствовала холод — спиной и той рукой, которой сжимала чужие пальцы.

Она не оглядывалась.

Ку-ку

Однажды Макс спросил у кукушки, сколько ему осталось жить. Он потерял счёт на двухсот семидесяти девяти — его отвлекла сестра. Пришло время ужинать. 　　 Кукушка не затыкалась и во время еды: Макс щурился и слушал, как хрустит на зубах капуста, и как где-то за окном отмеряют годы его жизни. 　　 Не заткнулась она и после ужина: настойчивое «ку-ку» прорывалось сквозь лай соседской собаки, детский смех и обеспокоенные сестринские вопросы. 　　 Уснул Макс только под утро, изведя и себя, и родителей. 　　 Его разбудила не кукушка, но её бодрый голос поприветствовал Макса следующим. 　　 Макс включил погромче воскресные мультики. Мама вызвала врача. 　　 Много позже, когда Макс начнёт молчать, он попытается понять, что было хуже: когда его считали лгуном или когда считали сумасшедшим. 　　 Хуже всего была, конечно, кукушка.

Какое-то время был супергероем — что ещё делать тому, кто слышит, как невидимые часы отсчитывают его бесконечные годы? 　　 Супергеройство не задалось: Макс вопреки любому здравому смысле выживал, а те, кого он пытался спасти — нет. Но он всё равно пытался. И понял, что супергеройство может выглядеть очень по-разному. 　　 Первые несколько сотен лет, пока Макса захлёстывали смерти и дефолты, он смотрел на мир, который продолжал рушиться, и старался его поддержать.

Он повидал немало безумных учёных — других рядом с ним не было. Любой, кто старался разобраться в том, как именно Макс умудряется жить, рано или поздно немного сходил с ума. Он повидал немало вполне разумных охотников на вампиров. А позже — немало ИскИнов, которые дивились его органической конструкции и старались уловить эхо кукушки (которую, конечно, слышали только на старинных золотых записях).

Он жил в огромных городах и в пустынях, далеко ото всех и в самой гуще цивилизации. Может, в какой-то момент он тоже сошёл с ума, но это было не так уж и страшно. Иногда жизнь казалась ему сном. Иногда сны казались ему жизнью. И всё это Макс неизменно старался сделать лучше.

Макс не скажет, когда всё стало бессмысленным. Не сможет сказать, когда всё вновь обрело смысл — даже в своей бессмысленности. Но тот день, когда он услышал тишину, Макс запомнит на всю свою оставшуюся — не бесконечную, не бесконечную, о, счастье! — жизнь.

42 дракона (b)

Мы никогда не называли Фафнира Фафниром вслух: и тогда, когда едва могли различить его на звёздном небе, и теперь, когда его оранжевый диск отражается в наших безумных глазах. 　　Мы здесь давно — так давно, что остатки корабля вросли в землю. Так давно, что наши разумы стремятся уйти туда же. Мы забываем, кто мы, забываем, зачем сюда прилетели, забываем собственные имена. Помним только, что над нами висит оранжевое око Фафнира, которое закрывает собой половину неба. Помним, что Фафнир — это чудовище.

«Называть звёзды именами, в которых заключено столько силы, — опасная практика. Сколько чудовищ поселили люди в небесах? Сколько звёзд окрестили в честь монстров? В созвездии дракона более 80-ти звёзд, и я уверен, нас посылают к 42-ой только из-за глупого суеверия имени Дугласа Адамса. Спасибо, Дуглас. Век не забудем. Почему все забывают о том, что он был великим прокрастинатором, почему я об этом помню, и как мне это поможет?.. Особенно если окажется, что чёртов Орбитар — не планета, а ошибка в расчётах. Или что Орбитар — две планеты, а ресурсы моего экипажа не рассчитаны на близнецов. И что тогда делать? Возвращаться после исследования первой и заявить совету, что, мол, кстати, планет было две, пришлось выбирать, и не факт, что мы выбрали правильно? Так что выделите ещё один кораблик, пожалуйста? Там ведь совсем близко это чёртова чёрная дыра, всего пару месяцев лететь? То есть, средства у них наверняка будут, но стоит ли игра свеч...»

Когда Фафнир отражается в зеркальной поверхности здешних морей, то кажется, что он в самом деле кровоточит. Остаётся надеяться, что мы не утонем в его крови. Но вдруг мы уже утонули? Кто сможет это опровергнуть? Эшли точно не сможет — и не потому, что степень ей не позволит. Просто у неё больше нет языка. Что, если всё вокруг — солёное и вязкое, засохшее и чужое? Что, если мы проглотили его кровь, и теперь понимаем язык животных и птиц, а свой — свой однажды забудем? Совсем как Эшли?

«На Орбитаре... нет, к чёрту, на 42 дракона b, понятия не имею, что будет, если мы продолжим думать об этой заднице мира как об «Орбитаре»... не подарит же он нам космическую станцию? Скорее, с орбиты сойдёт. В общем, здесь слова имеют силу. 　　Нет, чёрт, не так. 　　Это не передать словами. (Хаха, всем смеяться). 　　Но чёртово солнце кровоточит. Чёртов Фафнир льёт на нас радиоактивные дожди, потому что наш «Грам» пронзил его небеса. Кто вообще называет корабль в честь меча? Кто решил, что это будет смешно? И почему наш чёртов корабль не назвали «Сигурдом»? Или хотя бы «Регином»? Или «Фафниром 2», я не знаю? Смешнее было бы, только если бы с нами всё-таки полетел доктор Сигурдссон. Хотя, может, у него бы получилось одолеть эту чёртову тварь. Эшли вошла в море и клянётся, что Фафнир ей подмигнул. Солнце ей подмигнуло. 　　И я, блин, склонен ей поверить, потому что...»

Фафнир моргает. Мы все это ясно видим даже сквозь иллюмина... ции? Иллю...зии? Что-то там, над нашими головами. Фафнир моргает, и мы моргаем в ответ. И не выходим. 　　Фафнир не заходит — наблюдает за нами постоянно. Знает, зачем мы здесь, хотя мы вот уже — не очень. Кажется, искали близнецов? Какие-то сокровища? Парные кольца? 　　В любом случае, нужно придумать, как отсюда выйти. Кровь проникает и сюда.

«Молчим. Не помогает. 　　Мы знаем, что это Фафнир. Знаем это так же точно, как то, что надо было рыть вторую яму для крови. Надо было не соглашаться. Надо было брать другой корабль... хотя что толку, вдруг его назвали бы «Гренделем»? Что тогда? 　　Перечитываю предыдущие логи и не понимаю, кто все эти люди. Не помню никакой Эшли. Не помню никакого Дугласа Адамса. Если это тот, который не закрыл люк, когда выходил в закат вчера — что ж, пошёл бы он к ч... к чему-то. 　　Никогда не замечал, что корабль похож на меч. И где у этого корабля паруса? Может, потому он и стоит на месте. А, может, всё дело в море. 　　Я почти ничего не знаю о море. Кто назначил меня капитаном? Кто...»

Мы — уже не мы. Мы немы.

Может, Дуглас — это я. Он ведь был прокрастинатором. На меня похоже. 　　Что бы это ни значило.

Может, я — Сигурд. 　　Да. 　　Да, почти наверняка.

Фафниру нравится. Фафнир смеётся. Фафнир искрит и раскидывает повсюду свои огненные кольца. Я слышу его голос. Слышу, что он предупреждает меня о проклятии. Хочу спросить его об остальных драконах — их ведь должно быть ещё сорок один? Я бы хотел с ними познакомиться. Им наверняка есть, что рассказать.

Ровно в полночь

Он опаздывал.

Большая стрелка часов — белая с золотом, изображавшая увитое плющом копьё, — бесшумно переползла через цифру двенадцать, над которой вились флаги (сияющая башенка была единичкой, в двойку изогнулся причудливый замок). Темнота сливались с тишиной в нечто единоутробное. Слишком спокойное для такой ночи. Настолько спокойное, будто насмехалось и над её потеющими ладонями, и над её бешено колотящимся сердцем.

Она скрестила руки на груди и принялась топать ногой — толстый ковёр поглощал все звуки. Она яростно фыркнула и ступила на деревянный пол, но передумала, опустила руки и опустилась на резной стул у окна. Глянула на часы — большая стрелка продолжала ползти вперёд и тащить за собой липкую паутину времени. В комнате всё ещё было тихо: она слышала только стук крови где-то в ушах. Пришлось задержать дыхание, чтобы убедиться, — она не забывает дышать. И время не замерло, а идёт вперёд.

Она покосилась на замершую в углу прялку — та медленно покрывалась пылью и не грозилась никакими столетними проклятиями. В деревянной миске у кровати лежали краснобокие яблоки — она планировала захватить парочку с собой, но передумала. Плохая примета. От корсета она избавилась ещё с утра — попросту не стала его надевать, оставила гнить в шкафу. Там же висели её драгоценные платья — яркое, как солнце, бледное, как луна, и синее, как небо. Гребень пару месяцев назад провалился за тумбочку, и она не стала его доставать. Туфли... туфель она никогда и не носила — ни золотых, ни меховых, ни стеклянных. А о железных только слышала, — как и о шкурах зверей, в которые заворачивались иные бедняжки, пускаясь в далёкий путь.

Выглянувший из-за облаков месяц осветил комнату мертвенно-бледным светом: она посмотрела на свою длинную тень и подумала, что та тоже выглядит нетерпеливой... и самую малость напуганной.

Он ведь не забыл?

Не попался на уловки ведьмы, обещавшей приют, тёплую постель и ужин? Не угодил в западню? Не наткнулся на разбойников? Не лишился глаз, не утонул, не отравился... не передумал, наконец?

Стрелка продолжала двигаться, и она сцепила пальцы и принялась перечислять всё то, от чего её никак не пытались оградить и что всё равно не сработало. Она не заснула на сто лет, не подавилась яблоком, не отравилась гребнем, не превратилась ни в змею, ни в дерево, ни в кота...

Башня была самым верным способом — в этом сходились все. И потому она жила здесь, на самом верху, и каждый день пыталась запустить свою историю, — принцесса, с которой ничего не случалось.

Родители думали, что с ней что-то не так.

Они не пригласили на крестины могущественнейшую из фей, но та пришла всё равно и вежливо улыбалась, и не гневалась на серебряную посуду и качала головой. «Ничего, забыли отправить приглашение, с кем не бывает». Она одарила её чем-то полезным, наверняка одарила, но родители совсем не были этому рады.

После смерти матери отец женился вновь, но мачеха была женщиной кроткой и понимающей. Она не смотрела без надобности в зеркало, не разговаривала с предметами и не переодевалась злобной старушкой. Отец был безутешен. Он рассылал по королевству призывы героям, но никто не хотел связывать свою жизнь с королевской семьёй. А те глупцы, что не против короны, никогда не добирались до башни.

Когда отец повелел соткать для дочери платья, она поняла, что больше так продолжаться не может.

Стрелка добежала до двойки — изящного лебедя, который напомнил ей о тех вечерах, когда ей приносили крапиву. У неё не было одиннадцати братьев, а мачеха её не умела колдовать, но попытка ведь не пытка?

А потом за окном зашумели крылья, и башня задрожала до самого основания, и в окошко просунулась длинная чешуйчатая морда.

— Кто опаздывает на <i>похищение</i>?

— Прости, — выдохнул дракон вместе с дымом и пеплом, и она провела рукой по щеке, чтобы стереть темноту, но лишь размазала её ещё больше. — Но...

— Тебе попалась ведьма? — выдохнула принцесса, положив руку на чешую и поймав взгляд огромных жёлтых глаз. — Бросила гребень, который превратился в водопад, и тебе пришлось лететь прямо сквозь него? Тебя пытались поймать разбойники? Может, хотели отравить? Ты напоролся на рыцаря? Или...

— Угадала.

Она легонько вытолкнула его морду из комнаты и замерла с занесённой над подоконником ногой.

— Подожди, уже? И что ты с ним сделал?

— Ничего? — дракон мотнул головой и пододвинулся поближе к отвесной стене, чтобы ей удобнее было забраться ему на спину. — Это был знакомый рыцарь. Мы с ним давно не виделись, и я... заговорился.

Принцесса поудобнее устроилась между гребнями и хмыкнула: — И что, он вознамерился меня спасти?

Дракон фыркнул и полез вверх, на крышу, — оттуда взлетать было куда удобнее.

О похищении договорилась мачеха — кто знал, что у такой скромной женщины водятся такие...большие друзья?

— Он заедет в четверг за книгой, — дракон оглянулся на принцессу и поводил хвостом, готовясь взлететь. — Сама и спросишь. Но вообще-то спасать тебя — это моя работа.

...и счастливого конца света!

Это конец света — того света, который нам знаком

Вы когда-нибудь слышали мертвеца?

И я не про всё это занудное «ну, технически, мы и видим мертвецов частенько, в фильмах и по ТВ». Знаю я, что все мы слушаем песни мертвецов. Если уж быть занудой, то в момент записи эти чуваки были очень даже живы. Давайте-ка ещё вспомним, что времени вообще нет, и всё во Вселенной происходит одновременно. Или хотя бы о том, что, глядя в небо, мы видим прошлое, потому что скорость света — та ещё капуша.

Но я не б этом. Я о настоящих мертвецах — тех, кого вы неделю назад имели неосторожность задеть комментарием в магазине пластинок, а сегодня видите на большой фотографии, перевязанной чёрной лентой. Фотография эта, конечно, ничуть не похожа на ту, что разукрасила вам лицо в подворотне — да так лихо, что синяки до сих пор приходится замазывать какой-то сестринской гадостью. На этой фотографии — хмурая зажатая девчуля с тускло-рыжеватыми косичками, которая не отличала The Cure от Motley Crew и не умела улыбаться.

Пример, конечно, чисто гипотетический. Но добавлю ещё, — тоже гипотетически — что девице с фотографии совсем не понравилась бы похоронная служба в церкви. Она верила только в одного Иисуса — суперзвезду, которого видела воочию.

В общем, вам повезло. В какой-то степени. Ведь теперь вы можете с уверенностью сказать, что слышали мертвеца.

И вы тут же скажете: «Минди, какого хрена? Ты очень даже живая!». И, может, ткнёте для наглядности прямо мне в плечо, а я сощурюсь сквозь толстые стёкла своих верных очков, и вы сделаете два шага назад.

Но в том-то и прелесть. Мы все тут — мертвецы. С самого начала, если ударяться в философию. И с утра, если быть совсем точными.

Вам повезло ещё и в том, что вы этого ещё не знаете.

1

Утро настало неотвратимо. Как наставало все остальные разы — только ещё хуже. Потому что это утро было утром перед концом света.

Ещё это было утро, когда я просыпалась в кровати самого популярного парня в школе. Я не сразу это поняла, — голова гудела, потому что где-то во время марафона повышения градуса в руки попалось что-то лёгкое и фруктовое, и пришло время расплачиваться за него по полной — но сомнения рассеялись, когда мой взгляд упал на заполненную фотографиями пробковую доску. Вот Закари обнимается с главной чирлидершей. Вот Закари ловит рыбу со своей матерью. Вот Закари вешает свой первый скворечник. Вот Закари на футбольном поле в окружении команды — сам он перестал играть после травмы, но почётная спортивная кофта у него осталась. Она лежала на соседней подушке, смятая и почти укоризненно сине-оранжевая. Самого Закари Квинна в кровати, конечно, не было, потому что никакое количество алкоголя не заставило бы меня оказаться в объятиях самого примерного мальчика во всём городе. (Что было, конечно, неправдой, но в своё первое утро в его доме я об этом не знала. И я не об объятиях, а о его примерности, так что закатайте-ка обратно губу).

Я с трудом поднялась — солнце резало глаза. В комнате Квинна пахло чем-то сладким, словно на первом этаже была пекарня. Странно, но не слишком: мало ли с кем именно он заваливался в эту комнату вчера. Я глянула на спортивную кофту — именную, с вышитым на спине «Квинн» и номером 12 — и улыбнулась. Улыбаться даже пришедшим в голову гениальным идеям было ошибкой. Двигаться вообще было ошибкой: мне хотелось только встать под душ, прямо в одежде, и смыть с себя вчерашний день. Алкоголь, очевидно, не справился. Может, куртка Квинна мне в этом поможет?

Застегнуть её, конечно, не получилось — широкими плечами мы могли похвастаться оба, а вот в ширине груди и талии я его обгоняла. Я вообще многих обгоняла в ширине. И в переносимости алкоголя. А ещё на треке, чего от меня никогда не ожидали — что ж, сами виноваты. Я могла бы бегать за команду штата, если бы не зрение и не стоимость хороших кроссовок. И тот факт, что мне не особо это и нравилось. Обидно, правда: когда ты в чём-то хорош, но оно совсем не приносит тебе удовлетворения?

Дом словно вымер: я ожидала увидеть повсюду распластавшиеся пьяные тела, но о вечеринке напоминали только ряды бутылок, аккуратно расставленные в ряд на низких столиках. Что я проспала? Полицейский рейд? Конец света?

(Позже я вспомню об этой мысли, и мне станет смешно. А потом не очень. А потом снова смешно. Так всё и работает).

Я без особых приключений добралась до входной двери — идти по пустому чужому дому было странно, я почти ощущала себя неуклюжим грабителем. Грабителем, который позарился на спортивную кофту игрока футбольной команды, который давно вышел даже из запаса.

До выхода оставался всего шаг, когда дверная ручка повернулась, и на пороге появилась миссис Квинн. Хотя сейчас она была «мисс». Я узнала её даже не благодаря фотографии на доске и не потому, что могла видеть её в школе, а по глазам: у них с сыном они были одинаково тёмные, в форме выпрыгивающей из воды рыбки. До замужества мисс Квинн была мисс Чен и переехала сюда аж из Нью-Йорка. Не представляю, что могло выгнать её из самого крутого города на земле. Разве что муж.

Мисс Квинн моргнула своими невозможными глазами — в их глубине могли прятаться звёзды.

— Ты кто? — спросила она с лёгким акцентом, в котором Бруклин чувствовался так же сильно, как и её первая родина.

Я постаралась не думать о том, что на мне куртка её сына, — мне почему-то показалось, что, стоит об этом подумать, и мисс Квинн тут же это заметит — открыла рот...

— Минди! — раздалось откуда-то позади меня, и я обернулась так быстро, что мозг, судя по вспыхнувшей боли, стукнулся о черепную коробку.

Посреди гостиной застыл Закари Квинн — в выцветшей футболке «R.E.M.» и джинсах, не тех, в которых был вчера. На лице его не было ни капли удивления — только сонная усталость. Кто вообще устраивает вечеринки в воскресенье? И кто на них ходит? (Ответ неутешительный, потому что содержит «и я тоже»).

— Это Минди, — Закари оказался вдруг рядом и протянул руки — на мгновение я подумала, что он стащит с меня свою кофту, но он просто забрал из маминых рук пакеты с едой. — Она останется на завтрак.

Кто бегает в магазин рано утром в понедельник? Джессика Квинн.

Кто приглашает на завтрак Минди Макдауэлл, от которой пахнет так, словно она купалась в текиле? Закари Квинн.

И кто остаётся на этот завтрак? Минди, мать её, Макдауэлл. Абсолютно ошарашенная и немного голодная.

(И завтрак того стоит).

2

В том, что конец света случился в будний день, была какая-то особенная жестокость. Вселенской шуткой было то, что этим будним днём оказался понедельник.

Кто-то ведь в самом деле попытался начать с этого понедельника новую жизнь. Бедолага.

Ещё одной Вселенской шуткой оказалось то, что я начинала этот день в кухне семейства Квинн, за фриттатой и лучшим кофе из всех, что я пробовала в своей жизни.

— Дело в пенке, — смеялся потом Закари, опираясь на свою машину, скучную семейную Тойоту, с таким видом, словно ожидал, что я поеду в школу с ним. Что я вообще поеду в школу.

Я всё ещё отходила от того, что мисс Квинн и глазом не моргнула, когда сын нас представил: усадила меня на диванчик, подала кофе и расспрашивала о моих планах на колледж, словно у них каждый день завтракали неизвестные девушки. Чёрт, может, так оно и было, откуда я знаю? Хотя Закари, пусть и был популярен, никогда не тянул за собой репутацию сердцееда. По слухам, он встречался с Элайзой Доннели, чирлидершей, и это было... ну, правильно. Футболист и чирлидерша, школьная любовь, белый забор, офисная работа, дети. Скорее всего, развод по обоюдному согласию где-то в будущем.

(Как я оказалась в его постели? Скорее всего, искала место, где бы прикорнуть, и упала на первую попавшуюся горизонтальную поверхность. Но почему он меня не разбудил?)

— В пенке? — повторила я, не совсем понимая, что за слова вытекают из моего рта.

— Маме подарили кофемашину, навороченную, и её теперь не заткнёшь. Ни кофемашину, ни маму.

Закари скрестил руки на крыше машины и облокотился на них подбородком.

— Подвезти?

Я могла бы честно ответить «нет». Могла бы спросить, что вчера случилось. Могла бы хотя бы отдать ему кофту, рукава которой всё ещё растягивала. Но вместо этого я выпалила:

— Это такой розыгрыш?

На лице Закари промелькнуло несколько выражений, не все из которых я смогла идентифицировать. Но удивление и лёгкую усмешку я заметила. Этого было достаточно.

Я развернулась и отправилась в сторону своего дома — до него было несколько кварталов, и я определённо опоздаю, но да какого чёрта?

Закари Квинн не стал меня догонять.

Когда случился конец света, я сидела перед своим трейлером и недоумевала, пытаясь вспомнить подробности вчерашнего вечера.

Когда я проснулась после конца света, то оказалась в комнате Закари Квинна, и на его подушке лежала смятая сине-рыжая кофта.

Мисс Квинн снова приготовила фритатту, но на этот раз — с перцем вместо грибов.

3

Мир всегда заканчивается по-разному, словно не может выбрать, как будет лучше.

Иногда это появляющийся словно бы из ниоткуда астероид — такой быстрый, что спутники засекают его за пару часов до столкновения.

Иногда это атомные бомбы — чужие или свои. Про «свои» я знаю наверняка, потому что об этом успевают сообщить по радио. Кто-то случайно нажал на кнопку. Испытание пошло не так. Эскалация войны. Секунда до полуночи.

Иногда это землетрясения: асфальт раскрывается, как пасть, и туда падает всё, что тебе знакомо. В глубину, о которой ты и представишь не можешь. В глубину такую далёкую, что тьма там сменяется на свет.

Иногда это вода. Я не знаю, откуда она пребывает: не знаю, где здесь ближайшие дамбы, не знаю ничего. Знаю только, что плохо плаваю.

Иногда это солнце: вспышка, и ужасающая тишина, а потом — рёв низвергающихся на землю небес.

Иногда это что-то почти незаметное — что-то, что приносит ветер. От чего все замертво падают там, где стояли.

Я не смогла бы остановить конец света, даже если бы очень захотела. Потому что не знаю, какой из них постучится в наши двери в этот понедельник.

Я почти жалею, что зомбиапокалипсиса не случается. К нему я хотя бы частично готова — бегаю я хорошо.

4

Перед концом света всегда повторяется школа — это неизменно. Это ожидаемо. Одни и те же предметы, не ко всем из которых я готова. (У меня нет планов на колледж, и в один из кругов я сообщаю об этом мисс Квинн, и та смеётся и говорит, что это и к лучшему. Она сама тоже не заканчивала колледж, и посмотрите на неё).

Иногда я пропускаю её. Иногда высиживаю до конца. Иногда разговариваю о концах света с учителями. Иногда паникующе врываюсь в кабинет директора.

Когда я впервые согласилась на предложение Квинна меня подвезти, его тёмные космические глаза почти комично расширились. Он этого не ожидал, но всё же отвёз меня в школу, прямо к центральному входу, и все видели, что я выхожу из его Тойоты в его же не сходящейся на мне спортивной куртке. «Квинн, 12». Было бы смешно, если бы это был мой двенадцатый конец света, но я в этом не уверена. Скорее, двадцать третий. Или даже двадцать седьмой.

Иногда я пытаюсь найти хоть кого-нибудь, кто помнил бы вчерашний день — не воскресенье, а понедельник. День, в который мир закончился.

Я сдалась, когда поговорила с каждым жителем города. Вроде бы. Это довольно сложно запомнить.

Запоминать вообще сложно, потому что детали всегда разнятся. Иногда я могу слово в слово повторить то, что скажут люди, и они пугаются и порой начинают мне верить. Иногда я не угадываю ничего.

Однажды мир закончился, когда с неба хлынули потоки кислотного дождя. Готова поклясться, что за секунду до этого я видела вспыхнувшую в облаках пентаграмму.

(Мне это, конечно, только кажется).

5

Я не помню, каким был мой первый конец света.

Очень старалась вспомнить, когда рассказывала об этом Квиннам прямо за завтраком, наслаждаясь кофе, который всё ещё не успел мне надоесть.

— Я могла бы пить его целую вечность, — произнесла я и ни капли не соврала.

Квинны смотрели на меня, как на сумасшедшую, и в этом не было ничего невероятного. Меня уже не раз отвозили к врачам.

— Минди, как ты себя вообще чувствуешь? Дома всё в порядке? — немного натянуто произнёс Закари, а его мать вдруг скрестила на груди руки и сощурила глаза.

— А ты не пробовала найти решение? Может, обнаружила какую-то закономерность? — она чуть наклонилась вперёд. — Какая твоя самая ужасная черта? Что Мироздание захотело бы в тебе исправить?

Закари выдохнул почти оскорблённое «Мам!», а я фыркнула — кофе пошёл носом. Пришлось утереть его оранжевым рукавом.

— Не волнуйся, завтра твоя кофта будет в полном порядке, — заверила я Квинна, а потом повернулась к его матери и сообщила, что смотрела «День сурка». Но спасибо, что напомнили.

6

Я почти завидую Биллу Мюррею.

Он хотя бы бывал в зомбиапокалипсисе. Пусть и только на экране.*

7

Не помню, когда начала называть Закари «Квинни», но лицо его, когда он слышит это впервые, сложно забыть.

Когда ты каждое утро завтракаешь с одними и теми же людьми, сложно не привыкнуть к ним. Сложно не привязаться.

Сложно не плыть по течению. Я и раньше уставала от жизни, но это... это немного другой уровень. Попробуйте жить только понедельниками. Посмотрим, как вам это понравится.

8

Однажды утром я проснулась и поняла, что что-то изменилось. Это было понятно даже сквозь туман боли, которая пульсировала где-то за глазами, возле затылка: как говаривала Кейт Бланшетт, «я почувствовала это в воде, ощутила в воздухе». Что-то в том утре было не так, но надежда... надежда — опасная штука. Хотя зарождение её мы контролировать не в силах. (Никаких противозачаточных от надежды, хаха!).

Я перевернулась на спину и открыла глаза. Кто-то заботливо закрыл штору, чего не делал ни разу за все эти проклятые повторяющиеся утра.

Слева от меня что-то пошевелилось, и я вскочила так быстро, словно меня ужалили. И тут же об этом пожалела — головная боль никуда не делась.

Закари Квинн разлепил веки и скривился.

— Доброе утро, — пробормотал он и потянулся. Голос его прозвучал как-то чересчур уж тепло — не то чтобы это не было его обычным состоянием. Закари Квинн ведь был самым примерным парнем на районе.

Может, он носит линзы и ещё как следует меня не разглядел? Может, ему слишком темно? Может...

Может, это именно он закрыл шторы?

— Квинн, просыпайся.

— Ещё пять минуточек? — полувопросительно протянул он и прикрыл один глаз.

— Квинн, что вчера было?

Если он вспомнит про конец света, я... не знаю, я отпраздную это чашечкой прекрасного кофе.

Вопрос заставил его замереть и захлопать глазами.

— А ты... не помнишь?

Я нахмурилась. Что такого могло произойти на той вечеринке, которая была целую вечность назад? Я не вспомнила бы её, и если бы была трезва как стёклышко. Я не помнила, кажется, даже собственного дня рождения. (И о том, сколько мне фактически лет, задумываться не стоило).

Закари Квинн сел, скрестив ноги и положив на них сжатые в кулаки руки. Он выглядел таким серьёзным, что я могла подумать только об одном.

Вот чёрт, поэтому меня и оставляли на завтрак?

— Поверить не могу, что мне приходится это говорить... — я подняла взгляд и обнаружила, что Квинни смотрит на меня с дурацкой надеждой, от которой скручивало живот. — Прости, Закари, но ты мне не нравишься. В этом смысле.

Солнце всё ещё прорывалось в комнату узкими полосками по периметру блэкаутов, и потому я прекрасно разглядела, как Закари хлопнул глазами.

— Ты мне тоже.

Я тут же скривились — не потому, что не ожидала такого поворота. То, что в последние годы (тысячелетия) я довольно уверенно вышагивала по школе и нашла, так сказать, себя, вовсе не означало, что внутри меня не осталось сорняков меня прошлой. Той, что переживала о своей внешности. И о мальчиках, конечно, тоже. Особенно о таких, которые долго не могли вырасти из дурацкой детской жестокости — их было гораздо больше, чем хотелось бы в то верить.

Но Квинн, несмотря на все свои проблемы, жестоким не был. Популярность в школе не измеряется киношными стереотипами.

— Спасибо большое, — пробормотала я и захлопала по карманам в поисках жвачки — в таких случаях я предпочитала затыкать себе рот, чтобы не сказать ещё чего-нибудь лишнего. Впрочем, после вчерашнего алкогольного заплыва мне в любом случае не помешала бы жвачка.

— Нет! — выпалил он так быстро, словно боялся опоздать. — Нет, не в этом смысле! То есть...

Ха. Закари Квинн, бывший капитан футбольной команды, порозовел. Я никогда не видела его таким. Да и не только его.

— Ты замечательная, и спасибо, что выслушала меня вчера. Я ни с кем... ни с кем об этом не говорил.

Оу. Оу.

Того, что Закари Квинн вышел передо мной из шкафа за день до того, как закончился мир, я определённо не ожидала.

9

Но этого стоило ожидать.

Кажется, у этой временной петли нет никаких законов. В жизни такое частенько случается, и я не знаю, почему подумала, что тут всё могло быть иначе. Насмотрелась фильмов, наверное.

Там-то всё стройно и логично: временная петля — это все лишь предлог, чтобы рассмотреть героев как насекомых под микроскопом. Чтобы дать им время повзрослеть и измениться, поставив мир на паузу. Чтобы... чтобы преподать урок, наверное. Но я ведь была не в фильме. Вроде бы. Я была в захолустном Ирвинге, штат Канзас, и у меня не было ни серебряных башмачков, ни летучих обезьян. Ничего, кроме одного и того же дня, который отпечатался в ткани моей жизни так сильно, что готов был вот-вот её прорвать (я была бы счастлива, если бы так и случилось, но дни продолжали пребывать, а я продолжала оставаться на месте).

Мы с Квинном справились с откровениями, которые могли изменить жизнь, за несколько часов до временной петли. Он рассказал мне о том, что намеренно повредил колено, потому что не хотел связывать жизнь с футболом. И о шкафе тоже, конечно, но это было уже не так миросотрясающе. А я...

Я, кажется, рассказала ему о себе. И, наверное, хорошо, что я никогда не вспомню, как именно это сделала.

Но вот, мы вывернули друг дружке души наизнанку, а временная петля возникла после. Похоже, она ничего от нас не ждала. Похоже, она вообще не умела ждать.

10

У меня никогда не будет похорон — ни в церкви, ни вне церкви. Никаких.

Иногда я думаю о бесконечности параллельных вселенных и надеюсь, что где-то они всё же случились, и неважно, раньше или позже.

11

Я хотела бы сказать, что потратила время на то, чтобы изучить все доступные книги по физике, и разгадала тайну временной петли. Нашла ниточку, за которую оставалось только дёрнуть — и вуаля, мы все на свободе.

(И мир заканчивается).

Позволила бы я миру закончиться? Как узнала бы, что вышла из временной петли? Узнала бы, что происходит после смерти?

(Ничего. Ничего. Хотя... ты просыпаешься утром в комнате Закари Квинна).

— Если бы ты знал, что этот день — последний, что бы ты сделал?

— Последний для меня? — нервно засмеялся Закари, и я знаю, что он уже думал об этом. Что уже проживал день, который должен был стать его последним, пусть и совсем не так, как я. И мне захотелось заобнимать его до смерти, но это было бы контрпродуктивно, и потому я уточнила.

— Последний для всех.

— Постарался бы спасти мир?

Он произнёс это так неуверенно, что я поняла — это искренне. Закари Квинн, настоящий герой. Для того, чтобы решиться на такое с собственной коленкой, тоже ведь нужна определённая храбрость.

— Если бы ты попал в эту временную петлю, то мир бы уже давно закончился. Окончательно.

Между нами повисла тишина, в которую Закари неуверенно пробормотал:

— Спасибо, полагаю?

Через час мир закончился, и я ничего не смогла с этим поделать.

12

Завтра я проснусь в кровати Закари Квинна с ужасающей головной болью. И, раз уж мне суждено проживать этот день снова и снова, я хотя бы буду проживать его так, словно он — последний.

Завтра мы с Квинном отправимся в холмы, откуда видно весь город. Устроим там пикник — когда знаешь, как, его довольно легко уговорить прогулять школу.

В следующий понедельник сгоняем в Вегас. Должны успеть.

А ещё через понедельник я встречу конец света по дороге в магазин (мне дико захочется фруктовый лёд): подниму взгляд на приближающийся кусок метеорита, опечалюсь, что не успела что-нибудь сожрать напоследок и услышу совсем близко обречённое:

— Опять метеорит? Да что ж такое.

13

Завтра я проснусь в кровати Закари Квинна, стащу с него его сине-оранжевую кофту и закричу:

— Подъём, Квинни! Сегодня мы попробуем спасти мир!

______________________________________________

*имеется в виду фильм «Зомбилэнд», где Билл Мюррей исполнял роль самого себя. Также он играл и в "Дне Сурка".

Клуб последних девушек принимает гостей

Для тех, кто тоже сражается с кошмарами

Пиратский перекрёсток

— В доме у Уорренов раздают целые сникерсы, — говорит мальчик в костюме пирата — бандана его когда-то была на голове, но теперь неумело повязана на шею, и он больше похож не на грозу морей, а на сменщика в кафе-мороженом.

— На Пятой улице почти закончились яблоки в карамели, — жалуется девочка, которая похожа на пирата куда больше соседа. Особенно ей удался вышитый из фетра попугай с безумным взглядом жемчужных бусин, которые она взяла из маминой шкатулки. («Реквизировала», — старательно выговаривает она, потому что не осталось на свете детей, которые не смотрели бы те громкие фильмы про пиратское проклятие).

Новая претендентка на вступление в Клуб Последних Девушек* останавливается у пиратского островка и поправляет платье. Оно совсем новое — белое с едва заметными цветочками, в сумерках его видно издалека. Это сделано, конечно, специально. Любому нужно подготовиться к появлению последней девушки. Даже пиратам.

Она пытается спросить дорогу — поднимает тёмную руку и подбородок, но не успевает толком задать вопроса. Мальчишка поправляет бандану, делает шаг назад, а потом подбрасывает пластиковую тыкву, в которую собирал конфеты, и уносится прочь, истошно крича.

Девочка прослеживает за тем, как тротуар усеивают шоколадные поцелуи «Hersheys’s»** и закатывает глаз — второй скрыт за повязкой.

— Простите Роджера, — качает она головой, и её фетровый попугай качает крыльями вместе с ней. — У него слишком богатое воображение.

Последняя девушка опускает взгляд на своё белое платье: подол его красно-коричневого цвета и хрустит при ходьбе. Она боится представить, на что похожи её волосы. В ночь Хэллоуина последним девушкам лучше бы сидеть дома — так говорят по телевизору. Но последняя девушка не слушала телевизор даже тогда, когда ещё не стала последней девушкой.

Она делает комплимент попугаю и спрашивает дорогу до улицы Вязов. Пиратка хмыкает, указывает на север, а потом приседает на корточки и начинает собирать поцелуи. Последняя девушка могла бы ей с этим помочь, но она не уверена, что готова к поцелуям, пусть даже шоколадным. У последних девушек очень много правил, и она не хочет ошибиться.

Правила Клуба Последних Девушек

Последние девушки собираются в ночь Хэллоуина. Никогда — дважды в одном и том же месте.

Последние девушки носят любые причёски и любые аксессуары. Они знают, что за длинные волосы удобно хватать, а пряжку можно использовать, как оружие, но это не всегда помогает и не всегда мешает. Это ведь не совсем сказка. Здесь и поцелуи делают только хуже.

Последними девушками могут быть и парни тоже. И не только парни. Но «Клуб Последних Персон» не так хорошо скатывается с языка.

Последние девушки читают все предупреждения мелким шрифтом, проверяют каждую незнакомую книжку, заглядывают во все укромные уголки и всегда носят с собой зеркальце. Не для того, чтобы поправлять косметику (но и для этого тоже).

Последние девушки вовсе не хотели становиться последними. Но никто их, конечно, не спрашивал.

Энни Эриксон становится последней девушкой

Может, во всём было виновато белое платье. Все ведь знают, что белое носят последние девушки. Белое оповещает о том, что ты сдаёшься. В белом лучше не ездить в лагерь, или в хижину в лесу, или на озеро с каким-нибудь чересчур романтичным названием.

Но Энни купила это платье на распродаже вместе с подругой, которую в последний раз видела бегущей по пирсу от мстительного мертвеца с мачете. Энни даже не хотела сюда ехать: она была не против вечеринок, но совсем не любила плавать и тем более не была фанаткой полчищ комаров, которые съели бы без остатка всю их компанию, если бы из могилы не поднялся мстительный дух. Днём мальчишки рассказывали о нём байки, а вечером он превратил в байки-предупреждения их самих.

Энни просидела с закрытой бутылкой пива всю вечеринку, и эта бутылка спасла ей жизнь. Кровь у мертвеца была на удивление красная — как в кино. Может, если бы Энни слизнула алые брызги со своего лица, то почувствовала бы на языке кукурузный сироп и клубнику. Но Энни была слишком занята тем, чтобы добраться до заброшенного домика вожатых: согласно легенде, в нём было спрятано оружие.

Оружием оказался пластиковый свисток ярко-жёлтого цвета, который сиял в темноте ещё ярче, чем белое цветочное платье. Энни поскользнулась в луже крови, дотянулась руками до криво вбитого в стену гвоздя и со всей силы подула в свисток.

И стала последней девушкой.

Я выращиваю дом

Дом в конце улицы выглядит так, словно когда-то давным-давно в его стенах тоже появилась последняя девушка. Может, она столкнулась с банши, оплакивающей семью живших здесь мафиози. Или с запертой в подвале манифестацией иммиграционного гнева. Или тем, что и представить сложно.

Энни поправляет платье. Она не смогла постирать его, но и выкинуть тоже не смогла. Ей кажется, что есть что-то важное в том, чтобы прийти к нём в Клуб.

Она сжимает в руках листовку, распечатанную на светло-голубой бумаге, перечитывает первое предложение и нервно сглатывает.

«Клуб последних девушек принимает гостей...»

Энни редко бывала желанным гостем. Она была из тех подростков, которые подчинялись вампирским правилам: если не пригласишь на вечеринку, то сама порог ни за что не переступит.

Тёмные руки на фоне белого платья казались частью наступающих сумерек. Зато никто не увидел бы, как они дрожат.

Энни сжимает пальцы левой руки в кулак и заносит его над покрытой трещинами дверью, но постучать не успевает.

— Ты как раз вовремя! — произносит появившаяся на пороге старушка в футболке AC/DC и буйной копной ярко-красных волос.

Энни открывает рот, но незнакомка машет руками — ноги на них покрыты чёрным лаком и щедро искусаны.

— Входи-входи! Ты — последняя!

Энни хочется ответить, что об этом ей известно, а потом она понимает, что старушка имела в виду очерёдность.

Она зажмуривается и переступает порог Клуба.

Последние девушки

— Это Фрэн, — представляет старушка высокую худощавую девицу в джинсах с подтяжками и огромных круглых очках.

Та поворачивает голову, и Энни с удивлением понимает, что это вовсе не девица.

— Фрэнсис, — уточняет обладательница пожара на голове, будто бы читая мысли. — Демон погоды.

Фрэн улыбается своим широченным ртом и неловко машет ладонью. Энни кивает вместо приветствия, потому что её уже тянут дальше по коридору, мимо Фрэнсиса и неумело выкрашенной в белый лестницы.

— Джина, болотник, — раздаётся впереди, и Энни опускает взгляд на девушку в кресле, сбрасывающую с плеч ярко-фиолетовое пальто.

Кожа у неё темнее, чем у самой Энни, и контрастирует с пальто почти гипнотически. Она приподнимает одну бровь, фыркает и окидывает белое платье Энни таким взглядом, что та начинает жалеть, что пришла именно в нём.

— Танди, часовщик, — продолжает перечислять бойкая старушка. — Амонита... если честно, её случай мы пока не идентифицировали.

Энни успевает обмолвиться с каждой из них разве что парой слов: они проходят в кухню, где на столе уже стоит целая армия чашек. Гости за столом поднимают на новенькую взгляды, и Энни Эриксон хочется провалиться под землю вместе со своим платьем, кроссовками и ярко-жёлтым свистком, который она прячет под тканью.

Имена сыплются на неё, как дождь, что обещали в прогнозе погоды, которому ты не поверил.

— ...а этот идиот — Леви Штейн. Никогда не слушай, о чём он говорит, сделай себе одолжение.

На кудрявом и загорелом Леви — потёртая джинсовка и самое хитрое выражение лица, которое Энни довелось видеть в реальной жизни. Так должны выглядеть дьяволы, а не тридцатипятилетние члены Клуба Последних Девушек.

— Ту же ошибку совершил и мой кошмар, — Леви приподнимает уголок рта, а потом начинает разливать кипяток по чашкам. — Ни о чём не забыла, Джери?

Красноволосая старушка — очевидно, Джери — спохватывается и представляется сама. Энни опускается на краешек ближайшей табуретки.

— Чем травишься? — спрашивает Леви и указывает на коллекцию пакетированного чая.

Чаепитие

Они называют их «кошмарами» не потому, что хотели, чтобы всё произошедшее оказалось сном — хотя и это порой правда. Они называют их «кошмарами», потому что это их объединяет. Каждая последняя девушка плохо спит, потому что они являются к ним в кошмарах — те, кого они надеются забыть.

Это похоже на собрание анонимных алкоголиков. Энни никогда не была на таком, но её брат с гордостью демонстрировал дома каждую новую фишку трезвости.

Последние девушки говорят о своих «кошмарах» по-разному: Фрэнсис приподнимает плечи и утыкается взглядом в скатерть, Амонита изображает гитарные рифы и грустно улыбается, Леви смеётся, но смех этот пробирает до костей. Изо рта его льётся очевидная ложь, и Энни думает, а знает ли кто-нибудь вообще о том, с каким именно «кошмаром» он столкнулся? Как именно стал последним?

Джина, которая без своего фиолетового пальто выглядит какой-то чересчур миниатюрной, рассказывает о том, что её «кошмар» нагнал их на территории заброшенного лагеря.

— А у тебя? — кивает она в сторону выпирающего из-под платья свистка. — Тоже лагерь?

Энни обводит взглядом незнакомцев — у всех них немного пустые взгляды. Она подозревает, что, посмотри она в зеркало — наткнётся на ещё один такой.

— Мы поехали в хижину в лесу, — произносит она, и за столом понимающе перешёптываются. — Которая стояла на озере Влюблённых. Рядом с заброшенным лагерем.

Тишина

Энни пыталась говорить о том, что произошло на озере Влюблённых, но чаще всего из её горла вырывалась лишь тишина.

Она думала, что свисток забирает у неё голос.

Она ошибалась.

Никто в Клубе не спрашивает её о кровавом платье. Они знают, каково это — отпускать.

Охота

— В этом доме, — Джери обводит руками кухню. — Жил наш кошмар.

Она говорит «наш», потому что Джери стала последней девушкой вместе со своей сестрой-близнецом. Две последние девушки — сам по себе нонсенс. Потому-то Вселенная и решила это когда-то исправить.

Кошмар Джери и её сестры жил в стенах: здешние двери были глотками, а подвал — желудком. Энни оглядывает высокие светлые потолки с опаской и сжимает чашку так сильно, что керамическое ушко остаётся у неё в руке.

— Давай-ка это сюда, — Леви заботливо разжимает её пальцы и забирает осколок.

— Мы с ним разобрались, — Джери скрещивает руки на груди, поверх молний на своей выцветшей футболке. — В прошлом году.

— В этом году мы едем в лагерь, — голос Джины звучит натянуто, как струна. — Хочешь с нами?

Последнее правило Клуба Последних Девушек

Последние девушки собираются в ночь Хэллоуина, потому что это самая подходящая для охоты ночь в году. Кошмары не ожидают, что на них тоже будут охотиться.

Последние девушки носят с собой то, что помогло им стать последними. Иногда это древние артефакты или счастливые раскладные ножи, а иногда — свистки из запрещённого в нескольких штатах пластика или слова.

Последние девушки пытаются сделать так, чтобы больше мир не нуждался в последних девушках.

Последним девушкам, конечно, разрешено целоваться и есть шоколад.

_____________________________________

*Последние девушки — обычно единственно выжившие в фильмах ужасов.

**Маленькие шоколадные конфеты в серебряной обёртке, похожие на трюфели.

Анна поёт

Красный мобильник звенит в воскресенье, и Анна подскакивает с кровати и выуживает из-под подушки нож. Лезвие у него каменное, и Анна давно привыкла к его присутствию — она не принцесса, и посторонние предметы под матрасом еë не колышут. (Анна уверена в штуке насчет принцесс на все двести процентов, потому что когда-то более любопытные люди проверяли, не является ли она случайно потерянной дочерью короля, куда более изощрëнными способами, чем горошины под постельным бельем).

Рукоять ножа приятно ложится в руку, — его тяжесть одновременно успокаивает и напоминает от том, что мир не прекратит попытки еë сожрать — и Анна ëжится от утренней прохлады и радуется полам с подогревом.

Большие электронные часы сообщают, что Анна могла бы поспать ещë четыре часа. Но красный мобильник подал голос, и Анна уже натянула ботинки и схватила рюкзак. Анна просыпается только к тому моменту, когда на автомате открывает дверь, и ей в лицо бросается предрассветный туман.

Анна моргает, убирает каменный нож в боковой карман рюкзака и поднимает зажатый в другой руке красный мобильник.

Белый экран врывается в темноту вокруг лезвием острее еë ножа и сообщает точные координаты. Вход в Волшебную страну открылся недалеко, как и всегда — всего в паре километров вниз по серпантину. Она должна успеть.

Анна вернулась из Волшебной Страны в понедельник, аккурат к контрольной. Она сидела за партой, смотрела на листы и не понимала, как ей отвечать на все эти вопросы. Важны ли они вообще после того, как Анна посмотрела в глотку Василиска и увидела там собственное каменное лицо? После того, как прошла по Серой Пустыне и вышла с той стороны, лишенная цвета и всякой надежды? После того, как еë нарекли Избранной, вручили Стеклянный Меч и отправили на запад, в страну, где жила Тишина?

С того понедельника прошло немало времени, но в голове Анны всë ещë порою звучала Песнь, которую она должна была убить. Полной тишины ведь не существует.

И сейчас, пока Анна спешит по дороге, — вниз, вниз, вниз, совсем как в подземный мир, и лучше бы ей не оглядываться! — Песнь преследует еë, подобно хищнику.

Анна не против.

Это небольшая плата за то, чтобы продолжать вытаскивать детей из сражений с Великим Злом.

Анне было пятнадцать, когда она споткнулась о корень, ухнула в овраг и увидела туманную дверь. С маленькой буквы — она не подчиняется никакой из известных Анне логик, и еë невозможно закрыть. Анна пыталась. Пытается до сих пор, но уже не так рьяно: потому у еë кровати и лежит красный мобильник, который покрывается пылью, но всегда, всегда оживает.

Красный — цвет опасности. Может, потому Анна и выбрала именно его.

Бежать навстречу опасности — почти привычка, и Анна прибавляет шаг.

Этот — тридцать второй. Анна не знала бы, если бы телефон не считал за ней не только шаги. Анне все равно, тридцать второй это раз или сто тридцать второй: она продолжит спускаться со своего холма, сжимая в руках каменный нож, пока может подниматься по утрам. Она говорит, что ей это не в тягость, и, конечно, врëт: она не просыпалась без болей уже несколько десятков лет. Кости уже не те: они настроены на погоду получше домашнего барометра. Но ещë тяжелее было бы сидеть дома, смотреть телевизор и делать вид, что туманной двери не существует.

Когда Анна проскальзывает внутрь, она ёжится от прохлады межмирового перехода. Может, в этом есть какой-то тайный смысл, что-то там про обеззараживание, магический контроль или ещё какую-то чушь. Когда Анне объясняли это в первый раз, она вбирала всё, как губка, но люди Звонкой Королевы не умели объяснять, и ничего из тех длинных монологов ей так и не пригодилось. Кроме, разве что, направления движения: да, с ней отправили доблестного™ рыцаря и могущественную™ волшебницу, но туда, где царствовала Тишина, они идти отказались. Они боялись. Знали ли они, что и Анна тоже боялась? Скорее всего. Но они всё равно остановились у границы — чёткой, словно нарисованной. А Анна перехватила поудобнее меч и пошла вперёд.

Она выключает мобильник — по ту сторону он обычно бесполезен, хотя однажды Мириам из консультации дозвонилась до неё прямо у Чёрно-белого Трона, на котором сидела Большая Сорока. Анна только и успела, что спросить о том, где же тогда Сорока Малая, а потом с удивлением выудила из нагрудного кармана заливающийся Чайковским мобильник. Было бы гораздо смешнее, если бы Анна не сменила рингтон всего за месяц до этого: тогда Монохромные Равнины залил бы норвежский софт-рок. Может, Сороке понравилось бы. Тим — а тогда это был Тим, номер двадцать девять — точно пришёл бы в восторг.

Тогда ей пришлось оставить мобильник за дверью: с Большой Сорокой удалось договориться. После того, как Анна вышла против Тишины — дрожащая, но полная гнева — ей часто удавалось договориться. Часто — но не всегда.

Анна выключает мобильник и выходит к красным берегам белой реки: над пенящимися волнами раскинулись прозрачные мосты. Анна не держится за перила — ей не нужны очки для чтения, чтобы знать, кто их сделал. В страну Сладкой Ведьмы дверь ведёт чаще остальных.

Чайковскому бы здесь не понравилось. Анна как-то читала, что Конфетное Царство казалось ему дурацким концептом. Он вообще без особой радости работал тогда на заказ. Интересно, что сказал бы он, окажись на мосту № 457 над Молочной рекой? Наверное, цветисто выругался бы. И, может, отломал кусочек перил.

Если бы пятнадцатилетняя Анна попала сюда, она, возможно, никогда бы не вернулась. Привыкла бы к пружинящим кисельным берегам, и к мятной конфете, которая заменяла солнце, и даже к ватным облакам, которыми можно было полакомиться, выйдя пораньше в туманный денёк. Хотя кого она обманывает.

Анна всегда возвращается.

Найти Избранного несложно: у них особенная песнь. Они не ценят тишину и бредут вперёд, размахивая выданным им оружием. Многие воспринимают это как игру, в последние годы — как видеоигру. И некоторым это только помогает, а другим... что ж. Анна хорошо помнит предыдущую дверь, открывшуюся прошлой зимой. Она вела в утончённый мир шпилей и стекла. Избранный прошёлся по нему, громко топая и снося всё на своём пути. Может, искал лут. Может, думал, что всё это ему снится. Когда Анна нашла его, он уже почти разбудил Арочного Грифона: пришлось пустить в ход каменный нож. Анна всегда держала его близко, но он редко достигал цели. В конце концов, Анна давно знала, с кем стоит говорить, на кого давить, а кому можно просто Спеть.

В пятнадцать Анна вонзила Стеклянный Меч в самое сердце Тишины, и из него вытекла Песнь, которой больше некуда было поселиться, и потому она поселилась внутри Анны.

Это не самый плохой лут на свете. Те Избранные, что умудрились победить, получали в награду возвращение домой. Анна знала, что многим не достаёт и этого. Анна видела кости в Серой пустыне. Она знала, кому они принадлежат.

Анна вернулась из Волшебной Страны в понедельник, а в следующее воскресенье она выпустила погулять Песнь. Та провела её извилистыми тропками вниз по холму — прямо к двери, в которой пару мгновений назад исчез Дэниел Либенброх из параллельного класса. Это был первый раз, когда Анна отправилась вслед за Избранным. И первый, когда смогла привести его домой.

Может, Анна просто не хотела, чтобы другие чувствовали то же, что чувствовала она, идя по последнему участку Серой пустыни в одиночестве, оглядываясь на сияющую мантию волшебницы и отражающие закатный свет латы рыцаря. Может, она не хотела, чтобы они знали, каково это — вонзать меч в чужое сердце. Может, она ещё тогда знала, что каждое Великое Зло было таковым лишь с одной стороны. Кто ответит, не видела ли Тишина это Зло в пятнадцатилетней девчонке со Стеклянным Мечом в руках?

— Кто читает эти пророчества? — спрашивала Анна. — Откуда они появляются?

«Из Великого Нигде», — отвечали ей. — «Из глубин веков, и они всегда сбывались, спроси у любого. Ты — та, что победит Тишину. Победит Тишину, и пустыня зацветёт, и наш народ перестанет терять голоса».

«Почему голос не забрали у всех ваших пророков?» — подумает Анна потом, когда пророчество не сбудется, но руки её будут в крови.

— Ты кто такая? — выдыхает долговязая девчонка в бирюзовых кроссовках: в волосах её болтается ярко-розовая резинка, на футболке — кто-то из марвеловских супергероев, Анна устала в них разбираться.

Девчонке на вид не больше четырнадцати, но сейчас толком не угадаешь: дети так быстро взрослеют.

— Избранная, конечно, — выдыхает привычно Анна и передаёт ей «Сникерс», надеясь, что в таких условиях правило «нельзя брать у незнакомых взрослых еду» действовать не будет.

Девчонка прищуривается, а потом опускает копьё — лёгкое, из закалённого леденца, наверняка с каким-нибудь Важным Названием. Руки у неё дрожат.

— Я бы предпочла вяленое мясо.

Анна пожимает плечами, сбрасывая с них рюкзак, и достаёт из одного из внутренних карманов чёрно-голубую пачку от «Кантри Арчер». Девчонка удивлённо хлопает глазами и присвистывает — никакого уважения к тишине.

— Как давно вы тут, леди? — спрашивает Избранная разрывая упаковку: леденцовое копьё она придерживает ногой.

— Липкая будешь, — вместо ответа Анна кивает на копьё — на Избранной только короткие джинсовые шорты. Не самая приятная одежда для долгого путешествия.

Анна проверяет часы — подарок Мэдди, от вещей которых Анна так и не избавилась после того, как та уехала к маме и не вернулась.

— Минут двадцать.

— Вы что, следили за мной? — Избранная запихивает в рот остаток вяленой говядины и делает шаг назад, перехватывая поудобнее копьё.

— Не за тобой, — вздыхает Анна, а потом рассказывает о своём маленьком хобби, которое захватило всю её жизнь.

Таби — так зовут номер тридцать два, и она твердит, что это совершенно дурацкий номер, ну почему не тридцать три — не донимает Анну вопросами. Они бурлят в ней, это видно по тому, как она постоянно бросает на Анну взгляды, но девчонка держится. Почему-то девчонки всегда чуть более вежливые: мальчишки начинают стрекотать без умолку. Кроме номера семь, Ватари-без-фамилии, потому что он отказался её называть. Ватари был тихим, скрытным и наверняка справился бы без чужой помощи. В тот раз Анна приложила все усилия, чтобы он не пустил в ход Зачарованный Лук. Тамошнее Зло оказалось первым, которому пришлось Спеть. Ватари не задал ей вопрос даже после того, как Песнь усыпила Тысячеликую Птицу на ближайшие сто лет. Ватари задал их потом, когда Анне начали приходить его письма. Они переписываются до сих пор: Ватари за тридцать, и он работает в клинике. Анна иногда жалуется ему на боль в бедре.

Табита ломается на подходах к Лакричным Пустошам: Анна вздыхает, потому что не любит лакрицу — запах здесь стойкий, рюкзак придётся застирать.

— Сколько вам лет? — выпаливает девчонка, чуть не наступая на развязавшийся шнурок.

— Неприлично спрашивать такое у леди, — фыркает Анна и незаметно проверяет, на месте ли нож — ей показалось, что за лакричными кустами кто-то есть.

— Ну да, — фыркает Табита. — Тогда как давно вы работаете спасателем?

Анна останавливается так резко, что Таби чуть не врезается в неё вместе с копьём. Раны от леденцов заживают плохо.

Анна не знает, что кажется ей смешнее: «спасатель» или «работа». Хотя именно из-за последнего они с Мэдди ругались. И ругались бы до сих пор, если бы Анна была чуть похрабрее в мире за дверьми — там, где Великое Зло нельзя было победить ни разговорами, ни песней, ни... хотя, может, оружие бы сгодилось. Даже не волшебное.

— Спасатель, — Анна качает головой и прибавляет шаг.

Неплохо было бы добраться до Цитадели до темноты.

Тишина жила в огромной юрте. Юрта была белой, и Тишина тоже. Внутренности Тишины были красными. Внутренности Анны — тоже. Может, поэтому Песнь в ней и прижилась.

— Я не хочу никого убивать, — признаётся Табита у подножия вафельных ступенек, которые начнут хрустеть, и тогда Великое Зло номер тридцать два услышит их. — Я им всем так и сказала, что они всучили мне копьё, и...

Табита смотрит на леденец, и Анна ожидает, что она передаст его ей. Но Табита бросает его наземь и подпрыгивает.

Закалённый леденец — ничто по сравнению с силой юности и бирюзовых кроссовок последнего поколения.

Анна улыбается.

— И хорошо, — произносит она и хрустит ступеньками, чувствуя, как в горле клокочет Песнь.

Иногда она не усыпляет. Но об этом Анна старается не думать.

Анна возвращается домой в понедельник, как раз к завтраку.

Табита проскальзывает в дом вслед за ней: на щеке у неё подарок от Волшебной Страны, который останется с ней навсегда.

— И вы вытаскиваете всех и каждого, так? — спрашивает она, несмело приседая на краешек стула — теперь, когда Анна вдруг превратилась во взрослого с большим домом и современной кухней, вежливости в девчонке прибавилось.

— Я не настолько хороша, — честно отвечает Анна и открывает холодильник. — Лазанью будешь?

На подходе к дому ей казалось, что внутри — свет, и она схватилась по привычке за нож, а потом на мгновение потешила себя мыслью о том, что это Мэдди вернулась от мамы. Задержалась всего на тринадцать лет. Это недолго — всего пятнадцать Избранных тому назад. Подумаешь.

Табита соглашается — она съела бы несколько лазаний, главное, чтобы в них не было ни капли сладкого. Анна включает мобильник.

Никаких пропущенных. Рабочий и-мейл от агента. Оповещение о походе к врачу.

Анна прячет его в карман пропитанных клубничной кровью штанов, ставит чайник и начинает мурлыкать себе под нос «Падэдэ» из «Щелкунчика».

Табита вскрикивает и закрывает уши руками. Она видела, на что способна Песнь Анны.

Та машет рукой и открывает верхние ящики:

— Расслабься, мы по эту сторону. Сахар нужен?

Анна провожает Табиту до поворота на её улице и вручает напоследок красно-чёрный «Кантри Арчер».

Таби шмыгает носом и бормочет что-то о том, что не любит перец, но вяленое мясо всё же забирает.

— И больше не смей туда ходить, — наставляет Анна и запускает руки в карманы джинсов. Это всё ещё очень неловко. Даже в тридцать второй раз.

— А вы не пробовали, не знаю, закрыть эту дверь? Построить вокруг сарай? Охрану поставить?

Анна закатывает глаза — дети умнеют быстро. Но дверь, конечно, невозможно сдержать. Она тоже выходит на охоту.

— Неужели кто-то в самом деле возвращается? — так тихо, словно сама не верит в то, что задаёт этот вопрос, спрашивает Табита.

Анна сжимает губы и вспоминает номер один. Он же номер четыре. Пожимает плечами.

Табита хмурится и вытирает руки о шорты, словно они всё ещё в леденцовой крошке, хотя она вымыла их уже раз десять. И все с мылом.

— Я точно не пойду, — она качает головой, разворачивается и убегает обратно в реальность.

Анна вздыхает и надеется, что Табита не станет номером тридцать три. Или тридцать пять. Всякое бывает.

Она идёт вверх по холму — руки в карманах, седеющие волосы развеваются на ветру. Анна почти решает позвонить Мэдди... а потом убирает телефон в нагрудный карман и выпускает наружу Песнь: здесь она не опаснее чем чуть не попадающее в такт пение в душе.

Волшебные Страны таятся в тумане. Мэдди права: Анна никогда не перестанет в них возвращаться. Она уже не уверена, где находится её дом.

Анна поднимается вверх по холму и поёт.