Я вернусь до темноты

Глава 1

– Странные они, эти дети, – вырвалось у Анны.

За окном быстро густели ранние северные сумерки. Чашка с горячим чаем согревала ладони, что было вроде как лишним – батареи шпарили будь здоров, хоть в бикини рассекай по учительской.

Но за окном густели ранние северные сумерки, проглатывали выбегающих из школы детей – одного за другим, одного за другим, и от этого зрелища у Анны зябли пальцы, а спину между лопатками щекотали мурашки.

– Странные? – Ольга Семёновна подняла взгляд от журнала, навалилась монументальной статью на стол. – Чем это странные?

Хорошо поставленный голос взвился к белёному потолку, и оттуда свалился на Анну требовательным «К доске!».

– У них глаза недетские, – негромко ответила она, чуть смешавшись под взглядом Ольги Семёновны. – Словно эти дети знают большую и страшную тайну. Словно они в одиночку хранят её.

– Они в Архангельске, – буркнула Ольга Семёновна, возвращаясь к журналу. – Солнца толком не видят. Какие тут глаза могут быть. Вот проживёте тут год-другой, АннЛексевна, – мы на ваши глаза посмотрим.

– Это другое, – тихо возразила она и подошла поближе к окну: сумерки уже почти съели заоконный мир. – У старшеклассников взгляд совсем другой. И у взрослых тоже. А дети… – она помолчала и повторила: – Дети словно знают страшную тайну.

Ольга Семёновна не ответила, но пренебрежительно дёрнула плечом – Анна видела это в отражении окна.

– И они никогда не возвращаются с улицы до темноты. Даже по выходным. Я вижу по соседским детишкам.

– И что? – Ольга Семёновна снова подняла голову от журнала, выпрямилась на стуле, отчего чуть сместилась над журнальными клеточками ручка с острым носом-клювом. Клеточки съёжились в ожидании. – АннЛексевна, это Архангельск. Тут заход солнца в декабре знаете во сколько? В полтретьего дня! В полтретьего! Кто тут может возвращаться домой до темноты? Дворники?

Анна не ответила. Она бессознательно сжимала в ладонях чашку с горячим чаем и тщетно пыталась рассмотреть в окне хоть что-нибудь. Окно накрыла ладонью ранняя северная тьма. Проглотила выбегающих из школы детей, их яркие шарфики и шапочки, «тракторные» следы тёплых ботинок, странные глаза, звонкие голоса.

Дети что-то знали об этой тьме.

***

В прошлом году София не увидела ничего необычного в зимней ранней ночи, которая обступила берег. Тогда всё выглядело привычным: высокие, залитые для детворы горки, по которым катались на тюбингах и ледянках. Фигуры изо льда – такие каждый год устраивали во многих местах, и на городской площади, и в парке у Соломбалы-арт, и тут, на берегу Северной Двины. Снег, целые горы снега. Человек тридцать детей, от восьми до тринадцати-пятнадцати лет.

В прошлом году София упросила старшую сестру Настю взять её с собой, хотя Настя и говорила, что «Ещё рано, София, ты ничего не увидишь», но София и не собиралась ничего «видеть», а просто хотела покататься на ледянке. Странная эта была прогулка, и София как-то сразу поняла, что ей тут не место: дети словно не веселиться собрались, а воевать. Собранные, взбудораженные, но молчаливые, они долго стояли, стискивая ремешки тюбингов, ледянки, совочки и вёдрышки, стояли и молча вглядывались вдаль, в темноту, где бродила северная ночь, прятала от них второй берег и ещё какие-то другие места. А потом все разом, с какими-то отчаянно-радостными воплями и песнями бросились кататься с горок, бросаться снежками, строить башенки – словом, веселиться. София от этого надрывного веселья по команде опешила и вскоре запросилась домой. Сестра с явным облегчением вызвала отца, и тот забрал Софию.

А Настя осталась и вернулась поздно вечером, извалянная в снегу и с едва гнущимися пальцами. Ремешок тюбинга был намотан на запястье. От сестры пахло морозом, леденцами от кашля и тьмой.

Да, прошлой зимой София неожиданно поняла, что знает запах тьмы: тревожная смесь подвальной сырости с плесенью, густых чернил и хлопьев ржавчины.

Настя кашляла, но упорно ходила гулять по вечерам. Всякий раз мама провожала её словами:

– Настюш, вернись до темноты!

Каждый день сестра говорила, что постарается. Каждый день она приходила через несколько часов после того как город накрывала непроглядная тьма, в которой невозможно было рассмотреть собственные руки.

Родители совсем не волновались, ведь Настя исправно отвечала на звонки и СМС. Родители только качали головой и с трудом припоминали, что они сами, кажется, были точно такими же в свои тринадцать лет и ни разу зимой не вернулись домой до темноты. Хотя их родители всегда об этом просили, а они всегда отвечали, что постараются.

Но теперь уже не могли вспомнить, старались или нет. Только радовались, что нынче у каждого ребёнка есть смартфон, и не нужно переживать, что ребёнок навсегда канул в непроглядную ночь за окном.

Когда сестра приходила домой, от неё всегда пахло морозом и тьмой. Родители, кажется, не чувствовали запаха тьмы и вообще не ощущали никакой неправильности – а София её видела, но эта неправильность была слишком сложной, чтобы первоклашка могла облечь её в слова.

В прошлом году Настя заболела дней через десять после первой вылазки. Сначала шмыгала носом и покашливала, и всё сильнее пахло от неё морозом и тьмой, а потом – тьмой и морозом, и наконец сестра свалилась с бронхитом и не выходила из дому неделю. Но вместо того чтобы лежать в постели, как велел врач, Настя проводила большую часть времени, навалившись на подоконник и глядя в черноту за окном.

– Да что там такое? – не выдержала как-то раз София.

– Там Сумра, – глухо ответила сестра, и больше София ничего не сумела из неё выдавить.

Запах тьмы понемногу уходил вместе с болезнью, и едва врач разрешил Насте ходить в школу – она возобновила вечерние вылазки, несмотря на возражения родителей. Они предпочли бы, чтоб дочь отлежалась и окрепла, но не запрещали прогулок, видя, как она рвётся туда, в ночь. Да и доктор говорил, что «Нельзя нашей детворе без воздуха, уж будьте уверены. Детишки тогда совсем раскисают: нарушения сна, депрессии… пусть уж бегают, если им так хочется, пусть бегают».

И родители отпускали Настю «бегать». Только с ещё большей настойчивостью просили вернуться домой до темноты. И Настя говорила, что постарается, но всегда возвращалась поздно.

Она много болела в ту зиму. Как и во все предыдущие зимы. Простуды, бронхиты, температура тридцать девять, бешеный взгляд покрасневших глаз, глухой кашель и клёкот в груди, обильное питьё и постельный режим, упёршийся в оконное стекло горячий лоб и тоскливый волчий взгляд в раннюю ночь за окном, по которой бродит непонятная Сумра.

Никто не удивлялся частым болезням Насти. Все дети этого возраста много болели, и всех их было невозможно удержать от вечерних прогулок у Северной Двины. Доктор говорил: «Такой уж климат у нас, такой климат. Детишки у нас болезненные, но лет в четырнадцать-пятнадцать они крепнут, непременно крепнут, уж будьте уверены».

Никто кроме Софии не замечал, что всякий раз во время болезни от сестры особенно сильно пахнет тьмой: подвальной плесенью, густыми чернилами и хлопьями ржавчины.

***

Настя деловито собралась, собрала сестру, накачала тюбинги, рассовала по карманам запасные перчатки, сунула в рюкзак термокружки с чаем. Готовилась деловито, словно в долгий поход. Так же, как в прошлый год и в позапрошлый, только сегодня Настя брала с собой Софию, и Софии как-то сразу сделалось понятно, что это не обсуждается, и что досматривать «Ледяное сердце» придётся после прогулки.

Почему-то именно сейчас Софии не хотелось ни на какую прогулку. Вместо обычного радостного ожидания и предвкушения весёлой возни её горло сжимала тревога. Хуже чем перед контрольной по математике. Что-то нашёптывало Софии, что эту контрольную переписать не получится.

– Мам, пап, мы пошли кататься! – крикнула Настя в недра квартиры и открыла входную дверь.

Оттуда потянуло холодом, хотя в подъезде обычно было тепло. И мраком, хотя освещение работало исправно.

– Вернитесь до темноты! – прокричала из кухни мама, и Софии вдруг захотелось оттолкнуть Настю и убежать туда, в недра тёплой квартиры, к тёплой маме и запахам тушёного мяса.

Сестра, словно поняв это, цапнула младшую за капюшон, и вонь тёмной сырости отрезала аромат тушёного мяса.

– Мы постараемся, мам!

***

Самые красивые ледяные скульптуры – в парке и у Соломбалы-арт, София это точно знала, ведь родители каждый год водили их с Настей по обоим ледяным городкам. Там резвились медведи и медвежата из сверкающего льда, там сияли прозрачной голубизной роскошные кареты, там были парусники с длиннющими бушпритами – отважные парусники, бегущие по ледяным «волнам» далеко-далеко, наверняка в очень тёплые страны. У центра Соломбалы строили городок с Дедом Морозом – почему-то маленьким, карликовым, ещё там был большой олень и клыкастый морж, и ледяной лабиринт, и подсвеченные цветными лампочками ледяные горки с высокими бортами. В обоих городках строили изо льда юрты, сияющие светодиодами, устанавливали большие разлапистые ёлки – настоящие, не ледяные, увешанные мигающими гирляндами. В ледовых городках всегда было людно, играла музыка, и зима танцевала в темноте среди полупрозрачных фигур и яркого света, притворяясь самым весёлым временем года из всех.

Тут, на берегу Северной Двины не было ни музыки, ни ёлки, ни светодиодных ламп. Безмолвно-медленно сыпался снег с очень чёрного, бесконечного неба, и зима тут не притворялась весёлой, она зло жгла щёки, тосковала обрывистыми позёмками и была… София старательно искала слово.

Вечной. Зима тут была вечной. И темнота – тоже. А подсвеченные светодиодами горки и храбрые парусники с решительными бушпритами – они остались на сияющих площадях далёкого-далёкого мира, шумного и глупого в своей отважной шумности.

Здесь вдоль берега бесшумно «бежали» ледяные волки – запряжённая в упряжку четвёрка. Лёд был таким прозрачным и чистым, что звери в темноте тоже казались прозрачными: пригнутые головы, вытянутые тела, мощные лапы вот-вот разобьют плотный вечерний воздух, и нужно очень внимательно смотреть на волка, чтобы его прозрачное тело не ускользало от взгляда. Волки бежали молча. И дети вокруг них стояли молча.

Человек тридцать, как и в прошлом году.

Не тех же самых, что в прошлом году. Старшими теперь стали другие, а прежние старшие делись куда-то, не пришли. Подросли некоторые малявки, которые год назад, как и София, ещё не могли видеть. В толпе она углядела бело-розовую шапочку своей подруги Алины и хотела уже окликнуть её, помахать, но тут порыв ветра с реки бросил прямо в нос запах подвальной сырости, густых чернил и хлопьев ржавчины.

Он невидимого в темноте другого берега на ледяной городок ползло…

София вцепилась в руку Насти.

– Что это?!

– Сумра.

Вначале это выглядело как кусок непроглядно-тёмной тьмы, прорастающий из обычной, привычной темноты раннего северного вечера. Непроглядно-тёмной и раздутой. Оно колыхалось, словно мультяшное желе, только цвета было не мультяшного – чернее чёрного, как провал в бесконечность, а внутри этого провала вертелись, как в центрифуге, линялые цвета, сожранные и переваренные густыми чернилами. Этот кусок желейной тьмы прорастал и прорастал – вверх, вглубь, в стороны, а София поднимала взгляд выше, выше, силясь понять, где же макушка этого желе, и наконец просто упала попой в снег.

Не Сумра вырастала из вечерней темноты, а вечерняя темнота ютилась возле Сумры, скромно затекая в ошмётки пространства между её раздутыми боками и сугробами.

Сумра была везде, насколько хватало глаз, справа и слева, сверху и в глубине, она мерцала чернотой и влажно чвякала щупальцами по речному льду, из-под неё вытекала слизь и тут же рассыпалась, притворяясь снежной пылью. Сумра надвигалась на ледовый городок и стоящих перед ней детей, обжигала холодом и смердела мёртвостью, смотрела на детские лица леденящим ничем, заменяющим ей глаза, и это леденящее ничто шевелилось внутри пузырчатой Сумры, как отрубленные пальцы внутри раздутого волдыря.

Запрокидывались головы с яркими шапочками – дети тоже смотрели на Сумру. Растворялся в морозном воздухе пар от дыхания. Тускло блестели уши ледяных волков, тянущих упряжку вникуда. Волки надрывали свои прозрачно-ледяные жилы, не зная, что упряжка пуста.

Утробный, низкий стон на грани слышимости прокатился над Северной Двиной, над вечерним Архангельском, над тремя десятками ярких шапочек и запрокинутых кверху детских лиц.

А потом лавина ярких шапочек ринулась с горки-берега вниз, с радостным визгом, хохотом, громкими песенками. София даже не поняла, в какой момент её подхватил этот поток, просто вдруг обнаружила себя лежащей пузом на тюбинге и несущейся вниз, к сверкучему снегу на реке, где только что безраздельно царил запах густых чернил и подвальной сырости. В лицо летели снежные крошки, тюбинг заверчивало вокруг собственной оси, мир вертелся и снежился, воздух звенел весельем и радостью, влажные щупальца в этом мире сделались ненастоящими, пустяшными, какими становятся ночные страхи при свете дня. Вокруг орала и хохотала ребятня, рядом распевала что-то Настя, краснощёкая от мороза и страшно красивая; София тоже расхохоталась и радостно завизжала – счастливая от взорвавшегося вокруг веселья и от невыразимого облегчения, что Сумра ей просто привиделась во мраке.

Тюбинг проехал по речному льду и наконец остановился, София издала заключительно залихватское «Йией!» и подняла взгляд туда, в черноту над речным льдом. По черноте от Софии медленно отползало чернильное щупальце длиной в ногу и толщиной в пол-Софии. Внутри у него бились обесцвеченные вихри, рвались то вперёд, то назад, бились в чернильной темноте. Щупальце неумолчно шуршало по снегу и оставляло слизкий след, который тут же рассыпался, притворяясь снегом. Выше грузно колыхался, пульсировал мрачно-чёрный волдырь величиной в полмира, и внутри этого волдыря тоже вихрились когда-то яркие цвета, вылинявшие до мутно-серого.

Рядом никого не было. Крики детворы схлопнулись и заглохли далеко за спиной. София, онемев, стояла перед гигантским волдырём мрака и молчала, а щупальце, отползшее было подальше, стало медленно вытягиваться, как осмелевшая жирная змея, слепо щупать лёд под собой, на миллиметр ближе к ботинкам Софии, ещё на сантиметр и ещё…

Она заорала от ужаса, и щупальце дёрнулось, как от удара.

За плечи её схватила Настя, потащила обратно, к ледяному городку, к горкам, к волкам с пустой упряжкой, тащила и громко-громко что-то приговаривала, и, спасаясь от звука её голоса, медленно уползал в темноту вздутый пузырь мрака, воняющий сыростью и хлопьями ржавчины.

Утробный, низкий стон на грани слышимости прокатился над Северной Двиной, рассыпался на чвяканье сотен слепых жирных щупалец, дохнул подвальной сыростью в затылок.

***

– Почему я раньше не видела Сумру? – громким шёпотом спросила София.

Она хотела оставить свет включённым на ночь, но Настя не позволила, строго сказав: «Это как побег. Если ты будешь бояться обычной темноты, то что с тобой станет завтра, когда из тьмы придёт Сумра?».

Тишина квартиры оглушала. Стены квартиры больше не защищали. Дом превратился в домик, хрупкий, как поставленные над головой ладошки. Сумра сомнёт твой домик и ладошки, вольётся в твой день чернильным мраком, протянет чвякающее щупальце, вытряхнет из тебя цвета и звуки, навсегда поселит среди других вылинявших оттенков в своём раздутом брюхе.

– Мы видим её, когда начинаем понимать, что мир – не вечный, – проговорила сестра после паузы, и София поняла, что Настя говорит те же слова, которые ей самой когда-то сказал кто-то другой. – Мы прозреваем, когда взрослеем. Когда понимаем, что мир не вечен, но мы любим его и готовы бороться за свой мир, защищать его со всем жаром своего сердца. Если Сумра встречает много горячих сердец – она боится обжечься и лопнуть, и тогда она отползает назад, в свою тьму. Но мы забываем о Сумре, когда… начинаем любить какого-то одного человека больше, чем любили весь мир.

– Как взрослые? – София с трудом сообразила, что имеет в виду сестра. – Значит, мама и папа не помнят про Сумру?

– Не помнят.

– И бабушка с дедушкой не помнят?

– Не помнят.

– И все-все взрослые? И даже…

– Никто не помнит, когда вырастает, я же сказала, – сердито зашептала Настя. – И даже если им показать – они не увидят. Иногда ребята с родителями приходят, и взрослые не видят ничего. Ты заметила на берегу, женщину, АннЛексевну?

София помотала головой, хотя сестра в темноте не могла этого видеть.

– Это новая учительница. Она стояла там, смотрела на нас, так тихо-тихо, будто боялась, что мы её прогоним или съедим. Она не видела Сумру.

– А Сумра видела её?

– Сумра видит всех.

– И маму с папой?

София долго лежала, глядя на полосу света, которая взрезала потолок – дверь в детскую закрывалась неплотно, всё время отходила, и на потолок падала узкая щёлка света из большой комнаты. Иногда свет был синим, если в аквариуме горела подсветка. Иногда мерцала, если родители смотрели телевизор. Сейчас свет был бледно-жёлтым и печальным.

– Бабушка немножко помнит её, – неуверенно, сипло проговорила из темноты сестра. – Каждую зиму, как Сумра приходит, бабушка тревожится. Вроде как у неё в памяти что-то шевелится. Она смотрит в окно и говорит всегда одно и то же. Говорит: «Отчего-то мне хочется бежать на улицу. Бежать на улицу и петь во всё горло что-нибудь из молодости, из юности. Что песня строить и жить помогает. Эх!». Каждый год она так говорит незадолго до дня, когда приходит Сумра. А потом забывает до следующего года.

– И ты всё забудешь, Насть? – спросила София, и горло у неё сжалось.

– Не забуду, – тут же отрезала сестра.

– Ты никого не полюбишь сильнее всего мира?

– Никого.

– Но все взрослые кого-нибудь любят. Мама любит папу. Бабушка любит дедушку. Вот даже твоя Мария любит Костю, хотя Мария ещё не взрослая.

– Она просто глупая, – ещё сердитее ответила Настя.

София снова надолго умолкла. Смотрела и смотрела на печальную жёлтую полосу света поперёк потолка. А вдруг этот свет погаснет? Что если Сумра однажды придёт днём, когда дети в школе? Быть может, уже завтра, вернувшись с уроков, они с Настей увидят, что их дома больше нет, и двора с карликовыми лиственницами больше нет, и макушка карусели больше не торчит смешно из-под снега – всё поглотил необъятный мрак, из которого ползут чвякающие змеи-щупальца.

– А что случится, если станет мало детей? – спросила София наконец. – Если многие заболеют и не смогут прийти на берег вечером? Или… вырастут и станут глупыми, если их сердца сделаются холодными?

– Тогда никто не остановит Сумру на берегу, – кровать сестры скрипнула: Настя села в постели. София слышала, как она потёрла ладони, словно те враз озябли.

Соседняя кровать и Настя проступали из темноты, как полупрозрачный ледяной волк с речного берега, и на миг Софии померещилось, что, несмотря на плотно-жёлтые оконные шторы, в комнату заползла Сумра и уже обнимает сестру чернильными щупальцами.

– Так было в Унежме, на западе. Так было в Поморье, к северу от города, – говорила Настя чужим голосом, глухим и монотонным. – Три тысячи человек жило в Поморье сорок лет назад. Дедушка знает, кто-то из его знакомых там работал. А Унежма стояла на берегу моря долго-долго, лет четыреста, а может, тысячу, и там жила куча народа. Я в Википедии читала, там почтовая станция была и красивая церковь, и ремесленные лавки, и много людей. А теперь там никого нет.

– Совсем никого? – шёпотом уточнила София.

Тишина, которая повисла в комнате вместо ответа, сама была ответом. Она длилась и длилась, и уже начала давить на уши и слегка позвякивать там, в ушах, когда сквозь звон пробился едва слышный шёпот Насти:

– А ещё была Красная Ляга. А ещё Клоново на юго-востоке…

– Перестань! – София зажала уши руками.

Если Настя продолжит перечислять названия мест, одно за другим, одно за другим, то дойдёт и до Архангельска, и тогда окажется, что он тоже «когда-то стоял» на берегу Северной Двины, а теперь тут нет людей, давно уже нет людей, на их место пришла Сумра, просто две сестры этого пока не заметили из тёплой спальни, в которой почему-то остановилось время. Но выгляни туда, в окно, милосердно закрытое плотно-жёлтыми шторами – и окажется, что мир давно поглотила чернильная тьма Сумры и белого безмолвия. И всё до самого неба заполнено ничем, вязким мраком, в котором едва шевелятся щупальца: огромные, как людоедские змеи, и маленькие, похожие на отрубленные пальцы, и пузырь вязкого мрака смотрит на тебя отовсюду, тебе не укрыться от его взгляда, ведь Сумра видит всех.

Настя молчала. София, не убирая рук от ушей, улеглась обратно в кровать и уставилась на узкую полосу света, которая пробиралась в щель над дверью. Смотрела на неё и думала, как мало на потолке света и как много чернильной тьмы.

Ей казалось, что в комнате пахнет подвальной сыростью и плесенью.

***

София неудачно съехала с горки, зарылась ногами в сугроб, и пушистый снег тут же набился в ботинки. Настя хотела отправить сестру домой, но София упёрлась. Детей каждый день приходило всё меньше и меньше: многие болели, и ясно же, что без Софии здесь никак не справиться. Она бегала по ледяному городку, бросала во тьму над рекой снежки, которые из-за мороза не хотели толком лепиться, а потом рассыпались на лету. Во всё горло кричала считалочку «На золотом крыльце сидели мишки Гамми, Том и Джерри» и песенку про «В гостях у новых планет».

В отдалении прохаживалась высокая женщина в длинном пуховике с тонким пояском – та самая АннЛексевна, наблюдала за детьми, прихлёбывала чай из термоса и делала фото на смартфон, когда думала, что никто на неё не смотрит.

Но на неё смотрели. Старшие дети внимательно следили, чтобы АннЛексевне не взбрело в голову выйти на лёд. Они знали, что лёд под ней тут же треснет, каким бы толстым он ни был, и утробный вой станет слышнее, его почти услышат даже взрослые, а потом полынью накроет – не подобраться – чёрный пузырь с запахом густых чернил, и тела АннЛексевны потом не найдут никогда.

Так было два года назад с бабушкой Лены Красиной, так было лет пять назад с папой Мити Дорожкина, так было до них с другими взрослыми, которые выходили на лёд по вечерам, когда город ощупывала Сумра.

Бабушка Лены была не местной, она приехала на новогодние праздники из какого-то южного города, то ли Адлера, то ли Бийска, и всё восхищалась «роскошнейшей суровой русской зимой». Папа Мити тоже был приезжим – немногословный и неуклюжий с виду уроженец Сибири. Взрослые, которые выросли в Архангельске, никогда не выходили на берег реки по вечерам, хотя никто из них не мог бы объяснить, почему.

– И что она всё прётся сюда? – Витька, одноклассник Насти, поправил сползшую на лоб шапку и в который раз зыркнул на АннЛексевну. – Всегда мечтала стать щупальцем Сумры?

– А она станет? – София услышала, и от слов Витьки земля слегка качнулась у неё под ногами.

Он поморщился, только сейчас увидев рядом с Настей малявку, которой всё это знать было вовсе не обязательно.

– Насть, пошли заберём её оттуда. Чего она всё трётся у берега? Сгинет же!

Настя обернулась на АннЛексевну, которая изо всех сил делала вид, что не замечает вокруг никаких детей, а приходит сюда только чтобы испить из термоса прекрасного пакетированного чаю и попялиться в темноту.

– Пойдём. Софь, без меня с горки не едь, хорошо?

София кивнула и пошла к ледяным волкам. Ходить по городку и ничего не делать, старательно не обращая внимания на Сумру, было страшнее, чем съезжать на тюбинге прямо к щупальцам. Ведь когда ты с воплем несёшься на щупальца – они хоть немного, но отползают, хотя бы капельку, хотя бы немножко, и ты знаешь, что не просто находишься рядом с опасностью, ты атакуешь её, как отважный воин, как всамделишный герой. А когда идёшь и делаешь вид, будто Сумры нет, – перестаёшь быть героем и воином, становишься маленьким мягкопузым тельцем, тогда Сумра закрывает собой всё небо и отползаешь уже ты, отползаешь, как щупальце в яркой шапочке, съёживаешься и потом никак не можешь разъёжиться обратно.

Вокруг кричали, хохотали, напевали. Алина с незнакомой Софии девочкой пытались лепить снеговика, но снег был слишком пушистым и нелипким от холода. София всё равно хотела подойти к ним, а потом неожиданно для себя решила обидеться на Алину, раз та лепит снеговика с какой-то незнакомой девочкой. И подтаявший снег в ботинках Софии вдруг стал очень холодным и колючим. И неудержимо захотелось расстроиться, расплакаться, надуть щёки и стать маленькой-маленькой, совсем крошечной, меньше чернильного щупальца, чтобы Сумра не увидела Софию даже если Сумра видит всех.

Пустая повозка, которую натужно волокли ледяные волки, вдруг показалась Софии очень удобной. Она села на эту повозку. Над головой пролетел и рассыпался холодной пылью плохо слепленный снежок. Щёки горели, щекам было жарко, а телу – холодно. Настя не возвращалась уже очень-очень долго. Наверное, она навсегда ушла в темноту вместе с Витькой, они до скончания времён будут искать там АннЛексевну и никогда не вернутся забрать Софию.

Она прилегла на бочок. Ледяная повозка была твёрдой, но очень удобной, потому что София очень, очень устала. Устала плохо спать, устала просыпаться в страхе за родителей и за дом, который может съесть Сумра, если вдруг придёт днём. Устала от попыток хорошо учиться, когда в голову совсем не лезет математика, а лезет только Сумра, чвякающие щупальца и названия мёртвых деревень вокруг Архангельска.

Да ещё вот все почему-то оставили Софию одну наедине с ледяной повозкой, Сумрой и волками. Наверное, волки смогут умчать её на повозке далеко-далеко и вырастить её вдали от Сумры, в тёплых-тёплых краях, как Маугли.

Ведь Сумра, наверное, не приходит в тёплые края, где день длинный, а солнце – яркое. Разве может существовать под ярким солнцем запах подвальной сырости и волдырь мрака, проглотивший цвета?

Растаявший снег в ботинках окончательно сковал ноги холодом. Теперь София не могла бы встать и пойти кататься с горки на тюбинге, даже если бы захотела. Но она не хотела. Ей было очень холодно, совсем невозможно шевелиться, когда так холодно, нет сил даже глаза открыть – София вдруг поняла, что они закрыты. И что в нос её лезет запах тьмы, а она не может закричать, чтобы отогнать его и не может даже открыть глаза, чтобы увидеть щупальце, которое трогает её за щёки. Что-то с нажимом лизнуло её нос – наверное, ледяной волк, вяло подумала София, только почему язык ледяного волка такой слизкий, почему он воняет ржавчиной и подвальной сыростью?

Сверху навалилось что-то вроде гигантского полиэтиленового пакета, наполненного холодцом, София попыталась дрыгнуть ногой, но ногу съели снежные кандалы. Кое-как разлепила глаза, но увидела вокруг только пустоту, чернильный мрак и линялые вихри.

И откуда-то издалека, наверное, из тёплых-тёплых стран, донёсся вдруг вопль Насти и её срывающийся речитатив:

– На золотом… крыльце си-сидели…

И взъерошенный, то низкий, то взлетающий голос Витьки:

– Где слышны наши голоса…

А после мир стал мрак и шевелящийся ковёр из слизких отростков.

***

София превратилась в маленькое щупальце, а может, в обесцвеченный пузырёк воздуха, носимый вихрями по холодному мраку. Когда ты такой холодный – почти невыносим даже ледяной северный день, твоё время – ночь и тишина. Мрак, в котором живут пузырьки, растягивается во все стороны и занимает всё больше места. Мраку не нужно топлива, он сам себе топливо, а ещё им движут выцветшие пузырьки воздуха. София парила и падала в вязкую слизь, в холодную пустоту, её отталкивали водовороты других пузырьков, до неё пытались дотянуться другие щупальца, чвякающие и слизкие, и всякий раз они не доставали до Софии совсем чуть-чуть, она лишь успевала ощутить мурашки от их слизкого почти-прикосновения.

Они не могли дотянуться до Софии, ведь она стала бестелесной, а пузырьки и щупальца сжимала в клубочек-точку, почти неразличимый в бесконечной черноте. Сжималась и замирала, чувствуя взгляды затылком, которого не было. Мурашки всё бегали и бегали по коже, которой у неё тоже не было.

Главное – не смотреть вниз и не видеть провал в бесконечность под ногами. Не видеть, что у тебя больше нет ног. Не чувствовать, как из бесконечного провала доносится морозное дыхание.

– На золотом крыльце сидели мишки Гамми, Том и Джерри…

Этот голос преследовал её во мраке, то почти затихая, то вспыхивая, как нить-тропинка. Иногда у Софии были силы оттолкнуться от слизистого бока мрака, погружая несуществующие ноги по колено в его мёртвую прохладу, почти визжа от отвращения, и проскользить вдоль светящейся тропинки из знакомого голоса. Тогда София выныривала в какое-то тёпло-привычное место, где на потолке жила полоска света. Она то мерцала, то делалась голубоватой, а потом глаза уставали от этой полоски, уходили обратно во мрак. Другие пузырьки, а может, маленькие щупальца, иногда наталкивались на Софию, она сжималась в кокон и слышала из него отголоски: имена, названия, даты. Смешные имена, словно из старых-старых книжек или из Настиного учебника по истории. Непонятные названия, наверняка их взяли от далёких-далёких мест. Странные даты, которых не знал раньше пузырёк-щупальце-кокон по имени София. Были совсем древние названия и даты, их даже произносили на чужих языках, то каркающих, то гулких, то щебечущих, то отрывистых. Но София понимала их и пыталась вспомнить позднее, когда выплывала в тёпло-привычное место с полосой света на потолке.

– На золотом крыльце сидели…

Привычно-тёплое место стало слишком ярким, болезненным. Там давило горло и грудь, которых не было у Софии, когда она превращалась в пузырёк и щупальце, и она пыталась поскорее снова стать пузырьком, хотя там, во мраке бесконечной пустоты и падения у неё от ужаса почти останавливалось сердце. Иногда она забывала не смотреть вниз. Иногда желейный холод пробивал её насквозь. Иногда она слышала, как утробно булькают другие, большие пузыри в бесконечной ледяной темноте под ногами.

– Такой уж климат у нас, такой климат, – слышала София из яркого и болючего места. – Годам к пятнадцати детишки крепнут, это уж будьте уверены, детишки крепнут.

Илимск, шептали ей бесцветные вихри, и София видела утонувший Илимск.

Вануотри, нараспев протягивал вытянувшийся в нитку кусочек серости, и София откуда-то брала ещё одно слово, которое должно стоять рядом с Вануотри – Койвисто.

Турья, жалобным дыханием доносилось из пустоты.

Мича-Ласта.

Все эти пузырьки и вихри когда-то боялись того же, чего боялась София, пока не стала щупальцем. Страх никому не помог. Страх не сделает так, чтобы однажды бесцветный вихрь не выдохнул в пустоту название ещё одного города, занятого Сумрой: «Архангельск».

– На золотом крыльце сидели…

Голос сестры звал Софию обратно, в привычно-тёплое место с полосой света на потолке. И однажды София вынырнула туда окончательно, долго моргала на жёлтые шторы, долго сопела, прочищала осипшее горло и чмыхала носом, выталкивая из него запахи сырости и густых чернил.

– Обильное питьё, – осмотрев её, сказал родителям доктор. – Постельный режим непременно, ещё денёчка четыре. Это уж будьте уверены.

Настя носила Софии шоколадки и апельсины, читала на ночь книжки, заплетала косички и ни слова не говорила про Сумру. За то время, что София провела в мире чвякающих щупальцев, взгляд Насти изменился. Он стал безмятежно-радостным. Как будто сестра смотрела на мир, полный великолепия и обещаний прекрасной светлой жизни, и в нём больше не было никакой Сумры.

София никогда прежде не видела сестру такой.

***

Настя что-то быстро набирала на смартфоне, хихикая и краснея. Экран подсвечивал её лицо розовым, белым, сиреневым. Да, София никогда не видела сестру такой, зато она видела такой подругу сестры, Марию, когда та начала «встречаться» с мальчишкой из своего класса. Настя тогда почти поссорилась с Марией, потому что ту «словно подменили», и потому что Мария перестала ходить по вечерам к ледяному городку на берегу Северной Двины. Просто в один миг забыла, зачем это нужно.

– Насть, – осторожно окликнула сестру София. – Насть, уже третий час. Пойдём кататься с горки?

– А? – сестра подняла от смартфона разреженный, безмятежно-чужой взгляд. – С горки? Софь, не, мы с Витькой в кино идём.

Увидев, как вытянулось лицо сестры, Настя зачастила:

– Да ну ты чего, ну сходи с Алинкой или дома посиди, сегодня такая холодина, ты только выздоровела, Софь, ну…

Смартфон пиликнул уведомлением, и Настя мгновенно забыла про сестру. Она вертелась на стуле туда-сюда и покачивала ногой. Блики на её лице танцевали сиреневым, белым и розовым.

София с тоской смотрела на занавешенное жёлтой шторой окно за спиной Насти. Окно выглядело таким уютным, и так легко было поверить, что за ним – всего лишь обычная зима обычного мира, в котором люди ходят в кино по вечерам и ощущают себя в безопасности под светом ярких фонарей и предновогодней иллюминации.

Но за окном шёл снег и Сумра, потому София сползла с кровати и вышла из комнаты. Настя проводила сестру удивлённым взглядом, покачала головой и вернулась к переписке.

– Я гулять, мам! – донёсся из коридора дрожащий голос Софии.

Настя потёрла лоб. Посмотрела на прикрытую дверь комнаты и полосу света на потолке. Как-то всё неправильно. Всё странно. У неё было гадкое чувство, словно она что-то пообещала Софии, но забыла, или как будто чем-то обидела малышку.

Но сколько Настя ни рылась в памяти – ничего не шло на ум. Только обрывки считалочки вспоминались совершенно некстати и мешали уловить какую-то странную, неуютную и очень огромную мысль. Такую огромную, что едва ли она поместится в голове.

И ещё чудился запах: подвальной сырости, густых чернил и хлопьев ржавчины.

– Как это гулять, Софёныш? – раздался удивлённый голос матери. – Одна?!

– Я не одна. Я с Алиной и ребятами.

– А телефон ты взяла?

– Взяла, мам.

– Ну… хорошо, – мать, кажется, собиралась сказать ещё что-то, но передумала а может, сочла лишним.

Настя медленно сжимала и разжимала кулак. Воспоминание билось в голове, как рыба в слишком тесном тазике. Воспоминание не прорастало из памяти, но рождало уверенность, что сейчас нужно вскочить и помчаться к сестре. Остановить её или пойти кататься с горки вместе с ней. Это очень, очень важно.

Смартфон пиликнул уведомлением, Настя моргнула, перевела взгляд на экран. Прочитала сообщение, рассмеялась и принялась быстро-быстро набирать ответ. Рыба перестала биться в тазике, слова детской считалочки растворились в других словах, затёрлись смайликами и смешными наклейками с котятами.

Настя даже не услышала, как в коридоре мать говорит Софии:

– Только вернись до темноты!

А София воинственно шмыгает носом и нарочито бодро отвечает:

– Я постараюсь, мам.