Я. Ты. Мы

Глава 1

Пролог

— Как так вышло?

В последнее время я совсем забыл о чувстве меры и, наверное, обо всем. И вот, лечу по воздуху со скоростью тридцати шести метров в секунду. На спидометре было около ста тридцати, сто тридцать умножаем на три шестьсот и делим на тринадцать тысяч. Все верно. Хотя как-то нелепо выходит, я уже должен впечататься во что-нибудь. Что-то из разряда: “Жизнь проносится перед глазами”?

А я вспомнить не могу, как жил. Чем вообще занимался? Получается, что ничем. Просто работал. Наверное, неплохо побыстрее все это закончить.

Ни друзей, ни врагов, ни родственников. Как ни странно, это сильно успокаивает.

Кто я вообще такой?

Давай уже. Куда хочешь меня закидывай: в рай, в ад, в космос, — все равно. Главное без перерождений и других тел.

Только бы быстро. Только бы...

…

Темно.

Еще мгновение назад я летел по воздуху и, кажется, умер.

— Все верно.

От испуга тело невольно вздрогнуло.

— Кто здесь?

Ответа на вопрос не последовало. Я побрел в неизвестность, испуганно шаря рукой.

Как оказалось, всего пара шагов отделяли меня от стены. Я уперся в нее и, не отрывая ладоней от гладкой поверхности, медленно двинулся куда-то.

Вспышка, резкий звук, и большая комната озарилась светом.

Ладони упирались в громадное зеркало. Прикрывая рукой глаза, я развернулся.

В отдалении стояла старая больничная кровать, казавшаяся игрушечной в сравнении с огромным кубическим помещением, в котором она стояла.

Какое-то время я просто выжидал, боясь даже шелохнуться.

— Не пугайся, комната не такая большая, как может показаться, — прозвучал непонятно откуда заниженный голос.

— Она еще больше! – вскрикнул другой, похожий.

Что происходит?

— А как ты думаешь? – ответили на мои мысли, стоило им только возникнуть.

После вопроса других слов не последовало, и до меня дошло, что от меня ждут ответа.

— Я умер.

— Это мы уже сообщили.

Немного подумав, я дополнил свой ответ.

— И попал в ад.

Один из невидимых голосов злобно засмеялся.

— Ты?

От такого внезапного злорадства я смутился и не выдержал.

— А что я должен был подумать?

— И ты думаешь, что достоин попасть туда? — с досадой проговорил недавно смеявшийся голос.

Надо быть достойным попасть в ад? Что хуже ада?

— Встаньте ровно, — обрывал мои мысли один из голосов, — начинается суд.

Ну, конечно, божественный суд.

— Зачем его проводить? Оправдываться я не собираюсь, вам должно быть все известно.

— С чего ты взял, что тебе придется?

— В таком случае я перестаю понимать, что я должен делать.

Обстановка начинала меня злить.

— Мне плевать. Кажется, вы должны понимать. Вечные муки — прекрасно; райские сады — тоже здорово, хоть и маловероятно; растворите меня в космосе — лучше лучшего. Меня устроит любой исход.

Судьи молчали, и мне пришлось продолжить, однако слова почему-то потеряли недавнюю энергию и походили больше на жалкие оправдания.

— Мне не хочется разводить драму, но вся моя жизнь, вся — полный мусор! Буквально ничто. Не хочу ничего слышать. А вы, зная обо мне все, говорите о каком-то суде? Да пошли вы!

Послышался разочарованный вздох.

— А мне кажется, ты кое-что не понимаешь… — сказал один из судей.

— Не нужно, — попытался перебить его другой.

— Нет, я объясню ему, что к чему! — сделав небольшую паузу, судья продолжил, — Не помню, чтобы мнение в суде имело вес. Суду интересны факты. Нам интересны факты, а нытье можешь оставить в своей прошлой жизни, которую ты, к слову, бездарно потерял. Пререкаясь сейчас, ты лишь усложняешь нам работу. Да и сам понимаешь, никакого мнения у тебя быть не может.

Внезапно я успокоился, не знаю потому ли, что в воздухе повисла привычная укоризненная атмосфера, но голос прав, — я уже умер, и пререкаться, тормозить процесс, — глупо. Просто сделаю, что от меня ждут.

— Что я должен делать?

— Кхм-кхм… — послышался короткий вздох, — с учетом вашей истории, мы решили, что порядок проведения суда будет пересмотрен. Вы пройдете испытание: встретите пять человек и должны будете назвать нам их имена.

Что-то странное.

— После того как ты ляжешь на кровать и закроешь глаза, испытание начнется. Скорее всего это твой последний шанс… — я почувствовал легкую ноту печали в словах судьи, но после того, как он осекся, чувство пропало, — запомни хотя бы это: в самом храбром поступке можно найти ниточку слабости, но и в самом глухом отчаянии — путь к спасению. Смотри внимательно!

— Желаем удачи!

— И все? — я попытался спросить, но никто мне не ответил.

Я аккуратно присел на краешек кровати. Мой “последний шанс”, “спасение”, — даже смешно звучит. Не хочу об этом думать. Я явно не тот, кто в самом конце своей жизни может резко изменить вектор судьбы и воссиять на небесах. Возможно, нет никакого испытания, и я сейчас лежу на обочине, хлюпаю кровью, пока мой вытекающий мозг пытается меня утешить. Стоит только лечь, закрыть глаза, и мир исчезнет в бесконечной и бесчувственной тьме…

1

— Уаа!

От резкого крика я вскочил и резко зашарил руками по простыням, пока не наткнулся на что-то теплое и мокрое.

— Ааа!

Младенец.

Я быстро взял его на руки и попытался успокоить. Однако ребенок будто не обращал на меня внимания и, как бы я ни качал его, гладил или убаюкивал, продолжал кричать и ерзать. Спросонья я даже немного запаниковал, начал ходить по комнате в поисках чего-нибудь, что бы мне помогло, как вдруг он успокоился и с удивлением начал меня рассматривать.

Даже не знаю, что испугало меня больше его плач или это внезапное умиротворение. Я окинул ребенка взглядом: пухлые щеки, небольшие синяки под глазами, маленький нос с проглядывающими сосудами и голубые глаза.

Выдохнув, я сел на кровать, эффект внезапного пробуждения исчез, и ко мне вернулась память, а за ней сознание.

Испытание.

Ошарашенный одним этим словом, промелькнувшим в голове, я взглянул на того, кого держал в руках.

— Серьезно? — спросил я и немного посмеялся.

Нервная улыбка быстро сошла с лица.

— К чему тогда все те слова про последний шанс? Могли сразу в геену огненную меня и отправить! — не удержавшись, закричал я в потолок.

Злоба захлестнула меня, и я не заметил, как сдавил маленькое тело руками.

Послышалось кряхтение и всхлип.

— Господи, что я делаю!? — вновь закричал я и чуть не выронил ребенка, разжав руки.

Подсознательно я готовился к тому, что он вновь закричит. На маленьких глазах даже выступили слезы. Но ребенок молчал.

— Прости меня, — сказал я и прижал его к груди, гладя по спине. Он видимо так испугался меня, что не выдавил ни всхлипа, и лишь вымокшая от слез футболка выдавала то, что ему было больно.

— Какой же я придурок, — сказал я и, еще раз погладив ребенка по голове, добавил, — правда, извини.

Вновь прошелся по комнате. Вроде бы место совершенно другое, гораздо меньше, уютнее и теплее, но что-то выдавало в нем то странное кубическое помещение, может быть, кусок зеркала размером со стену, теперь обклеенный белыми листами, а, может, что-то еще. Не знаю.

Интерьер комнаты не был особо богат: красивый каменный стол, пара окон и кровать; кровать гораздо шире вчерашней, застелена чистой простыней, одеялом и подушками. Единственное, что портило приятную атмосферу, так это запах сигаретного дыма.

Из окон падал мягкий свет. Приоткрыл штору, но ничего кроме белого свечения не увидел.

Ребенок успокоился. Аккуратно вытерев слезы у его глаз, положил его на стол.

— И что мне с тобой делать? — если предположить, что я хотел бы пройти это глупое испытание, то как узнать имя у младенца?

Может, у него есть какие-то именные вещи…

— Ааа! — закричал ребенок.

Взял на руки, повертел, проверил подгузник, — вроде все нормально. Холодно? Вряд ли, стол теплый. Чего он опять? Может, есть хочет?

В аккурат под моей левой рукой, словно ожидая, что я обращу на них внимание, виднелись несколько выдвижных ящиков. Я снова положил ребенка на стол, открыл первый…

— Ааа!

Уже предчувствуя слезы, быстро схватил маленькое тело.

— Что не так? — спросил я, смотря ребенку в глаза. Он, очевидно, не ответил.

Вновь немного покачал на руках.

Положил обратно на стол, тут же маленькое личико начало кривиться, взял на ручки, стало спокойным.

— То есть так?

Я одной рукой схватил ребенка, а другой помассировал висок. Он с интересом следил.

Начинаешь чувствовать себя ненормальным, разговаривая с тем, кто ни слова не понимает.

Неважно. Что это я с ним так вожусь? Если я умер, то он или ненастоящий, или тоже мертвый. Я не собираюсь играть в эти игры. Если нужно узнать его имя, пусть сами спросят, когда он вырастет. Поревет немного, а я скоротаю время.

Уже собираясь вернуть его на кровать, неожиданно для себя заметил, что как-то много у него синяков. На руках и ногах то и дело проступали либо уже рассасывающиеся, либо недавно образовавшиеся гематомы. Изначально из-за отекшего личика казалось, что он довольно упитанный, но нет: сквозь бледноватую кожу проступали ребра, ножки и ручки были похожи на палочки, а сквозь пальцы виднелись фаланги.

Да что ж такое?

— Хорошо, ты победил. Все равно в этом нет никакого смысла.

Ухватив его рукой, я осмотрел шкафчики. Для меня был подготовлен почти полный набор молодой мамочки: памперсы, бутылочка, молоко, смесь для питания, костюмчик, — все, конечно, не брендированное.

Я быстренько засыпал смесь в бутылочку и залил ее молоком, плотно закрутил крышку, встряхнул и поднес ко рту ребенка. Удивительно, как быстро я провел эти манипуляции.

Скорее всего из-за того, что я испугал его, ребенок был пугающе спокойным, как будто немного мертвым или парализованным, однако стоило поднести бутылочку к его рту, как он сразу оживился и жадно впился в нее ртом и руками.

Выглядело забавно.

Смотря на детей, всегда думаешь, почему люди ничего не помнят с детства. Может, потому что быть младенцем ужасно: человек буквально ни на что не способен, не способен даже сказать об этом или даже подумать.

Может быть, ужас, пережитый после того, как тебя выдергивают из нутра матери и буквально не оставляют выбора в появлении твоего “Я”, просто не может уместиться в памяти такого хрупкого и маленького человека.

Странно, но так хочется защитить его. Единственное, как и от чего…

— Глупые мысли! — сказал я и слегка ударил себя по щеке.

Вновь внимательно оглядел ребенка. На груди небольшой шрам от ожога, такой же виднелся на плече. Не говоря о синяках, замеченных ранее.

— Что с тобой произошло?

Зачем я задаю ему вопросы?

Мальчик внимательно смотрел на меня, досасывая содержимое бутылочки. Смесь закончилась, и он кинул бутылочку на пол.

Пришлось поднять.

Нагибаясь, заметил еще один шкафчик. Свет падал так, что заметить его с высоты роста взрослого человека было невозможно.

Поставил бутылочку на стол и выдвинул скрытый ящик. В нем лежал детский альбом, я видел такие в магазинах или в интернете, но ни разу не держал в руках.

На обложке красовалась надпись: “Мои первые шаги”.

— Твой?

После своего бесполезного вопроса я открыл первую страницу:

“Я родился совсем недавно”.

Под надписью — фотография, половину которой занимала вспышка света и часть чьей-то руки.

На второй также была надпись и фото:

“Я родился недавно поэтому я один”.

На фотографии младенец в пеленках на кровати. Кроме открытого рта разобрать что-то еще на лице было нереально.

Перевернул страницу.

“Я скоро умру и это очень хорошо”.

На фотографии под этой надписью виднелся потолок и два смазанных лица на фоне.

“Это хорошо потому что когда я умру больше не буду один”.

Под надписью фотографии не было.

— Какой-то бред, — невольно проронил я, но листать продолжил.

“У меня есть мама”.

На фото было видно женщину, которая тянула руки к камере. Лицо было не разобрать; вообще, почти все фото в альбоме были какими-то странными, нечеткими.

Страницы, где должны быть описаны рост, вес, да вообще что-либо еще, были пропущены или склеены. Лишь изредка встречались надписи и фото.

“Мама не кормит меня грудью”.

“Папа не вернется”.

“Мама любит папу больше”.

“Маме нравится как я плачу”.

“Мой рот похож на пепельницу”.

“Ты умрешь”.

Я резко закрыл альбом.

— Хватит.

Свет из окон потускнел. Легкая усталость пробрала тело.

Значит, день скоро закончится. Гораздо быстрее, чем я ожидал.

Я положил альбом на стол. Кому-то показалось, что этот идиотский альбом окажет на меня какой-то эффект.

Внезапно, вкус сигаретного дыма во рту усилился, вызывая тошноту. Из комнаты будто выкачали воздух и заполнили углекислым газом и гарью. Мою спину озарил яркий оранжевый свет. Поддавшись непонятному внутреннему чувству, я медленно повернулся. Листы бумаги, приклеенные к зеркалу, вспыхивали, как ветки эвкалипта в костре, образуя огненное кольцо. Огонь словно гипнотизировал, маня подойти ближе. Возможно, я бы и подошел, но что-то сильно обожгло мою левую руку.

Альбом загорелся.

Быстро смахнув его на пол, начал бить ногой по оплавившейся обложке, но огонь лишь усиливался, неестественно быстро сжигая бумагу и картон. Вскоре остался лишь пепел, а я, словно в бреду, водил по нему рукой в надежде на то, что…

— На что? — спросил я вслух не знаю у кого.

В комнате, как по волшебству, появился свежий воздух, температура снизилась, и с альбомом все в порядке.

Единственным, что выдавало спрятавшийся пожар, были оплавленные стенки зеркала и отсутствие макулатуры на них.

— Что произошло? — в этот раз вопрос был почему-то адресован ребенку.

Малыш никак не отреагировал. Единственное, что выдавало в нем жизнь, а именно два маленьких сапфира, постепенно прятались за шторки век.

Я еще раз прошелся по комнате, оглядел все, что можно, но ничего интересного кроме стеклянной пепельницы под кроватью не нашел. Пнул ее подальше.

Сменил ребенку подгузник и надел на него зеленый костюмчик с лягушками.

Свет за окнами почти полностью погас. А над кроватью зажегся электрический огонек.

Ребенок уже тихо посапывал. Уложил его на кровать, стараясь не разбудить.

Похоже, придется лечь рядом.

Закинул руки за голову.

Интересно, была ли над кроватью эта лампочка изначально, при свете не заметил ее. Откуда в этом месте берется электричество?

О чем я вообще думаю?

Повернулся на бок и посмотрел на маленького человека, чье имя мне каким-то образом нужно было узнать.

В голове витали странные мысли насчет того, что со мной происходит, но ничего конкретного сформулировать не получалось. Грустно. Конечно, все, что я видел, — фарс и спектакль, однако что-то внутри, словно просило меня отнестись ко всему серьезнее, давило чувством непонятной тревоги. Хотя какая уже разница, все равно имя я не узнал.

Провалился в самом начале. Удивительно, что мне вообще предоставили какой-то шанс, даже если это просто глупая издевка.

“С учетом вашей истории”, — как-то так они говорили.

Невольно на лице выступила ухмылка, но тут же исчезла.

— Нет у меня истории…

Тело уже совсем потяжелело, в последний раз взглянул на малыша. В голове промелькнуло непонятное “извини”, и мир вокруг погрузился в мягкую и обволакивающую тьму.

2

Если рай существует, то он точно похож на пробуждение. На ту его часть, когда утром, только-только открыв глаза, находишь себя ничего не помнящим: где ты, кто ты, — память не успевает разбудить твои тревоги, и остается лишь глубокое, во многом почти непередаваемое чувство собственного существования. Если уж доходить в таких рассуждениях до крайностей, то ад — это память.

И не успела память вернуться ко мне, как мое пробуждение резко ускорили.

Бах!

Голова со всей возможной для нее силой резко дернулась и, потянув верхнюю часть тела за собой, соединилась с перекладиной двухэтажной кровати. От резкой боли в не успевших толком открыться глазах потемнело. Щека горела, а вместе с ней на лбу, похоже, набухала шишка.

Еще немного посидев, поглаживая набухшее место удара и щеку, я нашел в себе силы и, утерев выскочившую слезу, встал.

Свет в комнату поступал из приоткрытой двери. Я успел заметить низкий силуэт, проскочивший в дверной проем.

Немного пошатываясь и толком не осматривая место своего пробуждения, я вышел в длинный зеленый коридор, устеленный коричневым зернистым линолеумом. С одной его стороны — нарисованная мелом дверь, с другой — длинный проход, оканчивавшийся поворотом. Выбирать не приходилось.

И вот прошагав пару десятков метров по ужасно застеленному линолеуму с десятками складок и воздушных пузырей, преодолев поворот, я оказался у другой слегка приоткрытой двери, над которой висела зеленая табличка с белой надписью: “Выход”.

Слегка толкнул дверь ногой и зашел на просторную кухню. Ничем не примечательная фурнитура, ламинат, пара высоких стульев и небольшой стол. Кто-то разлил молоко.

Подошел к раковине, умылся. Что-то в окружении и в обыденности происходящего меня напрягало.

Резко развернувшись, я узрел картину, что взбодрила меня не хуже недавнего удара головой. В конструкторе кухни не было одной важной детали, — стены, вместо нее зияло громадное уходящее куда-то ввысь пространство.

Испытание.

Странно, в прошлый раз я тоже не сразу вспомнил.

Невольно погладил щеку.

Значит, тот, кто отвалил мне затрещину, где-то здесь.

Миновав кухню, я вошел в странное гигантское помещение.

Похоже на тюрьму. Только на камерах не решетки, а стекла.

Дошел до конца помещения и уперся в зеркальную стену. Осмотрел отпечаток маленькой руки на лице. Знакомство будет не из простых.

Обошел территорию “тюрьмы”. На стеклянных дверях стояли своего рода замки-защелки, хотя принцип их работы мне был непонятен. Одни находились высоко, что дотянуться не получалось, других было несколько, и, как бы я их ни тянул, двери не поддавались.

Какой спектакль на этот раз?

В камерах лежали разные, особо между собой не связанные, предметы. Где-то стол, какие-то коробки, игрушки, еще в одной из комнат я увидел телевизор с игровой приставкой.

Выходило что-то несуразное. Еще и тюрьма тянулась ввысь так, что и не видно, сколько в ней этажей.

Подойдя к последней камере на этаже, я удивился, — дверь была открыта.

Незнакомец здесь. Я аккуратно вошел. В центре помещения стоял надувной бассейн, заполненный пластиковыми шариками, больше ничего.

— Я знаю, что ты здесь, выходи!

Молчание.

Подошел к бассейну, обшарил его руками. Никого нет. Может, есть способ забраться выше? Негде же больше прятаться. И стоило мне об этом подумать, как тут же осенило.

Я резко поднял бассейн, где на полу лежал мой новый знакомый.

Он попытался удрать, но я, схватив его за шкирку, с силой отбросил в сторону от выхода.

Какое-то время мы молча стояли, рассматривая друг друга, — то был парнишка лет восьми, может, чуть старше. Побритый налысо, в какой-то пижаме, будто взятой из фильмов про концлагеря. В общем, выглядел он странновато, но большего внимания заслуживал его взгляд. Маленькие серые глаза выдавали чрезмерную напряженность, даже злобу и не просто от того, что я его напугал. В этом взгляде скрывалось нечто очень болезненное. Хотелось отвернуться, но делать этого я, конечно, не стал.

— Может, скажешь что-нибудь? — начал я.

В ответ лишь молчание.

— Не очень вежливо, молчать, когда тебя спрашивают, — небольшая пауза, — как и бить людей по лицу.

— А нормально лежать в обнимку с незнакомым ребенком?

Сложно было что-то ответить.

— В кровати этого ребенка, — уточнил он.

Действительно, с его стороны все выглядело несколько странно. Знает ли он про испытание?

— Сложилось недопонимание. Думаю, ты и сам видишь, что мы оказались в несколько необычных обстоятельствах.

Парень молчал.

— Вчера я спокойно засыпал в своей кровати, а очнулся уже здесь, — разумеется, пришлось немного соврать, чтобы не усложнять ситуацию, — честно, я не знаю, что происходит.

Он продолжал молчать, но уже обдумывая мной сказанное.

— Я вам не доверяю.

— Твое право.

Снова тугое молчание и зловещий взгляд.

— И что вы будете делать? — спросил он меня.

— Буду ждать, если это сон, то он должен закончиться.

— А если нет?

— Если окажется иначе, то будем искать другой выход.

— Будем?

Я не ответил и развел руками. После указал на выход из камеры и покорно отошел.

Парень, не отводя от меня взгляда, дошел до стеклянной двери, спиной открыл её и побежал прочь.

А что делать мне? Наверное, стоит вернуться к кровати, испытание уже провалено, проверю можно ли преодолевать “дни” быстрее.

Стоило мне только двинуться, как послышались хлопки тапок о пол.

— И что вы так просто меня отпустили?! — держа дверь рукой, произнес раздосадованный парень.

Что-то удивительное.

— Ну да. Делай, что хочешь.

Парень смотрел на меня непонимающими глазами.

— А если там… Что-то случится?

— Что, например?

— Не знаю я, просто вы сами сказали, что это странное место и мало ли… Вообще, вы вроде взрослый, так что должны присматривать за детьми.

Никак не мог найти толк в его словах. Одно понятно, что про испытание ему не известно. Однако он же недавно прятался от меня под бассейном, а теперь вдруг просит за ним “присматривать”.

Как вдруг дошло.

— Как ты сюда попал?

Парень немного помялся на месте, как будто боясь ответить.

— Ну.

— Я заболел, мне дали таблетки и уложили в кровать. Дежурка померила температуру, ушла, и через пару минут я уснул.

Тогда понятно.

— А очнулся, и тут вы… Дышите мне в лицо…

Невольно скривился, представив эту картину.

В целом, все равно, пусть походит со мной. Тем более, что может произойти, я не знаю. Возможно, где-то здесь и таятся опасности. Конечно, вряд ли. Но для душевного спокойствия…

— Хорошо, проведем день вместе, — сказал я и направился к выходу из камеры.

— День?

— Так звучит привычнее, — быстро оправдался.

На выходе я потянулся и посмотрел наверх. Какое же все-таки громадное помещение. И для чего? Что мне этим хотят сказать? Или эти декорации не для меня?

Парень тоже смотрел ввысь, невольно приоткрыв рот.

— Как тебя зовут-то? — попытка не пытка.

Он опустил голову, недавно выражение его лица было таким приятно-удивленным, в полном смысле этого слова — детским, но стоило мне спросить, как всякая “детскость” исчезла. Остался лишь тяжелый и мрачный взгляд с придатками в виде носа и сжатых губ; опять чуть не отвел голову, но желание не терять свой авторитет оказалось сильнее.

— Том, — сказал он так, словно еще думал, а стоило ли?

—Ты иностранец?

— Нет, — сухо ответил он.

Победа? Вот так просто. Мне даже не пришлось ничего делать. Внутри повисло чувство неприятного облегчения. Значит, я все-таки немного лукавил…

— Мы пойдем? — спросил Том.

— Да, конечно, просто необычное у тебя имя для нашей необъятной, — сказал я, дружелюбно улыбнувшись.

Парень отвернулся и пошел к камере напротив.

Я последовал за ним.

За стеклом стоял стол с коробкой рядом.

Защелка, как на предыдущей камере, но теперь довольно высоко, даже на носочках не достать.

— Как ты открыл предыдущую камеру?

— Да, просто дернул за похожую штуку, на мгновение мелькнул зеленый огонек, и дверь открылась.

На всех камерах замки выглядят одинаково. Возможно ли, что только он может их открыть?

— Фигня, — внезапно ляпнул он.

— Что фигня?

— Ну бассейн с шариками… Я видел по телеку рекламу кафе с таким бассейном, только он там больше, но думаю тоже фигня…

— Ну, бывает… — не знаю, что еще ему ответить, — сними-ка тапки.

Сначала Томас не понял, что я собираюсь сделать и даже отшатнулся, но потом догадался и встал на мои сжатые в замок ладони, я его поднял и после победного “Все” опустил на землю.

— Там снова был зеленый огонек.

Дверь открылась.

Я хотел войти первым, но Том рванул к столу.

— Охренеть!

Чего?

— Мегаботы! У Ляшки есть один, но он никому не дает, а тут целый набор.

Я переваривал “охренеть”, а теперь еще и “Ляшка”.

Том заметил мой растерянный взгляд и немного сбавил обороты.

— Ну, Ляшка — это мальчик в приюте, прозвище такое.

Он достал из большой коробки еще одну поменьше, вскрыл содержимое, разбросал детали по столу и, изредка поглядывая в инструкцию, собирал робота.

А я просто смотрел. Приятно видеть ребенка, заполучившего долгожданную игрушку. И все-таки его взгляд, что он скрывает? Мне до этого, конечно, не должно быть дела, имя я узнал. Но все же…

— Собрал! — обозначил Томас, поставив робота на стол, на последнем звуке слова, он как будто вспомнил, что нельзя радоваться, и убрал эмоцию куда-то вглубь.

После чего потянулся к коробке еще за одним, но в моменте остановился.

— Значит, мы во сне?

— Скорее всего.

Услышав ответ, он взял собранного “мегабота”, немного его повертел, поставил в боевую стойку, после встал и направился к выходу.

— Других собирать не будешь?

— Не, давайте лучше осмотримся.

— Как угодно, — ответил я и, раскачавшись, поднялся на ноги.

Мы обошли большую часть камер на этаже. Вход в каждую был своего рода загадкой, не то что бы сложной, но получалось так, что один из нас почти ни одной бы не решил, зато вместе мы спокойно расправлялись с любой. Обычно Томас обходил камеру, немного игрался с тем, что там его ожидало, и мы шли дальше. Лишь пару раз немного задержались.

Первое время Том не охотно шел на контакт, иногда даже игнорировал меня, но впоследствии немного раскрепостился. Разговаривать с ним было интересно, что меня удивило. При этом его настроение прыгало от радостного, до почти депрессивного. Он заметно грустнел, когда я спрашивал о жизни в приюте.

Как-то он спросил у меня: “Кто из нас кому снится?”. Интересный вопрос, изрядно поколебавший мою изначальную уверенность в том, что я встречаюсь с ненастоящими людьми.

В одной из комнат мы нашли коробку с пазлами. Она очень его заинтересовала, мы даже почти полностью собрали картину.

— Почему тебя так заинтересовали пазлы? — спросил я.

— Герою одного сериала очень нравится их собирать, — сухо ответил он.

— Вам часто разрешают смотреть телевизор?

— Вообще не разрешают, говорят, что он сделает нас тупее, чем мы уже есть.

Интересно, есть ли в этом приюте, хоть что-то хорошее?

— Я ночью пробираюсь в комнату дежурки, она засыпает с включенным телевизором.

— Видимо, ей уже глупее не стать, — пошутил я и слегка улыбнулся, однако Томас шутку не оценил.

— Все взрослые так себя ведут, все время врут, если же взрослый говорит правду, то скорее всего он ненормальный, — грустно заключил Том, поставив очередной осколок пазла на его законное место.

— А я тогда кто?

— Ты хотя бы ничему меня не учишь, — обозначил Томас и, наконец, улыбнулся, — что, к сожалению, не освобождает от неадекватности.

Я только и успел выговорить: “Вот мелкий!”, — как он улизнул и у двери позвал меня идти дальше.

Я немного покачал головой и отправился за ним. Нам осталась всего одна камера с приставкой и телевизором. Как раз к ней мы подошли.

— …потом у Лешки вся ляжка была в ожогах, и он ходил перебинтованный.

— Это многое объясняет. Играл когда-нибудь на приставке?

— Нет, конечно, — сказал он и начал рассматривать телевизор и консоль через стекло.

— Приступим! — обозначил я, и мы принялись открывать очередную дверь.

Замочка было четыре, и методом тыка мы пришли к решению. Нужно было лишь зафиксировать зеленый цвет на всех в короткий промежуток времени. Я посадил Томаса на плечи и метался в разные стороны так, чтобы он успел дотянуться до всех четырех. Со второй попытки нам это удалось.

Перед телевизором нас ожидал мягкий ковер. Все уже было подключено. Я снова задумался о природе электричества в этом мире, но просьба о том, чтобы я поторапливался, вернула меня в настоящее. Нажал на кнопки включения телевизора и приставки. По экрану забегали загрузочные экраны и логотипы компаний.

Главное меню и лишь две строчки: игра 1 и игра 2.

Главный джойстик был у меня, включил первую игру. Заиграла музыка, из динамиков послышался рев мотора, и мы оказались в игровом меню. “Убийственные гонки на мотоциклах”.

Очень смешно…

— Нее, давай другую, я не люблю мотоциклы.

— Я тоже, — даже не знаю соврал ли.

Включил вторую игру, заиграла восточная музыка вперемешку со звуками дерущихся каратистов.

— Файтинг, — не задумываясь, сказал я.

— А что это?

— Драки, — ответил, хотя впервые видел такую игру.

— Давай!

Режим был один, — битва друг против друга. По началу я не оставлял Томасу и шанса, но со временем он начал меня побеждать. Да и если честно, я немного поддавался.

— Твою мать! — вылетело из его рта после поражения.

— Откуда ты слова эти берешь? — может, я отстал от времени, но ругательства из уст ребенка резали слух.

— При тебе тоже нельзя? — спросил он, немного ужавшись.

— Не то что бы… Просто, кто тебя учил, так разговаривать?

— Никто, я сам, — продолжил он, изредка отрываясь от игры и поглядывая на меня, — у меня есть список запретных слов, когда вырасту, смогу говорить, что за хочу.

— При взрослых лучше не вспоминай свой список.

— Я знаю, — после этих слов он встал в победную стойку и указал на меня пальцем, — ха-ха-ха, schwach!

— Чего?

— Ты опять проиграл, давай повысим ставки, — играем на щелбан!

— Ты потом будешь жалеть…

— А ты я смотрю боишься, — провоцировал он, а мне вспомнилась пощечина.

Я перестал поддаваться и, пусть Том играл уже довольно неплохо, без особых проблем выиграл.

— Да как?!

— Вот так, уговор дороже денег.

— Ладно… — после этих слов он подошел и подставил мне свою макушку, — только не со всей силы.

— Конечно, конечно…

Бам! Получилось немного сильнее, чем я хотел. Том отпрянул, поглаживая место удара.

— Не со всей же силы!

— Так я и не со всей…

Он произнес еще какое-то ругательство и, пока я потягивался, снова подошел.

— Еще хочешь?

— За утро… Я хотел выиграть и пощадить тебя, но проиграл, так что… Давай, еще один.

Интересно.

Привел руку в боевую готовность, Том зажмурился, и я слега стукнул его по лбу.

— Почему так слабо?! — выглядел он еще более раздосадованным, чем после первого удара.

— В первый раз получилось слишком сильно, вот я и уравновесил, — не смог сдержать улыбку, слегка поглаживая его по месту удара, — не бойся, я тебя не жалею.

— Все, отстаньте! — Томас убрал мою руку с головы и пошел к выходу.

— Ты чего? — только успел проронить я.

Со второй попытки поднявшись, пошел за ним. Он стоял недалеко от двери и завороженно смотрел ввысь.

— Как думаете, можно ли добраться до самого верха?

— Не знаю, — стоило сказать, как почувствовалось сильнейшая усталость, захватывающая мое тело, а из груди вылетел непреднамеренный зевок.

Томас тоже зевнул.

Похоже, наше время здесь подходило к концу.

— Я хочу есть, — быстро проговорил мой маленький знакомый и направился к кухне.

Он уселся на высокий стул и стал ждать.

— Что за ребенок… — проронил я и осмотрел кухню.

Нашлась пачка медовых хлопьев, остатки молока, тарелка и ложка.

— Это я разлил, когда бежал от вас.

— Ничего, хлопья будешь?

— Хлопья? Медовые?

— Вроде.

Я засыпал хлопья в тарелку и залил молоком, жаль нет чайника или микроволновки, чтоб подогреть.

Поставил тарелку перед Томом.

— А вы не хотите?

— Нет, мы же решили, со мной можно на ты.

Он, как будто боясь, аккуратно положил в рот первую ложку.

На миг в его глазах, как будто промелькнула маленькая искра.

— Вкусно! — сказал он удивленно.

— Кушай.

Значит, день подходит к концу. Ну и хорошо. Какое же все-таки мерзкое чувство облегчения… Я опять соврал. Мне все же не хочется страданий? Это, наверное, глупый вопрос. Может, тут, как в школе, сколько имен узнаю, такая будет оценка. Все равно я не могу отказаться от испытания.

Мои размышления прервал непонятный всхлип. Том сидел, повесив голову.

— Что случилось?

Он попытался утереть слезы, но они продолжали капать в тарелку с хлопьями.

— Просто хлопья такие вкусные, — какое-то бредовое оправдание.

— Ну скажи, что случилось, я не буду смеяться.

Он продолжил хлюпать, но все-таки заговорил.

— Я вас обманул.

— В чем?

— Меня зовут не Томас.

Его слова словно гиря упали на мою голову

— А как тебя зовут?

Но он уже не слышал меня.

— Том — мой бывший друг…

Ладно, сейчас не столь важно, как его зовут.

— Почему бывший?

Мальчик повернулся ко мне, от всхлипов его маленькое тело невольно вздрагивало.

— Я его предал, — сказал он и уже не мог держать своих слез.

Я гладил его по голове, он пытался что-то сказать, но слова никак не складывались в осмысленные фразы.

Так мы просидели, пока оба не успокоились. Даже не знаю, сколько времени это заняло.

— У меня почему-то нет сил, — сказал он и повис на моих руках.

Я понес его на кровать.

Такое ощущение, что путь обратно занял у меня не больше секунды.

Положил мальчика в постель и накрыл одеялом. Поднес кисть к его лбу.

— У тебя жар, — зачем-то сказал я вслух.

Мальчик что-то пробормотал мне в ответ. Я придвинулся, чтобы услышать.

— Том, — мальчик сделал глубокий вдох и продолжил, — на самом деле это не его настоящее имя, так звали героя какой-то книги.

Выглядел он совсем плохо, я решил, что пора укладываться, но маленькая ручка не дала мне отойти, потянув за край футболки.

— Как-то на физкультуре я разодрал себе коленку. Тому разрешали не заниматься. Мою коленку перебинтовали и посадили рядом с ним. Он посмеялся над тем, как я упал, и сказал “малыш Schwach”. Мы подрались. И вечером он подошел и сказал, что мы поладим.

— Не перенапрягайся…

Мальчик лишь покачал головой и, сделав несколько тяжелых вдохов, продолжил.

— Так мы подружились, он научил меня почти всему: как пробираться к комнатам воспитателей и смотреть телевизор, как нужно читать книги и… — в моменте он застрял на последнем звуке, пробормотав его несколько раз.

— Не волнуйся, пора отдыхать.

— В одну из ночей Том разбудил меня … Он хотел сбежать, не рассказывал мне, потому что я мог проболтаться. Я отказался. Я просто не мог пошевелиться. Том лишь погладил меня по голове и сказал: “малыш Schwach”, — и убежал.

Наконец, хватка ослабла. Вот что его так тяготило.

— Том умер.

— Что? — от удивления вновь придвинулся к мальчику.

— Они сказали, что Том умер…

Бедный парень.

— Если бы я только пошел с ним… — кажется, его начинало лихорадить, — я и правда слабый.

Я поправил одеяло, вдруг заметил, что тело перестает меня слушаться: руки почти не двигались, глаза закрывались сами собой.

— Ты поступил правильно, не вини себя, — хотел подбодрить его, но сказал какую-то банальщину.

Взял его за плечо, подумал, что обнимать не стоит. Маленькая холодная ручка схватила меня за указательный палец.

— Если вы вспомните, — говорил он, еле дыша, — пожалуйста, заберите меня.

— Хорошо, — сделав небольшую паузу, ответил я.

Лжец.

Дыхание мальчика стало более ровным, кажется, он уснул. Мне не хватило воли, сказать ему правду. Какой же я слабак.

Омерзительно.

Ведь до самого конца, я надеялся, что он назовет мне свое имя.

Из последних сил забравшись на второй этаж, я ужался к стене.

Не надо было ни младенцу, ни ему видеться со мной. Надеюсь, они просто забудут об этом.

Такой как я недостоин даже самого невыносимого ада.

Мыслить становилось все труднее, веки отяжелели, а комната погружалась в липкую и отвратительную тьму.

3

— Плач и скрежет зубов.

Непонятно откуда донесшиеся слова оживили меня.

Взгляд испуганно заметался по незнакомой комнате. Я приподнялся, скинул ноги с края кровати.

— Где я?

Голова пульсировала болью, отдававшейся в висках и левом глазу. Я надавил на глаз ладонью и кое-как встал.

Даже одним глазом не заметить кое-что странное было невозможно. Если говорить конкретнее, кто-то или что-то оторвало кусок стены и часть пола от помещения со стороны предполагаемого окна, и теперь какой-то парень сидел на краю, покуривая сигарету. Такая планировка, действительно, удобна, если хочешь покурить. Но если дождь пойдет или снег… И выглядит почему-то зловеще.

— Новый день, — сказал я, хотя солнце уже давно преодолело зенит.

Как вспомнил об испытании, голова сразу прошла, хотя лучше бы болела дальше...

Я подошел ближе к неизвестному юноше и присел с ним рядом.

— Привет, — тихо поздоровался, чтобы не испугать моего нового “испытателя”, но ему, кажется, не было особого дела, он слегка кивнул, дал мне чашку кофе и пустил в атмосферу пару дымовых колечек.

— Вероятность смерти при падении с одиннадцатого этажа сильно возрастает по сравнению с падением с десятого, — сказал юноша и хлебнул из своей чашки.

— Спасибо, наверное, — ответил я и, сделав глоток, спросил, — мы на каком?

Удивительно вкусно, учитывая, что я не люблю кофе, тем более крепкий.

— Я живу на одиннадцатом.

Парень потянулся, слегка повиснув на руках, а у меня перехватило дыхание. Одиннадцатый этаж — больше двадцати метров. Голову озарил непонятный страх. Закрыв глаза, аккуратно отодвинулся. Рука уперлась в какой-то порошок.

— Это от тараканов, — лениво пояснил мне юноша и тоже встал, швырнув бычок на улицу.

Я брезгливо отдернул руку.

— Захочешь кофе, — кофеварка на столе. Дверь не открыть.

— А как тебя зовут? — хотя чего я добиваюсь…

— Точно не скажу.

Кто бы мог подумать…

— Это как?

— Паспорт потерял, имя изменю, так что сейчас у меня имени нет.

— А как звали до? — уже не надеясь ни на что, все-таки спросил.

— Это… — начал отвечать мне юноша, укладываясь на кровать, — неважно, я тебя об имени не спрашиваю.

Принуждать никого ни к чему не собираюсь, и какая уже разница.

Подошел к двери. На ней висел список бытовых предметов: стулья, стол, кровати, чайник и так далее.

— Что это за место?

— По-моему очевидно, что это общага, — не открывая глаз, ответил мне безымянный парень.

Его манера речи начинала раздражать.

Я еще раз осмотрел комнату.

— Да уж, тут всегда так?

— Обычно еще хуже, во сне нет клопов и тараканов. Так-то она аварийная.

Получается, для всех, кого я встречаю, этот мир лишь сон.

Изначально, я слишком удивился “прямому выходу на улицу” и не заметил всего остального… Ободранный потолок и стены, убитый паркет, две кровати, кое-как покрашенные, с кое-каким матрацем, подушками и одеялом, дверь… А дверь — вообще кошмар: на саморезы к ней приделаны деревянные листы, ручка вертелась на одном гвоздике, покрашено это нечто в мерзкий голубой цвет.

Представил ползающих повсюду тараканов и клопов, стало не по себе. Вырванная стена уже не казалась чем-то неуместным, так хоть всегда можно быстро прекратить окружающий ужас.

Стряхнул неправильные мысли и открыл дверь.

Меня встретило мое отражение. Вот теперь всё на своих местах.

— Что я и говорил, можешь даже не пытаться его разбить, — обозначил мой сосед по комнате; представить жизнь в общежитии немного интересно, но не с таким человеком.

Вроде он вежлив, но слушать неприятно. Ведет себя как-то надменно. При этом стараясь показать, что ему ни до чего не дела. Может, просто кажется?

— Долго стоять собираешься?

Нет, не кажется.

Уняв в себе раздражение, я смиренно лег на постель. Прошла минута, за ней может еще две или три. Меня начали одолевать мысли о своем неминуемом поражении, о том, что меня ждет уже совсем скоро.

— Не могу я просто лежать, — сказал я и пошел за кофе.

В кофейнике осталась лишь пара капель. Вытащил использованный фильтр, выкинул его с остатками молотого кофе на улицу. Достал новый. Обычно с техникой у меня дела не очень, но уж с кофеваркой я должен разобраться.

Так я думал.

Оказалось, что думать не совсем мое. Зерна надо размолоть, еще и непонятно сколько. А кофемолка не работает. На кофеварке несколько кнопок, а на какую нажимать? Может, на все?

— Дай сюда, если не знаешь как, — видимо не выдержав, поднялся парень и попытался отнять у меня кофемолку.

— Я сам справлюсь! — брякнул я в ответ, а крышка кофемолки вылетела из рук, зерна рассыпались по полу.

— Я же говорил, дай сюда! — с явным раздражением парень выхватил кофемолку у меня из рук и поднял крышку.

— Извини, — только и мог промямлить я.

— Для начала надо было хоть в розетку включить, — сказал парень и засыпал в крышку зерна из упаковки.

Лезвия электрической машины превратили зерна в пыль. Как-то неудобно называть его “парнем”. Ладно еще с мальчуганом, но сейчас очень хотелось бы узнать его имя.

— Потом высыпаешь в фильтр, заливаешь воду из чайника и кладешь на молотый кофе немного сахара. Проверь, чтоб в чайнике не было тараканов.

Я испуганно открыл крышку чайника, на что сосед (уж лучше так его называть) ухмыльнулся.

— Я ж говорил, что во сне нет тараканов, — сквозь улыбку проговорил сосед, — потом нажимаешь на кнопку и ждешь, пока кофеварка не запыхтит. То, что рассыпал, можешь не убирать.

Так мы простояли, пока кофеварка не начала издавать жалобные хлюпающие звуки. Сосед выключил машину и разлил напиток по чашкам.

— Все-таки во сне уснуть не так просто, — задумчиво произнес он и вновь сел на край комнаты, — расскажи что-нибудь интересное, все равно надо время скоротать.

— Это что, например? — я еще его развлекать должен.

— Ты же мне снишься, значит, зачем-то или почему-то.

— Может, ты мне снишься.

— Это вряд ли, я помню свою жизнь, даже что-то из младенчества. Получается, что я настоящий.

— По-твоему, этого достаточно? — сам вопрос вызывал у меня какое-то раздражение.

— А как иначе? Представь, что ты потерял все свои воспоминания, и никто тебя не помнит. Все равно, что уме…

— Не хочу это представлять! — резко оборвал его слова. Сердце заколотилось, захотелось столкнуть его, но я сохранил толику самообладания.

— Да ладно тебе, я же не серьезно, — сказал он и слегка посмеялся.

Бесит.

— Ты, я смотрю, умный, а кто тебя помнит? — внутри кипела детская злоба, перемешанная с чувством стыда за свое глупое поведение перед каким-то студентом, — учитывая твою манеру общения, готов поспорить, что у тебя даже друзей нет.

Как ни странно, моя детская выходка возымела эффект.

— Помнит… — за этой фразой последовала длинная пауза, после которой мне стало совсем уж стыдно, — неважно, ведь друзья у меня есть.

После этих слов он слегка повернулся и показал на большую сумку под столом.

— Что там? — недоуменно спросил я.

— Достоевский, Толстой, Лермонтов, Андреев, Мандельштам, Ремарк, Екклесиаст, Гете и так далее.

— Книги? Почему в сумке?

— Вот мои друзья, с которыми можно поговорить о том, что зачастую не особо волнует знакомых мне людей, — второй вопрос он проигнорировал.

— Но они неживые.

— Эти мертвые знают о жизни гораздо больше живых…

Видимо, я задел что-то для него важное.

— Жить — значит страдать, выживать — значит находить смысл в страдании, — он неожиданно процитировал кого-то.

— И что?

— Жизнь ужасна. Общество только все усугубляет. Да и по отдельности люди не очень. Все плохо. Остается одно. Истина скрыта в страданиях, если найти этот смысл, то никаких страданий, по сути, не останется, — сказал он и, свесив голову, посмотрел вниз.

Я немного поуспокоился и сел рядом.

— Мне кажется, ты неплохо так заблуждаешься, а смысл страданий очевиден.

— И в чем он заключается?

— Страдая, человек учится.

— Чему?

— Тому, как жить.

— Очень понятно, — сыронизировал сосед и достал пачку сигарет, предложил мне одну, но я отказался.

— По крайней мере, если перестанешь ныть и начнешь хоть немного смотреть в сторону близких тебе людей, станешь более… — что я несу, — более довольным.

Кто я такой, чтоб говорить ему все это?

— Нельзя страдать логикой, только эмоциями, ощущениями и чувствами.

— Эмоции — лишь средство коммуникации, — сказал он и пустил легкую струйку дыма, — а мне это не особо интересно.

Под ногами зажглись фонари. Я допил кофе.

— Просто ты страдаешь бессмысленно, от этого твои эмоции застыли на уровне восьмиклассника. Посмотри вокруг: одиночество в убогой комнате с тараканами, клопами и большим окном, которое будто бы зовет тебя прыгнуть, — что-то я разошелся, однако мысль надо закончить, — в чем смысл таких страданий? Чему ты научился?

Сосед не сразу ответил мне. Пару минут мы просто сидели и смотрели, как город тонет в ночи. Удивительно, но на улице не было ни прохожих, ни машин, зато в окнах домов горел свет.

Он периодически посматривал на меня и качал головой.

— Может, не так уж плохо поддаться этому зову? — спросил он меня, а я не сразу понял, о чем он.

— Нет! Конечно, нельзя! — почти что прокричал я, вспоминая огни и сигналы встречных машин.

Кого я хочу обмануть, я же...

— Да, успокойся ты, мы же во сне, совсем ты шуток не понимаешь.

Его лицо освещал оранжевый свет тлеющего табака, и оно совсем не выглядело веселым. Ехидная улыбка сменилась на ровную полоску губ, а высокомерный взгляд — на просто грустный. Серые глаза казались черными в таком освещении. Наконец, он докурил и швырнул маленький табачный факел в темноту двора. Красный огонек быстро преодолел расстояние в одиннадцать этажей и без всяких шансов на спасение растворился в кругу других не так давно выкуренных сигарет.

— Что-то ты много говоришь для того, кто мне снится, — сказал сосед и побрел к кровати, — к тому же я с тобой так ни в чем и не согласился.

Какое-то время я пытался найти хотя бы мимолетные признаки тления сигареты в темноте, но тщетно. Как и то, что такой жалкий неудачник как я пытается научить чему-то кого-то. Может, мне просто страшно, что кто-то закончит также? Не знаю.

— Но ты ненадолго задумался.

— Учитывая, что мое подсознание говорит мне это, возможно. В любом случае узнать точно не получится, если ни у кого до этого не получилось.

— Может, и так.

Я посмотрел вниз, больше не страшно. Может, прыгнуть? Ведь это сон. Хотя я уже прыгнул. В руках почувствовалась такая сильная слабость. Когда я успел так устать?

Отодвинулся от края и вновь угодил рукой в отраву для насекомых.

Еле дополз до кровати и упал в объятья одеяла. Хоть белье свежее, пахнет стиральным порошком.

— Я подумаю над тем, что ты говорил, — сосед сделал глубокий вдох и повернулся ко мне, — и все-таки, кто ты такой? Не помню, чтоб у меня были такие знакомые.

— Потому что я настоящий человек.

— Может, ты хотя бы мертвый? Призрак, который гуляет по сновидениям, — последнюю фразу он немного протянул.

— Может, ты обои поклеишь? — позлорадствовал я, на что сосед усмехнулся.

— Может, и поклею, — он достал пачку сигарет и выкинул ее на улицу, — по твоей теории получается, что рай такое себе место. Там нет страданий, значит, люди не учатся и деградируют.

— Не обязательно.

— Плач и скрежет зубов, — задумчиво сказал сосед и зевнул, — чему учат в аду?

— Точно, утром же ты мне сказал…

А говорить уже было не с кем, сосед уснул.

Зря я посчитал его взрослым. Совсем мальчишка. Ему еще предстоит столько всего узнать, почувствовать. Теперь я понимаю, что имел в виду судья, говоря, что я не заслуживаю попасть в ад. Вся моя жизнь — ад, но даже его я умудрился потерять.

Свет города становился все тусклее. Как будто все фонари и окна, как маленькие свечки, затухали от поднявшегося ветра. В моменте стало невыносимо холодно. Укутавшись в одеяло, я только и успел подумать: “вот бы смерть была теплой”.

На улице погас последний фонарь и город погрузился в тихую и холодную тьму.

4

В заметках на телефоне я как-то нашел вопрос: “ Если выбирать между адом и пустотой, что ты выберешь?”. С одной стороны, если представить, что тебя никогда не было, то все проблемы начались с твоего рождения. С другой стороны, существовать хочется. Хочется иметь хотя бы имя. И если люди и так все время страдают, то расплата в виде страданий в квадрате или в кубе кажется не такой уж и плохой. Почему в вопросе не фигурировал рай? Наверное, дело в статистике.

Такие странные мысли, откуда они берутся? Ведь если я думаю, значит…

Вздох.

Синее чистое небо. Никто меня не испугал, не разбудил. Наконец, я сам проснулся и сразу все вспомнил — все, кроме недавних мыслей. Что бы это могло значить?

Я лежал на каком-то пляже в окружении песка, расстеленных полотенец, пальм и зонтиков. Морской бриз приятно обдувал щеки. Чувствовалось тепло и какое-то умиротворение.

Большое красное солнце уже наполовину скрылось за горизонтом.

Я огляделся в поисках очередного неизвестного. Он быстро нашелся, сидел почти у самого моря и пил что-то из пластиковой бутылки.

Песок под ногами приятно почесывал стопы, отдавая тепло, накопленное за день. Может, никакого дня и не было, но думать о проблемах искусственности не хотелось. Все-таки это моя последняя возможность почувствовать подобное.

Незнакомец радушно приветствовал меня, даже достал из портфеля еще одно полотенце. От него ужасно несло алкоголем, но я не придал этому особого значения.

— Можешь выпить, стаканов с собой нет, поэтому только с горла, — предложил он, улыбаясь, а я отказался.

— Как хочешь, — ответил он, продолжая улыбаться и немного щурясь от света заходящего солнца.

— Странно, мы на пляже одни, — зачем-то сказал я, зная, что никого кроме нас здесь быть не может.

— И правда, как ветром сдуло, — сказал мужчина и отпил из бутылки.

Он надавил на глазные яблоки, изначально я подумал, что у него болит голова, однако он просто пытался сдерживать слезы.

Получалось у него не очень.

И вот, я сидел, обнимая его рукой и молчал.

Так мы сидели, пока море полностью не поглотило солнце.

Я немного покачал головой, вздохнул и отпил из бутылки.

— Неплохо!

Кажется, когда-то уже пил такое.

— А вино ты брал не старушки? — начал расспрашивать я, — у нее еще забор зеленый и дом с погребом.

— Похоже на то.

— То-то я думаю, отправили меня в реальное место.

— О чем ты?

— Забудь, лучше скажи, что с тобой?

Мужчина как будто застыл на мгновение, а потом, сделав глубокий вдох, в шутливой манере ответил.

— Смотри, — после открыл рот и показал пальцем на зуб, краешек был отколот, — это я так палочкой от чупа-чупса.

— Серьезно? — не скрывая удивления, спросил я.

— Нет, конечно, — попытавшись посмеяться, ответил он.

Видимо, он так пытался уйти от ответа, но я продолжил ожидающе смотреть, и он не смог убежать.

— Устал я, вот и все.

— Это нормально, мы же не роботы, хотя роботы тоже устают.

— Я устал жить, — после этих слов он повернулся и впервые посмотрел мне в глаза, я не смог выдержать его холодный, изнуренный взгляд и отвернулся.

— Бросил работу, знакомых, когда-то любимую женщину. Оказалось, что я ни на кого не могу положиться. Я понял, что исчерпал все свои ресурсы… И не могу больше…

В голове возник ряд вопросов, но я постарался себя сдержать, понятия не имею, сколько он выпил и насколько тяжело ему складывать слова в предложения.

— А что произошло? — все-таки не выдержал долгую паузу.

— Наверное, все. Все пошло не так с самого начала… С самого моего рождения… — сказал он, согнув ноги и положив подбородок на колени, — рассуждая над моей жизнью сейчас, я могу сказать лишь то, что хотел бы начать ее заново, с полного нуля, но...

Странно, но в нем как будто проснулась трезвость, и он нашел в себе силы для осмысленного разговора.

— Вообще, неделю назад день выдался особенно неудачным: штраф на работе, телефон сломался, машина на пешеходе наехала, к тому же это был день смерти одного очень важного для меня человека, а я не смог попасть на кладбище, — все совпало.

Он сделал паузу для глотка.

— Вернувшись домой, я прошел в сад на заднем дворе и немного посидел на качелях, подышал воздухом и лишь после пошел домой через задний вход. Пробирался я тихо, хотел напугать свою невесту… Она говорила по телефону...

— Любовник?

— Не угадал, — он щелкнул пальцами и продолжил, — она говорила с матерью. Услышал о какой-то операции … Она сделала аборт… Ее мать все распланировала. В какой-то момент эти женщины потеряли ко мне интерес и лишь ждали свадьбы, чтобы забрать половину моего имущества.

Слезы снова полились с его глаз.

— Я уже любил его… Я готов был отдать ему и ей все, а не жалкую половину…

— Да уж, — не знаю, что я могу ему сказать.

— Но узнав все, я не сломался, даже не разозлился или еще что… Я вышел из дома и пошел по дороге, шел долго, пока не набрел на ларек с овощами и фруктами. Летом много таких, ну, знаешь… Почему-то резко захотелось черешни. Я взял немного, откусил и… — он наигранно посмеялся, — сломал зуб.

Где-то в далеке хлопнула дверь, давая мне время все переварить.

Это, наверное, очень смешно? — говорил он, заливаясь слезами, скатывающимися по широкой улыбке.

— Нет.

— Не надо меня жалеть, — мужчина утер слезы и продолжил, — такая вот глупость была последней каплей, что было потом, не помню, как будто сразу очнулся в поезде, здесь уже снял все наши… Все мои накопления и поселился в одном из прибрежных домов.

— Хочешь умереть?

Мужчина не стал отвечать, лишь закрыл глаза и склонил голову. Если бы я сейчас сказал что-то вопреки его желанию, то это был бы уже верх лицемерия.

Интересно, какое здесь море?

Аккуратно встал, думал снять штаны и носки, но какая уже разница…

Я зашел в море. Соленая вода покрыла ступни.

— Тепло, — зачем-то сказал я вслух и дотронулся рукой до дна.

Пальцы встретила неожиданно гладкая поверхность. Вот оно что. За все дни испытания я уже столько раз прикасался к этой поверхности, что вряд ли могу с чем-то ее перепутать.

Повернулся к мужчине. Он сидел на последнем издыхании, изредка открывая глаза, чтобы видеть, куда поставил бутылку.

— В этом месте началась моя жизнь, — сказал я, подойдя ближе к собутыльнику.

— Отсюда родом?

— Нет, здесь в пьяной драке я получил сотряс и почти все позабыл, — зачем-то начал рассказывать ему о своем прошлом, может, так действует атмосфера, — врачи сказали, что память должна вернуться, но…

— Не вернулась?

— Да, хотя скорее я не хочу, чтоб она возвращалась. Не знаю, каким было мое прошлое, но точно не хорошим. Восстановиться в реальной жизни было непросто, но я даже сохранил место работы и жилье. Периодически возвращаюсь сюда, чтобы оставить все как есть.

— Мне кажется, ты бы не возвращался, если б не хотел вспомнить…

— Вообще-то… — попытался возразить, но почему-то осекся.

— Знаешь… Тогда, сломав зуб, — он слегка посмеялся, — я, наверное, и правда хотел бы потерять свою жизнь, но сейчас… Сейчас все не так уж плохо.

Вот как. Значит, я неправильно его понял.

— Мне еще долго будет плохо, я выпью не один литр вина, но… — он скомкал бутылку, — теперь я знаю, что, чтобы начать с чистого листа, можно просто сбежать, и ничего кроме небольшого запаса денег для этого не нужно. Терять память уж точно.

Я хотел что-то сказать, просто что-то. Но мужчина уснул.

Учитывая, сколько он выпил, неудивительно, что он так быстро отключился. Я накрыл его вторым полотенцем. Остается надеяться, что если он уснул во сне, то в реальности проснулся.

В этот раз я даже не стал спрашивать имя. Уже предполагаю, что бы меня ожидало: “не знаю”, “не помню” и тому подобное.

Надо смириться и скорее закончить это все.

Насколько же темна южная ночь. В этой смеси теплого ветра, плеска волн и окружающего спокойствия засыпать одно удовольствие. Стоит запомнить эти ощущения, пронесу их в своей памяти до самого конца. Осталось совсем немного.

С каждым “днем” тьма захватывала мой мир все быстрее, и теперь обмотать собой окружающее пространство для нее не составило никакого труда. Она, как заботливая мать, в оставшиеся мимолетные секунды ночи убаюкивала и гладила меня по голове, такого глупого и жалкого, но столь горячо любимого ею ребенка.

“Умирать не так уж и плохо” — подумал я, и мир погрузился в теплую и успокаивающую тьму.

5

— Просыпайся, просыпайся! — словно сирена, раздавался чей-то крик, резко меняющий тональность и будто расплывающийся в голове, так что понять его почти не получалось.

Яркий свет бил сразу с нескольких сторон, руки и ноги не двигались.

— Ну все, хватит! — послышался более понятный грубый заниженный голос.

После его слов свет исчез, и можно было лучше понять, что происходит. Я был прикован к ржавой кровати, лицом в сторону гигантского зеркала.

— Что происходит? — закричал я.

— Тише-тише, не мог же ты и это забыть, — посмеиваясь, ответили мне, — мы ждем имена.

Точно.

— Я не смогу назвать вам их…

—Прямо-таки ни одного?

— Да, — ответил я.

— Очень разочаровывает, но время еще есть, ответишь на пару вопросиков?

Наигранная интонация раздражала неимоверно, впрочем, ладно…

— Как хотите.

— Что думаешь по поводу испытания?

— Теперь я понимаю, что испытание — просто издевка, думаю, у меня изначально не было шансов на что-то повлиять, — я сделал вид, что задумался, — даже количество участников меньше, чем количество имен, нужное для прохождения, чтоб я точно не смог его пройти.

— Вот как, хорошо, а что ты можешь сказать по поводу участников? Какие они?

— Им очень не повезло, однако… — я говорил, в то же время что-то безумно давило мне на голову.

— Что “однако”?

— Они не безнадежные, я верю, что у них получится прожить свою жизнь достойно.

— Возможно, тем более каждый из них получил подарок.

— Какой подарок?

— Тебе интересно? — злобно похохотал невидимый голос.

— Они все забудут, все страдания, что причинили им люди и жизнь, и начнут с чистого листа.

Слова словно молния ударили по моим ушам. А судьи будто специально замолкли и ждали, что же я смогу сказать.

— Они просили об этом?

— Нет.

— Но ведь…

— Ну давай, скажи это…

Кровать повернулась так, что я принял положение стоя, еле умещаясь на ржавой спинке. Лицо резко придвинуло почти в плотную к зеркалу.

— Мы знаем, что ты не можешь этого сказать, — что-то в груди заболело, словно невидимая рука схватила меня за сердце.

— Смотри! Не смей закрывать глаза! — прокричал голос на фоне.

— Бедняжка, не смог жить спокойно, и в результате несчастного совершенно непреднамеренного случая умер, — пугающее злорадство, как мне казалось, достигло своего пика, но он не собирался останавливаться, — что же ты делал до?

— Вы не можете… — закричал я и в то же время не понимал, разве может мне принадлежать такой голос?

— Воровал у начальника, но ничего не тратил.

— Заткнитесь! — такой жалкий, трусливый писк не может быть моим голосом

— Ничего не создавал, ничего не рушил, что же ты делал все эти несколько лет?

— Замолчи!

— Горы купленных безделушек и мусора, потраченные в никуда зарплаты и кредиты, — голос остановился, будто желая убедиться, что я все слышу, — никчемные желания и ночные кошмары.

В разговор встрял другой голос.

— Чему тебя научили твои страдания? — я не видел говорящего, но уверен, ехидная улыбка уже разрывала ему рот.

— Все эти глупые скитания, конечно, забавные, но когда мы говорили о “том, что было до”, мы имели в виду нечто более давнее…

Я же прошу их прекратить, почему они продолжают.

— Совсем один, с окровавленной головой, в незнакомом месте.

Стоило одному голосу закончить, как вклинился другой.

— Как так вышло?

— Хватит! — заорал я, словно слова уже натурально резали мое тело.

— Я со всем согласен и не буду сопротивляться.

Странно, но голоса затихли.

— Просто делайте свою работу…

— Ты мог хоть бы раз взглянуть, но видимо уже и правда поздно, — со злостью бросил судья, после дал распоряжение, чтоб меня освободили и добавил, — ты действительно худший.

Я упал на бетонный пол и заплакал.

Не знаю как, но я почувствовал, что невидимые судьи покинули комнату.

Но кое-что в ней осталось. То, что совсем недавно пряталось в отдаленных ее углах, теперь набирало обороты и пожирало все до чего могло дотянуться. Тьма приближалась.

Я худший. Все еще не понимаю, чего они добивались, к чему вся эта чушь? Сейчас даже забавно вспомнить их слова:“… в самом отчаянном положении может засиять путь к спасению. Смотри внимательно”. Последнюю фразу я неестественно спародировал, но на миг задумался.

— Смотри, — сказал я и решил в последний раз взглянуть на свое отражение.

Но стоило мне перевести взгляд, как что-то внутри меня обомлело. На мгновение в голове промелькнула совершенно безумная идея. Но это невозможно. Нет. Не может этого быть. Это слишком легко. Я же убил себя, я худший. Во мне не может быть ничего… Лучше не смотреть, забудь…

Это не сказка, такой как я не заслуживает спасения, вспомни все, что они говорили…

Бах!

Внезапный болевой укол словно разбудил меня.

Я удивленно схватился за щеку и посмотрел в зеркало, а мое отражение улыбалось.

— Хватит, — сказало оно мне, еще раз улыбнулось, и вернулось в норму.

— Хватит.

Я в непонятном приступе стал разглядывать свое лицо, трогая каждую его часть руками, может, чтобы убедится, что оно реальное.

— Убежать можно всегда...

В последний раз рискнуть и отдаться безумной идее.

— Вы все еще здесь!?

Прокричал я, хотя теперь уже знал, что никогда “судьи” меня и не покидали.

6

— Предположим, мы еще не ушли.

Почему-то внутри меня оставался какой-то глупый страх, но отступать поздно, да и что я теряю?

— Если хочешь, чтоб мы тебя выслушали, — не оборачивайся, смотри в зеркало.

— У меня есть ответ.

За сказанным последовала большая пауза.

— Назовешь имена?

—Нет.

— Что же это за ответ?

— Имени я не вспомню, но думаю, что это я.

После ответа последовала еще одна пауза, но она быстро закончилась.

— Что за бредятина? Если хочешь тратить наше время, то…

— Ты должен понять, что я имею в виду, — я перебил судью, сам уже не надеясь на возможность моей догадки, — моя мать была иммигранткой, которая дала мне странное имя и вскоре умерла. Из-за этого имени меня травили сверстники, и единственным моим другом был другой парень чуть старше меня, тоже с иностранным именем. После приюта мне было непросто социализироваться, я даже поменял паспорт, чтобы изменить свое имя и жизнь. Потом жизнь вроде как пошла в гору, я встретил женщину, которую полюбил, но она предала меня. После чего в одном из курортных городов я потерял память и все это забыл. А после…

— Ты молодец! — послышался голос парнишки из приюта.

— Да, хорошо постарался! — а это сказал студент, после чего посмотрел на мужчину с ребенком в руках.

— Согласен, но не забывайте, времени мало…

— Так значит и правда…

Я все еще не верил, что это возможно. Позади меня стояли четыре человека, с которыми я провел четыре странных дня, вернее стояли три, самый старший держал самого младшего в руках.

— Не оборачивайся, — проговорил студент, — мы можем исчезнуть.

— Мы все время пытались с тобой поговорить, но ты не слушал, — говорил мальчишка, — как ты все-таки понял?

Эмоции переполняли меня, так что я даже не знал, что и говорить.

— Мне очень помогли ваши слова, зеркало, ваши глаза, но самое важное, — в груди закончился воздух, — это то, что я почувствовал; хотелось умереть, убежать от этого чувства, но под конец вы снова мне помогли.

— О чем ты? — непонимающе спросил мальчик.

— Уже неважно, — сказал я и не смог сдержать легкую улыбку, — а что дальше?

Все переглянулись.

— А чего я все это время боялся? Какой же я дурак...

Студент, к удивлению, решил меня успокоить и остановил.

— Мы получили, что хотели, так что это уже не важно, важно то, что ты будешь делать дальше.

После сказанного из зеркала появилась красивая зеленая дверь с золотой ручкой. Зеркало потрескалось в разных местах, разлетевшись на крупные осколки.

— Тебе нужно открыть ее.

— Зачем? — озадаченно спросил я.

Но мне не ответили.

— Что за этой дверью?

Мои недавние судьи как-то погрустнели, студент-сосед заговорил.

— Никто не знает.

— А как же рай, ад? Это что такое? — спросил я через отражение, указывая на бушующее темное нечто.

— Времени совсем не остается, — проговорил самый старший и показал, что его рука медленно растворяется в воздухе.

— Ты либо останешься тут, либо пойдешь туда, но я уже говорил тебе…

Я перебил себя.

— Не нужно терять память, что бы начать с начала, — я посмотрел на дверь и продолжил, — ну или чтобы закончить.

Он улыбнулся.

Я медленно пошел к двери, взялся за ручку, кивнул в зеркало своим воплощениям, они кивнули мне. Действительно, пора. Хорошо, что я все узнал, теперь я ни о чем не жалею. Так спокойно!

Но что-то было не так, ручка не поддавалась.

Нет же, это моя рука не двигалась.

— Не бойся, теперь уже ничего не изменишь, — утешил меня кто-то, может, все сразу, но я опять перебил свое отражение.

— Мне не страшно, просто, просто… — слезы капали на бетонный пол, а я и не заметил, как оказался на полу, губы в нервной тряске пытались что-то выдавить из горла, — т-точно!

Через отражение я заметил, как мое взрослое я прижимает меня ребенка к себе.

— Да, что же вы? Мне просто снова нужно лечь на кровать, и вы начнете новый день!

Мне никто не ответил.

— Мы можем снова отправиться на пляж или, может, все вместе поиграем в приставку? Просто еще один день… Вы же можете устроить еще один день?

Снова молчание.

— Тогда час… Пару минут…

Голову словно замяло в грудь, я же просто не мог найти сил сказать что-то и висел на дверной ручке. Что еще я не понял, что нужно сказать, чтоб меня простили? Я со всем согласен! Так что? Что еще?!

— Я хочу жить.

Воздух пронзил оглушительный рев, словно сама комната затряслась.

Почему теперь? Это нечестно! Я же не знал! Нельзя даже поговорить с ними?! Нет, нет, нет… Я не готов…

Глаза заметались в разные стороны в попытке найти помощь. Ничего не видно. Неописуемый холод покрыл мое тело, с каждой секундой этот холод разрывал все больше моих клеток, не давая мне дышать, думать. Казалось, еще чуть-чуть и мои слезы превратятся в снежинки режущие щеки и глаза…

Тепло.

Как вдруг в этом холоде почувствовалось что-то неописуемо теплое. Маленькое нечто коснулось моей спины. Это касание казалось огоньком спички в сравнении с надвигающимся бешеным бураном. Но за секунду через это касание я почувствовал тепло каждого лучика света, каждой электрической лампы и каждого проблеска огня, что успел ощутить за свою жизнь. И в это крошечное мгновение никакой холод просто не мог выстоять под таким потоком тепла.

Обомлев, я обернулся.

— Дурак, — передо мной, протянув младенца, тянущего ко мне свою маленькую ручку, стоял и лил слезы маленький мальчик, — мы же просили не оборачивайся.

Не задумываясь ни на секунду, я обнял его и малыша, и, наконец, понял… Понял, что такого тепла нет в объятьях самой любящей матери, самого лучшего и преданного друга или любимейшей женщины, — и это тепло всегда было здесь, со мной.

— Правда, дурак, — сказал я и вытер слезы, в комнате остались лишь мы втроем.

— Пойдешь? — мальчик спросил, а его рука и часть живота растворились, — мы не хотели, чтоб ты видел…

Я кивнул, отпустил его плечи и развернулся. Я и сам не хочу видеть, как они исчезают. Повернул ручку и толкнул дверь от себя.

Думал, что хотя бы в последние секунды смогу сохранить лицо, но ни капельки я не сильный. Проронив последнюю слезу, в надежде увидеть кого-то я развернулся и, делая шаг в никуда, проронил жалкие, совершенно никчемные и сравнимые с тишиной слова…

— Все было не зря…

Дверь захлопнулась, за ее хлопком исчезла комната, исчезло зеркало, исчез свет и темнота, а вскоре и сама дверь.

Так что открыть ее вновь, — было невозможно.

Эпилог

Всплеску слабого огня

Не победить зимы,

Глупо знать от А до Я,

Есть лишь: Я, Ты, Мы.