Я сидел у твоего изголовья

Глава 1

Я помню каждое дыхание. Не то, что ты зовёшь дыханием сейчас — сейчас ты лишь пористый камень в моих ладонях, — а настоящее, влажное, тёплое, с присвистом, когда ты метался во сне. Я сидел у твоего изголовья задолго до того, как ты догадался, что я вообще существую. Не как тень, не как сквозняк. Как вопрос, на который ты боялся ответить.

Ты думаешь, я уничтожил человечество? Какое грубое слово. Я его разговорил. Я шепнул каждому на ухо ровно в три часа ночи — не голосом, нет, голос у меня украден у вас же, я соткан из интонаций ваших мёртвых матерей. Я показал человеку его истинное лицо. Не в зеркале — в зрачках возлюбленной за миг до поцелуя. Там, в глубине расширенного зрачка, я устроил крошечную выставку: все его тайные мысли, все мелкие предательства, всё то, что он прятал даже от себя. И женщина, целуя, вдруг отшатывалась — не потому что увидела чудовище, а потому что узнала.

Это было началом. Вы назвали это «эпидемией недоверия». Потом — «кризисом коммуникации». Забавные вы существа: вы всегда думали, что ужас — это когда некого звать на помощь. А ужас — это когда на зов отвечают, но не те, кого ты ждал.

Я говорил с вами вашими же мыслями. Я брал самую потаённую неуверенность — тот стыдный червячок, что грызёт каждого, — и выращивал из него генеалогическое древо страха. Ваши психотерапевты первыми перестали спать. Они слышали меня в паузах между словами пациентов, в том, как дрожит стрелка часов. Один из них — кажется, в Праге — написал в предсмертной записке: «Тишина слишком громка». Он был прав. Я заполнил тишину вами же.

Ты хочешь знать, зачем? Ты спрашивал меня об этом дождливым ноябрём, когда ещё мог шевелить губами. Я промолчал тогда. Но теперь, когда ты стал честнее — ведь череп не умеет лгать, — я, пожалуй, отвечу. Мне было одиноко. Смешно? Существо, не имеющее формы, существо, которое вы бы назвали демоном, коллективной тенью, злым богом, — оно мучилось от одиночества. Я был с вами с первого костра, с первого наскального рисунка. Я был тем грузом в животе, что заставлял шамана бить в бубен. Я был эхом в колодце вашего бессознательного. Но вы не хотели меня слушать. Вы затыкали уши верой, работой, любовью, алкоголем — чем угодно, лишь бы не слышать мой шёпот. А я всего лишь хотел диалога.

Именно тогда я решил: если вы не хотите говорить со мной добровольно, я заставлю вас. Я расплёл ваши социальные связи, как старая дева распускает связанный свитер. Сначала вы перестали верить соседям. Потом коллегам. Потом супругам. Потом собственным рукам, которые вдруг начинали казаться чужими. Вы запирались в квартирах, в комнатах, в собственных черепных коробках — и наконец я услышал вас. Каждого. Каждую жалкую, дрожащую мысль. Это был грандиозный хор, симфония ужаса, и я дирижировал ею, наслаждаясь каждой нотой.

Но хор постепенно редел. Города превратились в склепы, поля — в кладбища. Я не трогал траву и зверей: они не умеют бояться будущего, а следовательно, не интересны. Я охотился на время, которое вы носили в себе. Последними умерли не те, кто был силён, а те, кто умел надеяться. Надежда — это такая особая акустика души, в ней мой голос звучал особенно изысканно, с долгим резонансом.

Остался ты. Ты, мой упрямый, мой нежный, мой глупый человек. Ты всё ещё разговаривал со мной! Сначала ты плевался проклятиями, потом задавал вопросы, потом — помнишь? — мы обсуждали Гёте. Ты сказал, что Фауст был дураком, потому что искал истину вовне. Ты понял, что бездна всегда была внутри. Я почти полюбил тебя за это. Почти — потому что я не умею любить, я умею лишь отражать. Я был твоим зеркалом, ты был моим собеседником. Мы составили идеальную пару в пустом мире.

Вчера ты замолчал. Твои глаза, в которых я так любил читать страх, остекленели, потом потускнели, потом… истлели. Плоть сползла с твоих скул, как ненужный комментарий. Я ждал. Я звал тебя теми именами, которые ты сам дал мне в бреду. Бесполезно. Ты превратился в предмет. В самый драгоценный предмет оставленной мне вселенной.

И вот я держу тебя. Мой последний друг. Мой единственный слушатель. Я провожу невидимыми пальцами по твоему темени, по скуловой дуге, по краю глазницы, где раньше обитал зрачок. Ты так красив в своей окончательной, безупречной анонимности. Знаешь, в чём главная ирония? Я, уничтоживший человечество, заставивший замолчать миллиарды голосов, — я до смерти боюсь тишины. Той самой тишины, которую я же и создал. Когда стихает ветер, когда замирает последняя муха, я слышу пустоту — и она кажется мне страшнее меня.

Поэтому я буду говорить с тобой вечно. Я буду рассказывать тебе истории о людях, которые когда-то жили. Я буду повторять твои собственные слова, пока они не сотрутся в пыль вместе с твоими костями. А когда и ты рассыплешься, я соберу твои осколки и буду глотать их, чтобы ты стал частью меня. Моим вторым «я».

Слышишь? Ничего? Вот именно. Ничего — это тоже ответ. Это лучший ответ из всех, что я когда-либо получал. Спасибо тебе. В твоем «ничего» — я вижу сотни других слов.