Я рассказываю, он рассказывает...

Глава 1

Ленка сидит на диване, обхватив руками подушку и поджав под себя одну ногу. Смотрит на меня глазами круглыми, как у чучела совы, что сидит на антресоли. Только у совы глаза коричневые, а у Ленки – серые.

Ленке страшно. То есть, не то, чтобы страшно, а скорее боязно. Вцепилась в подушку, глаза округлила и слушает внимательно. А я что? Я знай себе рассказываю, выпуская в потолок струйки сигаретного дыма и раскачиваясь на стуле.

История моя повествует о странном прохожем, что бродит ночными улицами и подходит иногда к запоздавшим путникам и говорит им одну фразу. Какую - никто не знает, но, говорят, эта короткая фраза меняет всю жизнь человека, кардинально и навсегда. Кто рассказывает и откуда взяться этим очевидцам – это вопрос отдельный, на который тоже нет ответа. Да и не спрашивает Ленка такие глупости, только сидит и смотрит на меня своими круглыми серыми глазами, - верит. Это Ганс сидит себе тихонько в углу, ковыряется в своем компьютером железе и прячет ироническую улыбку в уголках губ. Но помалкивает – и на том спасибо.

А я рассказываю.

- Вот такие дела. Живешь себе, живешь, а потом выйдешь вечерком на улицу собачку вывести или, там, в ларек за сигаретами сбегать – и все, finita la comedia.

- И что finita? – уточняет Ленка, - капут, что ли?

- Ну, почему капут? – усмехаюсь, смахивая пепел в пепельницу, - мало ли чем можно жизнь человеческую перевернуть… Вот, представь, кто-нибудь подходит к тебе и говорит, что, допустим, у твоего мужа есть любовница. Не конец света, конечно, но, согласись, - серьезная неожиданность. Или что твои родители на самом деле не твои.

- Это как? – уточняет Ленка.

- Ну, приемные, - поясняю я, - а тебя из детдома взяли. И это еще довольно безобидно. Говорят, после некоторых таких известий люди с собой кончали. А некоторые даже и с другими…

Делаю многозначительную паузу, глядя на Ленку исподлобья, и тушу окурок. Ленка передергивает плечами.

- Да ну тебя! – говорит, – вечно истории всякие рассказываешь завиральные.

Хмурится, качает головой, но я-то вижу – верит. Точнее, не может отделаться от ощущения, что услышала не совсем вранье. А мне того и надо.

- Ну, дело ваше, господа и дамы, - встаю, потягиваюсь, отряхиваю брюки, - а мое дело – предупредить. Если вдруг увидите на улице вечером прохожего, одетого во все черное и в капюшоне, надвинутом на лицо – в беседы лучше не вступайте.

- Да мало ли по улицам черных и капюшончатых бродит? – не сдается Ленка.

- Не мало, - соглашаюсь, - но мало от кого из них пахнет табаком и медом.

- А че ж не серой-то? – подает наконец голос Ганс, усмехаясь. – Так бы антуражнее было.

- Много ты понимаешь, - не оборачиваясь, говорю высокомерно, - говорят табаком и медом – значит, табаком и медом.

Вечно Ганс все портит. Но Ленка все равно верит – по лицу вижу, сидит, хмурится и кусает губы.

Прощаюсь, одеваю пальто, выхожу из квартиры. Запахиваю полы, спускаюсь по лестнице. Табаком и медом от незнакомца в черном пахнуть должно, это ж надо! И с чего вдруг с языка слетела нелепица такая? Прав Ганс – сера была бы уместнее, но вышло бы как-то глупо, по-детски. А так – ничего вроде, странно, но интригующее. И пугающе.

Толкаю дверь подъезда, выхожу на улицу. Это самое главное, что пугающе. Основная задача была – Ленку напугать. Не так, чтобы до нервного тика, так напугать можно только из-за угла с топором набросившись, а именно легко и интригующе, но навязчиво и надолго. Ленка вообще очень впечатлительная, в такую ерунду верит – диву даешься, я это давно заметил.

Иду по улице из пятна света в пятно, на дворе уже поздний вечер. И историю эту всю сумерками навеяло, не иначе. Ночной прохожий и сакральная истина – история простенькая, но со вкусом. Улыбаюсь. Пускай теперь эта стерва помучается, от каждой тени вечером шарахаясь и принюхиваясь – а ну как от незнакомца табаком и медом пахнет? А до следующей встречи я еще каких подробностей напридумываю, чтобы еще интересней стало. Мне, конечно, кому же еще? Впечатлительность тем и хорошо – любую идею можно внедрить, а при грамотном подходе также укоренить и взлелеять, чтобы поднялась и заколосилась простая идейка качественным психозом. Зачем мне это нужно? Да ни за чем, просто от скуки, надо же как-то время свободное проводить. Одной сопливой дурой больше, одной меньше, какая разница?

Все еще улыбаясь, достаю из кармана сигареты, вытаскиваю одну, прикуриваю, затягиваюсь. Слышу голос за спиной:

- Прикурить одолжите.

Поворачиваюсь, чиркаю колесиком зажигалки, из металлического корпуса выскакивает тоненький язычок пламени. От ветра он ложится почти горизонтально, обжигает мне пальцы. Чем это пахнет? Табаком и… медом?

Лицо прохожего скрыто капюшоном, но я слышу, что он улыбается.

…еще шаг вперед, опора моста закончилась, под ногами только воздух, много воздуха, холодный асфальт, секунда боли – и темнота…

***

Сижу на диване, обхватив руками подушку и поджав под себя одну ногу. Смотрю на него, слушаю. С виду, наверное, на сову похожа, я же себя знаю.

Страшно. То есть, не то, чтобы страшно, а скорее боязно. Вцепилась в подушку, глаза округлила и слушаю внимательно. А он рассказывает, выпуская в потолок струйки сигаретного дыма и раскачиваясь на стуле.

Рассказывает историю о странном прохожем, что бродит ночными улицами и подходит иногда к запоздавшим путникам и говорит им одну фразу. Какую - никто не знает, но, говорят, эта короткая фраза меняет всю жизнь человека, кардинально и навсегда. Кто рассказывает и откуда взяться этим очевидцам – это вопрос отдельный, на который тоже нет ответа. Да я и не спрашиваю такие глупости, только сижу и смотрю на него своими круглыми глазами. Это Ганс сидит себе тихонько в углу, ковыряется в своем компьютером железе и прячет ироническую улыбку в уголках губ. Но помалкивает.

А он рассказывает.

- Вот такие дела. Живешь себе, живешь, а потом выйдешь вечерком на улицу собачку вывести или, там, в ларек за сигаретами сбегать – и все, finita la comedia.

- И что finita? – уточняю недоверчиво, - капут, что ли?

- Ну, почему капут? – усмехается он, смахивает пепел в пепельницу, - мало ли чем можно жизнь человеческую перевернуть… Вот, представь, кто-нибудь подходит к тебе и говорит, что, допустим, у твоего мужа есть любовница. Не конец света, конечно, но, согласись, - серьезная неожиданность. Или что твои родители на самом деле не твои.

- Это как? – уточняю.

- Ну, приемные, - поясняет он, - а тебя из детдома взяли. И это еще довольно безобидно. Говорят, после некоторых таких известий люди с собой кончали. А некоторые даже и с другими…

Делает многозначительную паузу, глядя на меня исподлобья, и тушит окурок. По спине проходит дрожь, передергиваю плечами.

- Да ну тебя! – говорю, – вечно истории всякие рассказываешь завиральные.

Ведь правда, каждый раз как ни придет – вечно байки какие-то. Хмурюсь, качаю головой, но, кажется, верю...

- Ну, дело ваше, господа и дамы, - он встает, потягивается, отряхивает брюки, - а мое дело – предупредить. Если вдруг увидите на улице вечером прохожего, одетого во все черное и в капюшоне, надвинутом на лицо – в беседы лучше не вступайте.

- Да мало ли по улицам черных и капюшончатых бродит? – не сдаюсь.

- Не мало, - соглашается, - но мало от кого из них пахнет табаком и медом.

- А че ж не серой-то? – подает наконец голос Ганс, усмехаясь. – Так бы антуражнее было.

- Много ты понимаешь, - не оборачиваясь, говорит высокомерно, - говорят табаком и медом – значит, табаком и медом.

Странно, Ганс обычно молчит – его никакими историями не проймешь. А я сижу, хмурюсь и кусаю губы.

Прощается, одевается и уходит, оставив меня наедине с этой историей, Ганс не в счет. Неужто и правда поверила? Стою, облокотившись на стол, и грызу ноготь. Незнакомец в черном капюшоне и запах табака с медом – это ж надо! Совершенно дикое сочетание и сама история бредовая, но… но!

- Нет, ну ты слышал, а? – поворачиваюсь к Гансу, - одна фраза – и вся жизнь меняется!

Ганс молчит, но ухмыляется, не глядя на меня.

Перевариваю услышанное, бесцельно бродя по квартире. Ну, бред же, чушь собачья, бред сивой кобылы! Чего ж мне это все так в голову запало? Все мысли вертятся вокруг этого рассказа, задумчиво беру со стола пачку сигарет, открываю – пусто. Черт!

- Есть еще? – выразительно машу в воздухе пачкой.

Ганс отрицательно качает головой.

Черт! Круглосуточный магазин под боком, но на улице уже почти ночь… И еще этот незнакомец в капюшоне, будь он не ладен! С тревогой смотрю в окно, прикидывая, как лучше поступить. Нас двое, сигарет нет вообще, а до утра еще далеко. Ловлю снисходительный взгляд Ганса, начинаю злиться.

- И ничего я не боюсь! – выкрикиваю ему, кидая пустую пачку на стол. – Табак и мед, я вам не девочка, тоже мне, нашли мальчика!

Хватаю кошелек, надеваю куртку, вылетаю из квартиры, хлопнув дверью. И не боюсь я никаких прохожих в черном, что за бабушкины сказки?

Сбегаю по лестнице, толкаю дверь, выскакиваю из подъезда. Одна фраза, которая меняет всю жизнь? Да не бывает так, не бывает! Если б было – я бы точно знала! Сколько раз плакала, сколько раз просила, умоляла, ждала, надеялась. Нет никакой волшебной палочки, доброй феи, простой фразы, чтобы всю жизнь изменить. Но ведь хотелось бы, хотелось бы…

Иду быстро, на дворе уже почти ночь, из глаз почему-то начинают течь слезы. Вода застилает глаза, тру их рукой, спотыкаюсь и начинаю сближение с землей. Но боли нет, кто-то ловит, подхватывает и ставит на ноги. Моргаю, все равно ничего не видно, только черный силуэт на фоне фонаря, улыбка и запах табака с медом?

…еще шаг вперед, и тень отступает, над городом встает солнце, пуская солнечные зайчики и согревая теплом. Самый темный час – он перед рассветом…