Я ничего ему не сказал

Глава 1

— Мой собственный разум даст мне ответы!

В чаще тёмного елового леса стояла ветхая хижина с выбитыми окнами и просевшей крышей, по которой барабанили фиолетовые, под цвет освещённого последним солнечным лучом неба, капли дождя. Хвойные деревья мерно покачивались от ветра, размахивая волосатыми ветвями-лапами, которые сталкивались друг с другом. Мягкие зелёные иголки разлетались во все стороны, но казавшиеся стальными стволы елей были непоколебимы. Они не чувствуют боли и страха…

Но даже посреди этого прекрасного леса стоит одно дерево, уже давно ставшее жертвой пожирающих его изнутри короедов…

Вдруг грянул гром, закатное небо зигзагом разрубила молния. Её бледно-синий свет упал на хижину и отразился в оставшихся на сгнивших рамах кусочках стекла. Через мгновение ветер мощным порывом сдул и их, рассыпав по влажной земле. Тот же миг в доме что-то зашевелилось, заёрзало, застучало по полу сотней ног. Ветхая хижина, полная насекомых, снова ожила.

Пауки начали медленно спускаться со стен, тараканы, прятавшиеся по углам, наконец выбежали на середину комнаты, а за ними, просовываясь в щели между досками пола, барахтаясь и выгибаясь, в дом забрались длинные сороконожки. Муравейник, таившийся в тени у порога, зашевелился, что-то внутри него хрустнуло. Местные жители один за одним вышли наружу, а когда ни одного живого существа, кроме королевы-матки, не осталось в муравейнике, они широким строем двинулись вперёд. Муравьи бодро переставляли лапки и пощёлкивали клешнями, ступая по хрупким доскам. Но… вот одна особь начала отставать. Что для тысяч – одна особь? Ничто. Но… она начала отставать, хромать и оседать на пол. Только вот всем было плевать. И строй продолжил двигаться, даже потеряв одну особь. А вот она… уже не могла двигаться вовсе. Отряд не заметил потери бойца. Он шёл вперёд.

И наконец муравьи, сороконожки, пауки и тараканы застыли в тёмной комнате. Дождь принялся барабанить по крыше сильнее прежнего, вдали вновь показалась молния, гром оглушил лес. Существа оглядели друг друга… и тут раздался громкий щелчок.

Муравьи бросились к тараканам, тараканы к паукам, а пауки к сороконожкам. Тысячи лапок застучали по доскам, некоторые насекомые едва не срывались в щели меж досок, но продолжали бежать, шевеля усиками. И вот… и вот они собрались в огромный разноцветный клубок, когда все тысячи ног оказались на середине комнаты перед чёрным стулом, который будто появился тут совсем недавно; которого будто не стояло тут ещё мгновение тому назад. Но Рой не обратил на это внимание. И грянул гром.

Тогда клубок растянулся, а существа, ползая по чужим головам, стали подниматься ввысь. Они давили друг друга, пытались скидывать, но казавшийся бесконечным столб к потолку; к небесам всё рос, раздваиваясь и вновь срастаясь в одно большое тело из трупов. Упавшие на пол твари тут же стремились встать, начать подниматься во второй, а потом и в третий, и в десятый раз. Наконец существо доросло до окна, тусклый свет окрасил вздымающийся Рой в тёмно-лиловый цвет и, в последний раз озарив трупы раздавленных, искусанных, порванных на части особей, скрылся за высокими елями.

А выше всех оказались тараканы, которым уже никто не мог противостоять. Они закружились в странном танце, осознав, что победили и свернулись в шевелящийся усатый клубок. Но всё пошло не по плану…

И Рой начала стягивать, связывать возникшая из ниоткуда толстая розовая-белая плёнка, первая, вторая, а после внутри, по натянувшимся между краями оболочек подобно мостам, полым нитям заструилась багряная жидкость. Тараканы попытались пробиться сквозь душащую оболочку, но лишь их длинные усики, разрезавшие сначала твёрдые, крошащиеся кости, а потом эластичную бледноватую субстанцию, именуемую кожей, оказались на поверхности. Насекомые внутри барахтались, всё приближаясь к свету, но ни одна особь не достигла цели. Через несколько мгновений усы тараканов опали, создав на голове существа нечто похожее на густой шерстяной покров. И грянул гром.

Наконец бледно-синий свет отразился в глазах… человека. Он дёрнулся, словно его только что вырвали из глубокого сна, а уже спустя миг упал на стул. Это был юноша двадцати трёх лет в белой футболке с короткими рукавами и черных штанах до пола. Он медленно задышал, принялся вертеть головой, осматривать руки. Вдруг юноша бросил взгляд в разбитое окно и, проскользив глазами по всё ещё сталкивавшимся ветвям деревьев, обнаружил себя посреди чащи елового леса.

— Да, Петя, это тебя в странное место занесло, — попытавшись изобразить улыбку, парень искривил губы. — Она также меня называла. Тогда какая теперь разница? Пусть хоть маньяк поживится моей плотью; моим телом.

Пётр прислушался, как бы ожидая ответа, но ничего, кроме свиста ветра и очередного раската грома не донеслось до его ушей.

— Я думал, здесь будет хотя бы голос; хотя бы кто-то, кому не плевать, но… — юноша заметил вереницы липких белых нитей по углам, — даже в паутине нет пауков. Им плевать…

Тут Пётр снова дёрнулся. Он почувствовал, что в хижине есть кто-то кроме него, невидимый; неслышимый. Что-то, подобно механизму зажигалки, щёлкнуло внутри юноши… и вспыхнуло ту же секунду.

— Кому-то не безразлично? Тебе? Тебе не плевать? — лицо Петра покраснело, он попытался встать, но ноги словно приковали к стулу. — Ты хочешь узнать, что произошло?

Ответом юноше стал подувший в окно ветер, но спустя мгновение ушёл и он. Молчание – знак согласия.

— Да… ты хочешь. Что же, я расскажу, — Пётр на миг замолчал, опустил глаза на сгнившие половицы, а после заговорил громче. — Ты наверняка слышал много подобных историй… странных, сказочных. Но знаешь, почему моя – особенная? Я хочу, чтобы её дописал кто-то за меня, она не имеет финала… пока. Однако я поведаю с чего всё началось. Если тебе не плевать, конечно же.

Мы познакомились в восьмом классе. Она была новенькой… пришла и тут же стала изгоем, как я. Невероятна красивая, невероятно умная, каких сейчас найти сложно, и именно поэтому другие девочки её недолюбливали. А мальчики – их скулящие псы, ничего не могли сказать против.

И мы подружились не сразу. Поначалу Веронике словно нравилось одиночество. Ведь быть изгоем в обществе – значит, быть особенным. Но точно ли это хорошо? С таких слов зародилась наша дружба. Мы узнавали друг о друге всё больше с каждым днём, как и должно быть, рассказывали о переживаниях, поддерживали. А больше-то было некому. Родители наплевали на меня и следили только за учёбой. Мать давала пощёчины даже за полученную четвёрку.

Но всем было безразлично, лишь Вероника… она спрашивала меня про красные следы рук на лице, и я говорил правду. Друзья должны говорить правду…

Вероника беседовала с моими родителями насчёт этого всего, но мама лишь разводила руками со словами: «Он может лучше!».

А я не мог лучше! Не мог! И вновь оставался лишь один луч света – мой лучший друг Вероника. Эти… Одноклассники постепенно начинали над нами издеваться, мол, жених и невеста. Да так всегда… лучше бы им тоже было плевать на нас! Хотя, несмотря на весь этот цирк, я и Вероника по-прежнему оставались изгоями. Правда, уже не одинокими… два больше одного. Помню, я помогал ей с математикой… да, и даже в десятом классе.

Возможно, ты не понял, почему мы были изгоями. Дело в том, что и я, и Вероника старались держаться подальше от странных интересов наших сверстников. Там в основном классика: трава, сигареты, пиво. У каждого второго свой канал на Ютубе был, во что-то там играли. Поэтому им было просто не о чем с нами говорить, и одноклассники просто выбирали себе подобных. Я тоже нашёл такого человека…

К концу школы Вероника смогла взять верх над родителями. Они наконец отпустили меня на волю, но мать всё восхваляла мою подругу как одноклассники.

«Из вас вышла бы хорошая пара», - всё шептала она… но мне было тошно. Тогда – да. Потому что мы были только друзьями!

Но кого это интересовало; кому было не плевать?

Я осознал это только в институте, когда покинул родителей. Всеобщее безразличие там достигло своего пика! Ведь сколько со мной училось разных людей… но даже некоторые преподаватели уже давно наплевали на всё. Они просто смотрели на знаменитостей, мечтали о жизни в стёклах витрин, как эти… как все эти! Я задался вопросом: а что сделали те, чьи лица тогда красовались на обложках журналов?

И мне снова ответила Вероника: они сотворили что-то великое. Но сам я бы не справился. А к кому ещё обратиться? Студентам было плевать на собственные жизни, а преподавателям – на жизни студентов; на их будущее. Все просто получали деньги. А я кое-как закрывал сессии.

И больше не мог ждать. Мать навестила меня однажды. Мы попили чай, и за весь вечер задала лишь один вопрос, ответ на который действительно имел для неё значение: «Как у вас с Вероникой?»

Ответом стало молчание. И когда мать ушла, я… я наконец всё понял! Она была права! Да! Оставалось совсем немного! И… и пламя затеплилось в груди! Я позвал человека, с которым провёл много лет плечом к плечу, на свидание. Это был отчаянный шаг… но лучше ступить в грязь, чем вечно стоять на одном месте.

Я во всём ей признался… и Вероника такая невероятная… она согласилась! Казалось бы, вот оно! Нас – двух изгоев – может ждать жизнь в стёклах витрин, о которой все тогда так мечтали!

Но… мир жесток. Она попала под колёса ублюдка, которому было плевать на правила; на рамки. Пламя обратилось в тлеющие угли. А что ему ещё оставалось? Тогда мать перестала приезжать. После смерти Вероники у неё начались серьёзные проблемы с сердцем. Родителям стала безразлична даже моя учёба, а однокурсники даже не подозревали ни о чём. Потому, что я был изгоем. Тихим и никому не нужным.

Мечты разбились и, казалось бы, уже ничего нет, но… но мне дали подсказку стёкла витрин. Я подумал, что есть место, где на меня не плевать хоть кому-то, и этот кто-то создан специально, чтобы ему было небезразлично – психолог. Очередной отчаянный шаг, в котором нет ни капли величия.

Но… мир жесток. Даже психологу безразлично. Его стол был завален папками, бумагами и тетрадями. Я ничего ему не сказал…

Ну, вот и всё! Вероника мертва, больше нет никого и ничего!

Что я должен сделать, чтобы хоть кому-то стало не плевать; чтобы меня наконец заметили?! Или… ты меня заметил?

Голос Петра, отражаясь от стен, застыл где-то в дверях. И грянул гром.

Юноша почувствовал как мурашки бегут по его плечам, ногам, голове. Кто-то будто стоял совсем рядом, смотрел прямо на Петра, но ничего не сказал. Ему тоже было плевать.

— Так тебе безразлично? — вдруг ноги юноши обмякли, он втянул носом воздух и снова крикнул. — Тебе безразлично?

Но вместо ответа уши Петра в который раз пронзила тишина. Юноша снова взглянул на крепкие стволы деревьев и их ветви.

— Но даже посреди этого прекрасного леса стоит одно дерево, уже давно ставшее жертвой пожирающих его изнутри короедов… — Пётр почувствовал каждой клеточкой своего тела как невидимое и неслышимое существо под завывания ветра вышло в прихожую. — И правда. Что для тысяч – одна жалкая особь?

Дождь напомнил о себе, забарабанив по крыше, и юноша представил картину… Боги с небес плюют на крышу хижины; на лес.

— А есть ли Боги?! — прокричал Пётр. — Или всё это – лишь череда шансов? Вероника случайно пришла к нам, случайно стала изгоем и… случайно умерла! Но почему тогда всем плевать?! Ведь мы влияем на жизни друг друга!

И грянул гром… в небе, между облаков, послышалось что-то похожее на громкий хохот. Но он сменился жутким шёпотом с клацаньем, словно выжившие тараканы обрели дар речи. «Стёкла витрин…» - мелькало в ушах Петра. Он вскрикнул, закрыл их и наконец смог оторвать ноги от стула. Где-то в груди послышался кроткий визг, после которого шёпот стих, сменившись стуком дождя по просевшей крыше. Юноша, тяжело дыша, переступил порог прихожей и тут же опустился на колени. Хотелось лечь и, накрывшись футболкой, уснуть. Навсегда…

Пётр окинул глазами комнату. Его взгляд привлекло висевшее на стене ружьё… Юноша пополз в ту сторону на четвереньках, снова чувствуя чьё-то присутствие. Мурашки поползли по спине. Наконец Пётр опёрся рукой на стену, потянулся второй к заряженному оружию, но что-то внутри юноши словно разорвалось. Он издал громкий ужасающий крик и упал на пол. В ушах Петра зазвенело, всё смешалось: гром, вой ветра, скрип досок, удары дождя по крыше и бьющиеся друг о друга ветви елей. Тогда же юноша заметил одиноко разлагающийся на полу труп отставшего от стаи муравья.

— Мой собственный разум даст мне ответы! Иначе зачем я здесь, если даже ему плевать?! —Пётр заорал громче прежнего, и следующий раскат грома больше напомнил ему плач разочарованного младенца, нежели безумный, нечеловеческий хохот, разнёсшийся по лесу несколько мгновений назад. — Или это тоже лишь случайность?!

— Стёкла витрин… — совсем близко раздался шёпот. Мурашки снова поползли по телу юноши. Он кое-как поднялся на ноги, цепляясь за стену, и в тот же миг негромкий звон, резавший уши, прекратился. Пётр в который раз огляделся, заметил висевшее у двери пальто и, отведя от него глаза, вернулся к ружью.

— Если мы влияем на жизни друг друга, то я тоже могу повлиять, и меня заметят! — но ответом юноше снова стал тишина. — Я недостаточно громко это сказал?! Да?! Нужно кричать во всё горло; нужно действовать, чтобы хоть кому-то стало не плевать!

В то же мгновение дождь, заливший крышу, перестал идти. Пётр улыбнулся, наслаждаясь ощущением бегающих по телу мурашек, и мысленно поблагодарил свой собственный разум. Юноша наконец всё понял, хотя никто ничего ему не сказал.

Он сорвал с гвоздика пальто, закинул на плечо заряженное ружьё и, переступив муравейник, вышел на порог. Кто-то невидимый в хижине щёлкнул пальцами. Изо рта, носа и ушей Петра начали быстро выползать тараканы.

Существа плотным строем вошли в дом. Они вопросительно взглянули туда, где стоял тот, кого нельзя увидеть, но можно услышать, если постараться.

— Я ничего ему не сказал, — и шёпот разнёсся по хижине.