Я иду искать

Глава 1

Нам никогда не разрешали даже приближаться к лесу.

Старшие не рассказывали нам ни про волков, ни про медведей, ни про леших, которые путают тропинки так, что можно блуждать сутками, да так и пропасть насовсем. Они просто говорили - нельзя, и всё, но нас это почему-то даже не злило, а жутко становилось так, что мы больше не решались спрашивать. Один раз только наша Майка набралась смелости и пошла к бабушке - а можно, мы просто на опушке землянику пособираем? Ведь нельзя ж там потеряться, и зверья там нет, и... и та даже не дослушала - как закричит, а вроде такая добрая всегда, тихая; а тут говорит - не смей, мол, даже не думай, и страшным голосом - пропадёте, и мы вместе с вами пропадём. Майка тогда так испугалась, что даже расплакалась, а в слезах мы её до этого и видели-то только один раз - когда фильм про войну смотрели. Тогда моя тётка ещё пришла, взяла и выключила телевизор, и так мы и не узнали, чем всё кончилось.

Так как получилось, что я стою сейчас, уткнувшись лицом в шершавую древесную кору, и вокруг меня деревья, деревья, и я то прислушиваюсь к любому шороху, то продолжаю считать: "Двадцать, двадцать один, двадцать два...", слишком громко, просто чтобы не было так страшно? И почему мне страшно? Мы ведь договорились не разбегаться далеко, поиграем немного, а потом пойдём за малиной. Ая с Иной, двойняшки из зелёного дома на углу, говорили, что заметили неподалёку целый куст. Будем есть прямо с куста, конечно - домой не понесём, иначе сразу спросят: где взяли? И что мы им ответим?

- Сорок два, сорок три, сорок четыре...

В горле першит, и я начинаю считать тише. А потом опять ненадолго замолкаю - и вдруг понимаю, что всё. Невыносимо мне тут одной. Договорились, конечно, что считать буду аж до ста, но... может, они и не слышат уже, как я считаю? Не слышат, конечно. А если вдруг кто слышал, так и скажу - а куда до ста-то? Вы всё равно уже все попрятались, что я, дурочка, стоять тут голосить? Да, точно, так и скажу. Никто даже не догадается, что я испугалась.

- Я иду искать! - громко кричу - и кашляю от напряжения.

"Кто не спрятался, я не виновата". Но это и так понятно, поэтому просто оборачиваюсь и иду вперёд, наугад.

Еле слышный шорох - вздрагиваю, поднимаю взгляд, и с ветки дерева на меня смотрит белка. Странно как-то смотрит, не сводит с меня взгляда, и я первая отвожу глаза, и мне вдруг хочется бежать, не разбирая дороги. И одновременно ноги становятся ватными, тяжёлыми, и я с трудом делаю шаг. И ещё шаг. Глубоко вдыхаю и выдыхаю, и так несколько раз, меня этому дед учил. Становится чуть легче, и я снова начинаю внимательно оглядываться по сторонам.

На пути возникает поваленное дерево, и я, конечно же, обхожу его со всех сторон.

И вижу Олеша, сжавшегося в комок и закрывшего голову руками. И отшатываюсь - так жутко он выглядит, неподвижный, маленький какой-то, в чудной этой позе, и почему-то мне приходит в голову сравнение - как у мамы в животе. И тут же меня оглушает - я как будто вижу мир его глазами, нет, чувствую его кожей, огромная фигура приближается к нему, и страшно дышать, но он не видит её, не видит, значит, и она его не видит, нет меня здесь, и вообще меня нет, мама, папа, не надо!..

Просыпаюсь. Снова вижу его, делаю шаг - и трясу его за плечо.

- Эй, - и чувствую, что он дрожит, но испытываю от этого только облегчение. Значит, живой, хотя бы живой. - Я тебя нашла.

Он открывает глаза - и медленно кивает. И даже не пытается убежать.

Неправильно всё это. Неправильная игра. Мы как будто забыли её правила.

- Так и будешь сидеть? - заставляю себя нарушить тишину. И тут же жалею об этом. - В следующий раз будешь водить, раз так тормозишь.

- А... да, - он только хлопает глазами. - Конечно.

Я чувствую, что он пытается не разреветься. Это всего лишь я, это не его отец, я не выволоку его из-под стола и не швырну на диван, я не его мать, я не принесу широкий ремень с огромной пряжкой, я не буду смотреть прищуренными глазами, я... Подождите. Он ведь нам никогда не рассказывал. Только говорил - домой пораньше пойду, а то отец побьёт. Мы его жалели. Майка гладила по голове. Арик пару раз даже звал его к себе ночевать, и Олеш даже ходил. Иногда его искали, а иногда никто даже не приходил за ним...

Почему-то не могу больше на него смотреть. Отворачиваюсь и иду искать дальше.

Между деревьев мелькает знакомый силуэт.

- Кристя!

Она меня, конечно, не слышит. Точнее, слышит, но не останавливается. Только шуршат быстрые шаги по сухим опавшим листьям.

А ведь это она нас сюда и завела. Кристя - девочка из богатого дома, который только-только этой весной достроили на окраине посёлка. Её привезли туда на всё лето и оставили с матерью, которая ждёт ещё одного малыша. Мать, конечно, ничего про лес не слышала, потому и не запрещала. Но мы-то, почему мы её послушали? Может, не зря всё-таки наша родня и Кристю не любила, и её мать, не доверяла им? Бывало же, что придёт Кристя к нам обедать, а тётушка на неё косится зло так, неодобрительно; а потом говорит мне - такой дом отгрохали, а девчонку в гости отправляют, чтоб она всех объедала. Но её, конечно, никто не отправлял. Сама шла...

...не хотелось ей домой. Потому что дома огромное пианино - специально купили ещё одно, для загородного дома, чтоб не забыла нотную грамоту. Дома мать, которая вроде и дремлет в кресле под звуки клавиш, а на самом деле - следит хищником. А после пианино - марш отрабатывать приёмы, в следующем году оранжевый пояс получать. Как будто нужен он ей, этот пояс, да когда уже все от неё отстанут...

И снова обдаёт холодом - Кристя нам почти ничего не говорила про свою жизнь в городе. Чужая она какая-то была. Ну, да, обмолвилась пару раз про какие-то кружки, и Арик её спросил тогда, серьёзно так - а как это ты и на музыку, и на борьбу, руки-то не боишься повредить? Тогда она так вызверилась - не твоё дело! - и мы чуть все не переругались, еле замяли. А сейчас я думаю об этом - и как будто вижу перед собой её ладонь с распухшим указательным пальцем, и слышу, как отец смотрит на неё и не кричит даже, говорит холодно-холодно: как ты могла? неужели нельзя осторожнее? разве вас там не учат правильно бить и отражать удары? А Кристя даже не помнит, как это получилось. Она ведь старалась, она не хотела. И в то же время с трусливым облегчением думает: зато пару недель без пианино...

Я хочу забыть об этом. Мне кажется, что моя голова просто лопнет, если я не перестану об этом думать. Поэтому я больше даже не смотрю туда, где только что видела Кристю - и сворачиваю в противоположшую сторону. Наверняка ведь там, за кустами, кто-то нашёл себе укромное местечко.

- Бу!..

Я сдавленно вскрикиваю, но тут же успокаиваюсь.

Это всего лишь Майка. Напугать меня, значит, решила - но вот мы уже вместе смеёмся, я и она. Майка хорошая, всё понимает. И зверьё её любит, вот её бабушка держит козу, кур и трёх кошек, чтоб мышей ловили, и все ей доверяют, и ухаживает она за ними по полдня, и никто её не заставляет, ей самой это нравится. Хочет, когда вырастет, стать ветеринаром. Звери-то, говорит, лучше людей. Правда, не думает она так на самом деле. Просто кто-то обидел её, и она...

- Эй, ты чего? - Майка опять смеётся. - Всех нашла-то уже?

И правда, чего это я? О чём я сейчас думала?

- Н-нет... - говорю одними губами. И вдруг - чуть не плача: - Май... а давай остальных вместе поищем?

Она ничего не спрашивает. И не отвечает. Берёт меня за руку.

- Олеш прямо за сухим деревом сидел. А Кристя от меня сбежала. Потом я тебя нашла. Ещё Арик куда-то спрятался... ну и девчонки.

- Девчонки? - Майка вскидывает брови. - Ты о ком?

Её рука тёплая, но мне вдруг становится зябко, так зябко.

- Так Ая же с Иной. Может, они без нас пошли малину есть?

Майка сжимает мою ладонь чуть крепче.

- Эля, ты чего?.. Нас пятеро было.

У меня кружится голова.

Две тихих девочки, похожие друг на друга, но не близняшки, нет. У одной две длинных косички, у другой - короткие взъерошенные волосы, и вроде бы у них обеих серые глаза, но я никогда не обращала внимания, вроде бы кто-то просто сказал мне, и я запомнила, но я сама совсем не помню. Я думаю о них и... ничего не приходит в голову. Никаких образов, всплывающих перед глазами. Это должно успокаивать меня, но почему-то мне ещё страшнее.

- Да как так-то? - я отчаянно пытаюсь не дать себе впасть в панику. Цепляюсь за последнее, что подсказывает мне разум, говорю так жалобно: - Подожди... вы что, поругались, что ли?

На Майку это, конечно, не было похоже. Не стала бы она ругаться. Она и удивилась, обиделась даже.

- Ни с кем я не ругалась. - Молчит, но совсем недолго. - Эль, так кого мы ищем-то? Арика?

Я медленно киваю. Нету сил у меня спорить. И вдруг мне опять так захотелось расплакаться, и чуть с языка не сорвалось: "Пойдём домой, пожалуйста, пойдём". Но вместо этого я снова глубоко вздыхаю - и кричу:

- Арик! Выходи! Мы сдаёмся! Я сдаюсь!

Прислушиваюсь. И понимаю, что слёзы уже текут по щекам.

- Арик! - Майка тоже зовёт. Прижимается ко мне - неужели даже ей страшно? - Мы не играем, выходи!

Я плачу и плачу, и перед глазами встаёт туман. Что-то случилось, Арик не стал бы нас пугать, не стал бы нас разыгрывать, он вообще хороший, даже если его отец так не считает. Да и разве не считает? Он ведь покупает ему солдатиков, тех самых, Арик их коллекционирует и раскрашивает яркими красками, потому что хочет быть на них похожим, дарит их на все праздники, а то и просто так. Говорит, конечно: "Опять эти твои человечки?" - но покупает же. Работает, чтоб их купить. Всё-всё для семьи делает. "Ты тоже так будешь, как постарше станешь. Не всю жизнь же будешь свои каляки рисовать, да уже пора бы за ум браться. Уроки сделал?" Арик прячет между книжными страницами листок с портретом девочки. Вот бы узнать, кого он нарисовал. Может, меня или Майку? Я почти знаю, я почти вижу, но...

- Эля, Эля! - я вдруг понимаю, что Майка трясёт меня за плечо. Смотрю на неё - бледная, как привидение. - Нету его. Пойдём, пойдём домой.

- Нет... нет, - мне и хочется бежать отсюда прочь, и не хочется. - Мы не можем уйти. Он ведь где-то здесь... Тише! Слушай!

Я уверена, что мне не мерещится. Тяну Майку за собой за руку, она идёт неохотно - чувствую, что не нравится ей здесь, хочет скорее уйти. Но я слышу, слышу знакомый голос, он зовёт меня по имени. Идём, идём... я здесь, только не исчезай, не исчезай, пожалуйста...

Меня накрывает странное чувство - как будто всё это уже было. Как будто я уже однажды шла на голос, произносила эти фразы, искала, просила. Во сне или наяву? Где я и что со мной?

- Эля...

Два голоса зовут меня одновременно, и вдруг туман рассеивается.

Мы стоим на опушке - Майка и я. Солнце уже садится, и небо розово-алое, и ветер гладит нас по волосам. Под ногами - не сухие листья уже, а мягкая-мягкая трава, а впереди - луг, усыпанный полевыми цветами. Но как мы тут оказались? Мы же шли в лес, всё дальше и дальше, и там было темно, и так страшно. А сейчас - хорошо-хорошо. Очень всё хорошо.

И очень страшно тоже.

- Май... как думаешь, они же все ушли домой, да?

- Ушли, - медленно говорит она. - Не стали нас ждать. И мы сейчас пойдём.

Мы возвращаемся в посёлок, и на перекрёстке я замираю и какое-то время не могу сделать ни шага.

Вот он, зелёный дом на углу. Здесь живут сёстры, о которых Майка не помнит. Живут... должны жить... но стоит только взглянуть, и станет ясно, что давным-давно никто тут даже не ночевал. Краска облупилась и выцвела, стёкла в окнах мутные-мутные, а какие-то вообще разбиты. Сквозь осколки видны ветхие занавески, больше похожие на половые тряпки. На двери висит тяжёлый замок, коричневый от ржавчины. И высокие-высокие стебли травы вокруг, переплетаются, преграждают путь...

- Что ты смотришь? - Майка дёргает меня за рукав. - Нельзя туда смотреть, с ума сойдёшь...

Я почти её не слышу, но взгляд отвожу. Страшно мне. Что ж мы такое натворили?..

- Идём...

Майка провожает меня до самого дома. Я ещё долго стою на пороге и смотрю ей вслед, пока она не скрывается за поворотом. Мне вдруг начинает казаться, что больше я её не увижу. И никого не увижу. Или увижу, но очень-очень нескоро.

Захожу в дом, снимаю сандалии - и крадусь в спальню, тихонько, чтоб никто меня не заметил. Из тёткиной комнаты слышатся приглушённые голоса - она смотрит телевизор, и я рада этому, потому что не хочу её сейчас видеть. Совсем ничего не хочу. Только свернуться калачиком на кровати, и чтоб никто меня не трогал.

Мне кажется, что проходит много-много времени. Оно вязкое и липкое, тянется-тянется, и я почти засыпаю, и мне уже начинает казаться, что не было никакого леса, и ничего вообще не было. И всё же в глубине души я знаю - это неправда. И очень скоро мне об этом напоминают.

- Эля! Эля, иди сюда, тебя спрашивают!

Я резко вскакиваю - и бегу к двери. Чуть не падаю - неожиданно кружится голова, хватаюсь за спинку кресла. Нет, нет, нет. Я сделаю вид, что всё в порядке. Мы не должны никому рассказывать...

На пороге стоит мама Кристи. Красивая, загорелая, в широком платье, и я думаю, что ребёночек, наверное, родится уже очень скоро. И тут же забываю об этом.

Она спрашивает меня:

- Эля, скажи, пожалуйста... Кристина играла сегодня с вами?

Страх накатывает вновь, как при взгляде в пустые окна заброшенного дома на углу.

- Д-да... - слова застревают в горле. - То есть... мы... она же вроде домой ушла. Я не знаю...

Меня начинает трясти, и больше я ничего не могу сказать. Тётка что-то говорит Кристиной матери, а потом закрывает за ней дверь. И вдруг берёт меня за плечи и поворачивает лицом к себе - так, чтобы я смотрела ей прямо в глаза.

- Эля, - и голос у неё какой-то чужой. - Скажи мне честно. Вы ходили в лес?

Несколько мгновений я молчу - а потом начинаю рыдать. Отчаянно, в голос, почти задыхаясь.

Она отпускает меня и отступает на шаг. И становится какой-то совсем чужой, и вдруг мне кажется, что сейчас она меня ударит - и я даже перестаю плакать и отшатываюсь, съёживаюсь, готовлюсь защищаться. Но она ничего не делает. Ничего даже не говорит. Просто разворачивается и уходит, и не произносит больше ни слова до конца дня.

В доме становится так тихо, что я боюсь даже плакать, поэтому я утыкаюсь в подушку - и так и не встаю больше с постели, забыв даже об ужине. Засыпаю, не переодевшись, и за это никто меня уже не ругает.

Утром кто-то из взрослых вызывает скорую помощь.

Они говорят, что я бредила. Что у меня какой-то страшный жар. Перед глазами снова туман, и я слышу голос. Такой знакомый голос. Он зовёт меня, чтобы я не заблудилась, а я так боюсь его потерять.

Кто-то берёт меня на руки и несёт прочь. И говорит: "Всё хорошо, всё будет хорошо".

Прочь, прочь, прочь отсюда.

* * *

Я стала видеть эти сны два года назад, с тех пор, как поступила в институт. Сначала это было часто, я просыпалась среди ночи и шла на кухню выпить воды, и иногда мои родители просыпались и видели меня такой - потерянной, перепуганной, с распахнутыми от ужаса глазами. Я ничего им не рассказывала, просто говорила, что приснился кошмар, а они списывали это на усталость после вступительных экзаменов, да и я сама тоже в это верила. Выпускной класс был адом, и нервы сдали далеко не у меня одной, у кого угодно они тут сдадут, и за жалкий остаток лета силы было не восполнить. Да и не любила я лето. Что-то зловещее чудилось мне в наполненном зноем густом воздухе.

Из города я выезжала только однажды - мать вывезла меня на море, но у меня даже воспоминаний почти не осталось. Как будто всё было ненастоящим. Оглядываясь назад, я вообще далеко не всегда могу понять, что в моей жизни было явью, а что сном или плодом больного воображения.

И, конечно, в тот посёлок из снов я тоже так никогда и не вернулась. И родители не заговаривали об этом, а я боялась спрашивать. Чувствовала, что могу узнать что-то ужасное. Может быть, что никогда и не было этого посёлка, и все те годы меня просто лечили от галлюцинаций. Что все мои друзья были выдуманными. Как те девочки, которые должны были жить в заброшенном доме.

Потом сны стали реже и реже, но пару месяцев назад нагрянули с новой силой.

А потом мне позвонила Майка.

Её голос совсем не изменился, наверное, он даже всегда таким и был - чуть более взрослым, чем у нас, мне всегда это нравилось. Я узнала её; я так хорошо помню это мгновение, когда услышала её приветствие - я тогда стояла у открытой двери балкона, и ветер принёс мне запах грозы, земляники и козьего молока. Я, конечно, подумала, что мне показалось, что я с чем-то путаю, но внутри всё сжалось, и я так и не могу понять, от радости или от страха.

- Май... ты как меня нашла-то?

На другом конце провода на несколько мгновений повисло молчание.

- В смысле - нашла? - она как будто хотела рассмеяться, но не стала. - Мы же с тобой неделю назад в кино ходили, ты чего?

И я, словно подчинившись какой-то неведомой силе, начала вспоминать. Тёмный зал, запах попкорна, дети разговаривают шёпотом на переднем ряду, а мы сидим, откинувшись на кресла, и держимся за руки, совсем как тогда, в лесу, и смотрим на экран, и в этот раз плачет она, а не я. Вот так всегда - рыдает она только над фильмами, или если музыку какую слышит, а как больно - так всё внутри. Я знаю её лучше всех, мы всегда были близки, но в последнее время - ближе, чем всегда, это с тех пор, как я стала сбегать к ней от родителей. Она уже третий год живёт одна, то есть, не одна, конечно, у неё три кошки и огромная лохматая собака, и все они спят на смешной лежанке в цветочек, устроившись друг у друга под боком, большой мохнатый живой клубок. А вот растения она не разводит, они тебя, говорит, не слышат. А звери-то всё понимают...

- Да всё хорошо, - я сказала это почти спокойно. - Сон плохой приснился. Скоро я его забуду.

Конечно, я не смогла ничего забыть.

Теперь мне казалось, что я готова ко всему. И всё равно то лето обрушилось на меня, как лавина.

Я впервые попыталась найти себе подработку, не столько из-за денег, столько - чтобы попробовать что-то новое, отвлечься, не думать об обступающих меня со всех сторон странных чудесах. Схватилась за первое попавшееся предложение, пошла раздавать листовки, яркие, красочные, с приглашениями в новый магазин игрушек, меня должны были нарядить в костюм нелепой мультяшной белки, и мне это показалось даже забавным. И только тогда, когда я уже вышла на точку, мне сказали, что работать мы будем в паре - не бойтесь, девочки, кричите наперебой, вы же белки, главное - бодрый настрой. И тогда я увидела её, в рыжем платье, с прицепленными к ободку на голове пушистыми ушами и пушистым хвостом. Не представляю, как я её узнала, она ведь так выросла, а вот она меня, похоже, не помнила; я сначала даже хотела промолчать, но потом случайно увидела, как она берёт пачку листовок из рук координатора, и заметила маленьким шрам на указательном пальце. Подняла взгляд...

- Кристина?

- Э-э... привет?

Не вспомнила, конечно, не вспомнила. А я, кажется, начала что-то рассказывать про подругу детства, с которой мы не виделись много лет, и вот думаю теперь, не обозналась ли; про большой дом на окраине, про прятки, и искала хоть проблеск воспоминания в её глазах. Потом началась наша смена, и пришлось прервать разговор; и я выкрикивала: "Малыши! И мамы! И папы! Приходите к нам на праздник!..", и в один миг поймала себя на том, что вместо этого едва не начала считать вслух. "Раз, два, три, четыре..." - так же громко, отгоняя страх.

Когда мы закончили, она подошла ко мне сама.

- Ты домой? - странно так, будто с надеждой. - Я-то тут недалеко живу, в общаге, ну как недалеко - пять остановок на автобусе. А ты на метро, да?

Я кивнула, но пошла за ней. К остановке, мимо магазинов, мимо почтового отделения. Мне было невыносимо потерять её из виду так скоро.

- А где учишься-то?

- В инязе, - ответила сразу, но вдруг резко замолчала. И взгляд её стал туманным, как будто она не здесь, а где-то далеко-далеко. - Знаешь... вот ты спросила, и я тут думаю. Вот я ж жила как-то, училась, в институт поступала, да? А вот иногда мне кажется, как будто и не было этого. Как будто я была маленькой дурочкой, потом загадала какое-то желание, уснула, а проснулась уже здесь. И хорошо мне так, как будто я была здесь всегда. - Фыркнула, поморщилась. - Вот бред-то, да?

Я смотрела на неё - и думала, что её-то ведь ожидала увидеть здесь в последнюю очередь. Как и её родители. Они думали, что она унаследует их дело. Готовили её к этому с малых лет. Она должна была получить самое лучшее образование, выйти замуж за того, кто её достоин...

...но она здесь. Раздаёт листовки, а потом едет в общежитие, а в следующем году будет учить испанский и корейский, а пока - ждёт автобуса. И светится от счастья.

Я не могла не думать о ней всю дорогу домой. Села проверять переписки, чтобы отвлечься, - и меня ждало сообщение от бывшей одноклассницы. И почему-то мне было и радостно, и страшно открывать его, хотя я даже не представляла, что там может быть.

"Эля, ты не поверишь".

Ссылка - и короткая подпись.

"Смотри, это ты".

Изображение грузилось тысячу лет. А за ним ещё одно. И ещё.

Похолодевшей рукой я щёлкала кнопкой мыши, листая галерею таинственного художника. На сообщение так и не ответила - эта девчонка была не из тех, кому мне хотелось что-то объяснять. Но она не ошиблась. На каждой второй работе я узнавала себя.

Девушка с венком из одуванчиков на голове, одетая в такое же ярко-жёлтое платье. Она же - на фоне каких-то развалин, скорее величественных, чем пугающих, маленькая, почти прозрачная. Она меняла наряды, эпохи, миры - и становилась то старше, то младше. Девочка на скамейке в городском парке. И... девочка на поляне, готовая ступить в круг из грибов на тонких ножках, застывшая на полушаге.

Слёзы потекли по щекам сами собой, и я не пыталась их сдержать.

В тот же вечер я написала ему - уже даже не помню, что именно. Он не отвечал целые сутки, но через три дня мы созвонились по видеосвязи. А через неделю я взяла билет на поезд до его города. Я ничего не боялась и знала, что никто меня там не обидит. Ведь я ни с чем не спутала бы голос, который звал меня по имени, когда я заблудилась, когда лежала в бреду, когда не могла проснуться от кошмара.

- Я даже не думал, что ты существуешь, - он сказал это прямо на перроне. Удивлённо так, растерянно, без всяких влюблённых вздохов. - Рисовал, и всё.

Это не было дурацкой попыткой строить из себя рыцаря. Он просто был мальчиком, увидевшим чудо.

Мы оба были детьми, маленькими, ошарашенными, беззащитными детьми. Нам было легко-легко, и это немного пугало.

Он показывал свои работы, все, даже наброски. Я узнавала себя раз за разом, но этим вс не кончилось. На одном из набросков я была с Майкой, и у её ног вились две кошки. А потом...

- Арик... а это кто?

- Это? - он немного удивился. - Мой сосед. Там... тёмная была история.

Со старательно нарисованного простым карандашом портрета на меня огромными круглыми глазами смотрел Олеш.

- Он в соседней квартире жил, я его не так часто видел, - Арик как будто сам удивился, что помнит об этом. - А потом его увезли. Я только через пару лет узнал, что его родителей посадили, а его забрал кто-то из родни. Говорят, наркотики или что-то такое... а я-то думал, почему меня родители так пугают веществами. В общем... надеюсь, он всё это забыл потом. Мелкий же был совсем. Лет шесть, не больше. Это только на рисунке он старше выглядит... но я ж тогда только учился.

Я рассматривала портрет и не могла отвести взгляда. Не стала, конечно, говорить Арику, что, когда мы познакомились, Олешу уже было девять. Он бы мне, конечно, поверил, но я не смогла.

А когда мы ложились спать: я на диване, он на одолженной у соседей раскладушке - на грани яви и сна я услышала тихий голос.

"Сможешь ли ты найти их всех?"

Открыла глаза - и почувствовала запах грибов, листьев, сырой земли.

Что же натворили мы тогда, дети, нарушившие запрет? Почему нас так влекло туда, в тёмную чащу? Какие были правила у игры, которую мы начали, кто нам их рассказал и зачем?

И что будет, если я не смогу найти всех?

Почему я одна помню девочек из зелёного дома? А если, помимо них, был и кто-то ещё?

У меня не было ответов. Я смотрела на спящего Арика - и страх вернулся ко мне.

Я боялась, что вся эта жизнь, новая, накрывшая меня с головой, тоже окажется сном. Что не будет Майки с её кошками, не будет беличьего костюма и детских улыбок, не будет рисунков, не будет Арика, не будет ничего. Что мы проиграли. Я проиграла. Всё закончится.

Может быть, я должна набраться смелости и поговорить с родными. Спросить, что случилось тогда. Вернуться в посёлок и посмотреть в окна заброшенного дома на углу. Если, конечно, он существует. Однако какая-то часть меня противится этому. Не потому, что мне страшно. Просто... мне кажется, что я могу сделать ещё хуже, и реальность порвётся на клочья тумана и растворится во тьме.

Я думаю о рисунках, о Майке и её тёплой ладони, о голосе, зовущем меня.

И повторяю, во сне и наяву, раз за разом, уже не плача: "Не исчезай. Не исчезай. Не исчезай".