Writober-23

Глава 1. Что бог думает о призраках

- Какой здесь тёплый ветер, - с наслаждением девушка подставила лицо осеннему гонцу листьев. Встревоженные брови почти опустились.

- Здесь всегда тёплый ветер, - спокойно ответил старик.

Лицо девушки, почти расслабившееся, вновь взволновалось. Глаза суетливо забегали, брови изогнулись, грудь часто-часто стала подниматься вверх и вниз.

- А где мы? Куда мы идем?

Солнечные блики играли не только на воде, но и поднимались вместе с девушкой и стариком по железу и бетону. Карамельные, медные, пламенные оттенки зазолотились по морским волнам и по основе моста. На его вершине, в тенях перил, заиграли терракотовые оттенки. Ветер как будто тоже приобрел цвет – абрикосовый с оттенками рябины.

- Как тепло и красиво, - выдохнула девушка. Руки расслабились и плед убежал с одного плеча. Старик стоял поодаль и смотрел на нее. А молодая женщина смотрела на по-лисьему рыжее небо, на янтарные облака, на их ржавые тени на воде. Она не решалась смотреть вниз, только вверх.

- Почему… почему мне так больно здесь? – зашептала она, так и не оторвав взгляда от неба. Солнце опускалось и золотые блики замерцали по ее лицу. Слеза хрустальной каплей юркнула вниз.

- Это море – из твоих слез, - спокойно ответил старик. Он ждал. Осталось совсем чуть-чуть.

Взгляд девушки стал проясняться. Золотой туман постепенно уходил.

- Здесь было иначе… тогда было иначе, - она закрыла глаза, силясь вспомнить, - было ужасно холодно. Сильный ветер. Я стояла тут..

Девушка смогла открыть глаза и посмотреть на свои ноги, взгляд зацепил край моста. Она стояла за перилами, руками обнимая саму себя.

- Я… я это сделала? – она удивленно посмотрела на старика. Он спокойно закрыл глаза, едва кивнув.

Дождь из слез оросил ее лицо и из груди, прям от сердца, вышел то ли крик, то ли вздох. Она все вспомнила. Дочь, которая ушла слишком рано, боль, которая души грудь и вина, поселившаяся в голове, точившая нить разума непрерывно и постоянно. И этот мост, который на краткий момент остановил это всё – и память, и сердце, и мысли. Всё утонуло в тот день, в том холодном ветре и мрачно-синем море. Вспомнилось, сколько раз сотен раз она стояла на этом мосту, пока его синие краски не расплавились в медовые цвета.

- Всё хорошо, родная, она тебя ждет. Пойдем домой – старик обнял девушку за плечи и развернул от моря. Яркие солнечные лучи прорезали пространство так сильно, что за ними не было видно ничего.

Девушка выдохнула, взяла его под руку и, улыбаясь, вошла в свет лучей. Домой.

Глава 2. Таверна «Ничего» в глубине ада.

Женщина лет пятидесяти, чье лицо даже в юность не одарила красотой природа, в потертом, но чистом переднике поставила перед Йонасом кружку с пивом. Пена ему не понравилась – пляшет, неровная. Плюнули, уж наверняка. Хозяин вовсе не хотел открывать им:

- Ферме! Ферме! – уже седые местами усы заплясали на рябом лице француза, - ге… гелосен!

Один из сопровождающий Йонаса, молодой, хотел выслужиться перед начальником, и грубо затолкал хозяина вглубь. Французский они уже немного знали, да и исковерканное «закрыто» тоже было вполне понятно. Но для них теперь в этом забытом богами паршивом городке открыто всё и всегда. Его взяли два дня тому назад, ждали команды идти дальше, но приказ пришел держать, обживаться, наводить ужас. С последним проблем не было, это уже год это происходило само собой. На то, чтобы обжиться ушел еще день, а вот пива попить так и не удалось. Молодой из свиты офицера сказал, что видел вывеску, и настаивал пойти попробовать местной дряни, да начистить лягушатникам рожи, за то, что не умеют варить годный напиток. Йонас согласился. До мордобоя бы довести не дал, а вот дать расслабиться своим подчиненным - стоило бы. И вот теперь владельцы таверны, муж с женой, тряслись за барной стойкой. И понятно, репутация работала, и даже если расстреливать всех подряд отряд Йонаса не собирался, то французы думали иначе.

Молодой унтерштурмфюрер таскался за Йонасом как собачонка, все надеялся, что поднимется повыше. Второго, что постарше, оберштурмфюрера, Йонас опасался сам. Не в смысле карьеры, а тех зверств, что тот умел учинять.

Йонас очень устал. Потому и согласился, что устал. Оба офицера безмерно рады оказались, что суровый, каменный гауптштурмфюрер уступил уговорам, такого не случалось ранее. Потому что так он не уставал еще ни разу.

Влез он в это все, потому что надо было вывезти мать и ее родителей. Еще в самом начале, когда только начиналось, их происхождение хоть и не было известно всем, но мог найти дотошный следователь, и все стало бы ясно. Йонас пошел в армию. Максимальное рвение. Кто проявляет себя так не вызывает вопросов у руководства, и более того, это давало необходимую фору. Родню вывезли и надо было бы бежать с ними, но Йонас слишком переживал, что узнают, найдут и расправятся, что решил остаться и держать ситуацию на контроле. Попробовал поубавить пылу, и тут же появилась мелкая крыса, кто шептала нужные вопросы руководству Йонаса, тогда еще рядового. Теперь он оказался в порочном круге – или ты их, или они тебя. Йонас вернул суровость, хладнокровие и стал относится к происходящему как к работе. Так он шаг за шагом стал гауптштурмфюрером и вместе с отрядом теперь взяли малюсенький городок где-то у черта на куличиках Франции.

Взятие Йонасу не понравилось. Его отряд не пострадал, местные не сопротивлялись: они знали, что никто не будет их защищать, и сдались без боя. Еврейские дома показали сразу, большинство пустовали, но одна женщина устроила такое… Она как загнанный зверь брыкалась, дралась, ревела. Взлохмаченная, чумазая, все равно видно было какая красивая. Глаза умные, а оскал злой. Йонаса не покидало чувство, что все это не настоящее, показное. Но гораздо сильнее его волновали животные взгляды его подчиненных: желание в их глазах было очень гнусное. Он знал, что эту женщину уже не ждет ничего хорошего, но все может стать еще хуже. Одним выстрелом он подарил ей успокоение. Покидая ее пустой дом, Йонаса удивили лица соседей. Облегчение? Что-то упускает, но он слишком устал, чтобы с этим разбираться.

Гауптштурмфюрер закурил. Отвратительная привычка, но помогает немного отпустить захлестывающую волну сложных чувств. Успокоиться.

Один из младших офицеров рассказал какую-то шутку, второй от хохота сильно хлопнул ладонью и без того дрожащему столу, Йонас от неожиданности выронил сигарету. Офицеры резко замолчали и уставились на него.

- Хорош, Ганс! Смешно.

Обстановка разрядилась, и Йонас спокойно опустился поднять тлеющую сигарету. Курить ее он не собирался, но и подживать единственную таверну он не собирался. Сигарета тлела на стареньком, но чистом деревяном полу, сквозь небольшие сколы и щербатости зияла тьма. Тьма и две пары глаз. Детских. Дальше Йонас размышлял молниеносно.

«Дети. Наверно той женщины. За поимку – ничего серьезного не дадут. Заполнить бумаги, их заберут. Или не заберут, что еще хуже. Как же я устал».

Спокойно поднял сигарету и подозвал хозяина. Улыбается толстяк своей щеткой усов, а руки под передником дрожат.

- Поменяй нам пепельницу и еще пива.

Француз сглотнул, и пересохшими губами пролепетал.

- Что-нибудь еще?

- Ничего.

Ушли довольно скоро. Йонас не видел в свое поступке добра. Всю концепцию о добре и зле он нарочно заставил себя забыть, чтобы выстроенная им хладнокровная суровая стена в его голове не рухнула и не погребла его собой. Иначе нельзя. Иначе, можно понять в каком глубоком аду он оказался.

На следующий день днем он зашел в таверну сам. Жена хозяина улыбнулась, будто даже приветливо, пригласила за тот же столик. Подойдя к стулу, офицер, наклонился поправить пыль с брюк. Между досок была только ровная тьма. Владелец таверны принес стакан пива с ровной, чистой шапкой пены.

Глава 3. Как оно – в посмертии?

Пустынное солнце только набирало высоту, но уже ватным одеялом окутало пустыню. Горячая капля пота игриво стекала по виску Артура: от линии роста волос до брови, затем изогнула свой путь по косой - вдоль скулы почти до самого уха, там опомнилась, что должна подчиняться гравитации и послушно убежала вниз до челюсти, и по самому краю, медленно и очень противно добралась до подбородка. Вот уже с него она покинула лицо молодого археолога и рухнула в песок.

Наш герой тяжело вздохнул. Пустынный воздух ему напоминал толщу воды – так же сложно делать вдох. Не первая экспедиция в его жизни, не первый день в пустыне, а всё никак не привыкнется.

Вторую неделю в Негеве, вся команда нашла что-нибудь стоящее, но не Артур. Археологи и без того далеко не элита человечества, но быть еще и главным неудачником в такой «команде» - те еще ощущения. Поэтому встав пораньше, Артур гордо отдалился от лагеря – вряд ли он что найдет, далековато ушел от основных раскопок, зато не будет слушать дурацких разговоров о дурацких находках этих дурацких коллег. Всего лишь денек одиночества поможет успокоиться, завтра Артур сможет вернуться на базовые раскопки и, возможно, наконец-то ему повезет.

Бледные серо-синеватые утренние песчинки наливались дневным золотом, к полудню они будут цвета лучшего янтаря, поэтому стоит поторопиться. Кисточка в руке Артура из вальяжных вихляний принялась танцевать как минимум фокстрот, а то и вовсе гарлем шейк.

Под кистью мелькнула серая ровность. Артур замер всем телом, кажется, даже его сердце решило взять небольшую паузу. Выдох, спокойствие, только спокойствие. Он провел кисточкой еще раз. Нечто ровное, грязно-серого цвета, потихоньку выныривало из пустынных глубин. Вообще цвет, вероятно, белый, а всё глупый золотой песок на себя забирает, чем портит впечатление от находки. Артур сжал кисть так, что обойма заскулила, а деревянная ручка готова была треснуть. Но даже этот маленький археологический веник почувствовал всю важность своей миссии и передумал разваливаться прямо сейчас.

Теперь археолог не замечал щекотящие ручьи пота, пыль в носу или новые трещины на губах. Он ощущал азарт. Выдох всей грудью он сделал, когда понял, что перед ним открылся человеческий череп. Ах, как бы хотел сейчас Артур расцеловать этого прекрасного человека, который решил умереть именно здесь. Хороший, хороший человек!

Спустя еще время, оголилась грудь нашего нового знакомого, на ней висело (лежало, но при жизни – висело) весомого вида украшение, вряд ли золото, зато своей внешностью оно подсказало Артуру, что его владелец - человек богатый, а, значит, знатный. В былые времена было проще: богатые всегда знатные. Артур по ширине груди определил, что новоиспеченный друг его - мужского пола, а по виду плетения и узорам на украшение, есть вероятность, что спаситель археологической репутации принадлежал к духовным профессиям. В общем, чудо какой прекрасный человек.

Блаженная улыбка сама вытянулась на Артуровом лице. Он не красавец, но в хмуром обличии еще мог восприниматься всерьез, а с этой глупой миной в приличном обществе лучше не оказываться. Но сейчас общество было как никогда прекрасно: человек прошлого и человек настоящего, вдвоем, в пустыне.

- Эх, друг мой, знал бы ты, как я тебя искал! - не выдержал своего счастья Артур и расхохотался.

Горячий ветер щекотал щеки археолога и оголял кости скелета.

- Зачем ты меня искал? – черепушка медленно повернулась к археологу, чем вызвала у него икоту и мгновенное расширение зрачков от инфернального ужаса. И вновь сердце бедолаги Арчи застыло.

- Ч-ч-ч-ч-т-о… - зуб на зуб не попадался. Артур поморгал, потер глаза, и еще раз вперился в скелет. Но черепушка была очевидно повернута, да и глазницы… они смотрели на живого мужчину.

- Чужак, так зачем ты меня искал? – вновь повторился вопрос, и Артур увидел шевеление челюсти. Природу этого странного явления археолог понять не смог, но звук он четко слышал, хоть и голосовые связки этого древнего мужчины давным-давно иссохлись вместе с остальной плотью. Но любопытство учёного человека, искателя, брало верх над разумом и страхом. Артур облизнулся и решил попытать своего счастья.

- Кем вы были? Как умерли? Из какой вы народности?

Меж ребер скелета прошел свистящий звук. «Это он так вздохнул?» - сщурился археолог.

- Это было та-а-ак давно… я не помню...

- Как вас звали? Что вы помните? – Артур даже не пытался сдерживать свое нетерпение. Он уже представил какой важной шишкой он может стать, если откроет что-нибудь из быта людей прошлого, ранее неизвестное. А тут память подводит видите-ли.

- Песок и ветер, солнце и луну... Это всё, что я помню.

Артур разочарованно молчал. Спорить со скелетом он не собирался, как и пытаться помочь ему вспомнить прошлое.

- А как оно… ну… там, после смерти? – тоже перспективный вопрос для исследований. Да и просто любопытно стало живому парню.

- В посмертии? В посмертии… я, наконец-то, выспался.

Артур почувствовал, как в груди зажглось пламя гнева горячее, чем полуденное пустынное солнце.

- И… всё?

- Думаю да, незнакомец. Другой мудрости я не приобрел.

Такого разочарования ни голова, ни руки Артура стерпеть не могли. Наотмашь он рубанул пощечину глупому скелетушке. Череп с приятным хрустом слетел и гулко рухнул на песок.

Нерадивого археолога начало трясти с плеч.

- Артур!

Сквозь золото песка и внезапно взявшуюся тьму, парень почувствовал горящую щеку и громкие голоса.

- АРТУР !!

Вторая пощечина помогла вернуться к чувствам. Над головой он увидел всех своих коллег, стоящих плотной толпой. Мысли о том, что же произошло шли нехотя. Он оглянулся на свои раскопки: неглубокая ямка, в дне которой зиял белый, гладкий с одной из сторон, камень.

- Артур, ты получил солнечный удар! – милая, молоденькая археологиня обеспокоено свисала над ним, - я говорила не стоит так далеко от нас уходить…

Увидев, что коллега вполне себе жив, она синичкой защебетала:

- Зато нашел кусок кладки. Это стена, мы там много таких нашли. Наверно стены города этого, еще посмотрим… изучим…

Артур лежал, весь пыльный, грязный, неудачливый мешок мяса и костей, и улыбался, как идиот глядя на свою коллегу и синее небо.

Глава 4. Обитель на краю моря

Госпожа Эсте стояла в начале тропинки и с гордостью осматривала свои владения. Аккуратный гостиный двор, последние века выполненный в японских мотивах, эдакий рёкан, но с изюминкой, ухоженный садик с идеальными дорожками и зеленым ковром, где травинка к травинке лежит как причесанная; вокруг сада - симпатичные стены каменной кладки, напоминающие о былых, прекрасных временах и, конечно, самое главное – потрясающий вид, который имелся только в этой Последней Обители. Прямо из садика, там, где у других обычно ворота, перед входом, открывалась площадка на восточный Край Земли. Хотя, это только название, ведь с востока, как известно, течет море – и край, получается, морской. Мощным водопадом прямо в мрак Великой Бесконечности ниспадает море. Из-за струй воды плохо видно слонов, но это ерунда, сюда не на слонов приезжают смотреть, зато торчит правая лапа черепахи– невесть что, но кому-то это важно. Но как же красиво падает вода.

Госпоже Эсте повезло в свое время – кусочек земли в несколько гектар еще в древнейшие догостевые времена откололся от одного из берегов моря, и течение его смыло. Но благосклонная Бесконечность подарила ему новую жизнь, и этот клочок стал одним из четырех Последних Обителей в мире. И именно сюда определили молодую Эсте. Теперь она Госпожа, Хозяйка, Владыка, Царица, Богиня этого места в одном лице.

Она ждала нового посетителя, поэтому вглядывалась в морской край – вот-вот появился Последний Корабль. Соловей, сидя цветующем розовом дереве, насвистывал игривую мелодию, в тон шепоту ветра и журначью ручейка Синей обители. Цветами госпожа Эсте называла Обители про себя. Её – Синяя, а еще есть Черная, Красная и Белая. И, конеччно, Синяя – самая красивая. Комфорт и забота лучше в Белой, безусловно, там гостей-то кот наплакал, вот и может Господин Обители себе позволить баловать посетителей. Эсте гордо вздернула мраморно-белый подборок - у нее лучший вид из всех Последних Обителей, и самое ухоженное местечко, ее гостям нравится.

В самом начале, когда она только-только стала управлять этим местом, ее посещали лишь гордые викинги и религиозные индусы. Затем, именно к ней стали попадать моряки всех мастей - пираты, каперы, флибустьеры, честные и не очень капитаны, боцманы, офицеры, матросы, юнги и любые другие имеющие прямо или косвенно отношение к воде. В те времена, гости прибывали компаниями – весь корабль, или его часть, иногда лишь группка мятежников. Но в целом, это небольшие группы, зато часто веселые и озорные, как любит Госпожа Эсте. Поэтому раньше-то дом в обители был в скандинавских северных мотивах, но последнее время, очарованная рассказами путников о Японии, она решила перестроить немного Обитель на новым лад. Она хотела лучше выделяться из других последних пристанель. Черная Обитель – самая популярная из всех четверки, - та привычна к массовым гостям, потому то не просто построен дом, а целое поместье… Красная Обитель тоже, не часто, но бывает, что приходится принимать всю деревню целиком или жителей нескольких домов, и у них тоже большая усадьба. А вот Белая Обитель очень редкое место, туда в глубоком прошлом приходили хмурые зороастры, почти всегда в одиночку, а теперь же – даже одного гостя приходится очень долго ждать, не то, что компанию.

Сейчас Синяя обитель была во всеоружии, 16 вместительных спален. Конечно, за отличный вид придётся заплатить – не золотом, нет, оно Госпоже Эсте оно ни к чему. Если гостей много и надо распределить их по комнатам, то лучшие места забирали лучшие рассказчики. Как она любит хорошие истории…

Серебряный парус засиял на крае моря. Капитана на корабле не было – он и не нужен, корабль правит сам. Судно умеет плавать не только по воде, но и по воздуху – огромная махина с приятным скрежетом затормозила и развернулась правым бортом ко входу и Госпоже. Колебание от корабля задело прядь Хозяйки, и та аккуратно ее поправила, и еще раз разгладила складки платья, очень похожего на кимоно.

Последний Корабль помогает своим пассажирам понять, что произошло с ними, и несколько облегчить их состояние. То же входит в обязанности Госпожи Эсте. Она готова душевно обласкать и морально поддержать, прям в духе древних гейш, о которых повезло слышать и даже парочку видеть – именно тогда и пришла тяга ко всему Японскому, но так как гости не могут задерживать надолго, Госпожа перестраивала прежний суровый дом викингов на рёкан на основании тех фантазий, что смогла представить из рассказов приходящих к ней людей. А потому, ее Обитель была по вкусу всем, кроме японцев…

Трап опустился и из корабля вышли пятеро человек. О, святая черепаха! Пятеро! Госпожа Эсте нетерпеливо заулыбалась, большая компания — это редко, но для нее - отлично. Внимательно вгляделась в лица прибывших. Последний Корабль, видимо, не сильно помог, обстановка среди них была напряженной. Все пятеро - мужчины, один молодой, остальные зрелого возраста. С юношей рядом шел один из мужчин. Отец и сын – распознала Эстер. Сын был еще полон скорби, слезы едва просохли на лице. Отец же еле сдерживал гнев, как и трое других. Шедший последним, явным изгой, держал на себе печать вины.

- Добро пожаловать в Последнюю Обитель! – Хозяйка вежливо наклонилась, - меня зовут Госпожа Эсте. Я здесь, чтобы помочь вам осознать и принять то, что произошло. Все вокруг в вашем распоряжении, просите, чего бы вам хотелось, и я вам это обеспечу.

Мужчина-Отец бросил:

- Мы обязаны быть здесь все вместе? Неужели нет никакого… отбора? Сюда попадают все без разбору?

Госпожа Эсте уловила суть настроения. Видимо, на Серебряный Корабль они попали из-за действий того, виноватого, и все крайне этим недовольны.

— Это – часть того, что вы и должны понять, чтобы… покинуть это место. Здесь нет справедливости в вашем понимании. Сюда одинаково попадают и те, кто, по-вашему, святые, и негодяи. Для меня – все гости равны. Если важно, то я смогу распределить вас в доме таким образом, чтобы вы более не встретитесь друг с другом. Так же у нас есть Сад Успокоения – прогулка по нему поможет справиться с гневом. А за домом можно найти пруд Снятия Тяжелых чувств.

Про себя Госпожа Эсте подумала, что компания попалась тяжелая. Но ничего, может получиться кого разговорить. Пока они рассматривали хозяйку и дом, Серебряный Корабль покинул это место.

- Ох, парни, смотрите! – один из разгневанных мужчин с невероятным восхищением смотрел на чудесный вид, открывавшийся с края Обители. Госпожа Эсте довольно улыбалась. То-то же! Такая красота помогает забыть если не всё, то очень многое.

Отец и юноша обернулись:

- Черепаха! Пап, мир стоит на черепахе?!

- Что за глупости, - ответил другой из разгневанных, - я бы в космосе, я видел…

Он умолк, потеряв конец предложения где-то в этой толще воды, крае земли, черепахе и слонах. Он единственный, кто, постояв с минуту, просто подошел к краю и стал вглядываться в Великую Бесконечность.

- Что за…?

Виноватый все это время стоял поодаль и так же рассматривал главную достопримечательность Обители. Эсте за годы своего труда научилась не торопить никого. Хочется смотреть и вопрошать – что ж. Это тоже выбор.

Мужчина, говоривший что бывал в космосе, расхохотался. Его гнев и раздражение однозначно ушли. Он на верном пути.

- Что ж… как ты сказала? Эсте?

- Госпожа Эсте, - мягко поправила Хозяйка.

- Я бы выпил чего-нибудь.

Она кивнула, посмотрела на остальных. Остальные готовы не были

- Тогда я провожу этого гостя и вернусь за остальными, если вы того пожелаете. Или просто позовите меня, я тут же перед вами окажусь.

Наливая виски, хозяйка досадовала, что от саке посетитель отказался, и все же надеялась расспросить его, что с ними случилось. Она почти всегда находила ключик к сердцам гостей, и те рассказывали, как же они покидали тот мир, и попадали в этот.

- Могу ли я узнать, - деликатно начала она, - как же так случилось, что четверо мужчин и один юноша оказались… здесь?

Космонавт, как она прозвала его в своей голове, задумался глядя через окно на водопад и ответил:

- Когда-нибудь, мы – станем анекдотом. Собрались самый самонадеянный, - он указал на виноватого, - самый упертый – махнул рукой в сторону отца, затем кивнул на последнего мужчину - самый доверчивый. И я - самый увлекающийся. Собрались и совершили глупость.

Он умолк. Что ж, может кто другой удовлетворит любопытство Хозяйки. Мужчина впервые посмотрел Госпоже в глаза:

- Вы сказали, что мы должны принять произошедшее. А что будет после этого?

- Вы поймете. В вашем мире это называют словом «покой».

Космонавт покинул Обитель первым. Он увлекался всем в той жизни, и увлекся тем, куда попал. Затем тот, кого он назвал доверчивым. После него сын, а за ним и отец. Дольше всех задержался виноватый. Он проводил много времени глядя на водопад с края земли, так и не рассказав Госпоже Эсте, что же с ними приключилось.

Но ничего, у нее много времени и будут еще гости, и, если повезет, попадется кто-нибудь болтливый, да расскажет ей об этих странных героях.

Глава 5. Золотое яйцо

Седые волосы аккуратно причесаны и собраны в хвост на затылке. Черная классическая рубашка и черные брюки. Небольшая бородка по форме «якорь», так же уже седая. Лаковые, тщательно отполированные, остроносые туфли черного цвета. Времена меняются, а вместе с ними и немного проапгрейдился Кощей Бессметрный. За тысячи лет своего существования, великий и ужасный немного устал от скуки, чахнув над златом, и начал следить за тем, что происходит в мире.

Сидел в своем обновленном кабинете. Ремонт закончили как раз к концу цикла, так что Кощей успел уже два месяца как следует его разглядеть: окна оставили родные, зАмковые, а вот всё остальное – тщательно обновили. Деревянный огромный стол, из граба, тонированный в серых оттенках; самое наворочанное кресло нежной телячьей кожи, черное; высокие узкие стеллажи, полные книг – мотивирующие, по руководству персоналом, и совсем недавно приобретенные о поддержании здоровья в пожилом возрасте (стыдливо спрятанные корешком внутрь). Ноутбук в яблоках и той же фирмы волшебное зеркало, а точнее «планшет». Это очень модная штука, Кощей еще толком не разобрался. Конечно, не прям в ногу с молодёжью, но хотя бы немного обновился с учетом современных реалий.

В общем, Бессмертный восседал на своем свежем троне (откинулся на спинку кресла) и абсолютно без интереса смотрел на очередной чертеж, который вручил ему крайне носатый, приземистый, лысеющий, потому как тоже не молодой уже, ювелир. На чертеже было яйцо вид сбоку, убористым подчерком мелкий рукописный текст и какие-то цифры, расчеты, сметы…

- Проще словами, объясни нормально, - кощеев узкий рот заблестел золотыми зубами.

Ювелир подсобрался. Ох как же он картавил…

- Уважаемый, значится… это новая схема. Мы-таки учли пр’едыдущие наши недор’аботки, - даже не покраснел, негодяй, - и вывер’или более точную толщину золота на яйце. Обещаю, больше утка не взор’вётся!

Кощей бесстрастно смотрел прямо в душу низкорослика. Тот продолжил:

- Там р’асписано подр’обно-таки, какая толщина золота тр’ебуется, чтобы максимально убер’ечь яйцо от любого вида р’азр’ушений. Эх, жаль, жаль, конечно, что др’угие металлы ваше яйцо отвер’гает. ДНК, навер’но, не иначе, любезный. Гкм… гкм… так о чём я. Собственно, смета есть.

И уставился, подлец такой. Но Кощей продолжал так же буравить ювелира. Тот хоть немного оробел:

- Пр’обовать будем? Понимаю, не дешево, да и понесли убытки в пр’ошлые р’азы, но Вам, уважаемый, выхода особо нет др’угого: от Иван-Царевича защиту надо искать… - под взглядом Кощея, ювелирушка сжимался и сжимался, говоря всё тише и картавя совсем невыносимо, - каждые тр’и месяца цикл-то повторяется: сундук, заяц, утка, яйцо, игла и смер’ть Ваша. Восстановление не из пр’иятных. А так – может остановим циклы навсегда.

Властитель тьмы устало закрыл глаза.

- Сколько?

- 54,5 гр’амм золота 750 пр’обы, или 70 гр’амм золота 450 пр’обы, но я бы р’екомендовал 750 всё-таки… и за р’аботу…

- Я спросил: сколько?

- 84,5 гра’мм золота 750 пробы, уважаемый.

Кощей скривился, встал и подошел к сейфу. Ювелир пытался заглянуть через плечо, дабы разглядеть код, но Бессмертный хоть и стар, и костляв, а в ширине плеч никогда мал не был. Сейф открыл, золотишко отсчитано, прежние холщовые мешки Кощей тоже сменил, на черные бархатные.

Ювелир, получив желаемое, начал и того хуже заикаться, кланяться и спиной отходить ко входу.

- Р’е-р’езультаты будут через две недели…

Спустя двадцать минут, Кощей наблюдал, как ювелир семенил по тропинке прочь от замка.

Завернув за угол основного двора, ювелир обернулся посмотреть на замок – окна больше не видны, не только второй этаж, но и все окна замка. И без того согбенный, он еще чуть приосанился и… развалился на одного крота и полдюжины мышек. Животные стряхнули с себя остатки заклинания, собрались в аккуратную группу с кротом в центре, золото было на нем, и уже со своей скоростью продолжили путь.

***

Василиса лежала на шелковых зеленых простынях и листала самый последний журнал мод. Вздутые филерами губки надменно фыркали. В дверь постучали. Прекрасная вскочила и поскорее пустила посетителей.

- Ну наконец-то.

Команда мышей и крота зашли в помещения, с облегчением кинули мешочек с золотом. Девица жадно пересчитала. Длинные, пушистые ресницы 4-дэ шумно захлопали. Василиса выудила сыр для мышек и пачку фисташек для крота (кто бы мог подумать, что кроты любят фисташки).

- Не чищенные, - укоризнено пролепетал крот.

- Какие были, - огрызнулась дамочка, и тут же забыла о своих гостях, - Вааааань, ну все, на два-три месяца нам тут хватит.

Иван все это время залипал сидя за компьютерным столом, в наушниках. Катка в доте сама себя не пройдет.

- А… что… ?

- Ой, противный

Закончив бой, Царевич снял наушники и обернулся к своей возлюбленной.

- Всё ок?

- Ну да.

- Думаешь, он не прохавал? Надо бы схему менять…

- Ой, да не проховал он, не парься.

***

Яга, конечно, обновилась не как Кощей. Совсем в модную девицу оборачиваться и возраст не позволял, и статус. Но хотя бы перестать выглядеть старухой можно было, потому уверенная в себе, высокая женщина с прекрасной осанкой, короткой, аккуратно уложенной стрижкой блондинистого цвета (эх, треклятая седина!), наливала чай. Конечно, чашки она обновила в дань моде и хайтеку, но самовар остался – тот самый, старинный и родной.

Кощей с удовольствием взял чашку.

- Умеешь ты заваривай чай, старая…

Баба Яга улыбнулась, но тут же вспомнила чего ради она старого друга звала.

- Слушай, Бессмертный мой друг, ты же понимаешь, что она…

Кощей жестом остановил Ягу.

- Она – моя дочь.

Яга вздохнула. Кощей продолжил.

- Моя дочь. Не хочет общаться – я понимаю. Зато так, я уверен, что не голодает. Все-таки, моя кровиночка..

Глава 6. Потерянная божественная реликвия

Бесстыдно красиво солнечный свет играл на золоте: амулет, размером два на два дактиля, в виде идеального колеса, украшенного с четырех сторон – миниатюрными цветами, рогом изобилия, водопадом и плодами. Божественная работа. Гефест других и не делает.

Тихея взгляда оторвать не могла – вертела бесподобную вещицу, идеально ложившуюся на ладошку. Гефест ждал вердикт, весьма терпеливо. Он, собственно, уже видел, что его работа пришлась по вкусу богине.

- Друг мой, это – то, чего я так страстно желала. Божественно услужил! Чем могу я отплатить тебе?

Гефест, принимая заказ от богини счастливого случая, уже произвел все ментальные расчеты, и понимал, чего он жаждет.

- Прекрасная Тюхе, спасибо за щедрую похвалу. Моя цена – один счастливый случай.

Тихея привыкла к такому, собственно, кузнец платит своими работами, она – своими.

- И где же тебе требуется удача, Гефест?

- Я не могу сказать сейчас. Когда-нибудь, обязательно когда-нибудь мне потребуется счастливый случай. Дай обещание, что я смогу вернуться к тебе за платой.

Златокудрая недовольно сморщила свой очаровательный греческий носик. Она не против долговых историй, тут вопрос в самом Гефесте – сын Зевса и Геры. Оба супруги славились скверными характерами и деяниями в обоих мирах: людском и божественном. Быть вовлеченной в какие-то семейные дрязги с этими двумя богами не сильно хотелось. Но амулет невероятно понравилась, и важен он для богини невероятно.

- Так тому и бывать, - склонила голову богиня.

Гефест молча кивнул и похромал восвояси. Ох, и что Афродита в нем нашла. Впрочем, это все неважно. Теперь пора претворять свою идею.

Амулет с изображениями всех символов и регалий богини случая был заказан с важной миссией – он будет отправлен на землю, тем, кто отчаянно молиться, и кому в виду ограничений любой божественной силы (ха-ха, не говорите об этом людям только! Еще перестанут молиться) Тихея не могла своевременно ответить и помочь. Нуждающимся в удаче, в малюсеньком кусочке сиюминутного фарта и как следует – счастья.

И божественную энергию она использует чин по чину – амулет не будет просто выполнять то же, что и богиня, нет! У него другая роль.

Семь дней и семь ночей Тюхе сидела над амулетом. Вдыхала жизнь и божественную суть в красивую побрякушку. Да и просто заговаривала. И вот теперь амулет работал хитрым, но чудесным способом – он даровал один счастливый случай, когда наберет достаточное количество энергии удачи. То есть, он берет энергию удачи носителя, копит его, а как дойдет до максимального уровня – человеку, владеющему амулетом, невероятно повезет.

Разве может быть лучше подарок чем этот человечеству от богини, кто заведует счастливым случаем?

Татиус, бедный поэт, молился днями и ночами Тюхе. Он надеялся обрести ее благосклонность и тогда-то его стихи (бледные и скучные) понравятся какому-нибудь патрону, который возьмет Татиуса к себе, и он проживет долгую, веселую и беззаботную жизнь. С него Тихея и хотела начать. Она искренне верила, что, получив свою толику удачи, человек передаст амулет далее, следующему нуждающемуся. Коли нет, она найдет управу на наглеца, кто решит забрать всю удачу себе.

После утренней молитвы, голодный, несвежий Татиус вышел из храма. Спал на голых камнях подле храма, так как на ночь пристанища не нашел, от того голоден и без настроения. Где-то справа он увидел блеск, подобно блеску звезды или игре солнечных лучей на легких волнах. Пригляделся: и впрямь, золотая круглая вещица, прям у стены храма, в пыли. Как ее никто не заметил?

Вот обрадовался Татиус – какая удача! Амулет большой и красивый, а значит стоит не меньше 5 мин! Ох ему обеспечен и вкусный обед, и мягкая постель, и все это – на несколько месяцев жизни. Можно даже прикупить новое одеяние, дабы пустили ко двору какого-нибудь патрона, авось, там заметят. День обещал быть чудесным. Татиус направился в сторону базара, стараясь припомнить, где там лавка ювелира, в которой ему так и не довелось бывать ранее.

Однако, в следующий же шаг, все пошло не так. Сначала он вступил в лошадиное дерьмо. Что ж, досадно, но благо сможет оплатить баню и купить новую обувь, так что бодро продолжил путь. Дальше, какая-то глупая женщина выплеснула помои, и прям на голову несчастному Татиусу. Затем, на базарной площади, случилась давка, и бедолаге отдавили зловонную обувь и ноги заодно, и кто-то локтем больно дал под дых. Увидев, после всех злоключений, лавку ювелира, прям напротив места, где он стоял, Татиус, полный праведного раздражения уже слегка ненавидел этот день и очень сильно желал баню, еду и вина. Переходя дорогу, он думал лишь о том, какие яства он съест в ближайшее время и каким вином он их запьет.

И несчастного, бедного поэта Татиуса сбила колесница.

Иронично, ведь колесница была похороная, и один хладный труп уже везла к месту погребения. Возничий ругнулся, но были заботы и поважнее. Когда колесница удалилась, над трупом Татиуса сгустились немногие – парочка зевак проверяли жив ли тот, другие причитали о значимости случая и невнимательности греческого паренька. Одним из зевак был пройдоха по имени Флегонт, который завидел блеск в скудных останках, от того им и заинтересовался. Профессиональный вор, пусть и не высшего качества, каким был Флегонт, не мой пройти мимо лежачей и не сопротивляющейся добычи. Амулет был у него в кармане через считанные мгновения. На людях такие вещи не рассматривают, от того громко поохав о судьбе несчастного, Флегонт быстрыми юркими шагами покинул базарную площадь. Оказавшись секунды спустя в тихой подворотне, Флегонт рассмотрел свою добычу – красивая цацка, труп был беден, значит, украл и нес на продажу. Что ж, стоит поступить так же, но повременив, можно посмотреть кто придет за амулетом и какую цену будет называть скупщикам. Может удастся хорошо поторговаться.

Но, до торгов дело не дошло, потому что, но преступник и убийца Анастас оказался в той же подворотне минутой ранее – сбегал от ищущих его, - и тихонько стоял за колонной. А тут этот глупец, да еще и золотом на всю улицу светит. Что ж, судьба ему была уготована очевидна. Ножичком под ребро Анастас орудовал безошибочно. Амулет только завис в воздухе, когда ладонь убийцы оказалась под ним.

У преступника были и иные задачи, а потому стоять как прошлый дурак и рассматривать амулет, он не собирался. Двинувшись по своим делам, он достиг окраины (не без приключений, только профессиональная ловкость дала уйти от случайного взмаха меча кузнецом и стрелы богатенького идиота) и с конца улицы смотрел на заброшенный дом: там он переждет до ночи, а затем покинет город. Сделав шаг, злодей почувствовал множество рук на своих плечах и руках – трое схватили его сразу, и еще трое были с ними. Шансов было маловато.

Так, Анастас загремел в тюрьму.

Вещи преступника разбирал Каллистрат. Амулет перекочевал из одного кармана в другой. Служителя закона в тот день обругал начальник, больно дал под дых другой заключенный, обидно обсмеяла ведьма. Каллистрас был человек простой: после такого дня он шел писать проклятия для всех своих обидчиков. Он почти достиг проклятельной, когда беспристрастный, но не менее жестокий камень со стройки нового храма, остановил его бренный путь на этой земле.

Аристарх, на чьи деньги строился храм, спокойно склонился над трупом. Золотой блеск так же привлек его внимание, однако, человек он был богатый, а потому руками брать самому предметы с умерших бедолаг, ему не полагалось. Его безымянный раб по приказу поднял его.

Злоключения безымянного раба останутся покрытыми Туманом Войны, то есть по-простому говоря, такими же неизвестными, как его имя при рождении. Но смерть была вполне конкретной – от удушения, когда он пытался вкусить втайне хозяйского винограду.

Амулет попал к другому рабу, Еразму. Тот честно нес драгоценный предмет к хозяину, но лестница была слишком крута в тот день.

Аристарх сообразил в чем же дело, когда третий раб, неся амулет, наступил на гвоздь, и еле ковыляя, донес его хозяину.

Взяв амулет через ткань, Аристарх крайне внимательно его изучал, а после – очень аккуратно поместил на полку. Прошелся туда-сюда по комнате. Держась за стены, спустился вниз. Вернулся обратно, написал записку и со здоровым рабом отправил ее своему другу-философу.

Тот прибыл спустя несколько часов, которые Аристарх и его оставшиеся слуги вполне себе пережили. Тенденцию он уже понял.

С философом сначала рассуждали, затем обсуждали, затем ругались и даже в конце кричали. Философ был настойчив и решил доказать свою идею, а потому, взял амулет в руку. Ходил на комнате, махал руками и громогласно говорил об истине и философии. Примерно полчаса, затем разлил вино, поскользнулся и больно упал. Сказал, что это лишь доказывает, что он пьян, а потому с амулетом не расстался, и продолжил мерить комнату шагами.

Как он выпал из окна, не смог понять даже Аристарх бывший с ним в одном помещении.

Долго рассматривал Аристарх амулет не решаясь, что же с ним сделать. Просто бросить его на земле предлагала логика, но что-то другое, в груди, говорила, что не надо этого делать. Это второе взяло верх.

Так же в ткани Аристарх донес украшение в комнату. Несколько дней ходил смурной, в мыслях, чем допек жену, Доротею. Когда после его витиеватых мысленных испражнений, она сообразила, что виной тому золотой предмет, стащила его, пока муж отлучился, и покинула дом. План был прост - выбросить злосчастную блестяшку в реку, и дело с концом.

Пересекая улицу близ моста, Доротея была осторожна, смотрела во все стороны, чтобы точно не было колесниц или хотя бы мечей. И потому, что глазами рыскала она в поисках опасности, совершенно не подметила, как налетела на самого правителя – Леократа. Ужас забился в сердце Доротеи, поняла, что прав был муж насчет треклятого амулета, и что кара пришла и за ней.

Леократ был в прекраснейшем настроении, потому, когда его сбила девушка, он однозначно это принял как провидение сверху. Узнав, однако, что красивейшая из смертных уже замужем, пожелал его хорошего дня и повелел подарить ей самых красивых тканей и золота, ибо посчитал, что сам он шел не подобающе и он виноват в столкновении больше, чем женская особа.

Доротея так и застыла с амулетом на мосту. Ткани и золото держали рабы Леократа, он оставил их на время в пользовании девушке. Сердце скрипело и требовало вернуться домой, в сопровождении даров, рабов и золотого благословения, и пояснить мужу, что вероятно женская рука требуется для милости украшения и его богов.

Она развернулась, чтобы пошагать домой, когда стайка детей пробегала мимо, играя с фоллисом*. Философия и выводы Доротеи сильно пошатнулись, когда круглый кожаный предмет прилетел ей прямохонько в лицо, чем вызвал взрыв смеха у детишек. Гнев и раздражение пришли на смену гордости и спеси, однако, на то Доротея и женщина, что мудрее прочих мужчин, а потому, она развернулась и выбросила золотое колесо как можно дальше в речные воды.

Тихея с печальным видом сидела за столом у Гефеста. Помешивала вино и разочаровано смотрела в окно.

- Златовласая, так я не понял - он не сработал совсем? – Гефест не переживал за оплату, он свое дело сделал, а то, что богиня криво одарила благословлением амулет, так это не его трудности. Но утешать красивых девушек – это второе его искусство.

- Сработал.

- Так в чем же грусть ваша?

- Амулет копит удачу, я на то и рассчитывала. Но копит он ее, оказывается, за счет неудач с хозяевами. И, если я верно насчитала, их было около двадцати. А на двадцать первый раз он срабатывает на счастливый случай.

Гефест почесал за ухом.

- К такому бы неплохо текст добавить. Пояснение.

- Эх, это верно. Да чтобы вернуть его, надо еще и героя искать, кто по речке вылавливать его пойдет. Пустое это дело, Гефестушка. Подлей-ка лучше еще вина.

*древнегреческий мяч из кожи животных, набитый перьями птиц, мхом, зернами и т.д.

Глава 7. Откуда взялась пыль

Подошва ботинка на доли секунды, поверхностно, плюхнулась в лужу. Если бы я шла спокойным шагом, то прошло её обошла, но я-то бежала. Очень, очень быстро бежала. Знаете, максимально быстро: со скоростью бега от магдарнов*. То есть, как вы понимаете, это мой привычный бег.

Поэтому лужа смогла лишь шумно квакнуть под моим ботинком, и оставить несколько сырых капель на моих носках и плаще. Не беда, мой плащ повидал всякого.

Кривые улочки ночной Праги, куда меня занесло из-за очередного заказа, блестели редкими вывесками, небольшими лужицами и крайне удачными (для меня) проталинами мрака. Спасибо местным бездарям за отсутствие фонарей.

А, собственно, почему я, вся такая из себя известная воровка, магичка и само обояние Кейт Купер, просто бегу от двух глупых защитников Магического спокойствия?! Ногами обычными бегу, словно какой-то смертный безмаг? Да потому, что заказ-то оказался с подковыркой – лицо мужчины, который давал адрес и описание медальона на воровство, я так и не увидела, но чуяла, что тип крайне непростой, и понимала, было б легко, такой и сам бы справился с парочкой обычных и дюжиной волшебных замков в каком-то музейчике. Нет-с, неладным воняло на версту, но деньги были баснословные, а потому жадность моя (ох, не первый раз) превзошла здравый смысл, и я взялась.

Думается, мне, что либо заказчик не поверил в мои способности и подстраховался вторым исполнителем, или же, что вероятнее, он пытался меня устранить по каким-то причинам, и исполнитель, с кем я столкнулась в музее, был не вором, как я, а-таки убийцей. Ох-хо-хо, рыжие мои волосы, стычка с ним выдалась неприятная: медальон был у меня, шито-крыто прошла вся воровская часть, там легко, я такие дела как орешки щелкаю, а при отходе, меня приложили по голове. Хорошо, голова не шибко полная чем-то, и наверно кудри самортизировали удар, в общем, больно было, но без обмороков. Стала отбиваться заклинаниями, так этот урод тут же подрезал мой второй мешочек! Каков нахал! Просто ножичком сначала пытался печень мою пощекотать, а затем умудрился срезать запасную волшебную пыль. А я в потемках так хотела сдрапать, что после второго ослепляющего заклятия не заметила потерю. Для ускорения процесса разделения меня и некого, кому моя персона чем-то не мила, я воспользовалась незаурядным способом – вывалилась окно. Благо второй этаж, так что даже без легкого испуга обошлись: приземляться я и без магии давно научилась как кошка. А вот магдарны, патрулировавшие улицы, меня заметили.

И, вот, собственно, бегу с тех пор. А что мне еще делать? У меня пыли осталось ровно на одно заклинание, а какое бы мне не приходило в голову – телепортации, невидимости, остановка времени, - все они крайне длинные в произношении, а на бегу колдовать надо всегда с излишком материала. Я искала удобное местечко, чтобы у меня было чистых хотя бы секунд тридцать на прочтение длинных заклинаний. Ха! Вам-то кажется, наверно, что я тупица, раз мне нужно кучу времени на прочтение, но это потому, что вы в Азеретусе не учились, как и в других волшебных школах. Телепортация – это десять строк на латыни, невидимость – двенадцать, остановка времени восемь, но они без рифмы и длиннее. У других студентов такие заклинания занимают пять-десять минут, причем большинство ошибаются и с первого раза ни черта не выходит. Но я была и остаюсь в числе лучших выпускников, хотя с доски почета меня сняли, когда я умудрилась из тайной-воровки стать известной-на-всю-страну-воровкой.

Завернув за угол, я увидела отменную небольшую площадь – шесть домов, восемь подвалов, три чердака, - я такие вещи распознаю за секунды. Три заброшенных места, туда первым делом и побегут. Поэтому меня интересует вот тот дальний дом, жилой, где сейчас горит свет. Туда магдарны пойдут в последнюю очередь, а сбоку, на их мансарде, я увидела открытое окно. Мои ботинки не только отличны для бега по лужам, но еще и заговорены не соскальзывать по стенам, потому в три прыжка я оказалась на крыше и юркнула на чужой чердак.

Фуууух. Принятие решение – пять секунд: ладно, пусть будет телепортация. Гостиничный номер мой вероятнее всего перероет второй исполнитель, если уже этого не сделал, а денег с собой на новую пыль не хватит, так что мне нужно к ее источнику. К Владу, он собрат поймет и займет пыльки, и раны посмотрит. Что ж, решено! Двадцапть пять секунд на прочтение латыни, цитировать не буду, я его усовершенствовала для себя, так что обойдетесь и…

ЧПОНЬК!

Телепортация — это всегда такой звук, знаете, как пробку из бутылки достаешь. Только какого-то черта я не в комнате Влада, где всегда пахнет вереском и немного дымно от свечей. Я, блин, в воздухе!

- А-а-а-а!

Голосила я не долго. Рухнула прям на землюшку, как мешок с картохой. Ужас, а я думала, что я легче перышка. Встала, отряхнулась, так-с…

Некое степно-пустынноее пространство, небо полно звезд, еще жар от земли, но ветер уже прохладный, приятное фуксово-зеленое мерцание под ногами, немного скудной зелени и три ящерки, пахнет кактусом и чем-то фиолетовым. Странно, я заклинание правильно произнесла и пыли было достаточно, но разберемся, что пошло не так, когда вернусь домой, к книгам. Надо бы понять хотя бы в какой я стране. Ох, плохо, очень плохо оставаться без запасного мешочка.

Звезды мне подсказки не дали, созвездия не знакомые, но и если честно, я в школе тратила куча больше времени на изучение сложных заклинаний, формул, зелий, а так же скорости их произношения, дикции и пассам, а не на астрономию, астрологию, гадания и другие не самые практичные науки. В общем, не шарю я, в звездах-то.

Пойду направо. Бабка моя, белых облаков и света зари её душе, советовала в любой непонятной ситуации ходить направо, так как налево находилась она и за себя, и за мать, и за меня.

Через двести шагов я увидела небольшой холм, так что самым разумным было забраться на него и осмотреться. К тому же, красиво он мерцает в ночи.

Ноги загудели: бег сказался, и до холма топать пришлось знатно. Зато дойдя, я прям обомлела – какая красивая гора. Будто огромный драгоценный камень, срезанный с одной стороны. Ночь вокруг, а он блестит как темное зеркало, переливается и мерцает. Не видела подобного ранее, а потому рефлекторно достала напильничек и принялась делить большую гору на две части: большая гора и небольшой кусочек мне. Ох каким противным звуком отозвался камень на мои попытки! Пробрало до нутра. Напильник к тому же погнулся – материал у холма какой-то хитрый. Захотелось еще сильнее взять себе кусочек. И так, и эдак попробовала.. Делать одно и то же действие по сотне раз я не привыкла, ибо логики в этом мало, а потому просто стала разглядывать его – постукивать, поглаживать, искать иные возможности.

- Как же тебя отколоть? Ты такой красивый, что хочу себе немного, - я нежно погладила махину.

Ох, весь мрачный пантеон мне в ухо! Мне на голову мне посыпалась приличная кучка камней откуда-то сверху с холма, я едва увернулась от приличного булыжника размером с два моих кулака! Ну что за чудо-чудесное! Распихаем по карманам…

- Не стоит этого делать! – голос, мужской, где-то сзади, как он пантеоны мрака его дери, так тихо подошел?

- Ты кто? – плохо, что я без пыли, только ножичек остался. Воровать я с ним могу, а вот проверять кишки - это обычно не ко мне. Я по-тихому и бескровно работаю. Высокий, худой мужчина, одет как-то легко для такой пустыни – в длинное платье, бедуин что ли какой. Лицо в темноте не видно, что плохо - не вижу эмоций.

- Не стоит брать так много: это вас убьет.

Эвона как.

- Ты убьешь что ли?

Силуэт побеждено поднял ладони.

- Мне это не нужно, и не придется. Вы сами себя убьете таким количеством волшебства, а мне потом убирать. Я – хранитель этого места.

А у меня зашевелились волосики и ручонки вспотели, ах как интересно-то! Камень я до сих пор держу в руке один.

- Каким количеством волшебства? О чем вы, любезный, я безоружна.

- У вас в руке – чистый камень магии, первородный. Вы обычно имеете дело лишь с его частичками – пылью. А тут целый камень. Думайте хорошенько, прежде чем что-то делать или чего-то желать.

Голова немного закружилась. Сначала я ничего не поняла, потом как начала понимать, потом как поняла. Магические ёжики! Да с одним таким камнем я смогу… да я всё смогу! Хоть мир завоевать. Но вдруг врёт, чтобы отвлечь?

- Хочу воды!

Высоко в небе сначала я просто услышала шум, а потом сильнейший поток больно ударил в голову и сбил с ног. Это ж водопад целый! Я попить, блин, попросила!

Уровень настройки такой магии очень чувствительный, с такой силой шутки очень плохи. Я до сих пор только в книгах читала и легенды слышала, а теперь сама держу эту мощь в руках. Но, вообще, как помню, и в книгах, и в легендах - там все плохо кончали, ибо силу эту контролировать невозможно. Мозгов маловато, и духом все слабые. А я что? А я не прям и амбициозный маг, так, просто денежки люблю. Потому и бросила я камень на землю.

Мужчина одобрительно кивнул.

- Так, любезный, а пыль обыкновенную одолжить мне можете? Мне бы домой вернуться, отдам, если вновь здесь окажусь или вы в наших краях будете.

Силуэт рассмеялся.

- Одалживать не буду: сами возьмёте, - и рукой на землю показывает. Дурак он, что ли? Или…

Патнеоны всех миров, что б вас молнией корёжило. ЭТО ПЫЛЬ! Эта вся пустыня – это горы, многие горы волшебной пыли! Я хочу тут жить!

Наполнив два основных мешочка и еще насыпав так, прямо в карманы, я обернулась поблагодарить незнакомца, но его и след простыл. Что ж, ну и ладушки. Я закрыла глаза и тщательно запомнила это место – аромат, небо, температуру. Только так я смогу вернуться сюда после.

И наколдовала повторно заклинание перемещения во Владино гнездовье.

ЧПОНЬК!

Прям на бархатное покрывало приземлились. Влад ойкнул, и заругался.

- Кейт! Я же просил, предупреждай. А вдруг, я не один!

- Ой, не страшно, дала бы пару советов тебе и оставила бы вас. Я тут… сбегала с дела, знаешь ли, и нужно было где-то удачно перекантоваться.

Мы еще поболтали немного, он проверил мои ранения (ничего серьезного), и уже от него я пошла домой пешком. В этом-то городе меня никто не ищет, и прогулка пошла на пользу. Медальон пока придержу, разобраться с заказчиком и тем, вторым, я еще успею. У меня тут поинтереснее задачки теперь есть.

Дома я переоделась и тщательно приготовилась – несколько больших и маленьких мешочков, но таких, чтобы я унести смогла, пара карабинов для удобства. Взяла с собой два мешочка пыли, что ж, вперед, родимые!

ЧПОНЬК!

Оп, пустыня, но что-то не так. Вроде те же кустики и ящерки, звезды – да кто б помнил какие были до этого – запахи кактусов. Метров через двести я поняла – а больше то ничего не мерцает! Горы нет, мужика нет, пыли нет. Эх. Видимо, всё, как в дурацких легендах – попасть в такое место можно только один раз в жизни.

Грустно, конечно, но знаете, друзья, моя рыжая голова не из тех, кто подолгу грустит о несбывшихся мечтах и тиранических планах! А потому, в четвертый раз наколдовав телепортацию (уже сразу домой), оказалась в родных пенатах и еще чуть позже нежилась в теплой ванне. Жаль, что не было с собой мешочков побольше или что не взяла хотя бы малюсенький камушек. Жаль. Но зато я точно теперь знаю, откуда взялась пыль.

*магдарн – самый обыкновенный, заурядный и ненавистный мною и моими собратьями магический жандарм

Глава 8. Царь и его Бог ​

Великий Владыка Сатх III, Завоеватель, Властелин мира и Хозяин пяти морей воссел на край кровати, свесил ноги и тяжело вздохнул. Солнце выкатилось из-за горизонта обнажая город, нежно снимая тьму с него, как шелка с ног наложницы, и дошло до Замка Белых Владык, конкретно до опочевальни самого правителя. Покои озарились игривыми тенями с резных окон, и пред солнцем Великий Сатх Завоеватель предстал нагим, открытым и сильно уставшим.

У него было всё. Весь открытый мир, от Длинного моря до моря Восхода, от Ледяного моря до перешейков на юге и далее до самих Великих пустынь —всё принадлежало ему. Когда-то, много зим назад, он был молодым, ретивым воином, который хотел нести свет и справедливость в каждый дом, изгонять великое и малое зло, добиться мира… во всём мире. И вот, уже три года как, он добился этой невероятной, невозможной цели. Народ его обожал, богачи – уважали, боялись, некоторые боготворили. Он имел трое жен и пятеро наложниц, и все они не чаяли души в нем, молились своим богам за его здоровье и были благодарны за оказанную им есть. Все его дети – числом в дюжину, - так же относились к отцу с благоговением и великим почтением.

Так что же лежало тяжким грузом на сердце Сатха? Уж не склоки жён душили его грудь? Преемственность между сыновей грызла его сердце? Лукавые чинуши, тянувшие деньги в свои карманы, отнимали его сон?

О нет. Этого не было в его жизни и государстве: жены обожали друг друга, дети были полны чести и сердца их были добры, а чиновники, все как один, хотели лишь процветания для государства.

И всё же, было что-то неуловимое, нечто тяготившее думы и душу правителя. Серое и липкое, как ночной кошмар. Сердце порой не хотело продолжать биться, брало ужасно длинную паузу, давая то самое ощущение, когда ребенок разбивает вазу, хотел спрятать осколки, но поднимает глаза и видит мать. Пустота и нарастающий ужас, вот что испытывал Сатх III.

Слуга прибыл помочь Великому Владике облачиться в свои одеяния, но правитель лишь попросил воды для омовения и отправил помощника восвояси. Как и вторую жену, делившую с ним ложе прошлой ночью. В одной лишь ночной сорочке правитель, полный сил и красоты для своего почтенного возраста, поднялся с кровати и подошел к двери в своих покоях. Эту дверь он отпирал всегда лично. Простой ключ мягко провернулся в замке, и проем бесшумно отворился. Тоненький луч, игриво как котенок, проскользнул и туда.

Ответом ему стало недовольное бурчание и нечленораздельные звуки. Невысокое, тощее создание, чем-то схожий на человеческого мужчину, но с телом дряхлого юноши, лохматое, непотребно бородатое и волосатое, сидело в три погибели в небольшой нише. Колени были на уровне головы, а локти почти трогали пол. Он весь казался несуразным, будто карлик с длинными руками и ногами, или мальчишка, который превратился в мужчину не временем, а магией. Создание кривилось от света, поднывало и плевалось.

- Выйди, тебе надо помыться, уже начинает вонять на все покои.

- Бррррр, вода. Вжжжж мытьё. Не хочу. Пусти обратно и закрой, пусть тьма меня усыпит обратно.

Правитель устало закатил глаза. Ему перечит только это. С ним подобным образом не разговаривают уже очень много лет. Только этот.

- Иди давай.

Создание ходило так, будто училось этому у слепого от рождения человека, который лишь трогал ноги и как-то передвигался их сам. Переваливаясь, перекатываясь, пыхтя и странно дыша, создание вышло на свет. Серая кожа, под которой практически не было мяса, лишь кости. Нехотя и без удовольствия, создание обмылось и обтерлось.

- Садись, - приказал правитель, указывая на стул. На столе была трапеза, которую принесли Владыке. Мясо, овощи, вино.

- Мне не нужно пить и есть, зачем ты постоянно просишь меня об этом?

- Так я сохраняю тебя.

Существо изрыгнуло смех, подобный скрипу старой цепи.

- Оставь меня во тьме. Она меня почти забрала. Оставь меня.

- Ты знаешь, что не могу.

Оскал кривых, треугольных зубов, будто у животного, озарила и без того жуткое лицо.

- Можешь. Но даже я уже не могу понять, чего ты можешь еще хотеть. Я дал тебе всё.

Сатх задумчиво смотрел в окно на солнце, такое светлое, яркое, на таком звеняще лазурном небе. Так жизнеутверждающе.

- Это всё - по-настоящему? – спросил Властитель.

- Что есть настоящее, что есть выдуманное? Я не силён в таком, ты знаешь. Философы появились много позже, меня они уже не знали.

- Ты знаешь, что я имею в виду. Эти страны, люди… они живые? Они делают то, что делают, потому что сами того хотят?

Лукавая злость засветилась в глазах этого. Вместо ответа, он чавкающе вгрызся в мясо, расплескивая слюну во все стороны и издавая самые омерзительные известные человечеству звуки. Правитель отвернулся. Взгляд его упал на дверь, ведущую из его покоев.

- Знаешь, если кто-нибудь сейчас сюда войдет. Всё будет кончено – и для меня, и для тебя.

Высокий карлик еще раз заскрипел.

- Нет. Но скажи лучше, ты этого хочешь? Хочешь, чтобы кто-то вошел в эту дверь? Хочешь, чтобы все кончилось и для тебя, и для меня?

Властелин мира потупил взор.

- Чего хочу я… раньше я это знал. Сейчас уже три года как нет.

Существо открыто злобно улыбалось.

- Да-а-а, я говорил. Я говорил тебе, что тебя ждет. Человек, я устал от тебя. Устал от этих бесед. Как жаль, что ты нашел меня в той пещере. Как жаль, что я не могу забрать твою веру.

Теперь уже уголок рта Владыки скривился в усмешке, полной яда.

- Да. Как жаль тебе, что я остался последним в мире, кто в тебя верит. И теперь все твои божественные силы – служат мне. А я не перестану в тебя верить!

- То, что ты делаешь – противоестественно. Боги созданы не для одного человека. Мы нужны многим людям, и силы наши нужны многим. Твоя вера – мне ее мало. Посмотри на меня!

Жалкое существо взревело, плюясь слюной и грязью.

- Посмотри на меня! Что осталось от могучего бога древности? Ты видишь во мне Элоаха? Я презренная тень его! О нет, не тень даже. Я след от тени! Если б я мог, я бы проклял тот день, когда ты, молодой и сильный вошел в пещеру, где я умирал! Если б я мог, я бы не просил тебя верить в меня. Я был жалок тогда, когда хотел еще веры людей, а ты жалок сейчас, потому что продолжаешь верить в меня! Отпусти меня, несчастный!

Сатх слушая тираду, резко встал. Еще раз посмотрел на прекрасное, чудесное солнце, красивые тени от окон на стенах, любимую постель, всё то, о чем он годами мечтал, и к чему так долго шел, и что вызывает тошноту сейчас, потому что теперь всё есть.

- След от тени Элоаха, я хочу начать всё сначала.

Крик младенца озарил комнату. Мать была полна боли, слез и счастья, а гордый отец смотрел на краснощекого вопящего младенца и громогласно объявил:

- Мой сын! Даю имя тебе Сатх, пусть счастлива и велика будет жизнь твоя.

Глава 9. Самоисполняющееся пророчество

- Я хочу стать учиться у вас.

Дремучая ведьма старушечьего вида хрипло зассмеялась беззубым ртом.

- Глупая, ступай домой. Ведьмой рождаются, а не учатся.

Юная Кира упрямо осталась стоять в полутьме логова колдуньи, среди трав, кореньев, запаха крови и чего-то едко-горького. Сквозь тлеющий дым она продолжила смотреть на уродливую старую бабку:

- Я не хочу быть ведьмой. Я буду провидицей, я хочу говорить всем, что с ними произойдет.

Гордо дернула головой, так что русая тонкая косичка молнией взметнулась в воздухе и упала вдоль спины с идеальной осанкой. Кира, пятнадцати лет отроду, не какая-то крестьянка или отпрыск кузнеца, она – наследница всех этих земель от устья реки и до начала гор. Местный лорда, кто правит этими местами, привез младенца с войны. Жену он потерял давно, новую не брал, кто мать Киры – не говорил, но девочку отчаянно любил. Девчонка отца отвечала, конечно, взаимностью, но так как нрав ее абсолютно не соответствовал ни поведению знатной особы, ни просто обыкновенной девушки, а потому, лорд был вынужден прощать ей очень много. Она брала свое как угодно: требованиями, уговорами, а с соседскими мальчишками, кто ее дразнил за высокий рост, даже дралась, чтобы получить извинения от обидчика. И все это - она непременно получала.

- Малахольная, для этого нужен дар. У тебя есть дар? – ведьма перестала скрывать раздражение, страх быть повешенной от рук местного лорда отступал.

- Есть! – с нажимом подтвердила Кира, - я часто вижу сны о том, что произойдет, а потом это происходит.

Старуха зыркнула на нее фиолетовым глазом сквозь клок лохматых волос.

- Дай руку, я расскажу тебе сейчас КЕМ ты станешь, и какую жизнь ты проживешь. Готова узнать будущее свое? Не страшно тебе?

Дерзкая девчонка даже не бровью не повела – царственно лишь протянула руку, и лишь перед носом ведьмы развернула руку ладонью в ней. Она еще на пути к ведьме знала, что та попытается напугать ее заурядной жизнью жены очередного лорда. Но Кира знала, что она рождена для чего то великого.

- Я ничего не боюсь.

Зеленая ярость пробежала в глазах старухи. Она резко схватила молодую ладонь и сильно сжала, надеясь, что Кира взмолиться отпустить ее. Девушка поморщилась, но стояла молча, смотрела прям в глаза колдуньи. Это настораживало ведьму - никто ей в глаза обычно не смотрел. Она проколола палец Кире чем-то маленьким и острым, и стала давить кровь в миску с какой-то жижей. Кира от неожиданности ойкнула, но жаловаться не стала, через минуту старуха отпустила руку девочки.

Ведьма всмотрелась в узоры крови, растекающиеся по зелью – они как реки пустыни после засушливого сезона – тонкими ветвистыми струйками устремлялись вперед, соединяясь, расширяясь и стремясь охватить весь мир. Дремучая сначала смотрела злорадно, но чем дольше она смотрела, тем сильнее темнело ее лицо. Кира же сначала стояла терпеливо, но спустя минуты ожидания и странное лицо старухи, немного начала сомневаться в том, что она хочет знать, что у нее стрясется в будущем. Ведьма хотела напугать девчонку, а была напугана сама. Колдунья отвернулась от чана и взяла ее за плечи.

- Тебе нельзя прорицать. Дитя, забудь! Никогда и ни у кого не учись этому. Стань хорошей женой красивому мужчине, которого найдет твой отец, согласись на это. Управляй этими землями мудро и властно, ты можешь это делать. Твоя рука тверже чем у некоторых мужчин, твой ум остер, прими судьбу, которую тебе подарили, откажись от того, что дано тебе при рождении. Твой дар – это кара нам всем. Тебе нельзя прорицать.

Киру охватывал ужас. Внешне она старалась держаться, но руки тряслись. Она знала, что ее будут отговаривать, но не так. Даже верно предположила, что старуха ей расскажет ее будущее, и что там нет место прорицанию, но Кира то не врала, она правда видела сны, и будущее свое она знала. Она путешествовала от города к городу, и говорила людям, что их ждет и что им делать, чтобы судьбы своей избежать. Но то, как ведьма напугана, и впрямь вызывало панику.

- Не понимаю… почему? Я же могу видеть будущее… я видела свое будущее, и хотела научиться это лучше делать и… я хотела помогать людям, - по щекам поползли слезы.

Старуха крепче сжала руки и еще раз тряхнула девчонку.

- Ты погубишь мир! Не смей заниматься прорицательством!

Дочь лорда бежала домой полная боли и отчаяния. Мерзкая старуха… что она говорила… что это значит. Кира знала себя хорошо – и при всех своих дерзости и упрямстве, она желала лишь справедливости и добра. Она никому зла не желала, даже мальчишке с которым дралась, - только извинений за оскорбление, справедливость, и только. Даже не проклинала в мыслях никого, ни строгого учителя, бившего по пальцам за плохой почерк, ни няньку, которая будила рано утром и постоянно одергивала Киру, если та сгибала спину.

Она никак не может принести зло.

Много лет спустя, конь известной во всем мире прорицательницы Акирии остановился у ворот столицы. Ее высший дар потребовался кому-то весьма богатому, крайне известному и влиятельному, по всей видимости, – письмо с просьбой прибыть в столицу ей преподнесли тайно, без указания автора. При этом, настойчиво читалось в словах, что само приглашение - лишь формальность, и если пророчица откажется, то вероятнее всего у нее появится много сложностей. Значилось лишь в какой таверне остановиться в столице и когда ее ждут.

Кира, которая для образа изменила свое имя, вместе со своим защитником, наемным воином Тарлом, только успели расположиться в крайне вшивой таверне, и пророчица уже прикидывала, когда же можно будет сменить место постоя, как в дверь постучали.

Сухонький мужчина, чистый, не симпатичный лицом, но обаятельный, тихонько заглянул за дверь.

- Миледи, - вежливо склонил он голову, и несколько озадаченно посмотрел на сопровождающего Акирию воина, - милорд?

Кира, которая привыкла быстро переключаться с образа на образ, томно выдохнула:

- Он – мой защитник, сир Тарл, - пушистые ресницы опустились и вздрогнули. Обычно, это производило впечатление. Но посетитель виду не подал.

- Меня зовут Савир. Я пришел отвезти вас на место встречи. Письмо писал вам я, но не от своего имени. Клиент… весьма известный человек, и нуждается в тонкой помощи, поэтому крайне важно, чтобы… чтобы никто не знал о том, что вы предоставляли свои услуги. Это часть уговора, без этого никак.

Кира пыталась прочувствовать мужчину, понять его будущее не дотрагивалась до него. Но нет, ничего, только то, что он верен своему сюзерену и намерения его чисты, но это не прорицание, а банальная наблюдательность. Собственно, большая часть работы Киры – именно наблюдательность. Пророчества всегда смутные, лишь образы, она так в итоге ни у кого и не училась, от того контролировать их она не могла. Редко, конечно, бывало, что она видит четкие картины, но в большинстве своем, это лишь смутные ощущения. Зато девушка прекрасно освоила искусства, оказавшиеся даже более полезными для ее профессии, чем природный дар: ложь, лесть, понимание человеческой натуры. Потому, Кира могла лишь только кивнуть, пока козырей у нее на Савира не было.

Новоприбывшие последовали за мужчиной. Спустя долгие полчаса петляний по темным подземным лазам, явно секретным и весьма запутанным, будто внутри огромного лабиринта, Кира вместе с защитником, оказалась в просторной зале, где эхо шагов оббивало потолок и стены. Посреди залы стоял пустой стул, а перед ним, на красивой, резном кресле, сидела… сама королева. Ладони девушки вспотели, дыхание перехватило на минуту, но шаг она не сбавила, и подойдя ближе, сделала мягкий реверанс, после чего благородно села на стул.

Королева совсем недавно взошла на трон: ее отец только что скончался, и довольно молодая девушка стала правителем большой страны из двенадцати графств, двора, полного политических интриг, трех стран-соседей, которые жаждали войны и советников, половина из которых идиоты, вторая половина сами жаждали власти. Как могла она сдерживала порывы знати, чинуш и вояк, народ любил новую королеву, но многие уже чувствовали, что трон под ней зашатался – не хватало жесткой руки. И лишь правильные, мудрые шаги, смогут помочь девушке сохранить власть в своих руках, а также стать хорошим правителем. Кира поняла - будет спрашивать, как править, кому доверять и с кем воевать. Бледная кожа королевы, матовая и бархатистая, будто поглощала свет от факелов. Ей около двадцати пяти, но последние месяцы свежеобретенного «наследства» положили глубокую печать на глаза Ее Величества, и свет от живого огня, только усугублял впечатление: тонкая, красивая, изящная в жизни, в этих катакомбах она казалась мертвенным суровым скелетом.

На обмен прелюдией ушло пару минут. Кира подтвердила, что встреча останется в тайне, как и то, что она увидит, и то, что она расскажет. Королева пообещала, что за нарушение данного договора, голова Акирии окажется безвозвратно отделенной от тела девушки.

Ладонь королевы легла в руки пророчицы. Дар приходил к Кире и во сне, и иногда наяву без повода мог застлать взор, но чаще всего, пророчица видела будущее, когда трогала людей, и сильнее всего ощущения дарили руки и лицо. Но королеву за лицо однозначно не потрогаешь. Сухая, горячая ладонь королевы, на удивление большая и длинная, для такой хрупкой на вид девушки, мягко, но настойчиво сжимала руку прорицательницы в ответ. Кира, помятуя об образе, инфернально закатила глаза и немного откинулась – это совсем не нужно для прорицания, но гораздо эффектнее, чем просто девушка, смотрящая куда-то в даль.

Образы яркие, сильные, но отрывочные и быстрые. Королева на поле боя отдает приказ атаковать – воины ответной стороны были в одеждах цвета страны Фреволии, одной из соседний. Затем еще бой, еще бой. Море трупов, поля, усыпанные трупами – и своих, и чужих. Лицо королевы с возрастом всё жестче, казненные советники, казненный Савир, голодающие люди, казненные свои подданые; оставшиеся в живых попытаются убить королеву, но она прольет кровь своей рукой и это станет последней каплей в океане ее безумия – она взойдет на гору и сброситься в жерло вулкана, отчего спавший тысячи лет вулкан разольется огромными потоками, поглотив остатки всего живого.

Кира застыла. Она перебирала в голове варианты, что ей сказать королеве. За правду ее казнят. За очевидную неправду ее казнят. Что сказать, чтобы избежать такого будущего. И тут вспомнилась ведьма-старуха из деревни отца.

Девушка опустила взор на королеву. Прямо в ее глубокие черные глаза, полные усталости и решимости.

- Нельзя допустить войны с соседними государствами, это разорит страну, и знать поднимет переворот. Вам нужно укрепить союзы, выйдите замуж за представителей правящей семьи в Фреволии, пусть это станет началом. Савир – ваш верный советник, ему можете доверять безгранично, его мысли никогда не будут наполнены изменой. И, последнее, вам надо избегать горы – у ее подножия вы можете быть сильно ранены… животным… может стрелой, но такие места вам точно ни к лицу.

Ответ был принят, взгляд королевы потеплел и наполнился надеждой, видимо советы Акирии пришлись, кстати. Полученное золото принял Тарл, Акирия глубоко поклонилась и покинула темную залу. Бандитские ножи не иначе, скребли ее сердце.

Она все сделала правильно.

Спустя десять лет, Кира стояла на пороге своей смерти. Тарла давно не было в живых. Королева вышла замуж за принца Фреволии, и их союз был не только политическим, но и искренне любовным. Однако короля-консорта убили через год счастливой жизни. По слухам, это сделали политические интриганы из самой Фреволии. Это был первый камень в башне растущего безумия. Началась кровопролитная война, которая потянулась за собой войны с другими странами. Королева теряла воинов, союзников, любовь народа. Это стало вторым камнем безумия. На нее было совершено покушение, и этот, третий камень, окончательно погубил разум правительницы. Она стала убивать советников с Савира. Верного человека, который поддерживал ее во всем. То ли из-за покушения, то ли уже из-за безумия. Когда не осталось верных людей, когда не осталось людей вообще, лишь звери, которые жаждали ее смерти и расправы, ибо хаос королева устроила неслыханный, она решилась.

Она оставила корону в тронном зале, и облаченная в простые одежды, девушка достигла подножия горы. Она ждала страшного зверя, которого рисовала эти годы – кабана, рысь, не иначе лешего. Или быть может стрела подлого человека, в спину, достигнет ее сердца. Но ничего не происходило, и королева сделала шаг. Она поднялась немного выше, но смерть так и не пришла. Поднялась еще повыше, но и там смерти не было. Лишь оказавшись на самой верхушке вулкана, глядя в бурлящее варево его нутра, бывшая правительница поняла, что всё, что ей сказали в том подземелье – чистая ложь. И видимо, всё то, что произошло с ней – тому виной те слова. Последний шаг она сделала в объятия красно-желто-черной жижи.

Кира стояла на зубце одной из башен. Страшными потоками реки лавы захватывали город. То тут, то там звучали отчаянные крики и вопли боли. Она пока еще стояла. Смерть пророчицы была тут, рядом, и девушка так же стойко, как в лачуге ведьмы, ее ждала. Она увидела умирающего мальчика вниз по течению, сердце защемило от беспомощности и ужаса, и особенный, странный громкий шум заставил встать дыбом все волоски ее тела. Когда она развернулась, пирокластический поток снес ее подобно океанским высоким волнам и навсегда похоронил ее и всех оставшихся из живых под несколькими метрами земли, пепла и обломков.

Глава 10. Не оборачивайся

- Какая красивая пара!

Изъезженная фраза для Лены и Сергея. Они действительно красивая пара. Молодые, только закончившие обучение, полные сил и энтузиазма, они встретились случайно и завертелось. Страстные отношение, сложные характеры обоих давали о себе знать, но они всегда друг к другу возвращались. Ведь у них бывали хорошие дни, и на воспоминаниях о них всё и держалось.

В какой-то момент наступила приятная стабильность. Былые страсти и скандалы утихали, и дни стали похожими друг на друга, спокойными, уверенными. Влюбленные проводили почти все дни вместе, хоть и жили порознь. Дикий огонь превращался в уютный треск камина.

Лена ехала домой после рабочего дня. Сегодня они договаривались каждый остаться у себя, а на следующий день же увидеться. Телефон завибрировал. «Теперь, мы каждый сам по себе».

Содержимое смс было неясным, но девушку затошнило. Что-то болезненное подобралось к желудку и от него тянулось к сердцу. Пересев на другую ветку трамвая, она поехала сразу к Сергею. В дороге она писала смс, что ничего не поняла и сейчас приедет поговорить.

Парень ждал ее на остановке. Он говорил только одно:

- Уезжай откуда приехала. Уходи и не оборачивайся.

Больше обсуждать он ничего не хотел, но Лена бы и не смогла – ощущение в груди было не болью, скорее чем-то пустым, как опьянение без алкоголя, глаза были застланы, в ушах шумело. Сидя в трамвае, она оборачивалась назад – на него, пытаясь понять, что же пошло не так.

Пять лет спустя они случайно встретились. Сергей потолстел и в красивой внешности потерял, Лена была так же хороша. Сердце стучало, девушка ему это строго запрещала. Вежливые фразы, все культурно, как у людей. Сергей пригласил на свидание. Лена согласилась, но сказала, что выберет место сама.

В назначенный вечер Лена была на машине – ей важно было контролировать ситуацию. Место она выбрала красивое, за городом. Ехали туда почти без слов, она мило улыбалась, он – использовал максимум своего обаяния. Немного проехали по бездорожью и вышли к небольшому, уже явно уставшему домику.

- Что это? Где мы? Глухомань-то какая. Мне что, стоит опасаться? – игриво рассмеялся парень. Красивый смех, у него всегда был красивый смех.

- Нет, я хочу себе купить этот дом и сделать тут ремонт. Вот, хотела похвастаться, так сказать.

- П-ф-ф, было б тут чем хвастаться.

Ребята зашли внутрь, сразу оказалось, что снаружи дом выглядел еще относительно ничего. Внутри не было мебели, стены многие кренились, где-то и вовсе обвалились. Пахло тухлятиной и отходами, и вид был максимально депрессивный.

- Слушай, - Лена невзначай начала, - а почему мы тогда расстались? Все же хорошо было.

Она очень ждала его ответ. Эти пять лет были полны мучений и ужаса, она так и не знала причину, что стало камнем преткновения, и в свою очередь, это губило любые новые отношения, ибо страх неопределенности душил всё на корню. Как важен этот ответ. Он всё сейчас прояснит.

- Да я не помню, - искренне ответил Сергей, и тут же едко добавил, - столько лет прошло, я не запоминаю такие вещи.

Сердце девушки пропустило удар, а затем стало биться очень спокойно и размеренно. Волнение прошло. Боль ушла. Разглядывая разруху вокруг, девушка улыбнулась:

- Да понятно. Я так спросила. Давай туда, там кухня, посмотрим ее.

Парень прошел вперед. Кухня была просторной, и на вид даже немного чище других комнат. Но к запаху заброшенности прибавился еще один, более яркий и не приятный. Сергей, разглядывая кухню, безмятежно бросил:

- Блин, тут еще и бензином воняет.

Лена не ответила.

Бывший возлюбленный развернулся, и понял своё. Правда, слишком поздно.

Девушка держала зажжённую спичку и неестественно улыбалась.

- Ты чего? Постой!

Пламя безумия в ее глазах дополнилось живым огнем, отразившихся в них.

- Мы были красивой парой.

Лена спокойно вышла из дома, и треск горящего здания, отчаянный полный боли крик, специфический запах горящей плоти – всё это подарило ей блаженное умиротворение.

Она вышла и не оборачивалась.

Глава 11. Олух царя небесного

Глава 11. Олух царя небесного

Отец Луций в прямом смысле, конечно, священником не был. Этот маленький, сгорбленный мужчинка, чья жизнь уже близилась к закату, был настолько глубоко верующим и рьяно религиозным человеком, что прибавку «отец» он получил, не имея ни сына, ни сана.

Одевался он в длинные поношенные одежды, в основном из практичности, но отчего создавалось впечатление, будто он принадлежит к ордену христианских католиков, не признающих имущество, или живущих тем, что отдают всё еще более нищим, чем они сами. Крест его на шее, деревянный, простой, но внушительного размера, почти с ладонь, он сделал сам.

Сложно сказать, чем он занимался в юности, и как пришел к тому, кем он стал теперь, и из его путанных речей вычленить толику логики и каких бы то ни было конкретных вещей, мог только очень искусный слушатель. К тому же, его религиозность имела несколько самобытное оформление: вероятно, текст Библии был ему знаком, но Царя небесного старик почитал превыше всего иного, потому хоть он был абсолютным праведником в заповедном смысле, но речи его о Боге, мироустройстве и иных тонких материях однозначно считались бы еретическими. Однако, человек он маленький и незаметный, и ни одно из текущих духовенств не считало нужным привлекать Святую Инквизицию для вершения судьбы Луция.

На большинство простых смертных отец Луций оказывал абсолютно одинаковое любопытное действие: первые минуты знакомства этот вежливый, услужливый человек производит приятное ощущение, затем, его словоохотливость в купе со словоблудием начинают водить слушателя по рекам бессмыслицы, меж берегов иностранных словечек, под яркими лучами богобоязненного солнца, отчего слушающий впадает в ступор. Еще спустя время, бедняга, попавшийся в руки отца Луция, начинает осознавать всю глубину глупости и невежественности старика, как и масштабы его навязчивости и жажды быть услышанным. Это вызывает откровенное раздражение. Настигнув точки кипения, которая отлична по времени для каждого человека, в зависимости от его сословия и широты кругозора, несчастный случайный слушатель либо ретировался любыми способами, либо взрывался и откровенно сообщал Луцию и о его разуме, и о его настырности, и о никчёмности всего существования сухонького мужчинки. А далее происходило то, что не оставляло равнодушным никого. Если человек вежливо пытался сбежать, то отец Луций не держал, вдогонку что-то мог произнести, но без потребности в ответе; для тех же, кто отвечал резко, но без грубостей, отвечал по-отечески, шутя над своим старческим разумом, а кто говорил ему откровенные оскорбления – получал самое искренне, светлое и полное любви согласие. Это сбивало столку. Когда человек изрыгает самые низменные оскорбления и описание худших черт натуры, обычно ответчик имеет желание оспорить или защититься. Но не отец Луций. Он всегда и полностью согласен, добавляя, как искренне ему жаль за потраченное время другого человека, и что Бог даровал ему свет и любовь, но разум отдал другим, кому он более надобен в этой жизни. Такой ответ, по-детски добрый, обезоруживал каждого. А потому, хоть и отец Луций не семи пядей во лбу и крайне необычен, ни разу он не был избит или до сих пор не изгнан из города и его окрестностей.

На пропитание и свои скудные прожитки, он зарабатывал своим трудом – лечил животных. Делал он это то хорошо, то плохо, поэтому кто побогаче искали более надежного врачевателя, а бедняки пользовались тем, что есть. За миску супа он смотрел дряхлых кляч и помогал корове отелиться. Были даже редкие случаи, когда умирающие нищие были согласны на помощь даже от него. Хотя, таким даже сам Бог уже помочь не может, но отец Луций своей монотонной витиеватой мыслью убаюкивал и помогал перейти в мир иной.

Странности этого местного святого дурачка были не только в этом. Его глубинное видение христианства было в абсолютной любви. Буквально абсолютной. Он мог извиниться перед камнем, о который споткнулся, а когда врачевал ногу мула в одной деревне, прознал, что в ловушку попался волк, и долго умолял старосту отдать животное ему. Это тоже раб Божий, и ему нужна помощь. Волка он выходил, и тот, хромая, цапнул за бок своего спасителя и сбежал в лес. Укус был слабым, а потому отец Луций и выжил.

Затем остатки ума были потрачены на попытку помочь раненой медведице, которая дралась с самцом, защищая отпрыска. Луций ушел от нее живым не иначе как с божьей помощью.

И вот теперь, местный староста, кто разрешил святому старику занять пустующую избу на время приема пациентов и пребывания в деревне, стоял и смотрел, как посреди скромного домишки, прям на шатком столе возлежал раненый, подыхающий гуль. Лекарь старательно обрабатывал рану. Староста был в замешательстве и не мог подобрать слов.

- Отец Луций… что вы… что вы делаете? – робко начал глава.

- О, уважаемый, пытаюсь помочь этому несчастному созданию, - хлопоча вокруг раны, с улыбкой говорил отец.

- Вы понимаете ЧТО это такое? – с нажимом спросил староста.

- Для меня всё едино, любезный, это – Божье создание, живая тварь, и как всякая живая тварь ей нужна наша помощь.

Глава деревни оторопел – слишком его смутила эта помесь святости и невероятной глупости.

- Отец Луций, это – гуль. Мертвечина. Он вас сожрет, как только он очнется.

Святой олух был глух к логическим доводам.

- Ну какая ж мертвечина, он живой, как мы с вами, бегает. А что ест плоть живую, так-то законы природы. Мы же не убиваем волка за то, что он ест зайца, ибо так устроен мир.

- Мы убиваем волка, когда он жрет нашу овцу. Так мир тоже устроен, - возразил староста, впрягшись в спор с этим невежественным стариком, и тут же опомнился, - но ГУЛЬ, это иное! Он съест вас, нас, волка, зайца и всех, кто ему попадется. Это ненасытная нежить! Он ранен то был нашим охотником!

- Тваринка божия, каждая, создана с целью, - уже тише и про себя твердил Луций, заканчивая штопать рану.

Староста понимал, что добром это все не кончится, и предупреждал как только мог.

- Он вас убьет, - вздохнул он, все-таки Луций не такой плохой… просто глупый, но не плохой, - мы его, кстати, тоже убьем, как только он отсюда выбежит. Я прошу вас бросить это дело и уйти, мы с ним кончим, и вы будете вольны вернуться.

- Нет… нет! – взмолился неразумный, - дайте помочь тваринке. Увидите, вы увидите, что добро и любовь с живыми тварями делает. Ибо любовь и есть добро, и любовь есть Господь наш…

Глава вздохнул, однако, заметив, что чудовище начинает медленно ворочаться, он покинул избу как можно скорее. За порогом дома стоял небольшой отряд крестьян, с вилами, палками и огнем, и охотник, чья стрела и изранила нежить.

В сумерках они стояли, глядя на дверь совсем недолго. Негромкий шум, легкая возня, кроткий возглас человеческих уст, и тварь вылезла в приоткрытую дверь. Защитники деревни напали на нее всей мощью, и добили окончательно. В довесок, чтобы больше не было недоразумений, труп сожгли.

Староста вернулся в избу, чтобы узнать судьбу лекаря.

Отец Луций лежал на полу в луже собственной крови. Грудь была разорвана в районе сердца, глаза были открыты и полны ясности, а на лице убиенного, навсегда застыла полная любви и доброты улыбка.

Глава 12. Три монеты перевозчику

В окне автомобиля мелькал симпатичный провинциальный пейзаж – вдали темной полосой не двигался лес, плотно прижавшись к небу, перед ним длинные поля то золотой пшеницы, то ярких подсолнухов, то высокой кукурузы мчались стремительно, а совсем близко – обочина, кустарники на ней и мелких мусор ускорились до предела и были одной длинной полосой неопределенного цвета. Взбитые пушистые облака были безмятежны и хранили царственный покой еле-еле ползя вместе с машиной.

Никита долго всматривался в фон долго: сначала вскользь, лишь по верхушкам, затем глубже, в красоту обыкновенной природы, которую так обожали описывать русские классики, и лишь спустя несколько полей, разделенных полосками леса, он опомнился. Нервно дернулся, поближе подтянулся к водителю, с заднего сидения это не очень удобно:

- Как я сюда попал? Куда мы едем? Кто вы?! – истерические нотки нарастали с каждым из вопросов.

Водитель был крайне спокоен, от него веяло безмятежностью.

- Ты умер, братан, - очень будничным голосом произнес паренек.

От возмущения и нелепости сказанного Никита чуть не задохнулся, пришлось прокашляться.

- Тупая шутка! Я не помню, как я сел и где я вообще! Остановите машину! – Никита, распаляясь, стал хаотично пытаться открыть дверь, но ручки открытия внутри отсутствовали, и это удивило даже больше, чем вся странность ситуации. Парень опешил, недоуменно стал рассматривать салон – машина хорошая, не дорогая, но салон кожаный, приятный, на руле значка не было, однако остальные атрибуты – панель, педали, музыкальный плеер – все было на месте. Правда, символы, мигающие на электронной панели, Никите были совершенно неизвестны. Водитель был непонятной наружности – смуглый, глаза и волосы, темные, но вся остальная внешность, она блуждала как будто. Мельком посмотри, и не вспомнишь, какой был нос, губы или лоб. Этот среднестатический водитель приглядывал за пассажиром в зеркало заднего вида.

- А ты суетной парень, да? Была бы повозка, или лодка там, ты бы давно уже улизнул. Но, хе-хе, прогресс хорошая вещь, - он радостно стукнул по рулю, - отсюда не выйти. Ты не кипишуй, тебе на РЦ всё объяснят.

- Где?! На РЦ? На каком Распределительном Центре? – Никита, по профессии работающий логистом в большой продуктовой сети, обрадовался знакомому термину, правда, не понял, как реагировать. Если это шутка, то она уже становится не здоровой, едут-то они долго, а если это не шутка, то все становится еще непонятнее. Атеист, материалист Никита отрицал любую форму загробной жизни.

- Да, точно, распределительный центр! Мало кто знает о них, здорово. Там тебе все объяснят.

Дорога тем временем привела их на огромную развилку, пассажир увидел ее на огромную сложную развязку, уровня на четыре или пять, петляющую то туда, то сюда. Рядом с такой и МКАД кажется маленьким простым кольцом. Они остановились перед светофором, Никита в одной стороне от себя видел обочину, в другом окне – он увидел в ряд семь, может восемь или больше разношерстных машин – и дешевые, и дорогие, все терпеливо стояли в ряд перед таким же длинным рядом светофором – по одному на каждую из полос. По очереди светофоры зажигались зеленым перед машиной, и та уезжала по своему маршруту. Авто с Никитой было последним в этом ряду.

Когда им тоже зажегся зеленый, Никита возле самой развилки, на дороге, увидел огромный знак-схему, которую быстро разглядеть ему просто было невозможно, как огромное дерево, она показывала куда ведет какая из дорог, и маленькими символами обозначала ее. Он разглядел луну, крест, шестиугольную звезду и человечка, но символов и разветвлений были десятки, если не сотни.

Никита вернулся к тому, что он ничего не помнит и любопытство, упертость заставили его опять пристать к водиле:

- Как я умер?

Пожав плечами, водитель бросил:

- Понятия не имею. Я – всего лишь работник отдела логистики ПС. На РЦ есть специальные работники, они расскажут всё подробно. Мое дело маленькое – привезти тебя, братан.

Никита раздраженно рассматривал мелькающие деревья. Он точно знал, что его зовут Шолохов Никита, ему 32 года, не женат, начальник отдела логистики, живет один, но тщетно он пытался вспомнить что-нибудь последнее. Сидел на работе? Дома? Может шел домой? А день недели? Среда или пятница? Как будто вторник… Не удавалось зацепиться за воспоминания, которые бы показались свежими, последними – все они казались как будто общими, как если ты рассказываешь другу о том, как жил 5 лет назад – вроде все помнишь, но не конкретно. Но продолжать этот сюр в полнейшей тишине – было выше сил парня.

- Как вас зовут? – уже спокойнее, но с оттенком недовольства вопрошал пассажир.

- Харитон, - гордо растягивая слова, ответил водитель. Ему явно нравилось его имя.

- Кхм, Харитон… я… правда умер?

- А то! – улыбаясь во все зубы ответил парень, - под автобус попал!

И заржал. ЗАРЖАЛ!

- Чтоооо? – Никиту возмутило все! Какой автобус? Почему этот водила смеется с этого?

- Да я шучу, шучу! Расслабься ты! Понятия не имею как ты помер. Ну помер и помер. Все расскажут.

В это время они проезжали мимо красивого современного белого храма с тремя золотыми куполами, а с боковой части виднелась старая постройка – низкое серое здание, с одним огромным золотым куполом, к которому и примыкала новая. Со стороны храма звучал приятный звон колоколов, окружал всю территорию забор с высоченными золотыми воротами гнутой формы, перед которыми стояли два мужчины, будто похожие на ангелов – в белой одежде, с длинными светлыми волосами. Но крылья, правда, казались бутафорскими – просто висели за плечами и не двигались.

- А… мы? – удивленно посмотрел Никита, когда храм оказался далеко позади.

- У меня тут на панели написано, - указал Харитон на сияющее табло, - тебе не сюда. Да я в этот РЦ очень редко кого вожу, да и по возрасту ты не тот. Там обычно старенькие всякие.

- Хм, - только и смог ответить Никита. Немного подумав, он добавил, - я – атеист, меня что, везешь в атеистический РЦ?

Водила повернулся на пассажира, хмуро посматривая, то на него, то на панель.

- Нет, АРЦ на другой ветке. Тебе в новый филиал ПРЦ, ну, который мы видели сейчас. У меня тут все четко, - он стукнул по панели, золотые непонятные символы красиво сияли, - тебе в свеженький филиал ПРЦ, я туда часто вожу народ.

- Что за новый филиал? – недоумевал Никита.

- Увидишь.

По пути к пункту назначения проехали еще мимо красного храма, с зелеными куполами, еще каких-то похожих белых храмов, но поменьше первого, очень красивого бело-зеленого храма с одним зеленым черепичным куполом и любопытным символом перед ним – солнце и верхний из лучей был в форме буквы Р, еще мелькнули кирпичное невысокое здание с острой крышей и просто вполне себе старинные, но довольно светского вида здания. Никита подумал, что все страннее и страннее происходят дела.

Водитель ткнул пальцем вперед:

- Мы подъезжаем.

Здание поразило Никиту своей красотой и эклектичностью. Многоуровневое, бело-золотое, оно сияло несчитанным количеством небольших луковичных куполов, на остриях которых виднелись какие-то то ли китайские, то ли японские украшения – зазубрены. Каждый из уровней здания подсвечивался, и все переходы имели форму перевернутого месяца, чем сильно навевали мысли о Японии. Купола были прозрачные, очень современные, а все стены были украшены какими-то золотыми символами, густо, как тюльпаны на обоях, рассыпанными по всему полотну. В храм вела красивая длинная дорогая, белого мрамора, с небольшими ступенями, и каждая из ступеней была подсвечена. Это чудо отличалось современностью и оригинальностью. Ощущение новизны, сочетание белого и золота, все из простых, но элегантных форм, навевало мысль, будто такое здание мог построить производитель Apple.

Никита даже не сразу понял, что они остановились и водитель открыл ему дверь – так его поразило это строение. Покинув салон, парень понял, что вокруг играет какая-то странная мелодия, будто медитативная, с перебоями колоколов. Только звук был необычный, а будто включен на портативной колонке.

Водитель пригласил рукой пойти.

- Давай, я с тобой пойду, не боись. Харитон всегда гостей сдает прямо в руки работнику РЦ.

Никита глядел в оба, пока шли – по бокам от лестницы текла вода, по таким же уровням, превращаясь в маленькие водопады напротив лестниц. Пронзительное синее небо, контрастировало с этим бесподобным явлением. Чем ближе подходили к храму, тем яснее стали различаться переливающиеся всеми цветами символы на стенах – там было много знакомого – вроде каких-то зодиакальных символов (он знал свой, Козерога), и каких-то еще кучу других похожих закорючек, палочек и прочего. Даже ин-янь символ мелькал.

Подойдя к стеклянным дверям, оказалось, что она раздвижные и сами бесшумно отъехали, когда Харитон и Никита приблизись. На входе стояла невысокая стелла, белоснежная, каменная, с идеальными гранями. Это был терминал. Водитель что-то по тыкал прям по гладкой стороне и где-то из стыка плит выплюнулась бумажка. Ее он и вручил пареньку. Непонятные символы были и на бумаге, но тут язык письменности не столь важен, ведь язык бюрократии узнается сразу – это был талон для ожидания в очереди.

Огромная зала, размером с несколько аэропортов предстала перед ними. В ней было много людей, стоящие чаще всего в группах по трое: один явно пассажир, как Никита, расстерянный и обычно одетый, один как Харитон – в аккуратном черном костюме, и один – в белоснежном костюме с золотыми кантами. И черные, и белые были вперемешку и мужчины, и женщины. К Никите подошла высокая, жилистая блондинка не первой молодости в таком же чудесном белом костюме и, взяв его под руку, немного отвела в сторону от входа.

- Здравствуйте, Никита Константинович! Пожалуйста, давайте вы ответите на пару вопросов, и я вас провожу в последний путь.

Харитон стоял немного поодаль, расслабленно, и с удовольствием смотрел на этих двоих. Он знал, что пассажир не спокойный и скоро начнется интересное представление.

- Подождите, барышня, - жестом остановил ее Никита. Все это великолепие, конечно, отвлекло его, но он вообще-то не забыл своих вопросов и то, чего он в принципе хотел. Добавив требовательности в голос, он задал первый вопрос, - как я умер?

Поправив и без того идеальную прическу, женщина посмотрела на планшетку с бумагами в ее руке.

- Ну, послушайте. Здесь это уже не имеет значения. Это случилось и все, не просто так вы едете сюда такой дорогой – чтобы не вспоминать последние мгновения. Они чаще всего неприятны.

- Не понимаю, объясните нормально.

Она вздохнула, ох уж эти умершие, вечно столько вопросов!

- Когда вы ехали в дороге, вы видели пейзаж. Это ваш пейзаж, та природа или виды, которые вы чаще всего встречали в своей жизни, и которые вам понравились. Кто живет на море – видит море, пустынные жители – пустыню. Вы откуда? – она сверилась с листком, - из Краснодара, ну значит вы видели поля, деревья. Как и машина – это средняя машина, которая была в вашей жизни. Харитон, что у вас было ?

- О, неплохая, KIA, из последних, но в простой комплектации. Сносно, хотя как-то я вез на бентли человека, - в голосе водилы появилась мечтательность, - вот это да! Обалдеть, бентли. Это обычно туда, в сторону мечетей на таких возят, а я на этом направлении работаю.

Женщина вновь вернулась к Никите:

- Вы подзабыли, что с вами случилось и это к лучшему. Сейчас вы в этом мире, и так как вы в нашем РЦ, то вам нужно еще принять пару решений. У нас тут так сложилось, что, попав сюда, вы еще принимаете какие-то решения, - она бросила сама себе, - раньше такое было не мыслимо…

Никита запутывался еще больше, отчего начинал злиться.

- Нет, сначала скажите мне как я умер.

Женщина едва подавила желание закатить глаза. Порылась в бумагах

- Под автобус попали.

- Ч-что… ? – Никиту качнуло, Харитон и женщина подхватили его под локти и посадили на взявшийся из ниоткуда белоснежный диван. Так он пробыл несколько минут, затем решил, что стоит спрашивать дальше, а не впадать в отчаяние, - а где мы? Что это на РЦ такой?

- О-о, это новое ответвление, ему на самом деле совсем немного лет, не больше 50-ти, - в голосе белоснежной работницы зазвенела гордость, - но так красиво перестроили его лишь последние 10 лет. Это православно-буддийско-языческий филиал РЦ. ПБЯРЦ, аббревиатура некрасивая, мы работаем над этим.

Хмыкнув, Никита съязвил:

- Я неверующий, вы говорите глупости. Я – атеист.

Харитон просто переводил глаза с Никиты на женщину, с удовольствием глядя за перепалкой. Сотрудница РЦ же только скривила улыбку и продолжила:

- О, никакой ошибки нет, - она стала перелистывать листы и перечислять, - куличи на Пасху вы ели, как и красили яйца…

- Это традиция! – возмутился Никита. Его проигнорировали.

- … гороскопы смотрели, даже расклад у таролога заказывали, и более того, - добавила она с нажимом, - вы прислушивались к ним. Не глобально, но тем не менее. И про прошлые жизни регрессолога спрашивали. Так что вы находитесь там, где и должны.

- Да нет же! Тут явная ошибка, я не верю в это все, просто ради прикола пробовал.

Женщина настаивала:

- Поймите, система определения выбора РЦ очень точная, ошибок не бывает. Вы здесь, значит, это ваше место. Тем более, в АРЦ крайне тоскливо, там просто дверь в Небытие и все. Здесь, как видите, - она обвела руками роскошный зал, - все-таки поприятнее.

Упрямство Никиты было легендарно еще при жизни, теперь же, ему вообще не было никого резона уступать кому бы то ни было.

- Нет, я уверен, что это ошибка.

Все трое замолчали, погрузившись в размышления. Первым вынырнул Никита:

- А почему я умер?

Белокостюмная только и хмыкнула.

- А вы говорите – атеист. Атеисты такие вопросы не задают, - дальше ее лицо стало более заботливым, - ответа, который бы вы хотели услышать, я вам, к сожалению, дать не смогу.

Она сделала паузу, почти жалостливо глядя на растерянного парня:

- Поймите, это в основном православном РЦ, или в католическом РЦ говорят о путях Господних. Или в базовом буддийском храме вам бы сказали, что это карма. А я… ну, се ля ви, - она виновато пожала плечами, - судьба такая. Сложилось так. Случайность.

Все сильнее и сильнее Никита погружался к печальным думам. Сложилось так. Случайность. Как обидно. Это не утешение, а оскорбление просто какое-то. Разозлившись, он вскочил:

- Знаете, а я хочу обратно. Я не хочу умирать, я молодой и столько еще всего надо и могу.

Водила и сотрудница заржали как гиены. Отсмеялись лишь через несколько минут, которые принесли Никите только дополнительные страдания.

- Простите, Никита Константинович, но это невозможно. Вы – здесь, и обратно не возвращаются.

- Но как же те, кто видел свет и прочее?

Женщина опять язвительно опустила уголки губ, что за упрямец ей сегодня достался:

- Это было возможно ДО машины. Вы в нее попали сразу, потому что не осталось даже более-менее внятного тела, в которое можно было бы вернуться, - безапелляционно ответила она.

Никита плюхнулся обратно на диван.

- И… что теперь? – спросил он, рассматривая свое отражение на мраморном полу.

- О, тут есть варианты, - она взбодрилась и вернулась к своим бумагам, - в нашем РЦ есть варианты пути как по православной дороге – там дальше небеса или ад, уже не наш отдел это решает. Или, можете по буддийскому канону – в перерождение. Конечно, должна предупредить, что перерождение у нас молодое, система совсем не отлажена, и сказать точно кем вы родитесь в следующей жизни – нет никакой возможности. В Буддийском РЦ там уже 2500 лет занимаются сложными просчетами по карме – какие хорошие и плохие поступки вы совершили. Мы же – только учимся, система у нас сложная, эклектичная, так сказать, поэтому какой у вас будет новый Раху зависит от вашего Кету, то есть Раху этой жизни. В общем, тут мы сами не до конца разобрались. Но, кгм, выбор у вас все равно есть.

Никита задумчиво разглядывал другие троицы. Через время заметил, что у других сотрудников и сотрудниц в белом – в руках планшеты, телефоны, еще какие-то современные проекторы, бумажных планшеток не было ни у кого.

- А почему вы с этим? Наказали вас что ли? – усмехнулся он.

Тут женщина позволила себе окончательно закатить глаза. Достал ее этот тип совсем.

- Они, - указала она рукой, - большинство молодые создания, их сделали только недавно, чтобы обслуживать все бОльшее количество людей. Я создана много веков назад, и работала даже с клинописными глиняными табличками. Так что это, - она указала на планшетку, - итак огромное новшество для меня.

- Табличками? – озадачился Никита.

- Меня несколько раз перекидывали с закрывшихся РЦ. Последнее закрывшееся место, где я раньше работала – ЭРЦ, - она видела немой вопрос в глазах посетителя, - Эллинский Распределительный центр.

Нотки ностальгии заскользили в голове, она мечтательно воздела глаза на золотой прозрачный купол. Эх, любила она те времена.

Водила понял, что вроде как все разрешилось:

- Всё? Я могу ехать?

- Нет, - упрямо ответил Никита. Оба работника небес удивленно на него посмотрели.

- Я в это все, - продолжил парень, - никогда толком не верил. Ну так.. просто… поэтому я не хочу идти в непонятный мне рай, или скорее ад, - он потупил свой взор, - или опять перерождаться заново. После того, что я тут увидел – я не хочу перерождаться заново!

Женщина и водитель ждать продолжения.

- Отвези меня к атеистам.

Работница откровенно цокнула, а водитель почесал затылок:

- Парень, ну, ты правда не из тех ребят. Я тех иногда вожу, и там… ну там тоска зеленая. Тебе не понравится.

- Я сам решу, что мне понравится, а что – нет.

Сотрудница РЦ, лишь покачала головой:

- Дело хозяйское, - кивнула водителю, - забирай, я оформлю документы.

Я отобрала талон.

- До свидания, Никита Константинович!

Обратно ехали молча, водитель постоянно поглядывал в зеркало, явно что-то хотел сказать, но сдерживался. Никита погрузился в печальные раздумья.

- А что, если я выйду здесь?

- Братан, не стоит… Неприкаянным быть совсем уж печально. Пойми, этот пейзаж – это эфир. Другие пассажиры видят другое, а со временем память заберет эти красоты, ты их забудешь и ходить начнешь просто в тумане. Найди дорогу до храмов и вспомнить что-то будет невозможно. Тут ходят те, кто умер как-то сильно страшно, или при смерти думал о каком-то важном деле – вот они тут бродят, чтобы призраками опускаться на землю. Так себе развлечение, потому что со временем они застрянут – либо тут без памяти, либо призраков на земле. У тебя есть нерешенные дела?

Никита отрицательно моргнул. Он жил очень умеренной жизнью, и из нерешенного могли быть лишь неотвеченные электронные письма и засыхающий бедняга кактус, который он забыл полить.

- Ну вот. Тем более, мы приехали.

Пассажир вытащил сознаний из глубоких тоскливых размышлений и огляделся. Они были на какой-то степной равнине, и дорога, асфальт, просто резко обрывался и начиналась земля, пыльная, заросшая мелким колючим кустарником, а вокруг, фоном, росли невысокие деревца, где-то вдали виднелись небольшие горы. Метрах в десяти от прерванного асфальта в пространстве, одиноко, стоит дверь. Крайне скучная, светлая дверь из фанеры, крашенная под дуб сонома, с не менее скучной круглой ручкой серого цвета. Никита оглянулся на Харитона.

- Да, братан. Это РЦ атеистов. Тут попроще, - виновато он пожал плечами. После нового храма тут, конечно, блистать нечем. Ну хоть природа вокруг.

Водитель пошел было к машине, пока Никита разглядывал дверь, но через минуту вернулся.

- Слушай, а у тебя монеты то есть?

Недоумение парня было очевидным. Харитон пояснил:

- Ну… я же сотрудник логистики. Перевозчик, по-старому. Мне раньше всегда платили, сейчас – когда как, люди не подготовленные. Может, завалялось, пошарь в карманах. Мне любые три подойдут.

Никита нашел в кармане брюк две монетки – пять и десять рублей. Обшарил все остальное – третьей не было, зато нашла купюра в сто рублей. От купюры водила весело отказался:

- Ты не подумай, дело не в деньгах. Это так, традиция что ли. Мне-то за работу компенсируют, просто приятно от гостей их получать. Я их собираю. Не страшно, что две, все равно спасибо, - Харитон стал говорить все быстрее и тише. Видно немного был расстроен, но не хотел показывать. Забрал свои две монетки, кивнул на прощанье и пошел к машине. У авто задержался еще на секунду и махнул рукой, улыбаясь.

Никита виновато кивнул, он ужасно стыдился, что не нашлось третьей монетки. А затем долго смотрел в сторону удаляющегося автомобиля. Обернувшись к двери, он долго, нерешительно нарезал круги вокруг нее. Дважды смотрел обратно на дорогу, в надежде, что Харитон вернется. Потом долго сидел на земле глядя на дверь, и несколько раз даже подносил руку в дверной ручке, но одергивал себя. Потеряв счет времени и заодно с ним последнее терпение, Никита посмотрел на дверь последний раз, глубоко выдохнул и пошел в обратном направлении. Он с трудом, примерно помнил маршрут, но твердо решил, что дойдет до нового РЦ пешком.

У нового РЦ прибывали новые авто с пассажирами, их привозили водители и встречали сотрудницы. Та женщина, взрослая, встретив нового посетителя, которого привез Харитон, мельком увидела какую-то тень. Сделала несколько шагов наружу здания и вгляделась в даль. Полупрозрачное тело Никиты, медленно, но все еще перебирало ногами. Голова была опущена, руки безвольно висели, но ноги еще кое-как работали. Женщина кивнула Харитону, и пока провожала этого гостя, водила бросился к своему старому пассажиру.

- Никитос! Братан! – радостно вскричал он. Никита его толком не видел, и ноги несли его дальше, но водила крепко сжал его за растворяющееся тело и по-доброму улыбнулся, - ты успел, братан, все хорошо.

Харитон развернул своего старого знакомого, и помог ему пусть так же медленно и с пустым взглядом, но дойти до здания. Взял талончик и усадил на диван. Никита все это время смотрел прямо, сквозь пространство.

- Здравствуйте, Никита Константинович! – голос сотрудницы грел теплом, но посетитель никак не откликнулся. Она присела, чтобы их глаза были на одном уровне, и когда он поймал ее взгляд, добавила, - вы вовремя.

Она встала и стала рассматривать бумаги повнимательнее.

- Куда его? – спросил водитель.

- Не знаю. Сам он принять решение не может, смотрю вот, какие проценты склонения к чему были… пум-пум-пум… ну да, от православия только Пасха, Рождество и пару раз нырял на крещение, эзотерика чуть посильнее, но так, недостаточно. Давай на перерождение, тем более, смотри какой путь проделал. Не каждый бы дошел.

- Не каждый, - улыбнулся Харитон. Вдвоем они провели его по светящемуся прекрасному залу к белой, стильной, красивой двери, на которой светился золотом кружок. Оставив Никиту за пару метров, водитель и работница отошли на метр назад. Последние шаги каждый посетитель должен сделать сам.

Что там оставалось в Никите от него самого – было совершенно неясно. Он покачиваясь стоял, так же глядя куда-то сквозь, потом залез в карман, достал монетку, которую нашел вдоль трассы много шагов тому назад, и отдал ее Харитону. Водитель обрадовался и благодарно похлопал по плечу паренька, в ответ он увидел слабую тень улыбки. Никита развернулся, сделал пару шагов и открыл дверь.

Глава 13. Ритуалистика для чайников

Остывающее октябрьское солнце отдавало последнее свое тепло этому миру. Ветер пока еще был теплый, но в тени без курточки можно и продрогнуть. Палые листья цвета ржавчины приятно хрустели под ногами, устилая ковром все пространство вдоль университетских дорожек. Воздух этих мест пропах молодостью и жизнерадостностью.

Настя вдохнула глоточек этого чудесного октября и закрыла окно, ароматы перегара соседки почти выветрились. Девушке «повезло» с жизнерадостной сожительницей по университетской общаге, с одной стороны, она почти не появлялась в комнате, с другой – когда появлялась всегда несла с собой флер разнузданной невероятной жизни, которую Настя никогда не вкушала. Рябинина Анастасия была отличницей и умницей, хорошей девочкой, филологической пироженкой, и просто не могла вести себя как Катюха, которая умудрилась поступить на геологический факультет, где сплошь парни и с ними пьянки.

Печально выдохнув, студентка первого курса факультета русского языка и литературы, принялась за учебники. Увесистый томик латыни раскрыла на нужном упражнении. Сначала выполняла его на черновик, беззвучно шевеля губами. Затем сверялась с записями лекций в тетради, а после, переписав начисто, довольная собой улыбнулась и залюбовалась страничкой с выполненным упражнением. Листнула немного вперед, чтобы знать, чего ждать завтра, увидела, что библиотечный экземпляр учебника имел пометку на поле. Было выделено выражение на латыни и какая-то кривая циферная пометка. Veni ad me. Цифры разобрала с трудом, но кажется – это шестьдесят два. Пролистнула немного ученик, и обнаружила еще подобные заметки и выделенные места. Хаотически поискав, поняла, что их не так и мало, но в конце ученика, последняя пометка, была без цифры. Подумав с минуту, смекалистая Настя, открыла двадцать вторую страницу – так и есть, там тоже выделена фраза и следующий номер страницы. Шли они не попорядку, а в разброс, но именно так она решила их и выписать. Времени это занято немало. Октябрьский теплый день стал прохладным осенним вечером. До включения отопления еще было пару недель, потому, пришлось оторваться от учебника, сделать горячий чай и завернуться в плед. За окном воздух терял свет и в этих сумраках усыхающие листья медленно танцевали свое падение. Очарованная ими, девушка, зажгла парочку вкусно пахнущих свечей (тыква и корица), и вернулась к своему занятию. Спустя еще полчаса она собрала все фразы воедино. Многие были из середины и конца учебника, что не давало ей легко их перевести, зато похожи они были на стихотворение, судя по длине строк и встречавшейся местами рифме. Потому, ей показалось абсолютно логичным и естественным прочитать его вслух.

- Veni ad me deamonium magnum…

После прочтения всего, Настя уже полностью довольная собой, что разгадала чью-то интересную задачку, решила, что завтра спросит у преподавателя об этом стихотворении. Но тут моргнул свет. Обе свечи синхронно уклонились от невидимого ветра и затрещали. Девушка удивленно завертела головой, такие знаки происходящие одновременно, всегда заставляют сердечко хоть юное, хоть пожилое, биться как птичка в клетке. Почувствовав, какую-то опасность, Настя решила зайти к кому-нибудь в гости, но сделала лишь один шаг, когда дверь комнаты резко распахнулась сама по себе. Девушку парализовало от страха, не хватало даже сил закричать, она смогла лишь в ужасе присесть на корточки и смотреть на злосчастную дверь. Еще более внезапным было то, что дверь так же резко закрылась сама по себе. Испытанный Настей хтонический ужас забрал остатки ее воли и своими знобными руками объял ее нутро. Она не могла даже пискнуть, когда откуда-то из пола, просто из воздуха вырос абсолютно отвратительного вида монстр – телом он был более-менее похож на человека, но кожа его была темно-синего цвета. Конечности имели не пропорционально длинные пальцы, заканчивающиеся такой же длины когтями. Но хуже всего была голова. Коричневая голова, с огромными кошачьими ушами, невероятным ртом от уха до уха, маленькими глазками-щелочками и длинным крючковатым носом. Довершало и без того печальную внешность создания, что волоски на его голове были будто кошачьими усами, а там, где в нормальном лице предполагается борода, у него были то ли щупальца, то ли какие-то отростки. Он был настолько страшно отвратительный, что Настя не могла перестать его разглядывать. Создание вперилось в Настю в ответ.

- Futuere me septem… - ощерясь, закатило глаза создание. Белки глаз были красные.

- Отче, иже если на не-небеси… - заикаясь начала Настя, и… сбилась, она знала много стихов наизусть, но все они касались школьной или университетской программы. «Отче наш» туда не входил.

- Треклятая книга, что б ее черти драли! – опять громыхнуло создание. Зато уже речь была понятна, хотя и отвратительная на слух. Как если бы пенопласт, водя по стеклу, мог говорить, - чего тебе, domini?

Последнее слово явно было серпом по яйцам чудовища. Настя поднялась, ее трясло как тряпку на сильном ветру. Зубы отбивали чечетку, руки познали хорею. Очень хотелось рухнуть в обморок, но, почему-то не получалось. Так и стояли. Тварь неземная в нетерпении, Настя – в страхе.

- Ну? – рывнула тварь, - говори, что тебе нужно!

- М-не… м-не… - слова не лезли из глотки девушки, удавалось лишь мямлить слипшимися губами

- Тебе! Ты вызвала – говори, чего надо.

- Не трогай меня! – взмолилась девушка, когда чуть-чуть смогла набрать сил, - не трогай меня чудовище!

Страшная рожа твари скривилась еще сильнее, хотя куда уже!

- Я не чудовище, я – демон. Ты меня вызвала. Мне не нужно тебя трогать, и не интересно. Давай я выполню твое желание и спокойно вернусь к своим делам, - голос резал слух, но говорил вполне понятно.

Девушка недоуменно смотрела на демона. Как-то иначе она представляла демонов в принципе. Но в голове пока не укладывалось, что они вообще существуют.

- НУ! – взревело чудовище. Только сейчас Настя обратила внимание, на его хвост, такой же синий, с куцей растительностью на конце.

- Д-д-да я ничего не хочу. Уйдите-те просто… - страх отступал, но не зубная дробь. Совладать с ней девушке не удавалось.

Демон устало повертел головой.

- Я не могу. Я должен выполнить желание и только после этого уйду.

- Ка-ка-кое же-желание? – глупые вопросы нормально явление для стрессовой ситуации, в каковой оказалась Настя.

Исчадье ада увидело учебник Насти и облизнулось. Длиннющим жутким языком, и облизнулось, в смысле, всю голову.

- Девочка, - потише и помягче начал монстр, - успокойся.

Настю не успокаивала даже абсурдность ситуации, но медленно она возвращала контроль над своим телом и мыслями.

- Давай сделаем так – я выполню ДВА твоих желания, одно – потому, что я должен сделать из-за заклинания. Второе – в обмен на эту чертову книгу!

Настя рефлекторно посмотрела на книгу. Тело еще боялось, но голова начинала слушаться.

- Любое желание?

Демон ехидно улыбнулся. Вот оно. Все рано или поздно соображают какая власть к их руках.

- Любое, хочешь золота, красоты, что там у вас сейчас популярно…

Мыслительный процесс в голове Насти шел со скрипом. Ужас и паника мешали вспомнить, чего она там всегда хотела.

- Даже с-с-сессию могу попросить, чтобы я сдала?

- Деточка, я царям власть даровал. Сессию тоже можем. Всё, что угодно.

- Я хочу, чтобы я сдавала все сессии на отлично без труда и зубрежки. Так можно?

Демон не задумывался ни секунды.

- Легко!

Его длинный хвост взметнулся в воздухе, описал широкий круг за доли секунды, а потому, издал щелкающий звук кнута.

ХТЫЩЬ!

Голова Насти прояснилась, стало легче. Ответы на многое приходили сами собой. Руки еще дрожали, но голосу власть она вернула. Все еще глядя с опаской на своего званного гостя, девушка взяла в руки учебник. Первое желание было сложно вспомнить, а вот второе – ей было стыдно просить.

- Я… это… хочу, чтобы у меня была веселая жизнь, - потупив взгляд, она протянула учебник демону.

Сине-коричневый расхохотался. Учебник, когда он взял его в руки, мгновенно рассыпался в прах и осел кучкой пепла на полу общаги. Демон самодовольно улыбнулся и щелкнул хвостом второй раз. Когда звук ХТЫЩ замолчал, демон уже испарился. Настя так и стояла посреди комнаты и смотрела впереди себя.

Дверь открылась и Катя, довольная и раскрасневшаяся, ворвалась в свое жилище.

- Настююююхааа! – потянула она, - вечно ты со своими учебниками. Такая хорошенькая, бросай ты это все! Давай веселиться! Это же лучшее наше время!

Соседка плюхнулась на свою койку в одежде и обуви, и широко улыбаясь даже не смотрела на Настю. Она продолжала:

- Меня позвали на классную вечеринку, там будут прикольные ребята, может ты попробуешь разок и сходишь со мной?

Настя спокойно и внимательно смотрела на Катю. До этого дня, Катя ни разу не звала свою соседку-зубрилу на «тусы».

- Да, конечно, - улыбнулась Настя и потушила свечи.

Вернувшись домой под самое утро, веселые и пьяненькие девчонки завалились в свои кровати. Катюха уснула сразу. Настя сначала мечтательно смотрела в потолок, радуясь тому, что произошло. А затем, внезапно вспомнила и резко села на кровать. Поискать в недрах одеяла, она выудила черновик, в котором карандашом, аккуратным текстом, было записано заклинание.

Подумав хорошенько, девушка вырвала листок со строчками, скомкала его в небольшой комочек и закинула на антресоль. «Пусть там полежит и когда-нибудь, возможно, найдет своего нового хозяина».

Глава 14. На чьей могиле распустились лилии

Начало июня было прохладным – воздух звенел чистотой и прозрачностью, зелень только набирала силы, а солнце еще не успело осознать, что уже пришло его время. Тишина стояла невероятная, будто даже насекомые и животные отдали дань уважения усопшим, и кладбище было немо тем утром.

Надгробие Николая Егоровича отличалось внешней простотой, при дороговизне материалов, и отдавало каким-то спартанским духом – строгие линии, скромные оградки, официальное фото. Ничего лишнего, одним словом.

Его последнее пристанище было по-настоящему его олицетворением – суровый, холодный, спокойный мужчина, терпеть не мог комфорт, роскошь и любые проявления неумеренности в чем бы то ни было. Как всякий военный он привык жить в скромности и стеснении, с его точки зрения лишения – воспитывают тело и дух, от того, они полезны и даже обязательны для всех. Так он относился к подчиненным, которых у генерал-майора было превеликое множество. Так он относился и к родной семье, особенно, к сыну. Слабохарактерность – одна из самых отвратительных человеческих черт с точки зрения Николая Егоровича, и еще маленьким мальчиком, существуя в ужасных условиях – полной безотцовщины при пьющих родителях, он успел закалиться на всю жизнь вперед. Наличие чистой кровати и пищи три раза в день – уже переизбыток с его точки зрения.

Суров он был во всем: и в требовании к себе, к другим, других к другим, к контролю, к любым решениям. Он спокойной рукой подписывал приказы на расстрел, и последние горы его огорчало, что подобные вещи больше невозможны. Его не могли выбить из колеи ни женские слезы, ни тем более слезы слабых мужчин. Окружающие порой начинали думать, что перед ними не человек, а что-то демоническое, ибо от него веяло физическим холодом, а его решения были бессердечными, порой даже бесчеловечными, и не вызывали у него никаких эмоций на лице. Он спокойно слушал о проступках других, аккуратно, не торопясь, тянулся к ручке, лежащей всегда на одном и том же месте на его простом столе, и подписывал документы. Аресты, увольнения, наказания, понижения, и те самые расстрелы, которые закончились в один момент.

Его жестокосердие распространилось даже на родного сына, который совершенно не был похож на отца, не только внешне, он пошел в мать, но и внутренне. Добрый, мягкий, светлый, он плакал с детства над мертвыми птицами, бежал к матери за мягкими утешающими объятиями, любил сладкие пирожные и новые вещи. Николая Егоровича – всё это приводило в ледяное бешенство. У него не было и тысячной части этого всего, а его сын имел наглость просить что-то еще, оскорблял его только тем, что был другим, и имел дерзость был человеком. За мелкие проступки он его бил, так же холодно и беззлобно, как отправлял людей на расстрел, но той же жесткой рукой. Когда сын вырос и отказался быть военным, с той же суровой стужей в сердце, Николай Егорович отказал ему в финансировании. Он очень хотел насильно отправить его служить, но его мягкая, добрая жена в тот злосчастный вечер впервые встала перед ним, содрогаясь от слез, сказала, что если он посмеет отправить сына в армию, на верные мучения, то она не простит ему никогда и уйдет.

Сын остался без финансовой поддержки, но на гражданке. Мать ему подкидывала денег и готовила продукты, а когда отец был в командировках, сын жил в родном доме.

Жена имела всегда особый статус в жизни Николая. По началу миниатюрная невысокая добрая девушка, с легким смехом, вся светлая, как дуновение весны, мягкая, словно объятия мамы, которых Николай Егорович никогда не знал, немного располнела после родов, но и до, и после она оставалась такой же сиющей, чистой, заботливой и нежной. Она – его основание, опора, плацдарм, дом, если угодно. Когда она произнесла те слова, когда вообще появилась сама мысль о том, что ОНА может уйти от НЕГО, Николай испытал страх. Закаленное его жизнью лицо не выдало его, но он испытал страх – то чувство, которое не ведал с детства. Потому и уступил. И после он прекрасно знал, что она подкармливает сына и дает ему деньги, и что дома тот ночует регулярно, но ничего не говорил – решил отдать ей это право, и продолжал изображать неведение.

Возраст брал свое. Суровые решения, всеобщая ненависть, постоянная железная хватка дел, своего лица и своих чувств, привели к тому, что его органы, бравшие на себя все удары эмоциональной борьбы, поизносились, истрепались и обветшали. Первый инфаркт приковал его к дому, и до этого спартанское жилище обзавелось добротной мягкой кроватью, уютным креслом, большим телевизором, коврами, красивыми столовыми приборами, занавесками с узорами, комнатными цветами и наконец, кошкой. Каждый из предметов первое время вызывал недовольство, но со временем комфорт обволакивал Николая Егоровича, обмазывал медом его, обнимал его крепко и сопротивление слабло и слабло. Остатки его забрала себе кошка, когда мурлыкая, безапелляционно легла клубочком на коленях бывшего вояки, и он не смог прогнать ее прочь, а так и остался сидеть.

Иногда он, проходя мимо зеркала, видел, как он сдался, как все, во что он верил, он предает сейчас, тогда он вновь брал себя в руки, скрипя зубами, брал старую кружку, тарелку и ложку, которыми они ели последние двадцать лет, и ел из них, сидя на табурете, который теперь использовался как подставка для фикуса. Он отказывался от вкусной еды, десертов, готовил себе сам, просто, по-походному и вновь пытался вернуться к прежней жизни. Но мягкая теплая постель, объятия чудесной жены, возвращали всё на круги своя.

Он обожал ее, все эти годы. Но маска суровости, этот пронизывающий всё холод настолько слиплись с Николаем, что даже самые сильные чувства он контролировал, как в узде держат охотничьих собак – чем сильнее они вырываются, тем крепче сжимают поводок. Никогда он не говорил слов любви, не обнимал ее сам, быть нежным в его мире равно быть слабым. А он предпочитал смерть слабости, от чего его жена лишь догадывалась о его глубоких чувствах, так и не дождавшись физического их проявления.

На могилу она приходила каждый понедельник. Ему бы понравилось – в начале недели, рано утром, всегда в одно и то же время. Первое время – она просто плакала, даже вслух, хотя знала, что он бы не одобрил. Затем смогла это делать бесшумно. Сейчас – просто грустно глядела на фотографию.

Умирая, Николай Егорович начал о многом жалеть – что не общался с сыном, что отрекся от него, что не завел друзей, что мало приятно проводил время, но более всего, что не показал жене КАК сильно он ее любил. С этой мыслью его дух и покинул бренное тело. Его единственным слабым проявлением чувств были белые лилии, которые он дарил ей каждый день рождения, вне зависимости от того, где он находился, насколько был занят – либо лично приносил цветы, либо их привозил курьер. Белые, пахучие, такие громкие цветы ему ужасно не нравились, но она их любила, а только это имело значение.

Умер он в мае, в начале, и, по сути, это был четвертый приход супруги на его могилу. Нельзя точно сказать кто или что способствовало тому, но рядом с суровым надгробием, с этим на фото надменным лицом, распустились лилии, которые никто специально не сажал.

Завидев их, жена заплакала – тихо, но безостановочно. Аккуратно дотронувшись рукой до надгробия, она посмотрела в глаза человеку на фотографии и сказала:

- Спасибо! Я тебя тоже люблю.

Глава 15. Как мы решили сыграть в карты со смертью

Щегольские усы графа Варнавского были известны всей округе. Репутация графа имела флёр не однозначный, но его усы – густые, волос к волоску, будто натурально уходившие в завитушки концы, еще и в сопровождении небольшой, аккуратной бородки, давали своему хозяину вид исключительно великосветский и надлежащий. Мужчины – и млад, и стар, - искренне завидовали столь залихватской растительности на бравой физиономии графа, дамы же, всех рангов, находили их крайне импозантными. Присовокупим к этому бесшабашность, браваду, умение найти ключик к сердцу любой (в том числе и замужней) дамы, отчаянная боевая смелость, умение попасть белке в глаз с тридцати шагов, а так же страсть к карточным играм, и вот вам весь поручик гусарского полка Ипполит Николаевич Варнавский, тридцати четырех годов от роду, холост, детей не имеет.

- Балканская ночь тиха и прекрасна, господа! – с этой фразой граф появился в штабной лагерной палатке в небольшом городе под Балканами. Русская ставка, ожидание приказов о движении, скукота и жужжание мух. Своим явлением Варнавский менял само настроение в палатке – с тоскливого на тихо возбужденный, ибо карты были всегда при нем, и в любую свободную минуту вне боя, Ипполит жаждал лишь двух вещей – победы в игре или победы над дамским сердцем. В палатке бывали только мужчины и пара скучных монашек. От того, уже несколько дней как был организован прекрасный игорный стол и граф был весел и на подъеме. Но сегодня масть не шла.

- Шельма! – ругнулся он, вскакивая, так что стол с картами задрожал, - мухлюете, Федор!

Но губы ругались, а голос и лицо оставались приятными. Проигрывать тоже надо красиво, уж Ипполит знал. Решив, что морду бить адьютанту полковника – идея не из лучших, стреляться-то можно, но это запрещено, гауп-вахта, лишение свободы, денег и женщин, граф решил выйти на свежий воздух.

Месяц только набирал свою силу, от того и звезды горели особенным огнем. Здесь, вдали от городов, небо было особенным… инфернальным. Варнавский курил и разглядывал эту россыпь алмазов на черном бархате и думал, что более красивого неба в своей жизни он не видал.

Из-за холма вышла высокая фигура в длинных одеяниях.

- Стой! Кто идет? – рефлекторно воскликнул гусар, не понимая куда делись часовые. Силуэт спокойно приближался, и с каждым шагов, воинствующее настроение уступало любопытствующему. Это была женщина.

Высокая, почти в рост Ипполита, бледная, видимо из знати, но одета странно – в черный длинный балахон и накидка с капюшоном сверху, так же черная, но материал чудной какой-то – легкий, хотя ночь холодная, но сударыне явственно было не холодно. Лицо было красивым, с сияющей ровной кожей, глубокими темными глазами, точеной формы губами, не русское и не болгарское. Было в женщине этой что-то древнее, красота ее была словно только великие поэты и художники могли говорить о ней и запечатлевать этот лик.

Граф оторопел, он подумал было, что видения к нему пришли, но женщина подошла и довольно близко. Он любовался этим спокойным лицом и даже не сразу понял, что молчит. Варнавский и потерял дар речи, ба!

- Сударыня, прошу простить мою грубость! – залихватски начал он, - вы как Афродита из пены, но лишь из темноты явились и я застыл как языческий истукан! Граф Ипполит Варнавский к вашим услугам!

Женщина спокойно дождалась окончания сей речи, тепло, по-матерински улыбнулась, моргнула пушистыми ресницами и заговорила. Голос был глубокий, из самого нутра, не чета вижгливым дурочкам.

- Граф, пойдем со мной. Время пришло.

И руку протянула красавица. Тонкую, изящную, но без перчатки. Такая мраморная белизна сияла, как будто от звезд. Красивы женские руки без перчаток. Без перчатки?! Граф вернулся на место было дернувшуюся руку и внимательно посмотрел на ночную посетительницу. Величественность сама, столь же красива, что и эта ночь. Это добавило второе подозрение, к первому – перчатке.

- Сударыня прекрасная, а с кем… имею честь? – он вежливо поклонился, но руки не подал.

Необычная женщина улыбнулась, также как его мать улыбалась ему в детстве – искренне радуясь, но и печалясь.

- Ипполит, ты знаешь кто я. Знай и ты, я давно тебя жду. Приглядывала за тобой и ждала. Тогда, в восемнадцать, когда стрелялся первый раз – тогда я тебя и заприметила. Понравился очень. В битвах ты особенно хорош, и даже в той грязной драке… ждала тебя, а все не время. Сегодня пришло.

Звезды игриво отражались в черных гусарских глазах. Он шевельнул усами, всегда так делал, когда с дамой разговаривал, и нужен был успех в беседе той.

- Милейшая, я думаю, что вы… рано. Сегодня посмотрите какая ночь, - он взглянул на звезды и обнял рукой все небо, - что же могло такого приключиться.

Женщина без предупреждения дотронулась до груди Ипполита. Холодная рука. Граф вздрогнул, он не ожидал, что она может его трогать без согласия с его стороны.

- Пуля, - молча констатировала она.

В том месте, где она дотронулась рукой – зияла маленькая дырочка. Из нее сочилась черная жидкость, длинной тонкой струйкой лившаяся по бравурному костюму, по штанине до сапог и по ним до самой земли. Граф смотрел на струйку как завороженный и не мог поверить. Он испугался! Наверно, впервые в жизни! Жизни ли?..

- Стой! – он сделал шаг назад. Больше усами он не щеголял. Женщина немного покривила одними губами.

- Ты – мой, Ипполит, брось это, - его голос полился вновь, обволакивая теплым одеялом, - пойдем со мной.

Варнавский встряхнул головой – выкинул струйку из головы, величественную красоту этой, и вновь стал самим собой. Пошевелил губами, думая, как обратиться.

- Сударыня… - в ее глазах он увидел не одобрение, потому сменил тактику, - матушка… Смерть…

Женщина немного вскинула голову. Он понял, кто она, можно больше не играть и не таиться. Ждала, пока продолжит.

- Давай сыграем, а? Последний раз. Знал бы, что тот кон был последний – он махнул на палатку, - играл бы иначе, до конца. А так – думал наиграюсь еще вдоволь. Вот же незадача.

Рассеянно чесал он голову и заулыбался во весь рот. Ей-богу, дурак. Смерть перед ним, а он лыбу давит.

Смерть засмеялась.

- Хитрый змей, - голос зазвенел ее, - ты всё равно мой. Но давай сыграем. На что?

Бравый молодчик изучал носки своих сапог.

- Да что ж мне ставить на кон, коль не себя и жизнь свою? Я, итак, весь твой, матушка. Скажи, что хочешь – то и будет.

Женщина широко заулыбалась.

- Останешься при мне.

- Матушка, что? – аж голову поближе придвинул гусар, вопрошая.

- Так бы отпустила твою душу с миром – иди на все четыре стороны, в рай, ад, куда хочется. А так – останешься при мне. Жнецом будешь, ходить и ловить тех, кто спорит и отказывается идти добровольно. Я же, - улыбка ее стала еще хищнее, - ставлю жизнь твою до следующего раза. Но не думай, что он не скоро. Ты всю жизнь ходил, взывая ко мне.

Варнавский вскинул голову на небо – на мириады сияющих звезд, усмехнулся про себя и протянул руку Смерти.

- По рукам!

На том и порешили. Он достал две колоды карт из кармана, и только сейчас заменив какая тишина вокруг, даже сверчки молчат. Играли тут же, на земле. Ипполит выбрал «фараон», он же «штосс» и предложил быть банкометом, ибо подумалось ему, вряд ли женщине, пусть даже и самой Смерти, будет к лицу так метать карты. Она согласилась со спокойным молчанием. Первый кон он выиграл. Радоваться он не стал раньше времени. Три из трех, вот, что ему нужно.

Второй кон проиграл. Как и третий.

На четвертому кону ему выпал спасительный трефовый валет.

На пятом – пиковая дама. Он улыбнулся:

- Как иронично. Одна пиковая дама спасает меня от другой дамы. Что ж… карты все решили, матушка. Не обессудь, я к тебе в другой раз, - игриво бросал он, собирая карты.

Женщина улыбнулась:

- Шельма, хорошо мухлюешь, Ипполит. Ничего, теперь ты мой совсем. Я дождусь тебя, красавчик.

- Матушка, давайте не будем торопиться, - засмеялся граф, - так, а что мне дела…

Знатная пощечина привела его в чувство. Пахло порохом, вокруг стояли люди из палатки.

- Граф, цел? – спросил подлый адьютантишка, с которым игра и не задалась, подавая руку. Тебя вроде зацепило, но раны не вижу.

Граф внимательно осмотрел себя – на доломане, в области прямохенько на сердце, зияла кругленькая дыра. Достав из внутреннего кармана покореженную фляжку, Ипполит тепло улыбнулся. Он к ней явится, но не сегодня. Не сейчас.

Глава 16. Бог, влюбившийся в перевозчика душ

Харитон и Гликерия смотрели в спину удаляющемуся их подопечному.

- Покурим? – спросил водила.

- Давай, - кивнула она.

Растянувшись на лавочке возле храма, давние друзья осматривали новоприбывающие машины и гостей, водителей и работников РЦ. Людей было много, как и работников, и водителей. Вроде посмертный мир, а суета – почти людская.

- М-да, - потянула Гека, затягиваясь сигаретой, - все-таки раньше было лучше. Как-то проще, без этих РЦ. Был только ты, только один мир и один только путь.

Харитон улыбнулся. Он тоже скучал по старым временам. К нему всегда приходили с монетами, а он мог отказывать тем, кто их не имел. И как же он скучал по водам своей реки – своей вотчины.

- Слушай, - задумался Харитон, - а ты знала, что в меня как-то влюбилась Адрастея?

- Да ладно, - резко вдохнула и аж закашлялась Гликерия, - нет, не знала! Расскажи, хочу немного вспомнить те времена.

Харон начал свой рассказ.

Как я любил свою лодку, ты бы знала. В любую минуту занимался тем, чтобы намыть ее, дабы блестела. Любил ее.

Волны Стикса недобрые, им наплевать кто или что пытается их пересечь, они бы с удовольствием поглотили бы и меня. Но я берег свою лодку. Я возил души без устали и без времени – есть душа и есть плата, значит, у меня есть работа. Тогда я еще был молод и выглядел свежо.

Адрастея тогда отвечала за справедливость и отмщение, знаешь, еще до Немесиды. Юная, такая старательная. Она видела всех смертных, но они ее не интересовали. Зато очень ответственно подходила к своим обязанностям, и к тем, что мстил за родных или клятвы – она приходила лично. В былые времена это было даже чаще, чем стоило бы.

Помню, как она разозлилась как-то, что три дня к ряду ей приходилось бывать возле моей пристани. Встречать этих мотыльков, горящих ярко, но так коротко. Я их привозил, она отдавала им честь, обычно, мы расходились – я плыл на другой берег, ждать и натирать свою лодку. Она – куда-то вглубь пещер, места, в которых я никогда не был. Но горькая досада взяла ее сердце в тот день, и она не ушла, и я не уплыл. Я смотрел, как ее каштановые кудри лежали на ее вздымающейся от гнева груди. Как узкую талию, в обхвате меньше двух моих ладоней, опоясывал золотой обруч, как длинные ноги в золотых сандалиях нетерпеливо постукивали о камни, и как ее бедра… гкм… она была хороша, и я просто глядел на нее, ибо я мог. Другие богини сюда не спускались, а я никогда не поднимался в другие места. Адрастея была несбыточной мечтой в нашем мрачном мире.

Она заговорила первой. Что-то о людях, высокопарное такое, и презрительное. Я не думал о смысле, лишь обратил внимание, что и голос ее столь же прекрасен, что и ее лик. Я пошутил, что людей, пересекающих реку на моей лодке – море, а нас лишь двое. Она засмеялась. Титаны великие! Что я тогда почувствовал, не описать. Посмеялась и ушла.

Помню, что она стала чаще приходить, и меньше жаловалась на людей. В какой-то из дней, я увидел ее издалека, еще на лодке, когда вез очередного. Я так обрадовался, заулыбался, и от того, что позабыл, кто я и что я делаю, я зашатался и чуть не рухнул с лодки. Видел, как она подавила смех и чинно встречала смертного. Когда он скрылся вдоль пещер мы хохотали в голос, и я тогда впервые за долго время сошел с лодки на землю. Странно, я стоял на тверди, а меня шатало как на волнах.

Кто подошел первым, она или я – сложно сказать. Я помню все с трудом, лишь робкий поцелуй… мой первый и последний. Прекрасный! Ах, как прекрасен он был! Я помню, что прошептал ее имя, а она призналась, что ей не обязательно было встречать смертных здесь, она ходила на пристань ради меня…

Харон замолчал. Геката с удовольствием пребывала в ностальгической тишине. Лишь когда Харон очнулся и встал, она спросила:

- Так, а что случилось-то в итоге?

Харитон махнул рукой и засмеялся:

- Она – дочь Зевса, куда мне. Ее заменили Немесидой, а меня Зевс превратил в уродливого старца, чтобы неповадно было, - водитель задумался, - а может не такие и прекрасные времена это были.

Засмеялись оба в голос и пошли ко входу. Уже уходя, Гликерия остановилась на секунду и обернулась к удаляющемуся к автомобилю водителю:

- Харон, а что с ней стало? С Адрастеей?

Работница не была уверена точно, но кажется, водитель грустно улыбнулся:

- Канула в лету.

Глава 17. Подземный мир

Тени от пламени выплясывали на каменной кладке стен и пола – катакомбы освещаются только факелами. Серый старинный камень древней кладки, массивный, величественный – когда-то этими ходами активно пользовались люди. Но не сейчас. Факел освещал небольшое пятно, который обступала непроглядная тьма. В крошечное пятно попадала массивная дверь, украшенная кованными зубцами, заклепками и с уродливым барельефом в виде омерзительного гоблина. Рядом с дверью стоял, прислонившись к стене, ее охранник – высушенный, хорошо сохранившийся скелет монаха. От монаха у него остались затхлые дырявые ботинки и небольшой кусок материи, через все тело – так его и хоронили, на кладбище возле монастыря. В руках у скелета был простенький, дешевый меч. Тело монаха успело как следует усхонуть, рассыпаться, истлеть окончательно, остались лишь кости, когда чернокнижник поднял их всех и заставил служить себе. С тех самых пор скелет на страже этой двери. Как цепной пес, он ждал, тоскливо, с надеждой. Ему было ужасно скучно.

Внезапный стук в дверь прорвал гробовую тишину подземных катакомб. Рефлекторно скелет одной рукой покрепче взял меч, второй – схватился за место, где когда-то было сердце. Грохот повторился, отчего только сейчас стражник сообразил – стучали ИЗ-ЗА двери. Он должен охранять не то, что внутри, а чтобы никто снаружи туда не попал, поэтому то, что молотили оттуда вызывало сильнейшнее недоумение. Если б осталось чем думать, наверно, он был это и сделал, но любопытство взяло вверх, и он приоткрыл дверь.

- Че надо? – грубо клацнула черепушка.

В дверном проеме стоял уродлевейший рогатый низкорослик. Его длинные уши, словно крылья летучей мыши, торчали справа и слева головы, будто она сама хотела полетать. На кроваво-красной коже вздымались вены, из лысины росли черные, каменные рога. В отличие от скелета он был босой, зато в каких-то остатках доспехов с дубиной и небольшим щитом. Оба – стражник и незваный гость – замерли в проеме.

- Так, че надо? – повторил скелет.

- Эт… - не высокий интеллект способствовал заторможенности речи, потому паузы выходили длинные, - ну… э… скучно. Тут.

Скелет соображал быстрее говорившего, а потому расслабил руку и сильнее открыл дверь:

- Ну давай, - и мечом пригласил войти. С пару минут так и стояли под негромкое хрипение пламени в факеле, но тут красный ожил:

- Щелезуб – протянул он руку.

- Алдебрандин, - пожал скелет, - просто Алди.

Еще минуту постояли. Диалог все не хотел самостоятельно складываться.

- Ты – орк или горблин? – попытался выяснить скелет. Остатки монашеский знаний слабо тлели где-то в этой безмозглой черепушке.

- Я – демон, - гордо улыбнулся щербатой улыбкой.

- А-а.

- А ты эт, ну, давно тут?

- Да как воскресили всех, я даже не знаю сколько времени прошло. А ты?

- Тогда же, да… нас выпустили сюда всех из-под земли. Кто из старших наших – те расположились пониже, в подземелье, а таких как я оставили на высоких этажах.

Скелет удивился:

- Так мы уже с тобой в подземелье, друг.

Демон только отмахнулся:

- Какое там! Настоящее подземелье же оно как – к центру земли поближе, а мы еле земелькой присыпаны. Но может дослужусь и пустят меня пониже…

Мечтательно тронула его глотку в широкой вздутой шее.

- А как там у вас? Нормально вам? – поинтересовался трухлявый, - у нас тут скучно, порядков особо никаких нет. Там, в тюрьмах, немного важно кто да где, а в катакомбах только мы да крысы. Я только не хожу по коридорам, не люблю это. Я тут дверь сторожу.

- Не скучно на месте стоять?

- Нет, я еще при жизни на месте насиделся.

Демон вопросительно уставился в глазницы скелета.

- Молился, - пояснил тот, - так у вас что?

- Э… ну тож ничего такого. Ужины скудные, я в основном ваших крыс ловлю, начальство вредное. Я как раз хожу по подземельям, не люблю на месте стоять – колени ноют. Наши народ не разговорчивый. Если кто выпимши – там и драку затеять может, а это карается.

Вздохнул. Видимо, драка это - хорошо.

Скелет тоже, памятуя о былых возможностях, немного приподнял грудную клетку, а затем опустил ее. В ребрах немного засвистел сквозняк. Он бы тоже посмотрел драку.

Оба услышали, как где-то вдали темноты, куда не доставал свет факела, раздались шаги, а затем и глухой звон мечей.

- О, - какая-то надежда промелькнула в голосе демона, - ну я пошел. Удачи!

- И тебе!

«Наконец-то!» - подумала скелет. Никто сюда не спускался ужасно много времени, и его старые косточки рады были бы размяться. Но в кое-чем он ошибся. Звон, который он слышал это не звуки ударов меча о меч. Это звуки ударов маленького хилого меча о здоровенную алебарду, украшенную тремя светящимися самоцветами, и хозяином которой являлся здоровенный, на полторы головы выше скелета, огромный лысый варвар.

Одним легким ударом он алебардой рассек скелет, и тот рассыпался в небольшую кучку. Дверь выбил с ноги. Из проема вылетели капли крови и отсеченный кусок головы Щелезуба – левый глаз, рог и кусок уха, и плюхнулся рядом с останками Алди.

А главный герой пошел на следующий уровень.

Глава 18. В смысле, вознёсся?

- Мил мой человек, я тебе еще раз русским языком объясняю. Нет-с трупа вашего. Нет его!

Невысокий, массивный патологоанатом не первой молодости почесал свою жиденькую щетину. Совсем свежий, прямо-таки желторотый следователь в костюме ему не совсем по размеру, готов был покинуть свои широкие одеяния, из-за возмущения.

- В смысле?! Вы морг или черти что на палочке? Где труп неизвестного, привезенный третьего числа за освидетельствование, я вас спрашиваю?!

- Ох, Петр Андреевич, душный вы тип. Говорю же: нет трупа!

Судмедэксперт указывал на ячейку. Полка блестела чистым металлом и дерзила следователю своей пустотой. Петр Андреевич - совсем молодой человек, - следователем стал почти как полгода, и дела ему весомые не давали ранее. А это было первое важное, которое ему доверили – труп неизвестного, найден на приостановленной стройке, прямо на холме возле вырытого котлована. Петр как раз надумал кем неизвестный может быть…

- Ну вы даете. Труп украли, а вы!

- Почему же сразу украли, родной мой человек. Почему же. Камеры вот, - патологоанатом ткнул в потолок, - проверили все, чистенько никто не входил и не выходил. Вчера труп был, а сегодня – уже, - судмедэксперт Козлов отхлебнул чайку, вкусно так причмокнув, - тю-тю!

Следователь только разводил руками.

- Ну а вы что? Что? Понимаете, я скорее всего дело-то раскрыл! Мне только и надо, что убедиться в личности убиенного! – досадливо упрашивал следователь. Ох, коту под хвост все старания.

- Мы-с как положено, по протоколу – в вашу службу сообщили, вы же на выходном были, так нам дежурного следователя прислали. Тот посмотрел, описал всё и тоже – тю-тю! Уехал восвояси. А после пришли люди…

- Кто такие? Что хотели?

- Спокойно, Петр Андреевич, все зафиксированно – на входе документы предъявили-с, мы их срисовали. Так вот эти господа хорошие, заявили, чтобы мы труп не искали. Мол, они знают, что с ним случилось.

- Вот! Все просто! Арестовать и допросить! Дайте мне данные этих людей.

- Возьмете на выходе, родная душа, - благодушно кивнул патологоанатом.

- И возьму!

Подумав хорошенько, Петр Андреевич решил не упускать зря времени и возможностей.

- Так, а отчет где? Как умер неизвестный? – добавив нажима в голос, спросил следователь.

- Петр Андреевич, по протоколу у нас неделя целая есть, а тут три дня прошло, - судмедэксперт говорил спокойно, но строго.

У молодого козырей не было, а потому он сделал то, что делают все молодые – стал канючить.

- Ну… ну, пожалуйста, в целом, что там с ним было.

- Рана-с, родной мой человечек. Банальная рана, причем, не сильная и не глубокая, в подреберье. Умер этот несчастный от кровопотери. Был бы кто рядом, авось и выжил бы.

Следователь старательно морщил лоб, стараясь сложить все имеющиеся факты в его теорию – что убили, собственно, хозяина стройки. У него и фото с собой было, хотел с трупом сравнить, а тут такой казус.

- Вы фото трупа сделали?

- А то! Для отчета – всё, что нужно.

- Лицо покажите.

Сергей Иванович человек простой, хотел бы рассердиться – не вышло бы. А тут еще чай с вкусными печеньками. Взял и показал фото на экране компьютера.

Смотрели в четыре глаза. Фото трупа и фото владельца стройки не говорили ни о чем конкретном.

- Он, как думаете? – вертя головой спросил Петя.

- Не наше это дело – думать, - авторитетно заявил Козлов, - наше только анализ провести и записать.

- Ну… ну пожалуйста, я смотрю и понять не могу…

- Да вроде он, а вроде и нет. Ох, Петр Андреевич, не знаю! – уже в сердцах сказал судмедэксперт и пожалел, что вообще разговаривает так долго с этим юнцом. Пусть бумаги подождет сначала.

Понурый следователь, тихонько кивнув, отправился за выяснением личностей приходивших. На охране показали видео и сканы документов. Трое мужчин и женщина. Попросив копии, следователь хотел было уйти, но патологоанатом его нагнал на выходе.

- Голубчик, я, собственно, забыл сказать. Эта четверка же сказали мне что с трупом случилось. А вот вы, Петр Андреевич, даже не спросили даже об этом.

- Так, не надо голову мне морочить! Итак понятно, что с трупом – его украли. А что там эти четверо говорят, это не важно! – очень уверенно заявил Петя. Потом минуту так постоял, подумал, и спросил чуть слабее, теряя задор, - или важно…?

- Они сказали, мил человек, - эксперт взял хорошую театральную паузу, - дескать, человек этот вознесся.

Петр Андреевич от такого твиста мог только хлопать наивными ресницами.

- В смысле, вознёсся?!

Ответа не последовало. Довольный произведенным эффектом, судмедэксперт уже больше не имел резона тратить время на желторотика, поэтому всего лишь пожал плечами и пошел обратно пить чай.

Петр Андреевич выбросил странные мысли из головы и поехал к оперативникам – искать четверых и украденный труп. Однако, документы странной четверки оказались поддельными, и связаться с ними, да и просто понять, кто они были так и не удалось. Как и найти пропавший труп.

Стоял апрель.

Глава 19. Сжигай или гори

Она стояла одна среди тумана. Серые частички словно снег или пыль медленно, степенно покрывали ее волосы, плечи, одежду. Не замечая этого, девушка стояла и смотрела. Лицо было направлено вперед, но сквозь туман она видела только одно – то, что было.

Мира была скромным, малоспособным магом. Даже глобальных амбиций у нее не было: зарываясь в книги, она просто уходила от жизни. Она была магом, а мечтала о других жизнях. Огонь подчинялся ее воле, а она читала о несуществующих химерах и драконах. Мира жила в выдуманных мирах, ведь в настоящем мире она была, по сути, никем. Низший из магов, ее сил хватало разве что ужин себе приготовить. Более сильные ее или не замечали, или презирали. Мира их даже не винила – она и сама себя презирала, слабачка. Но разбираться с жизнью требовало слишком много сил, поэтому легче было уйти в себя и книги.

Эта ненормальная, маниакальная страсть и завели ее в ту часть библиотеки. Старые архивы высших колдунов, рукописный хлам, в которых писались какие угодно сведения, кроме полезных. Сотни свертков то тут, то там валялись по всей башне. Кого же еще кроме как Миру отправить разгребать эти завалы?

Вообще, текущая Верховная, Анабель, просто хотела сжечь все. Но кто-то из ее советников дал понять, что вероятность мала, но ей, что там найдется что-нибудь ценное. А потому отправили кого-то максимально бесполезного заниматься столь скучным и бесплодным делом. Миру.

Даже вызвали ее как-то особенно унизительно. Черные волосы, заплетенные в косу, скромно покоились на спине. Девушка смотрела себе в ноги и боялась пошевелиться. Верховная вызвала ее! Не по имени правда, и не то, чтобы прям лично ее, но вот она здесь. В общем, стояла она там, вся безропотная и бездыханная.

В грязной башне, было темно, сыро и скверно. Окна были, но их закрывали высокие шкафы, а так как давно никто не заходил, не прибирался, не бывал здесь толком, то помимо свитков и каких-то знаний, помещение облюбовали пауки, летучие мыши и иначе мелкая немагическая нечисть. А сжигать их вручную – опасно, еще загорится соседний свиток, и, чего доброго, спалит всё – и себя, и других. Поэтому топтала их ногой.

Дни шли, глаза утомительно болели, а спина ныла – проверка и отбор полезного и неполезного в груде свитков сводился примерно к одному и тому же – всё сплошь хлам. И хотя она снесла потрясающе огромную кучу записей о старых королях, их тратах на еду, одежду, их балах или то же, но о старинных монахах, и сожгла их все собственноручно у подножия башни, конца и края работе не предвиделось.

Мира думала даже, не сдаться ли. Действительно просто сбросить кучу вниз с лестницы и сжечь ее, не читая, не глядя. Но любопытство – ох та еще кошка.

И вот в куче навоза нашелся алмаз. Уже сонная, еле видящая Мира стояла на столе у старого шкафа – путь к нему она освободила только вчера. Нижние полки она уже осмотрела, и дошла до верхних, откуда особенно сильно на нее летела пыль. Тянув верхний свиток, вот досада, нижние тоже перехватились и шелестящей кучей атаковали единственную за последние сотни лет свою читательницу. Стряхнув бумаги, Мира обнаружила аккуратный и довольно свежий сверток с печатью в глубине полки – его скрывали ранее те, что сейчас лежат у ее ног.

Неизвестный символ был на печати. Спокойно сорвав его, Мира открыла документ. Неизвестная ей письменность крупными красивыми росчерками занимала лист. Текста было мало, за то буквы будто переливались. Подумав, что хоть это может оказаться полезным, Мира захватила сверток и печатку с собой. Сунув запазуху, остальные проверенные пергаменты сгребла большой кучей, словно опавшие сухие листья, и спустила вниз двора. Сумерки уже захватили мир и звезды начинали перемигиваться на небосводе.

Мира подожгла кучу и развернула «полезную» находку. Символы так и оставались неузнанными, поэтому стоило бы узнать – этот язык существующий али нет, если мертвый, значит, это такой же мусор, но написанный на забытом языке. Хоть и красиво, но бесполезно. Но вдруг – нет?

Девушка рассматривала пергамент в свете пламени. От игры света и тени буквы зажигались оранжево-красным. Небольшой костерок постепенно угасал, но символы на древней бумаге – они светились по-прежнему! Мира почувствовала невероятно покалывание на затылке, и где-то в районе солнечного сплетения что-то внутри сильно сжалось от предвкушения. С ней происходит что-то особенное, она нашла что-то важное и этот момент принадлежит ей. Когда огонь совсем потух, магичка поняла, что и буквы медленно тают, а потому срочно сделала маленький огонек в ладошке и поднесла под пергамент.

Надпись заиграла, их цвет становился все более и более пламенным, вокруг них стали появляться черные тени, будто и впрямь буквы прожигают бумагу, пока наконец их жар и свет не слились в одно световое пятно, которое поглотило восхищенную Миру.

Оказалась она будто в море лавы – вокруг сплошь всполохи всех оттенков пламени, крови, янтаря и рубинов. По сути — это было лишь два цвета – красный и оранжевый, но мириады их оттенков блуждали вокруг, не давая уловить себя, осознать. Мира не видела своего тела, просто знала, что она здесь; как и не увидела она того, кому принадлежал голос.

- Гостья, приветствую! Рады видеть тебя!

Мира даже не чувствовала своего тела, она не знала, как можно говорить, когда от тебя не осталось ничего. Но мысль ее тихонько зазвенела:

- Здравствуйте! Спасибо! А где я? Что произошло?

- Ты в Стихии Огня, гостья. Это само сердце пламени.

Мира больше не знала, что спрашивать или говорить. Она была очень потеряна. С ней происходит чудо, но оно непонятное, странное, пугающее. Она этого хотела. Она хотела? ЭТОГО ли хотела?

Голос продолжил:

- Скажи, что привело тебя и я помогу.

- Случайность, я нашла старый свиток.

- Это свиток пламени, он открывает любое нужное заклинание огня. Ты оказалась здесь, в самом его жерле, значит, в тебе много огня.

Мира засмеялась бы, если б могла.

- Ошибаетесь. Я слабая магичка, хоть и огня. Как раз настоящего огня во мне толком и нет.

- Затем ты пришла, значит. Убрать барьеры, почувствовать свою силу.

- Я… нет… нет, наверно…

- Ты видишь пламя внутри, твой дух уже горит, ты вся в огне, и ты есть огонь. Барьеров больше нет. Если только это тебе было нужно, то ты получила и можешь идти.

Девушка так ничего и не почувствовала, разницы она не видела. Но как всегда в своей жизни, она просто решила остаться такой же маленькой и незначительной, не задавать лишних вопросов и просто жить.

- Я могу идти?

- Да, гостья.

- А… как?

Мягкая, обволакивающая сила приятно сжала девушку со всех сторон, будто теплые, забытые объятия.

Сначала она поняла, что лежит с закрытыми глазами и за ними был свет, а теперь – темно. Затем, постепенно, тело стало возвращаться ощущениями – щекот травы на лодыжках, сырость земли на спине. Мира лежала во дворе. В руке у нее был зажат тот самый пергамент. Была глубокая ночь.

Она щелкнула пальцами, призывая огонь в ладонь. Сделала она это без надежды, ожидая самого сильного разочарования. Пламя взметнулось до небес, горячее облако окатило лицо и волосы. Она смотрела как у нее в руке держится огромный шар. Никаких усилий, лишь легкий щелчок. Это даже не мечта… такого просто не могло быть. Это баснословные силы не только по меркам Миры. Она потушила шар, взяла пергамент и с легкой улыбкой отправилась к себе.

Спустя несколько дней прежней работы, но теперь дело ладилось быстрее – и девушка проявлялась больший интерес, и какие-то вещи она сжигала то в воздухе, то просто из окна башни зажигала кучу. Теперь не надо было спускаться прямо к ней. Нужно было еще немного, чтобы закончить, но вызвали ее чуть раньше. Верховная теряла терпение, из этой башни она собиралась устроить то ли кабинет, то ли спальню кому-то. В общем, архив более не нужен оказался.

Мира честно отдавала пергамент, когда спросили нашла ли она что-то на ее взгляд важное. Советник и Верховная без интереса посмотрели на символы.

- Что за каракули? – презрительно поморщилась Огненная Глава, - вы можете это прочесть?

Советник отрицательно покачал головой.

- А ты можешь? – обратилась она к Мире. Собственно, так же презрительно.

- Нет, но документ, может быть важен.

- Пф. Глупости. Если никто не может его прочесть, значит он более не нужен. Сжечь вместе с остальным барахлом, башня и архив мне нужны уже завтра, - она кинула пергамент к ногам Миры.

Теплое чувство, до этого малознакомое, разлилось от сердца по всей груди девушки. Руки задрожали. Мира чуть ли не впервые в жизни почувствовала гнев.

- Этот документ важен. Я заберу себе, если вам он не надобен, но уничтожать его нельзя.

Советник ошарашенно посмотрел на магичку. Эта блоха, эта пыль с его сапог посмела говорить с Верховной так, как даже он никогда не говорил?!

- Тебе жить надоело? - Верховная впервые посмотрела прямо на девушку – до этого она просто одна из, пустое место, как она посмела так с ней разговаривать?! – если ты думаешь, что после таких речей ты не будешь наказана – ты ошибаешься.

Миру наполнял гнев, страх пришел к ней, но ему не хватило места. Она посмотрела Верховной прямо в глаза и улыбнулась:

- Я вас не боюсь. Бояться стоит вам.

Тишина после этих слов набросилась на комнату. Так звучит край бездны.

Верховная взбесилась, такого она не только не могла бы стерпеть, но и сильно не хотела. Она вскинула руку. Мира закрыла глаза.

Верховная загорелась, ярко, быстро.

Комната наполнилась запахом горящей плоти и воплем. Советник ошатнулся и с ужасом посмотрел на девушку. Она так и стояла закрыв глаза. Мужчина попятился, а затем развернулся и побежал к выходу, но едва дотронувшись до ручки двери – загорелся и он.

На шум прибежала стража.

Мира выходила спокойно, ее сердце билось мирно. Вокруг горели стражники, другие маги, простые люди, дети, стены замка, постройки, дома, даже маленький пруд во внешнем дворе – горел.

Гнев утих спустя длинные минуты тишины, как замолчали последние вскрики и затих даже треск огня. Мира стояла в плотной дымовой завесе, а пепел ложился на ее плечи. Когда она попыталась осмотреться, где она, то поняла, что стоит на длинном тонком остове, когда это была каменная лестница за воротами замка. От нее остался лишь небольшой кусок, который пошатываясь еще держал девушку.

Мира хотела оглядеться, но резко вернула голову на место – смотрела на свои ноги. Теперь только ледяной ужас хватал ее за горло. Она начала часто-часто дышать, и прежде, чем любая иная мысль смогла посетить ее голову, она вскинула руку с пламенем – и загорелась.

Она не кричала.

Глава 20. Слово богини

Саргон рассматривался сосуд, стоящий перед ним на столе. Обычной формы, с ручки, широкое горло, однако, выполнен он из чистого золота и весь украшенный узорами, которые сплетались в прекрасный лик юной, симпатичной богини. Части сосуда были выкрашены редчайшей бирюзовой краской. Великолепие да и только. Но сколько раз уже Саргон видел перед собой этот сосуд и как же потом он сожалел об этом. Он немного помудрел и сожалел уже сейчас.

Тихо склонив голову перед своей госпожой, Саргон вежливо пытался подобрать слова:

- Великая, Непревзойденная…

Статная женщина, высокая, с длинными волосами цвета лазури и золота, вьющиеся, что морские волны, цокнула языком, скривив точеные объемные губы:

- Ой, Саргон, хватит этой чепухи. Пей давай!

Сопротивление бесполезно понимал мужчина, но уж больно не хотел связываться с богиней и ее предложением. Но раз вежливость не подходит, то может откровенность?

- Нинкаси, ей-богу, Лазурная Госпожа, ну не могу! Я от прошлого вашего творения отходил две недели! Я от бывшего до того – месяц, если не больше!! Я видел страшных духов с со светящимися кирпичами в руках, которые что-то в них читали, ужасных серых птиц, ревевших как буря и ветер, я видел дома, что лестницы – до самого неба! Я думал, что умер, Нинкаси. Сжалься!

- Ну что ты начинаешь… - великая подсела к нему, играя пальчиком с золотым кубком – как раз в пару к кувшину. Своим тонким плечом уткнулась к черноволосому, склонила голову вправо и посмотрела самым коварно-красивым взглядом, который был лишь у нее, у Лазурной Богини, - я помню, как было плохо в тот самый раз, и я уже сжалилась и поменяла формулу! Видишь, идем на спад – был месяц, потом две недели, сейчас оправишься за пару дней. И я постаралась сделать так, чтобы видения были только самыми приятными.

Улыбнулась, быстро-быстро моргая. У Саргона уже пересохло в горле, но пить напиток – он знал, что ее «творения» сведут его с ума когда-нибудь. Но какая же она красивая.

- Чего ты хочешь, красавец-мужчина, - давила обаянием Нинкаси, - проси, я исполню!

- Милости, великая! Вы меня к Гуле отправите, честное слово…

Богиня пустила все, что было в ее арсенале – она обняла одной рукой за шею мужчину и придвинулась к нему вплотную, заговорила тише, местами срываясь на шепот:

- Не достанешься ты моей родственнице, по крайней мере пока ты молод и столь притягателен. Я дорожу тобой, ты же знаешь. Просто никто больше не понимает меня и моей тяги к… совершенству в своем ремесле. Я правда тут постаралась сделать, чтобы все прошло хорошо. Но всё же… может я могу что-то для тебя сделать?

Саргон закрыл глаза. Сейчас или никогда. Раз спрашивают, то можно говорить.

- Поцелуй, Великолепная…

Ей мягкий тихий голос был дерзко перебит громким стуком ладони об стол. Нинкаси шлепнула ладонью по столу и резко встала:

- Добро! Будет теперь поцелуй, как выпьешь!

Грациозная рука уже наполняла кубок. Саргон поднял свои длинные ресницы:

- Правда, великая?

- Слово богини! – уверенно ответила она, - пей! Расскажешь потом все ощущения.

Сегодняшнее пойло богини пива и алкоголя – Нинкаси – имело богатый красный винный оттенок, и потрясающий смородиново-цветочный аромат. Но Саргон уже знал, чем красивее и лучше на вид свежеизобретенный напиток, тем хуже ему станет в процессе испития и потом. Видения приходили нешуточные.

Выходнув, он резкой рукой испил весь кубок залпом. По аккуратной щетине попозла струя рубинового цвета.

Нинкаси вытерла ее.

Языком.

Затем глубоко и нежно поцеловала Саргона. Он лучший из тех, кто пробует ее новшества. Боги толком ничего не чувствуют, а этот крепкий, пережил уже восемь напитков! Что ей один поцелуй, тем более такому красавцу.

Закончила она поцелуй, когда почувствовала, что губы его больше не отвечают ей. Села напротив, поставив локти на стол и подперев голову ладонями и принялась ждать.

Саргон сидел едва приоткрыв рот и с широко распахнутыми глазами. Его посещали видения.

Глава 21. Бог на подработке

Молодой, но уже лысеющий Семен, вперился в монитор ноутбука. Пахло пóтом и из его рта. Дизайнер Гера поморщился.

- Ну-у-у…. – начал Семен, сразу руки зажили своей жизнью стали активно жестикулировать, а прозрачные голубые глаза смотрели на Геру, но будто сквозь, - в моей картине мира это должно было быть иначе. Смотри, концепция такая…

Дальше он пустился в длинные, бессмысленные и бесконечные рассуждения, не имевшиеся никакого смысла. Все слова, которые он выбирал имели нематериальное значение, и чем дольше начальник говорил, тем сильнее смысл терялся. Дизайнер Гера не один, кто устал от этих бесконечных монологов, чего стоили одни только утренние встречи, где десять человек сидят и слушают, как одного из них прилюдно линчуют, при том, как остальные не только не имеют отношения к его работе, но и в целом испытывают стыд. В основном, за Селеменю – как называли свое высокое начальство подчиненные.

Все силы дизайнер собрал на то, чтобы не огрызаться и вообще лицом никак не выдать все, что он думает о начальнике. Гера просто любит свою работу – он творит прекрасные, изумительные вещи: сайты, плакаты, визитки, иногда ездит сделать фото. Он просто создает красивое, а уже Селеменя это красивое продает. Но до того, знатно выносит мозг.

- Тебе самому то нравится? – Семен с длинных речей перешел на свои фирменные фразочки, - ну блин, мы же тут хотели посветить выгодные стороны продукта… поиграть со шрифтами… и по срокам, ты же знаешь, надо было вчера, а теперь все переделывать, потому что концепция поменялась…

Гере все труднее было закатывать глаза. Смертный, глупый человечишка.

Он мог выбрать любую фирму. Но, чтобы «свои» не прознали о том, где Гера большую часть времени проводит и чем занимается, выбирать сильно крупную или известную компанию он не мог. Вот и остановился на «Продизайн».

«Молодой дружный коллектив, лидеры рынка, уютный офис с печеньками» - гласило объявление. Гера тогда понимал только то, что компания однозначно не лидер, остальные подводные камни дизайнер узнал позже.

Голос Семелени вернул его к реальности:

- Давай еще раз голосом проговорим, чтобы мы были с тобой в одном информационном поле: надо сделать вкусно! – бледные глаза взметнулись куда-то вверх.

«Ищет свой мозг?» - ехидно подумал диз, но промолчал. Тысячи лет жизни приводят к мудрости. Он в целом, в отличие от своих коллег хоть и презирал начальство абсолютно так же, но никаким своим поведением этого не выдавал. Хотя, на минуточку, это для Семена он – просто дизайнер Гера, а для знающих это вообще-то сам Гермес! Он создавал оружие и украшение для богов! Для великих воинов и царей! Но эллины канули в свою Лету, а потому больше некому было создавать что-то прекрасное, и Гермес, то под одним, то под другим видом являлся человеком на землю, чтобы… подработать. Потому жажда создавать красоту не пропала, а заказчиков не среди смертных, у великого Кузнеца не осталось.

Из прекрасных мыслей о своем прошлом, его вытащил раздражающий голос:

- И давай вечером ты подойдешь и покажешь, что за день наработал…

Глава 22. День, когда Судьба все напутала

Сон никак не шел. Щека, лежащая на подушке, пылала от растущего тепла, одеяло неудобно сложилось между ног, плечу сначала было холодно, а как накинула одеяло – стало жарко, нестерпимо чесалось колено, потом бедро, потом спина, рука…

Выдохнув младшая из сестер села на кровати, с завистью воззрившись на безмятежный сон старших. Решила сходить выпить воды и зайти на балкон, свежий воздух поможет немного охладиться и успокоиться.

Ночь была тиха. К обновленной обстановке, которой, между прочим, уже очень много лет, все никак не привыкалось. Тем более, что новая жизнь и условия работы обновлялись не одним махом, а степенно. И все равно не привычно. Не хватает затейливых узоров, деревянных стен, петушков, запаха леса…

Сестрица мотнула головой, чтобы ее длинная, толстая коса цвета ореха легла на спину. Воздухом подышала, воды попила, а душенька спокойствия не обрела. Почему?..

Младшенькая вгляделась в ночное небо. Хотя какое оно ночное, если и луны нет, и звезд, и ночи самой?.. Новые правила были порой совершенно не ясны. Но важнее сейчас понять, почему не идет сон. Принялась вспоминать весь сегодняшних день.

Как же людей много, ох! Раньше было – чуточка, порой все три сестры одного человека встречали и втроем обсуждали, принимали решение. Теперь же – каждая из трех сами по себе были, показатели, планы, все дела… Младшая – сроки срывала, планы не выполняла, но ей на это, в целом, наплевать. Но кошки сердце скребли по какой-то иной причине. Сегодня было пятеро. Три девочки и два мальчика. С девочками было прям легко: одна красивая, одна добрая, одной в любви повезет. Хорошие судьбы! Все трое длинную жизнь проживут – до 40 лет, а добрая и та седьмой десяток встретит! С мальчиками посложнее. Один – обычный военный, хороший парень, жаль умрет на дуэли. А второй – талантливый, но задира. Писать будет стихи умопомрачительные, так они сестре понравились – долго читала сидела, даже слезы пускала, даже напомнил кого-то из прежних, кого она «принимала». Жаль, что задира, убьет на дуэлях много народу, а сам умрет он в достопочтенном возрасте 60 лет, в окружении семьи, детей и внуков, написав…

Дыхание остановилось вместе с биением сердца. Пот проступил на лбу, а длинные, густые брови изогнулись будто резкое коромысло. «Нет-нет-нет! Только не это!». Бросив стакан с водой судица побежала к своему рабочему месту. Ринулась к аккуратной небольшой стопке бумаг желтого оттенка, где гусиным пером аккуратным девичьим росчерком были указаны судьбы людей.

Нашла нужную – с именем Михаил, украшенным вензелями, - принялась читать.

Дойдя до нужно строчки, осела на стул – перепутала! Он должен был убить на дуэли, а убьют его. Рожденица раньше судьбу голосом малышу шептала, теперь же – честь по чести, все на бумаге. Вот она и днями сидит, долю человеческую на бумагу расписывает. Когда родиться, имя, когда жениться, дети когда появятся, важные события в жизни и, конечно, смерть. И вот надо же, перепутала между собой два листка – и начало писала про одного мальчика, а конец – про другого! Вот до чего ваша дурацкая многозадачность приводит.

Руки дрожали, но листок был уже подписан. Судьба выдана, доля определена, назад дороги нет.

Отдельно обидно, что сестры непременно завтра напомнят, что такая оплошность – не в первый раз. Там, кстати, тоже поэт был и дуэль… ах как она могла забыть! Там такой человек, талантище, и по ее оплошности в мир иной так рано.

И вот опять.

Сестрица вернулась на балкон с парой листков в руке, закурила. Рассматривая эту холодную имитацию неба, она стояла и думала, что больше поэтам долю назначать не будет. Лучше обменяется с сестрами на троих обычных людей. Села, прям на пол балкона, и начала читать:

Не ты, но судьба виновата была, Что скоро ты мне изменила, Она тебе прелести женщин дала, Но женское сердце вложила…