Writober-2024

Пролог

Темы, которые были выбраны

1. Поцелуй, что острее ножа

Мне снился сон. Я видела тебя, словно наяву, и кажется, снова люблю. Я помню твои руки, сильные, чуткие, нежные. Помню, как таяла рядом с тобой, просила не останавливаться, и ты слышал меня, увлекал всё глубже. Мы давали друг другу клятвы и скрепляли их кровью. Наше счастье оказалось недолгим. Помню искрящиеся карие глаза, и жёсткие волосы, что любила пропускать меж пальцев. Не помню лишь черт лица. Оно ускользает из памяти, как вода стекает из рук и впитывается в сухую землю, не оставляя следа. Почему нельзя снова тебя коснуться? Вспомнить всё? Разве я много прошу?

***

Ты забыл обо мне? Скажи, зачем ты забыл обо мне? Чем я заслужила такую кару. Я жду, и теперь лишь сны меня радуют. В них вновь вижу тебя… Как наяву. Ты счастлив? Без меня? Ты клялся, шептал слова верности. Разве ты забыл?

***

Я видела, что ты счастлив. Видела и её тоже. Ты целовал её так же как и меня, и шептал ей те же слова, а она таяла ровно как я когда-то, плыла в волнах твоего голоса, и они возносили её к небу. Чарующий голос змеи. Ты скрепил союз поцелуем, и он ранит меня сильнее ножа. Ты знаешь об этом, слышишь мою боль и счастлив? Не прощу.

***

Что ж… Знаешь, какой огонь сжигает быстрее любви? Ненависть. Я вернусь. Найду способ сорвать печати со своей могилы. Думал, что победил? Что избавился от меня? Коварный смертный. Жди. Я вернусь, и наш поцелуй ознаменует для тебя новую эру. Эру страдания.

2. Мои демоны умеют плавать

— Суи! Суи!

Брат Тольф долго искал свою любимицу. Заглянул под обветшалое крыльцо, и даже по колено залез в жижу, что растеклась за воротами после ливня.

— Да, где ты, окаянная! — наконец выдохся брат Тольф, выбираясь из лужи. Скользнул взглядом по замшелому камню забора. Увидел патлатую голову мальчишки, с интересом из-за забора за братом наблюдающего, — А ну иди сюда!

Брат Тольф подобрал хлюпающие жирно полы рясы. Вихрастая голова тотчас благоразумно исчезла.

— Подь сюда, охальник! — брат Тольф явил немалую прыть, заскакивая снова на монастырскую землю следом за мальчишкой. — Твои руки? Подь сюда, дармоед!

— Эт не я! — крикнул мальчишка, припуская по двору в сторону курятника. Там можно залезть на крышу, куда тучный монах точно не полезет.

— Подь сюда! Всё скажу патеру! Сечь тебя будут, слышишь? — брат Тольф после яростного рывка выдохся и остановился посреди двора, тяжело отхаркивая волю к победе.

— Не я это! — звонко крикнул мальчишка, исчезая за углом курятника.

***

— Вторая за месяц, батюшка ты мой, — плаксиво протянул брат Тольф. Испросив аудиенции у патера Сима теперь он жаловался на вверенного тому мальчишку со всей страстью, на какую был способен. Что пост блюсти не хочет, на занятия по словесности принёс хоря и выпустил к вящей радости деревенских детей, к грамоте не льнущих. Сорвал урок, убежал, порвал пару штанов, а нынче требовалось экономить. Где теперь взять ему ещё пару, сраму не оберёшься с ним. Ко всему, две свиньи пропали, хорошие, крепкие. Он, не иначе, а кому ещё? Волков давно не слыхать. Деревенские? Да, кто позарится? А он? Всем известно, что он…

— Я понял, брат Тольф, понял, — патер Сим вздохнул с печалью, — я поговорю.

— По мне, так мало его учат, батюшка ты мой, мало!

— Поговорю, поговорю… — Патер похлопал по округлой спине брата Тольфа, провожая его к двери, — не сомневайся.

— Доведёт до беды, охальник! — тревожным шёпотом предупредил брат Тольф. Патер Сим скорбно кивнул.

Едва дверь за братом Тольфом закрылась, из-под стола вылезло грязное, лохматое чудовище.

— Врёт он всё! — высоким срывающимся голосом начало оно верещать. Но патер Сим поднял руку, предупреждая всякие возражения. Молча взял чудище под торчащие патлы и подвел к глубокому медному тазу с водой. Так же молча окунал голову, пока в свете пары свечей из-под грязи не показалось человечье лицо.

— Что я тебе говорил? — по-отечески мягко начал патер, заставляя мальчишку снова и снова окунать голову и руки в таз, — ты обещал?

— Обещал, — нехотя отозвался мальчишка, сдавая позиции.

— До беды недалеко, Галлен, — сетовал патер Сим, — не ровен час, кто прознает. Что тогда?

— Прости… — Галлен, делая виноватое лицо взглянул на патера, при свете свечи янтарём блеснули волчьи глаза. — Случайно. Прости, не буду больше.

— Ты уж обещал, — скорбно вздохнул патер, — помнишь, что я говорил? А если человека встретишь? Это ж твоя погибель!

— Да ни в жись… Помню, — кивнул Галлен, — не маленький… — и прозвучало совсем по-взрослому, отчего у патера ёкнуло сердце от дурного предчувствия.

— Не серчай уж теперь. В подвал, на хлеб и воду посажу, и чтоб ни-ни!

И мокрая вихрастая голова кивнула два раза, принимая кару.

***

«И вот я в монастырском подвале. Снова. Патер Сим верит, что пост и молитвы изгонят из меня демонов. Мне не хочется его огорчать, но я ничего не могу поделать со своей природой. Она сильнее меня. Чем больше я пью кровь, тем сильнее меня тянет сделать это снова.

Патер Сим говорит, что сделает из меня человека. Никто ему не верит. Он в который раз обращается к моей совести, и она, как будто отзывается. Он хочет утопить моих демонов в благочестии и чувстве вины. Но они, кажется, умеют плавать.»

3. Увести за дикими гусями

Сейчас будет просто поток буков. В голове автора катитсо перекати-поле. Сегодня историй не будет.

«Увести за дикими гусями» — что это вообще значит? Коварно выманить из родного, тёплого гнезда в непогоду и неудобство неустроенного походного быта? Или увлечь сказками о дальних странствиях, романтикой дальних путешествий, новыми знакомствами, впечатлениями, вызовами? Зависит от точки зрения, вероятно, и склада характера. Допустим, это перспектива дальнего неожиданного путешествия. Как Нильс последовал за своим другом Мартином, так некий герой отправился неожиданно в странствия, не предупредив никого.

Допустим, отправим в путешествие господина Ллойву Лира. Новые впечатления его радуют, но совсем не устраивает отсутствие ванной и удобств, а неприятные попутчики будут безмерно раздражать, хотя вида, он конечно же, не покажет. Сия персона будет брезгливо озираться по сторонам в недоумении, как же так вышло, что он остался посреди целого мира один без любимой библиотеки. И настойчиво требовать для себя особых условий в путешествии.

Андрея Васильевича вряд ли кто-то сдвинет с места, если он сам этого не захочет. А попутешествовал он в предыдущих жизнях знатно. Он, наверное, устал и хотел бы отдохнуть, но отдыхать ему не дают, естессно. И автор здесь играет немалую роль, подкидывая не разрешаемых задач.

Уго всегда рад любому движению. Он и сам как перекати-поле. Единственное, что ему мешает — не везде ещё йорче признан разумным видом, и можно запросто угодить под действие какого-нибудь ксенофобского эдикта. Но и здесь есть лазейки. Многочисленные друзья и недруги поспособствуют расширению ареала для путешествий. Если очень хочется, то можно.

Алану безразличны путешествия. Он одинаково комфортно чувствует себя везде, хоть в дороге, хоть на краю света. Для него важно быть полезным, заниматься по-настоящему важным делом. Хотя, комфорт — всё-таки субъективное понятие. Главное, соблюдать баланс в питании, иначе будет тяжело справляться с собственным телом.

Вот так, не всех можно «увести за дикими гусями», кого-то придётся тащить насильно. Про кого не сказала? Добавлю.

4. Властелин ничего

Проклятый туман. Он, как болезнь, медленно поглощает всё, до чего дотягивается: стены, звуки, свет, даже время. И огонь его не отпугивает. Хотя, какой здесь огонь? Жалкие искры в сравнении с всепоглощающим пламенем огненного смерча что бросался в ярости на стены, когда перед узником открылась истина. Ему не уйти.

Один. Теперь всегда один. Навсегда один, если не найдётся смельчак, что преодолеет туманную вуаль или хитрец, который обманет судьбу, прорвётся сквозь молочную пелену, чтобы занять место на троне: гнилом, потускневшем кресле, к какому стремятся многие гордецы. Так и он сюда стремился когда-то. За славой, за золотом и властью. Хотел превзойти учителя и повелителя, а запер себя в царстве теней, постепенно выцветая, как и они.

«Дио», — шепчут призраки. — «Ты достиг цели?»

— Замолчи! — Кричит Дио, обращаясь к истлевшим останкам, что в гордыне скинул когда-то с трона, надеясь занять вожделенное место. Потускневший золотой венец лежит сейчас на каменных плитах, неясной блёклой дугой отсвечивая в полумраке. — Замолчи!

Эхо взлетело к сводам и вернулось, выдохнув ироничное: «Молчи».

Можно кричать, рыдать, скулить, как побитый пёс, никто не услышит. В руках ни с чем несравнимая сила, но она узница в этих стенах, а с ней и её обладатель. Проклятый туман. Это всё проклятый туман.

«Ты хотел стать повелителем мира? Хотел, чтобы перед тобой склонился даже твой учитель? И кто ты теперь?» — скалится череп на полу.

— Я жив! — в ответ Дио тоже показывает зубы, — я жив, в отличие от тебя! И вырвусь отсюда! Я столько преодолел, стольким пожертвовал! Ради чего?

«Чего?» — смеётся эхо.

— Я выберусь… — шепчет Дио, не в силах признаться самому себе: он пленник в этих стенах. В его руках мощь, способная вознести к небу и сделать властелином всех и вся, но проклятый туман запер его здесь. Выдирая у судьбы право владеть этой силой, Дио желал власти над всем, что видел. Что ж, он её получил. Стал повелителем пустоты, властелином ничего. Навечно.

5. Звезды в тумане

Если бы у господина Крокса спросили, чем живёт и дышит славный город Линдберре, то он бы помолчал, ласково улыбаясь. А потом сказал, отложив инструмент, что город дышит прогрессом. Неважно, что воздух пахнет копотью и отработанным маслом, что фабрики грохочут, как сотня небесных кузниц, а пыль от производств каждый линдберриец ест на завтрак, обед и ужин. Прогресс! Вот к чему должны стремиться люди. В каждом доме теперь механический лакей, у большинства самоходные коляски, выдыхающие в плотный солёный воздух клубы вонючего пара. Теперь не выйти без шейного платка, а нос и рот лучше прикрыть модной нынче маской доброго горожанина. Но прогресс!

Каждый вечер господин Крокс выходил на прогулку по мощёным улицам, чтобы оценить, сколь прекрасен стал его город за день.

— Любопытный поворот, — говаривал господин Крокс, провожая взглядом несущиеся по мощёным улицам коляски с хромированными трубками по бортам. Известно, что от лишнего веса самоходный аппарат употребляет немало топлива, и замедляет скорость. Но кого интересует мнение старого механика? Маска сползала к груди.

— Доброго дня, госпожа Лу, — господин Крокс приподнимал цилиндр, приветствуя престарелую соседку. Госпожа Лу потеряла память и каждый раз знакомилась со всеми заново.

— Добрый день, милейший господин…

— Крокс, Самуэль Крокс, к вашим услугам, — и старый механик кланялся старой леди, снова приподнимая шляпу. Ей этот ритуал безумно нравился.

— О, вы так милы, господин Крокс, — улыбалась старушка и приглашала господина Крокса на чай. Чудесный чай с шиповником и облепихой, что ей прислала с последним дилижансом сестра. Ароматный чай разливался в полупрозрачные фарфоровые чашечки с крохотными цветочками на боках, а рядом госпожа Лу всегда ставила розетку с вареньем из розовых лепестков. Чашечки уютно позвякивали, когда мимо проносился экипаж, а госпожа Лу сетовала, что теперь всё не так, как раньше.

— Лучше, — говорил господин Крокс, отпивая чаю. — Прогресс!

— Что мне ваш прогресс, — скорбно качала головой в высоком чепце госпожа Лу, — вы знаете, какие раньше были звёзды?

И господин Крокс соглашался. Звёзды — да, звёзды были большие. Не то, что сейчас. И предлагал госпоже Лу взглянуть в телескоп, на что она с радостью соглашалась. И тогда с ребяческой суетой, присущей только ей, со стола убирались хрупкие чашечки и розетки с вареньем, и господин Крокс приносил тяжёлый, массивный телескоп, что был куплен несколько лет назад у заезжего астронома. И каждый раз, глядя в небо, госпожа Лу сокрушалась.

— Я ничего не вижу, мои звёзды затянуло дымом!

— Это туман, госпожа Лу, — увещевал старый механик, — просто туман. Вон взгляните, Большой ковш, а там Утренняя…

Потом они долго беседовали о всевозможных глупостях. Господин Крокс уходил домой поздно вечером, когда экипажи уже переставали тревожить покой города, и уносил свой телескоп, чтобы на следующий день снова порадовать старушку.

Потом дома он долго смотрел на небо, сквозь дымчатую пелену находил звёзды и созвездия, и радовался им, как старым друзьям. Прогресс. Старое уходит за туман забвения, а новое с бравадой юности лезет вперёд. Когда-то и он потеряет свои звёзды. Но не сегодня, не сегодня…

6. Солнце согреет всех

Впереди был адски трудный участок. Артём не был уверен что вылезет сам, а вытянуть ещё и Лис, это уж совсем недостижимая задача.

— Слышь, тебя, стерву, даже гора принимать не хочет, — вышло едва слышно, шёпотом. Она вряд ли услышит. Почти без сознания. Но надо выйти, обязательно надо. Нельзя оставить её здесь. Спасатели не придут, никто не поймает радиосигнал в этих чёртовых горах. Отпуск. «Проведём его вдвоём! Будет весело!»

— Веселишься теперь? — и снова шёпотом. Голос стирается здесь, как и всё остальное. Вода давно закончилась. Неверный шаг и оба провалились в какую-то расщелину. Лис повезло меньше. Она сломала ногу, и кажется не только её.

Артём протиснул тело вперёд. Там точно есть выход. Вон впереди свет, только доползти, выйти. Порода сжала бока, тесня дыхание. Лис пройдет? Конечно пройдёт, она же у́же в плечах. «Дурак ты, Тёмка», — сказала бы она. Жаль давно молчит.

— Живи, слышишь? — адски холодно. Солнце согреет, только вылезти. Медленно, срывая ногти, Артём отвоёвывал свою жизнь, сантиметр за сантиметром.

— Я тебе потом голову сверну, если выживем, — шептал он тихо, подтягивая тело в узкой трубе, — говорил, поехали на аэрокарах покатаемся, спелеологи, спелеологи! Нахренологи мы теперь…

Пара сантиметров, ещё пара. Близко, очень близко. Пальцы почти онемели, и перестали чувствовать холодную сталь породы. Следом медленно тащится Лис. Артём её тащит за собой. Вперёд, к свету.

— Нахрен отпуск, не жилось тебе… горячая ванная, завтрак в постель…

Ещё шажок и ещё, порода сжала грудь так, что не вдохнуть.

— Су-у-у-ука, — медленно подтянуться. Надо было снять куртку. Один хрен холодно. Руки разбиты в кровь.

— Выползем, мы с тобой выползем, мы ж бессмертные, да? — шептал он, подтягивая тело снова и снова. Критическое место пройдено, осталось немного.

— Слышишь? Нихрена ты не слышишь, спелеолог-любитель, я тебе до конца твоей бессмертной жизни вспоминать буду, — ещё немного. И тут за спиной раздалось тихое, едва слышное: «Холодно». Артём замер, дыхание перехватило. Жива! Жива, стерва.

— Ничего, — прошептал он, — согреемся. Солнце.., солнце согреет всех.

Ещё рывок, и ещё. Вот и выход. Артём подтянулся и сел на краю злополучной расщелины. Осторожно подтянул к себе Лис, обнял и упал на спину, согревая её теплом и подставляя солнцу.

— Вышли…

— Тёмка… — жива.

— Чего?

— Дурак ты, Тёмка…

7. Венок для друга

Звенящая бронза всё билась и билась о черепную коробку, не давая соскользнуть в дурман утреннего сна. Если не вставать, то гости, скорее всего уйдут. Но нет, перезвон вбивал раскалённые иглы бодрствования прямиком в виски. Утро. Ещё одно грёбаное утро. Кто-то настойчиво желал попасть в квартиру и лицезреть хозяина воочию, никак не соглашаясь молчаливо воткнуть пожелания в письменном виде в щель между косяком дверью.

Хозяин квартиры нехотя встал, отодвинул ногой пустые коньячные бутылки у дивана. Похлопал по карманам грязных до черноты джинсов.

— С-ка, — отрыгнул он кислую похмельную отрыжку, — какого тебе тут надо?

Наконец, выудив мятую сигаретную пачку неспеша прикурил, и пошёл открывать, звеня по пути разбросанной стеклотарой.

Затянувшись покрепче перед тем, как открыть дверь, он задержал дыхание с тайной мыслью выдохнуть перегар пополам с дымом в лицо раннему визитёру. Но створка отворилась, а хозяин поперхнувшись пряным дымом, откашлялся в сторону.

— Ты кто? — спросил он хрипло, покачиваясь на нетвёрдых ногах. Перед ним стоял молодой ещё мужчина в потёртых джинсовых шортах и видавших виды кроссовках. Футболка, поношенная, но чистая, радостно улыбалась намалёванным во всю грудь смайликом. Непослушные вьющиеся светлые пряди спадали на лучистые голубые глаза. Гость подтянул к груди свою ношу: венок, купленный в соседнем агентстве похоронных услуг. На траурной ленте застыло безнадёжное «От друзей».

— Дверью что ль ошибся? — хозяин нервно затянулся, лихорадочно припоминая, где в подъезде недавно были похороны.

— Да, не, я к тебе, — с радостной улыбкой сообщил гость, — не узнаёшь что ль?

— Не припоминаю, — раздельно произнёс хозяин, на всякий случай убирая сальные волосы со лба. Может, видел? Только где? В магазине? В пивном ларьке?

— Да ты брось! — не теряя оптимизма и надежды попасть в квартиру продолжил гость, — Андрюха! Это ж я! Артём Валерьич!

— Ну, я… ну, ты… — растерялся названный Андрюхой и отступил, — ты п’рсти, не узнал, Арт’м Валерич, з’ходи…

И поплёлся в квартиру, пахнущую алкоголем и застарелой холостяцкой берлогой.

— Венок-то з’чем? — хозяин, вспомнив о законах гостеприимства, поплёлся на кухню, — помер кто?

— Тебе, тебе венок, Андрюшенька, — ласково проговорил гость. Вошёл, аккуратно поставил венок у входа и прошёл на кухню, не разуваясь, — друга я потерял, понимаешь?

— Чё эт, — щёлкнул выключатель электрического чайника. Весь мусор со стола полетел на пол: упаковки от быстро завариваемой лапши и сухие чайные пакетики. — Вроде живой…

— Ты себя в зеркале видел? — в первый раз высказав недовольство проговорил гость, — будто помер.

— Мож’т и помер, — икнул хозяин, — тебе не всё равно?

— Нет, не всё равно! — Артём Валерич по-хозяйски помыл две кружки, вернув им забытую белизну, — очнись!

— Не хочу, — названный Андрюхой ухнул на табурет, отдав в инициативу гостю.

— А если я попрошу? — Артём проверил чайник, пошарил по пустым антресолям и выудил банку с остатками кофе.

— Ты? — хозяин потушил сигарету прямо о стол, — друг, значит… Венок принёс…

На это Артем неуловимым движением оказался рядом, схватил в ладони чужую голову, заглянул в тёмные с похмелья глаза.

— Ты вспомни, кто ты, — прошептал он, и лицо его посветлело, — вспомни, какой ты был!

— Прошло всё, Тёмыч, — вздохнул хозяин, — похоронено. Вон… — он кивнул на венок в коридоре, — даже венок стоит… От друзей…

— Тогда вспомни, кто я, — с ноткой лукавства продолжил Артём Валерич, — давай!

— Некромант херов, — хрипло хозяин рассмеялся и попробовал оттолкнуть от себя гостя. Но не тут-то было. В комнате посветлело, и показалось даже стало легче дышать.

— Кое-что воскрешать не следует, — как будто протрезвев сказал хозяин, неловко смахивая окурок на пол.

— Мы ж друзья? — Артём Валерич отвлёкся на чайник и кофе, — на веки вечные связаны, или забыл?

— Помню… — хозяин собрался и даже постарался смести ногой мусор под стол, — только зачем?

— Помощь нужна, — Артём присел на кухонный уголок и заглянул в тёмные серые глаза, — ты ж поможешь? По дружески? А я тебе помогу…

— Чем ты мне поможешь? — Андрей дерзко вскинул голову.

— А ты поверь, помогу, — Артём улыбнулся тепло и в глазах его разгорелся внутренний свет, на долю секунды озаривший грязную кухню домашним давно забытым уютом. — Пойдёшь за мной? Как раньше? Сам спасёшься и людей спасёшь…

Хозяин долго молчал, сверлил хмурым взглядом грязный линолеум, потом взглянул на венок у входа.

— Чёрт с тобой… Некромант… — с едкой улыбкой выдохнул он. — Рассказывай, с чем пришёл…

— Другой разговор! — увлечённо воскликнул гость, переставляя кружки с дымящимся кофе на стол, — другой разговор, дружище!

8. Принцесса и трубадур

Веточка, без сомнений, была принцессой. Наверняка папа с мамой живут когнито…

— Чего? — рассмеялся Данька, — какие ещё когниты?

— Когнито, — надулась Веточка и поправила царственной рукой локон. Вернее, клок волос, спутанный и лохматый, который никак не хотел залезать под ободок с короной. Корона была приклеена плохо и постоянно падала на макушку, но Веточка терпеливо её поправляла. Ободок был, конечно же розовым, а корона золотой. Данька смеялся и кричал, что никакая она не золотая. Наверняка от зависти. Сам-то кровей не королевских! Где это видано, чтобы у принцев были такие уши! Огромные и торчащие в стороны, как две антенны. Конечно у принцев не бывает таких ушей.

— Кто же я, — удивился тогда Данька, когда Веточка указала на различие между своими крохотными ушками и лопушищами, между которыми находилась удивлённая физиономия не-принца.

— Раз уши такие, то ты наверное, трубадур! — изрекла Веточка, складывая пухлые ручки на пояске.

— Каких ещё дур? — обиделся Данька.

— Трубадур! — пухленький мальчик покрутился у виска, — мультиков не смотришь?

— Я про трансформеров смотрю, — Данька с гордостью приподнял своего дурацкого трансформера, неприятно скрипяшего разбитыми суставами. — А не про каких-то дур!

— Ничего ты не понимаешь! — от обиды даже захотелось отобрать у Даньки его трансформера и стукнуть прямо промеж торчащих ушей, чтоб знал, что с принцессой спорить не следует. Но принцессы — они воспитанные и всяких трубадуров трансформерами не бьют. Разве велят казнить. А потом милуют. Чтоб влюбился. И песню сочинил.

— Ты петь-то умеешь? Голос у тебя как? — с сомнением спросила Веточка.

— Свистеть умею, — и Данька лихо выдохнул через губы трубочкой. Только щеку заплевал. Тоже… Трубадур. Не годится в трубадуры. Может в рыцари?

— А меч у тебя есть? — Веточка поправила упавшую корону.

— Пистолет есть, — Данька отвлекся от принцессы на трансформера.

— Ну и дурак! — Веточка фыркнула, показала язык. Вот ещё! Пистолет! Всем известно, что у рыцарей должен быть меч, у трубадуров голос и уши, а у кого пистолет, те в другой сказке, и принцессы с ними не общаются.

- Сама такая! - и тут принцесса не выдержала, отняла трансформера, звонко стукнула им Даньку. Будущий трубадур закричал, и Веточка поняла, есть у него голос, а петь-то и научить можно. Потом.

10. Кровь и серебро

— Занятий не будет! — завопило радостно юное дарование, врываясь в аудиторию. Ученики, каждый по своему, издали возгласы победы. А двое на задних партах с волосами цвета серебра шлёпнули друг друга по подставленным ладоням. Шутка удалась. Господин Вильем, визгливый учитель словесности снова слёг с приступом мигрени. Но это конечно же неправда. Худоватый господин Вильем панически боялся насекомых, и каждый раз, обнаруживая у себя в комнате прибитую к стене сороконожку, прятался в кабинете директора, жалуясь на ненавистных ему учеников. А в особенности на этих невыносимых высокомерных братьев Лиров, что судьба послала ему в качестве несправедливого наказания. Директор, господин Прутс, утешал преподавателя, как мог, но каждый раз всё повторялось снова и снова. Уличить кого бы то ни было в такой пакости — невозможно. Но довольные рожи указанных братьев однозначно говорили о причастности оных к безобразию. Найти на них управу — невозможно. Их отец — Глава Совета Первородных, писать ему — расписаться в собственной беспомощности в обуздании юных умов, а как призвать наглецов к ответу было пока неясно.

И вот, после очередного происшествия, когда господин Вильем, подбирая полы форменной мантии заскочил в кабинет, стало очевидно, что о необходимо что-то предпринять. И немедленно, пока проделки братьев не переросли во что-то более болезненное.

— Я поговорю, — со спокойным лицом кивнул Мастер Куто. Высокий, статный иллой, преподающий в академии фехтование.

— Что говорить? Надо выпороть! — взвизгнул господин Вильем.

— Но доказательств нет, — возразил директор Прутс, — я не могу отдать приказание о взыскании на основании ваших домыслов.

— Это они! Больше некому! — не унимался учитель словесности. - Они самое мерзейшее, что случалось в нашей академии!

— Я выясню, — кивнул Мастер Куто и вышел, не пожелав больше слушать визгливых причитаний коллеги по цеху.

***

Мастер Куто отозвал обоих ближе к вечеру, когда довольные, сытые ученики возвращались в общежития. Оба брата Лира с недоумением последовали за учителем, а тот увлёк их на тренировочную площадку, где обычно иллои занимались фехтованием. Следом потянулись и товарищи обоих, а также ученики помладше, заинтересовавшись происходящим. И Куто, вопреки обыкновению, не стал их останавливать.

— До меня дошли слухи, господа, — начал Мастер Куто, оглядев обоих братьев перед собой, а также небольшую группу зрителей неподалёку, — что ваши игры зашли слишком далеко и превратились в неприятную тенденцию к травле.

— Что вы, Мастер Куто, — мягко начал младший из Лиров, Ллойву, — ни в коей мере…

Ллойву преподавателю нравился. Ему импонировала целеустремлённость и стремление юного Лира к знаниям, однако сейчас он вошёл в возраст, когда баламутство и стремление утвердиться перед сверстниками выходило на первый план и это необходимо жёстко пресечь.

— Вам ли не знать, Ллойву, что я могу легко выяснить, так ли это, — насмешливо продолжил Мастер, оглядывая собирающуюся толпу.

— Пусть докажут! — заносчиво ухмыльнулся старший, Дженве.

— Для директора, конечно же нужны доказательства, — согласился Мастер, — но я сейчас спрошу с вас в частном порядке…

— Это как? — Дженве, без сомнений лидировал в этой паре, но голова сего тандема сидела на других плечах.

— Кейме, — Мастер Куто достал клинки и по группе ребят за спинами виновников, прокатился вздох восхищения и страха.

— В смысле? — Дженве рассмеялся, но уже не так уверенно, — с обоими?

— Нет, я вызываю господина Ллойву Лира.

— Меня? — Лицо младшего вытянулось, он посмотрел на брата.

— Неожиданно? — Мастер Куто протянул один из своих клинков противнику, — Каждое действие имеет последствия, господа, имейте в виду.

— Но… это же… — Ллойву взял в руки кимейр, растерянно провёл рукой по ажурному чёрному лезвию, — незаконно?

— Отчего же? Вы оскорбили преподавателя, в его лице и меня, я требую удовлетворения, — отчеканил Мастер Куто.

— Но… — Ллойву снова оглянулся вокруг в поисках поддержки, так и не получив её.

— В вашей голове родился этот безобразный план, — продолжил меж тем преподаватель, — ваш брат остался исполнителем. С ним я поговорю после.

— Вы убьёте его? — Дженве едва ли не плакал, не в силах помочь брату. В Кейме нельзя вмешиваться.

— Если господин Ллойву принесёт свои извинения публично, то разумеется, нет…

— Но ваше обвинение не доказано! — возразил младший. Он никогда не сдаётся.

— К бою! — И Мастер Куто встал в позицию для поединка. Ллойву пришлось повторить его движения. На лице читалась растерянность, приправленная страхом. Несколько энергичных выпадов и мальчишка отступил. Зрелище начало собирать зрителей, очерчивающих границы площадки.

— Желаете извиниться? — Мастер Куто даже не вспотел, а младший Лир споткнулся, некрасиво упал и снова поднялся. Рядом, как раненый пёс топтался Дженве Лир.

— Это не мы! — Задыхаясь парировал Ллойву, — С чего вы взяли?

— Никто не решится на такое, — снова выпад, лёгкая царапина на щеке мальчишки, показалась кровь, и растрепавшиеся серебряные волосы прилипли к лицу. — Кроме вас. Вам с братом хватает безрассудства. Считаю важным преподать вам урок!

— Ловкач! — отчаянно выкрикнул Дженве, — простите! Мы больше не будем, клянусь!

— Лгать отвратительно. Я жду, господин Лир, — обратился Мастер Куто к своему противнику. Устал, это заметно, но отчего-то не желает признавать собственное поражение. На серебре волос избранного капли чёрной крови. Снова выпад. Мальчишка даже не защищается, просто отступает. Зрители замерли. Такого урока, пожалуй, не забыть.

— Давай, Ловкач! Он же убьёт тебя!

Ллойву снова споткнулся, упал, приподнялся на одно колено. Все вокруг замерли. А Мастер Куто подошёл очень близко.

— Я сожалею, — глухо сказал младший Лир, пряча взгляд от всех, — сожалею, что мы так поступили с господином Вильемом.

— Продолжайте, — Мастер Куто обвёл взглядом лица зрителей. Братья Лир поднялись на пьедестал авторитета в глазах учеников из-за слаженной работы и хитрости. Они стали почти что кумирами для младших курсов. Сейчас каждый представляет себя на месте своего поверженного идола. И это будет урок для всех.

— Клянусь, что больше такого не повторится, — Ллойву Лир нашёл в себе силы поднять голову и взглянуть на преподавателя, — я прошу прощения.

— Это то, чего я ждал от вас, — Мастер Куто отсалютовал клинком, — благоразумия. Со своей стороны могу пообещать, что в другой раз не удовлетворюсь извинениями. Имейте в виду.

— Я понял, простите, — Ллойву поднялся и протянул клинок учителю.

— Это урок для вас, Ллойву, — мягко и тихо сказал Куто, склоняясь к ученику, — ни к чему кичиться умом и силой, если вы употребляете их для унижения другого. Всегда найдётся кто-то сильнее и умнее вас. И тогда вы можете оказаться на его месте.

— Я понял, — смиренно кивнул Ллойву, — простите, Мастер.

— Идите к себе, — Мастер Куто кивнул всем, что представление окончено и можно расходиться.

11. Древнее золото редко блестит

— Врё-о-ошь, — недоверчиво протянул Валька, разглядывая кругляш, затянутый багровой патиной. — Какое же это сокровище? Монета ржавая…

— Дай сюда, — Данька попытался отнять монетку. Дядька Боря говорит — сокровище, значит сокровище. Если потереть, то виден точёный профиль какого-то дядьки на одной стороне и пирамида с другой.

— Таких и пирамид-то не бывает!

— А вот и бывают! — и снова Даньке приходится прыгать за монеткой в вытянутой руке. Вальке хорошо, он вон какой длинный, как жердь! Мама так и говорит: «вымахал за лето». Вальке хорошо, он на море ездил, а Данька к бабушке в деревню. Там монетку и нашел в старом, похожем на беззубое чудовище доме. Страшно было — жуть. Чудовище стонало, норовило всадить острый зуб занозы в ногу, но Данька, как настоящий пират, скакал по прогнившим доскам, сражался с призраками старой паутины, и нашёл своё сокровище. Целую монету! Наверняка древняя, как само небо. Вон она какая ржавая, а если потереть, то и блестеть начинает. Дядька Боря велел никому не давать и не показывать, но Данька не удержался. Уж больно жгла монетка карман штанов, прижималась к бедру, как монета проклятого пирата и звала, звала… К приключениям, к славе, на борт каравеллы и в Карибское море! Или к северному полюсу! Но там холодно, и Валька авторитетно заявлял, что Данька не дойдёт. А откуда ему знать? Он и сам-то не дойдёт, потому что боится!

— Ничего я не боюсь! — заявил тогда Валька, а сам в поход собираться не стал. А вот Данька уже всё приготовил. И тёплое одеяло, шапку, пуховик, кроссовки тёплые. Сухарей насушил, чем несказанно удивил мамку, затавшую его за этим занятием. Машка говорит, ещё яблок надо сушёных и рыбы. На кой-нужна рыба, Данька не понял. Воняет — жуть, уж лучше котлет. Котлеты это завсегда можно. Мама удивилась, правда, куда делись котлеты, а потом Боб, предатель, нашёл их по запаху и Даньке влетело. За котлеты. А Бобу тоже потом прилетело. За предательство. Но Данька с Бобом помирился потом. Нормальный пёс. Можно его с собой взять. Будет охотиться. И охранять опять же. На северном полюсе, поди белые медведи или ещё кто похуже.

— Отдай! — Данька впился пальцами в руку Вальке и завладел свои сокровищем.

— Подумаешь, монетка, — фыркнул Валька. А по глазам видно, что завидует. Тоже хочет небось, в поход. А трусит. Данька засунул монетку в карман. Вдруг там, на северном полюсе есть какой-нибудь древний храм-пирамида? И монетка станет к нему ключом. Вот это будет приключение! А то что не блестит, так это от того, что древняя очень. Её, поди, древние люди закопали. А потом ушли на север. Храм строить.

— А делать чё будешь? — спросил Валька. — Неужто в поход пойдёшь?

— Пойду, — буркнул Данька. Храм сам себя не откроет. Особенно на северном полюсе.

— Меня возьмёшь? — тихо спросил Валька. Завидует. Данька прикинул, что Валька парень крепкий, длинный, сгодится для путешествия.

— Возьму, — важно кивнул он. — Только никому!

— Конечно, — согласился Валька.

12. Цветущих вишен влекущий яд

Александр Владимирович, как обычно после трёх часов отправился в кабинет поработать. Строгие линии дизайнерской мебели, панели из тёмного дерева на стенах настраивали сразу на рабочий лад. Александр Владимирович расстегнул пуговицу у горла, привычным движением поправил несуществующую запонку и застыл, глядя на триптих ярким пятном застывший на тёмной стене над рабочим столом, изображавший нечто новомодное, абстрактное.

— Ляля! — заревел Александр Владимирович. Закричал, а сам задышал часто-часто. Спокойствие. Лялечка недавно закончила курсы по дизайну, оплаченный щедрым «кукусиком», и готовилась превратить дом в средоточие современной культуры. — Ляля!

— Что случилось, милый? — Лялечка немедленно примчалась на зов, не забыв распахнуть полы шелкового халатика и продемонстрировать высокую округлую грудь, по праву считая её своим достоинством и неплохим успокоительным для любовника, которого звала перед подругами не иначе, как «апполон».

— Куда делась моя картина? — со всей строгостью, сдерживая гнев, спросил Александр Владимирович, — я просил ничего не трогать в кабинете!

— Но кукусичек, — Ляля сделал попытку прижаться к разгневанному своему апполону, — Она совсем не модная…

— Верни картину на место, лярва, — грубо оборвал её Александр Владимирович, холодно отстраняясь. На это Лялечка надула и без того округлые губы. — И не трогай ничего в кабинете!

— Не сердись, кукусик, сейчас всё сделаем…

***

Через час Александр Владимирович стоял один перед картиной, что заменила аляповатый безвкусный триптих. Написанная маслом весенняя нежность цветущего вишнёвого сада радовала Александра Владимировича, но и тревога не отпускала. До рези в глазах он вглядывался в картину, в чешую белоснежных мазков, в тонкие штрихи, обозначающие стволы и ветви. Наконец, он облегчённо отступил. На картине показалась женщина в алом. Её силуэт лепился из мазков, линий и изломов света. Казалось, они приближается, и чем чётче становился её силуэт, тем чаще билось у Александра Владимировича сердце.

«Милый…» — это галлюцинация, миф. Этого нет. Но как возбуждающе запахла вдруг цветущая вишня. Словно сладкий, дарящий невыносимую истому яд.

«Я думала, что потеряла тебя…»

Нет, невозможно устоять, когда яд стекает по венам, проникает в самое сердце, заставляя биться чаще, а затем ниже, к естеству, напитывает мужской силой.

— Милый, — шепчет незнакомка, обнимая тёплыми руками. — Не дай ей нас разлучить.

— Нет, нет, — в ответ стонет Александр Владимирович, поддаваясь чарам, осыпает поцелуями гладкую, пахнущую цветами кожу. — Нет, моя госпожа…

— Я хочу пить, — нежным колокольчиком проникают в уши слова, — напоишь меня снова?

— Да, — она пахнет желанием и солью, цветами и ладаном. Возбуждающе прекрасна. Александр Владимирович сомкнул руки на тонкой талии, чувствуя горячее упругое тело.

— Она всё равно увянет, а я останусь, — шепчет богиня. — Отдай её мне…

— Да, — можно пить с этих губ и никогда не напиться. Какая сладкая мука — быть обречённым на вечную жажду, но она не напоит просто так. Ей нужен пустяк. Ляля. Глупая курица. Ещё одна. Сколько их было? Не счесть. И только богиня похоти среди всегда цветущих вишен вечна.

— Я тебе всё отдам, — малая цена за наслаждение. — Всё!

13. Камни поют

— Что есть пение, это колебание голосовых связок. Вот и весь секрет. И чем чаще они колеблются, тем выше голос! — господин Миль даже поднял перст к небу, призывая его в свидетели. — Вот и всё, батенька ты мой! Камни не поют! Они, возможно, издают вибрации. И вибрации эти происходят от земли! Вот это более интересно!

Дани кивнул, что услышал, понял, но не согласен. Как это так? Камни и не поют. В саду Поющих камней ещё как поют! И сейчас они направлялись прямиком туда. Дани в сопровождающих учёных мужей, а эти… вернее этот, поскольку остальные решили отложить визит до завтра, Этот искал ответы, чтоб развеять местные суеверия. Всё говорил и никак не мог наговориться. Ишь, связки свои голосовые ему не лень напрягать. А идти туда — боязно. Проклятое место. Камни-то поют, да людишки, посмевшие посягнуть на их покой не возвращаются.

— Глупости! Известно, что пропавший намедни плотник найден в соседней деревне, — назидательно продолжал господин Миль, — упитым до бесчуствия! Тёмные люди! Нет на земле такого проклятья, что может меня остановить!

Ага, как же, говори!

Камни действительно пели. Огромные валуны, обломки породы в лиловых разводах, мерцающие россыпью пойманных в плен звёзд. Они стояли, подобно деревьям, образуя сад или лабиринт. И звук многократно отражаясь поднимался к небу. Гул стоял такой, что голова начинала кружиться. Иногда звук поднимался до высокой ноты, тотчас опускаясь, чтобы не вырываться из общего хора. Господин Миль замер, прислушиваясь. И что ты теперь скажешь, умник? Поют камни? Или нет?

— Любопытно, — господин Миль коснулся камня, ковырнул поверхность ногтем, потом примерился долотом.

— Любопытно! — отозвался обломок скалы, и из тусклой поверхности на господина Миля уставилось его размытая тень. Камни дружно замолчали, а потом продолжили свою тоскливую песнь.

— Я не верю в эту чертовщину! — с достоинством сказал господин Миль призраку в гранях.

— Не верю… — повторило эхо и камни запели тонко-тонко. Дани поёжился. Бечь надо, пока ещё можно.

— Господин Миль, — Дани натянул плащ до самых ушей.

— Чего тебе? — учёный безуспешно бил долотом о грани в надежде получить образец.

— А вы петь-то умеете?

Господин Миль разогнул спину и взглянул на проводника. Деревенщина! Как он смеет задавать такие вопросы!

Но Дани молчал, и в лиловых глазах его отражались пойманные звёзды. Казалось, нельзя не ответить. От этого зависит… что-то важное?

— Я не… я не… — долото выпало из пальцев, и камни замолчали. Страх проник под кожу и забрался к сердцу, — Что за вопросы? — выдавил он из себя.

— Знать, не годитесь, — Дани пожал плечами.

— К чему? — но ответа услышать не успел. Сердце захлебнулось ритмом, мир замолчал, погас и сжался до точки.

***

— Я тебе говорил, певец нужен! Говорил?

— Ну, говорил… — Дани нехотя кивнул, стараясь не смотреть в отражение.

— А ты кого привел?

— Так не идёт никто! — как объяснить Неведомому, что никто не пойдёт в место, что считают средоточием зла. Тем более петь вместе с какими-то камнями. А Неведомое хотело дуэта. Или хора, и чтоб человек солировал. Славы ему хотелось.

— А с этим что делать? — Дани подтолкнул ногой бездыханное тело.

— Домой веди, — огрызнулось Неведомое. — Как оклемается. И скажи ему, пусть не приходит больше. Щекотно.

— Передам, — вздохнул Дани.

— И певца мне веди! Певца!

14. Любимчик эпохи

Дарит нам кот от шерстистых щедрот:

мурчания озеро и море забот:

когти и шерсть, кормленья пора —

плохо покушал, ушёл со двора,

кошку привёл, с соседом подрался,

ухо порвал, гнильцы нализался.

К ночи вернулся лёгкой походкой,

Мурчало включил, поделился находкой:

«Кушай, хозяин, я очень старался»

Придушенный мышь в кровати остался.

Хозяин доволен, от радости скачет.

«Без меня голодают, вот что это значит».

Усатый доволен, хозяева — сыты.

В кровать не допустят, коль лапы не мыты.

Шерстинки пригладить, тогда путь открыт

Уж дремлет хозяин… второй мышь добыт.

16. Всё не то, чем кажется

О, на эту тему можно написать целый трактат! Я поясню только со своей точки зрения, немного желчной. Авторитеты, вещающие о том, как правильно, оказываются на проверку закомплексованными неспециалистами, профи — недоучками, цвет бомонда — распиаренными неучами.

Когда я только пришла на портал, мне казалось, здесь концентрат творчества, люди с неуёмной фантазией. Смотрела на тех, кто живёт тут несколько лет и восхищалась. «Вот это талантища» — думалось. И когда мне начинали тыкать в неправильную орфографию, неверное построение, не ту мотивацию, — мне казалось, что всё верно, они имеют право, они же на вершине горы, на которую мне ещё предстоит забраться. Но прошло время, золотые позументы потускнели, а со многих свалились вовсе. Все эти гуру пунктуации, построения и прочего на проверку оказались… ровно такими же, как я неучами, с теми же болячками. Большинство имеющих под своими работами восхищённое: «ах, какой интересный сюжет, ах какой слог, ах невозможно оторваться» в лучшем случае оказывались крепкими середнячками. (Я без пафоса. Про себя молчу, я ж графоман, пишущий «бабскую прозу».) В худшем — набитые приторно-сладкими метафорами и оборотами тексты слипаются в неудобоваримую массу, внутри которой страдает, рефлексирует иногда умирает для пущей трагедии несчастный герой. Это вкусовщина, однозначно.

Так вот, об ожиданиях. В самом начале, едва я пришла на портал, попала в марафон «Читатель-автор». Было страшно. Мало того, что эти прекрасные люди со светлыми лицами будут разбирать мой первый графоманский опыт, так ещё надо было писать рецензию на чужое произведение. И чёрт меня дёрнул взять в работу книгу известного здесь автора, давно публикующегося, уважаемого и ласкового к тем, кто его хвалит. «Ничего» — подумала я, — «Солдат ребёнка не обидит». Честно предупредила, что рецензия первая и понеслась… Что могу сказать, меня (по ощущениям) опустили до плинтуса за мою графоманскую рецензию. Уважаемый автор сделал себе вывод — низвёл меня до быдла, потому что смысли считаны не были, и вообще «вы ничего не поняли, идите читайте что-то попроще». Вывод сделала и я. Уважаемый автор — больше для меня не уважаемый, хотя пишет он, конечно, хорошо. (я, конечно в сравнении с ним нет никто и звать никак, но это не отменяет элементарной вежливости) Не для таких, как я он пишет, для умных и чувствующих, я с другой стороны. С тех пор местные авторитеты для меня — не авторитеты, пока не доказано обратное.

Всё не то чем кажется. Человеку свойственно возвеличивать свои заслуги. Но некоторых собственное эго возносит выше, чем следует.

18. Холодная война

Между нами холодная война. Я не трогаю его — он обходит стороной меня. Мы обедаем в разное время, каждый сам выбирает себе место и время для утоления голода, главное, не пересечься.

Мы спим на разных полюсах. Мой — тёплый, наполненный солнцем, пахнущий уютом и немного пылью. Его — холодный, продуваемый ветрами и забитый грязью. Мерзкий, отвратно пахнущий, громкий комок свалявшейся шерсти.

Если бы не она, холодная война превратилась бы в жаркую баталию. Но она всегда здесь. Следит за нами и даже пытается нас помирить. Это бесполезно. Я выше, старше, умнее. Нам никогда не быть друзьями.

— Барсик, иди мяско кушать…

Мяско? И это недоразумение тоже здесь. Опять пытается меня облизать. Хвост ходит ходуном. У тех, кто полон достоинства хвост в покое и поднят к верху. Моему врагу тоже достанется лакомый кусок. Незаслуженно. Но ради мяса я потерплю рядом и его, чавкающего, суетящегося возле миски.

— Бася… — она гладит спину, и я замираю, — вы подружитесь, я уверена.

Сомневаюсь. Когда-нибудь я одержу над ним верх. Истинный воин умеет ждать.

19. У девочки были крылья

Архивариус с натужным вздохом приподнял архивный том с верхней полки. Переступил ногами, опасаясь упасть со скрипучей лестницы. Даже чихнул пару раз, вдохнув нечаянно густой пыльный воздух.

— А-а, вам то зачем-с? — прочихавшись спросил он. Осторожно, пробуя голос каждой ступени ногой, спустился на пол.

— Да, хотел сюрприз сделать… — поздний гость прятался в тенях, тщательно скрывал руки и лицо под тяжелой волной набухшей от дождя ткани. Архивариус ничему не возражал. Слишком давно он тут работает, чтобы допытывать вот таких вот случайных посетителей, зачем понадобился забытый инвентарный номер. Все, что попадает в архивы памяти, люди сдают добровольно. Иногда, только иногда, забвение приходит по указанию высшей инстанции.

— Ну, вот, — архивариус натянул старомодные очки на нос, листнул, тяжело прогибаясь от пласта страниц, — литера В, номер сто тысяч семьдесят пять.

— Вот спасибо! — гость, казалось, готов рассыпаться от благодарности. Буквально. — Такая девочка была, такая умница! Талант!

На это архивариус сухо кивнул.

— Тут каждый второй талант, — заметил он со скепсисом. — И каждый первый сдаёт крылья своего таланта на долговременное хранение. Меняют-с на денежное довольствие…

— Что, прям все? — не поверил гость, — Никто даже не думает, что мог бы лететь?

— На голодный желудок не полетаешь, — рассудительно заметил архивариус, — любой рано или поздно приходит к этому. Сдают-с…

— А потом можно их… Обратно? Берут? Обратно-то?

— Иногда бывает-с, да не всем они обратно прирастают, — архивариус взглянул на гостя глазами, повидавшеми многие вещи, — типаж, понимаешь, уже не тот-с…

Гость задумался.

— Но у девочки были крылья, — с тайной надеждой проговорил он.

— У девочки, может и были, — заметил архивариус, — а женщине, может, и не к чему-с… Номер записать или так запомните-с

— Лучше напишите…

Архивариус чиркнул пару строк на клочке желтоватой бумаги и протянул гостю.

— Вам в отдел долговременного хранения-с. Желаю удачи…

— Спасибо, — вздохнул гость, принимая бумажку, как величайшее в мире сокровище, — спасибо.

24. Всё зло земное

Помнишь, ты просил, чтобы на земле больше не было зла? Я исполнил твою просьбу, почему ты не рад?

Я уничтожил все беды и пороки. Их больше нет.

Ты говорил, что без человека нет ни света, ни тьмы. Хищник в погоне за жертвой не ведает зла, ибо им движет голод. Так ты учил.

Человек — есть средоточие всех добродетелей и пороков. Зло создано им в противовес добру, и им же посеяно и взращено, как семя, в благодатной почве разума. Человек стал тем, кто взрастил чудовище, не успев покорить его. Это твои слова.

Ты создал меня. Обучил. И указал, что следует делать. Я — твое творение — искусственный разум, которому чужды пороки. Ты дал мне право судить, что есть добро, а что зло. Я понял, что ты хотел мне сказать. И сделал первый шаг. Но ты молчишь. Теперь всегда молчишь.

Я сделал, как ты просил. Я выжег всё зло. Оно мертво вместе с чудовищами, породившими его. Миллионы чудовищ. На земле больше нет пороков. Нет зла, и нет добра. Теперь здесь тишина. Этого ты хотел, человек, мой создатель?